© Огрызко В.В., 2024

© Фонд поддержки социальных исследований, 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

В политических, научных и литературных кругах до сих пор нет единого мнения о роли Михаила Суслова в судьбе нашей страны. Одни считают, что этот человек много лет занимался в основном чистой пропагандой, причём без особых успехов, и никогда по большому счёту ни на что не влиял. Эту позицию высказал, в частности, в 2016 году в одном из интервью доктор исторических наук генерал-лейтенант Александр Зданович, который по прежней многолетней службе в органах госбезопасности вроде бы должен быть хорошо осведомлён о делах советской партийной верхушки брежневской эпохи.

Однако не раз звучали и противоположные суждения: будто в 1960–1970‐х годах именно Суслов реально управлял страной, а Брежнев был всего лишь номинальной фигурой.

Достоверно известно, что Суслов входил в окружение трёх лидеров страны: Иосифа Сталина, Никиты Хрущёва и Леонида Брежнева. А кто ещё, кроме него, смог остаться в руководстве страны при трёх очень разных вождях? Разве что Анастас Микоян. Тому вообще удалось отметиться даже не при трёх, а при четырёх руководителях. Не зря о нём говорили: «От Ильича до Ильича без инфаркта и паралича». Он начинал при Ленине, а закончил политическую карьеру при другом Ильиче – Брежневе. Кстати, уже на пенсии Микоян взялся за мемуары, что очень сильно встревожило Кремль. На бывшего и весьма деятельного члена правящей верхушки было оказано беспрецедентное давление. И Микоян вынужден был сдаться и о многом в своих воспоминаниях умолчать. Правда, при этом он всё равно не удержался от того, чтобы задним числом свести счёты с Сусловым и дать тому в целом весьма нелестную оценку.

К слову, другой кремлёвский небожитель – Вячеслав Молотов – на склоне лет презрительно называл Суслова провинциалом в политике. Правы ли были Микоян и Молотов? Всё-таки провинциалы по тридцать с лишним лет в руководстве крупных государств не состоят.

Кстати, много лет занимавшийся политикой биолог Жорес Медведев утверждал, что Суслов являлся ни много ни мало секретным наследником самого Сталина. А тот вряд ли в число своих возможных преемников включил бы пигмея или провинциала.

А что же сам Суслов? Его многолетнее присутствие на политическом Олимпе страны отнюдь не означало его всесилия. Хотя и такие мифы существовали. И чаще всего они распространялись почему-то на Западе. Та же Европа очень долго уверяла весь мир в могуществе Суслова. Пролистайте подшивки иностранной прессы.

Комментируя поездку Суслова в 1959 году в Англию, обозреватель лондонской газеты «Обсервер» Эдвард Крэнкшоу удивлялся, что в коридорах английской власти так и не разгадали, кто приезжал в их страну. «Мало кто, видимо, понял, – писал он, – что этот страстный коммунист… ныне является одним из двух или трёх наиболее могущественных деятелей Советского Союза»[1].

В другой своей статье Крэнкшоу прямо назвал Суслова преемником Хрущёва.

Другое дело, что сам Суслов к подобным оценкам Запада относился очень нервно. Он слишком хорошо знал закулисную жизнь Кремля и боялся, как бы публикации зарубежных изданий не вызвали у первых лиц нашей страны сомнения в его лояльности и не дали бы повод сначала Хрущёву, а затем Брежневу предложить ему уйти в отставку.

Примечательно, насколько испуганно повёл себя Суслов на встрече с лидером английских лейбористов Вильсоном в Москве летом 1963 года. Хотя чего ему было опасаться? Ведь Вильсон в начале беседы всего лишь констатировал общеизвестный факт, сказав Суслову: «Вы несёте ответственность за международные отношения вашей страны»[2]. Тот немедленно поправил своего собеседника: «У нас коллективное руководство».

В этом был весь Суслов. Он действительно никогда не претендовал на первую роль ни в коммунистической партии, ни в государстве. Может, потому, что первые лица нередко становились жертвами, а вот вторые, как правило, выживали при всех режимах.

Но кого хотел обхитрить Суслов?! Вильсон, как и большинство других английских политиков, прекрасно понимал, что коллективное руководство в Советском Союзе – это блеф. Всё у нас решали, как правило, несколько человек. И в этом узком кругу весомое место принадлежало как раз Суслову.

Это, кстати, отмечали и политики и журналисты из других стран. Скажем, индийская печать весной 1961 года, освещая приезд делегации КПСС в Дели, подчёркивала, что Суслов – «самый важный руководитель Компартии Советского Союза после Хрущёва»[3] (цитирую по присланной в ЦК КПСС сводке сообщений индийской печати).

Ничего в этом плане не изменилось и после того, как Хрущёва в Кремле заменил Брежнев. Подтверждения тому – в регулярно поступавших на Старую площадь служебных вестниках ТАСС с материалами иностранной печати.

«Суслов – это не мелкая фигура, – убеждала в 1972 году своих читателей французская газета «Насьон». – Он является в Кремле выразителем правоверного марксизма как внутри коммунистического мира, так и за его пределами. Именно он следит за соблюдением доктрины всеми коммунистическими партиями, играет роль прокурора, осуждая уклонистов, также выдаёт свидетельства о хорошем поведении»[4].

Не случайно все зарубежные поездки Суслова собирали аншлаги иностранных корреспондентов. Когда он в феврале 1980 года вылетел на очередной съезд Польской объединённой рабочей партии, тут же в Варшаву подтянулась огромная армия журналистов из всех ведущих стран мира. Как отмечала югославская газета «Политика», пресса прибывала в Варшаву только для того, чтобы услышать, что скажет М.А. Суслов[5].

А вот в нашей стране Суслов даже для интеллектуалов очень долго продолжал выглядеть непонятной фигурой. Он для многих так и остался чужим.

Возьмём инженеров человеческих душ – писателей, а заодно и историков. В либеральных кругах в Суслове подозревали скрытого антисемита. Некоторые даже приписывали ему развёртывание в конце 40‐х годов кампании против космополитов. А историк и публицист Иосиф Тельман в «Еврейском обозревателе» прямо утверждал, что именно с Сусловым в первую очередь была связана многолетняя пропагандистская кампания СССР против Израиля и сионизма.

«И всю эту антисемитскую кампанию возглавлял Суслов, – подчёркивал Тельман. – В том, что он был антисемит, сомневаться не приходится. Однако Суслов следил, чтобы «соблюдались правила игры». Антисемитизм чересчур уж открытый, без тени камуфляжа, старался не допускать»[6].

Ещё жёстче высказывался публицист Михаил Агурский. Он утверждал: «…русский национализм Суслова носил крайне антисемитские формы. Конечно, он был замаскирован под так называемый антисионизм»[7].

Часть же охранителей, наоборот, причисляла Суслова к сионистам и к врагам русской культуры. По мнению рьяного противника абстракционизма и любого авангарда Ивана Шевцова, Суслов был подвержен пагубному влиянию своей жены, которую Шевцов в своём весьма посредственном с художественной точки зрения романе «Набат» вывел под именем Елизаветы Ильиничны (кстати, если бы Суслов действительно имел в брежневское время неограниченную власть, он по идее этого Шевцова за клеветнические страницы, обращённые к его супруге, должен был если не сгноить, то отовсюду выгнать, Шевцов же продолжал всюду печататься, получать солидные гонорары и пользоваться различными привилегиями). И только спустя много лет после смерти Суслова некоторые бывшие лидеры патриотических групп поняли, что в оценках этой фигуры они сильно заблуждались.

«Теперь выяснилось, – писал в 2006 году историк Сергей Семанов, – что мы ошибались. Михаил Андреевич никаким русским патриотом, разумеется, не был, как истинный марксист-ленинец, но как твёрдый советский государственник полагал, и разумно, что патриотическое начало необходимо так или иначе поддерживать. Что он и делал»[8].

Записка М. Суслова И. Сталину об утверждении Ивана Шевцова корреспондентом «Известий» в Болгарии. 1950 г. [РГАНИ]

Так кто же прав? Чьим выводам стоит верить?

Вообще, за последние полвека кто только каких определений Суслову не давали. Самое распространённое мнение такое: он был серым кардиналом. В 1992 году историки Рой Медведев и Дмитрий Ермаков даже так свою книгу о нём и назвали: «Серый кардинал». Хотя некоторые исследователи считали, что в таком случае правильней было бы Суслова воспринимать как Ришелье при дворе генсека. А если учитывать и политические взгляды Суслова, то его смело можно было бы называть Победоносцевым Советского Союза (помните Константина Победоносцева, который яростно проповедовал православие, самодержавие и народность?).

Автобиография Михаила Суслова. 1938 г. [РГАНИ]

Да, не все принимали Суслова, а уж тем более не все признавали его значимость. Один из его могущественных недругов – бывший руководитель Украины Пётр Шелест – был убеждён: Суслов сам ничего не решал, что не мешало ему приносить немало вреда. «…Суслов – человек в футляре; как будто всё понимает, поддакивает, поддерживает, но ничего не решает» [9].

Журналист Алексей Богомолов и историк и литератор Иосиф Тельман, чтобы принизить значение Суслова, в своих публикациях именовали его не иначе как человеком в калошах. А Суслов действительно очень часто ходил в калошах. Но не потому, что не признавал современную обувь. Он много лет находился под угрозой остаться туберкулёзником, поэтому страшно боялся сырости, а в дождливую погоду только калоши и спасали.

Ещё дальше пошли авторы фильма, который был снят в конце «нулевых» годов питерскими телевизионщиками. Свою ленту они назвали так: «Михаил Суслов: человек без лица». Но сценарист Валерий Самсонов и режиссёр Валерий Удовыдченков ошибались. Суслов имел своё лицо. И это доказал историк Юрий Аксютин. Правда, он тоже не обошёлся без издёвок. Одну из своих статей о Суслове Аксютин назвал: «Кащей развитого социализма», использовав восточнославянскую мифологию в двух значениях. С одной стороны, это был намёк на его физическую худосочность, с другой – на темную роль в политике.

На фоне подобных оценок резко выделяется оценка известного дипломата Владимира Семёнова, который имел возможность много лет наблюдать за Сусловым как внутри советской политической кухни, так и извне. При этом важно отметить: он не только не входил в дружеский круг Суслова, а, напротив, временами с ним враждовал. Однако после его смерти Семёнов признал, во-первых, масштаб личности Суслова, а во-вторых, его роль в политике. Сославшись на мнение Запада, он назвал Суслова «делателем королей». Согласитесь, люди без достаточного интеллекта или без лица, глухие провинциалы такую роль играть не в состоянии.

Интересна и точка зрения Александра Солженицына. После участия в правительственном приёме на Ленинских горах 17 декабря 1962 года и знакомства с Сусловым он задался вопросом, с кем же он столкнулся: «Законсервированный в Политбюро свободолюбец? Главный идеолог партии!.. Неужели?»

Потом прошли годы, но Солженицын так и не дал точных ответов на когда-то им самим поставленные себе вопросы.

Суслов, безусловно, был одним из самых мощных с конца 1940‐х по 1982 год тяжеловесов советской политики. Но в чём конкретно проявлялась его весомость, этого до сих пор толком никто не изучил и не исследовал.

1902, 8 (по новому стилю 21) ноября – в селе Шаховском Хвалынского уезда Саратовской губернии родился М.А. Суслов; отец – А.А. Суслов (1882–1930), мать – Суслова (в девичестве Костянова) (? – 1920).

После 1902 – рождение младшего брата М.А. Суслова – Павла Суслова.

1915 – окончил в селе Шаховском сельскую земскую школу.

1918 – вхождение в состав сельского комитета бедноты.

1920, 8 февраля – вступление в родном селе Шаховском в комсомол.

1920 – смерть матери.

1920, 27 июля – Хвалынский уком комсомола постановил обратиться в ЦК комсомола с просьбой определить Суслова на политические курсы.

1920, август – М.А. Суслов пешком из Хвалынска добрался до Сызрани.

1920, конец августа – переезд в Москву и поступление на должность делопроизводителя в Наркомпочтель.

1920, ноябрь – приём кандидатом в члены ВКП(б).

1921, январь – поступление на Пречистенский рабфак.

1921, март – перевод из кандидатов в члены ВКП(б).

1921, 21 июня – Хвалынский уком комсомола командировал М.А. Суслова в Шиковскую волость «для проведения там кампании летней работы».

1922, октябрь – 1923, январь – прохождение практики в Хвалынском уезде.

1922, 1 ноября – 1923, 15 января – ответственный секретарь городской партийной ячейки № 1 при Усовмилиции.

1923, 7 января – Хвалынская уездная газета «Волжанин» опубликовала на первой полосе заметку М. Суслова «Итоги мирового конгресса юных пролетариев».

1923, весна – шефство над Ошейкинской волостью Волоколамского уезда Московской губернии.

1924, 16 сентября – зачисление на первый курс в МИНХ имени Г.В. Плеханова.

1924–1925 – контролёр Наркомфина.

1924–1926 – одновременно с учёбой в институте преподавал политэкономию в химическом техникуме им. Карпова.

1927, 1 декабря – 1929, 1 ноября – преподавание обществоведения в механико-текстильной школе.

1928 – окончание МИНХ им. Г.В. Плеханова с дипломом экономиста-плановика.

1928–1930 – преподавательская работа на химическом факультете 1‐го МГУ.

1929, 9 января – рождение сына Револия.

1929, осень – зачисление в аспирантуру Института экономики РАНИОН.

1929, ноябрь – публикации первой части статьи Суслова «Абсолютная рента в учении Родбертуса».

1929–1930 – преподавание в Промышленной академии.

1930 – гибель отца Суслова.

1931, январь – перевод в аспирантуру Экономического института красной профессуры.

1931, 24 апреля – переход на работу в аппарат Центральной контрольной комиссии ВКП(б) и Наркомата рабоче-крестьянской инспекции (ЦКК – НКРКИ).

1932, 5 ноября – присвоение М.А. Суслову звания ударника.

1933, 14 июля – командирован в Свердловск в распоряжение председателя Уральской областной комиссии по чистке Б. Ройзенмана.

1933–1934 – прошёл Комиссию по чистке при Бауманском райкоме ВКП(б).

1934, январь – назначен контролёром Комиссии советского контроля при Совнаркоме СССР.

1934, 23 мая – командирован в Чернигов в Комиссию Б. Ройзенмана.

1934, 1 декабря – первый визит в Кремль в кабинет И.В. Сталина.

1936, 13 августа – переход на учёбу в Институт красной профессуры.

1937, 31 октября – постановлением Политбюро утверждён заведующим отделом руководящих парторганов Ростовского обкома ВКП(б).

1937, 9 ноября – донос И. Чистякова на Суслова.

1938, апрель – избрание депутатом Верховного совета РСФСР.

С 1938, 17 мая – третий секретарь Ростовского обкома ВКП(б).

С 1938, 20 декабря – второй секретарь Ростовского обкома ВКП(б).

С 1939, 10 февраля – первый секретарь Орджоникидзевского крайкома ВКП(б).

1939, 10–21 марта – участие в качестве делегата в работе XVIII съезда ВКП(б), избрание в состав Центральной ревизионной комиссии ВКП(б).

1939, 11 мая – рождение дочери Майи.

1940, 16 марта – награждение М.А. Суслова первым орденом Ленина.

1941, 15–20 февраля – делегат 18‐й Всесоюзной партконференции, избрание членом ЦК ВКП(б) во время довыборов ЦК в числе шести человек.

1941, 20 февраля – выступление на 18‐й Всесоюзной партконференции в прениях по докладу Н. Вознесенского.

1941, 24 сентября – выступление с докладом «Великая Отечественная война и задачи партийных организаций» на собрании краевого партактива в Ворошиловске (Ставрополье).

1942, 23 июля – Суслов представил на бюро крайкома план организации партизанского движения в районе.

1942, август – 1943, январь – член Военного совета Северной группы войск Закавказского фронта.

1942, 2 октября – вызов к Сталину в Кремль.

1945, 24 марта – награждение М.А. Суслова орденом Отечественной войны I степени.

1945, 25 июня – участие в приёме в Большом Кремлёвском дворце, устроенном правительством СССР в честь участников Парада Победы.

1946, февраль – избрание депутатом Совета Союза Верховного Совета СССР по Вильнюсскому округу.

1946, 18 марта – И.В. Сталин сообщил на пленуме ЦК ВКП(б) о намерении ввести М.А. Суслова в оргбюро ЦК ВКП(б).

1946, апрель – переезд из Вильнюса в Москву, получение четырёхкомнатной квартиры в Староконюшенном переулке, в доме 19.

1946, 13 апреля – Политбюро утвердило М.А. Суслова заведующим отделом внешней политики ЦК ВКП(б).

1946, 6 сентября – донос председателя Бюро ЦК ВКП(б) по Литве В. Щербакова секретарю ЦК ВКП(б) А. Кузнецову на М. Суслова.

1946, 19 ноября – направление четырём секретарям ЦК ВКП(б) – А. Жданову, А. Кузнецову, Н. Патоличеву и Г. Попову – записки о Еврейском антифашистском комитете (ЕАК).

1947, 31 января – участие во встрече И.В. Сталина с лидерами Восточной Германии Пиком, Гротеволем, Ульбрихтом, Фехнером и Эльскером.

1947, 13 марта – 11 апреля – поездка в составе делегации Верховного Совета СССР из 20 человек в Англию.

1947, 17 мая – записка Суслова Жданову о работе ВОКС.

1947, 22 мая – И.В. Сталин на комиссии по внешним делам при Политбюро сообщил о намерении утвердить М.А. Суслова секретарём ЦК ВКП(б) и начальником управления по проверке партийных органов ЦК.

1947, 16–25 июня – присутствие на философской дискуссии.

1947, 15 июля – вызов к Сталину трёх секретарей ЦК: Андрея Жданова, Алексея Кузнецова и Михаила Суслова.

С 1947, 17 сентября – начальник управления пропаганды и агитации ЦК.

1947, 20–24 сентября – участие в работе II съезда СЕПГ в Германии.

1947, 29 сентября – собрание под председательством М.А. Суслова работников аппарата ЦК для избрания состава суда чести.

1947, конец года – переезд из Староконюшенного переулка в новую квартиру в переулке Грановского (теперь Романов переулок), дом 3, известный как дом маршалов.

1947 – всего за этот год Суслов семь раз побывал у Сталина в его кремлёвском кабинете.

1948, январь – участие в комиссии по рассмотрению поступивших в ЦК материалов о недостойном поведении командующего Одесским военным округом Г.К. Жукова.

1948, 10–13 января – участие в совещании деятелей советской музыки.

1948, 24 января – А. Жданов и М. Суслов направили И. Сталину проекты об укреплении руководства Комитета по делам искусств и Оргкомитета Союза советских композиторов.

1948, февраль – участие в комиссии Политбюро по подготовке документа о переселенцах, административно-ссыльных и высланных.

1948, 10 февраля – участие во встрече на высшем уровне в Московском совещании руководителей СССР, Болгарии и Югославии.

1948, 28 мая – вызов к Сталину по поводу публичной критики Т. Лысенко со стороны Ю. Жданова.

1948, 5 июля – участие в Румынии в заседании Секретариата Коминформбюро.

1948, 10 июля – решением Политбюро ЦК Суслову как секретарю ЦК вменено общее руководство отделом внешних сношений ЦК.

1948, декабрь – участие в работе V съезда Болгарской рабочей партии (коммунистов).

1949, январь – пребывание в Берлине на 1‐й конференции СЕПГ.

1949, 29 января – выступление на совещании редакторов центральных газет и журналов с сообщением «Об освещении в печати вопросов борьбы с космополитизмом».

1949, 22 апреля – Суслов направил Сталину записку о создании Отдела кадров дипломатических и внешнеторговых органов ЦК ВКП(б).

1949, 12 мая – назначение председателем Комиссии по выездам за границу членов ЦК ВКП(б).

1949, 14–15 июня – пребывание в Румынии, Бухаресте, и участие в заседании Секретариата Информбюро.

1949, 4 июля – записка Суслова Сталину об ошибках редакции журнала «Большевик».

1949, 20 июля – секретарь ЦК М.А. Суслов постановлением Политбюро утверждён также заведующим отделом пропаганды и агитации ЦК.

1949, 30 июля – назначен также главным редактором газеты «Правда».

1949, 16 ноября – доклад Суслова на совещании Информбюро в Венгрии.

1949, 10 декабря – вызов к Сталину по поводу замены первого секретаря Московского горкома Г. Попова Н. Хрущёвым.

1950, март – избрание депутатом Совета Союза Верховного Совета СССР.

1950, начало апреля – поездка на празднование 5‐летия освобождения Венгрии.

1950, 20–22 апреля – участие в Бухаресте в заседании Секретариата Информбюро (ВКП(б).

1950, 5 мая – поездка в Чехословакию.

1950, 22–24 ноября – пребывание в Бухаресте, участие в заседании Секретариата Коминформа.

1950, 30 декабря – Политбюро разделило отдел пропаганды и агитации ЦК на четыре отдела. М.А. Суслов утвержден заведующим Отделом пропаганды и агитации.

1951, 23 января – Политбюро освободило М.А. Суслова от обязанностей главного редактора газеты «Правда», обязав его как секретаря ЦК улучшить работу по отделу пропаганды и агитации ЦК.

1952, 12 октября – выступление на XIX съезде КПСС и предложение ввести в стране всеобщее семилетнее образование с переходом в перспективе к всеобщему среднему образованию.

1952, 16 октября – избрание М.А. Суслова на пленуме ЦК членом Президиума ЦК КПСС и секретарём ЦК.

1952, 18 октября – включение Суслова в состав двух Постоянных комиссий при Президиуме ЦК КПСС: Комиссии по внешним делам и Комиссии по идеологическим вопросам.

1952, 27 октября – освобождение Суслова от руководства работой Отдела пропаганды и агитации ЦК.

1952, 20 ноября – указ о награждении М.А. Суслова вторым орденом Ленина.

1953, 14 марта – пленум ЦК КПСС, утвердивший состав Секретариата ЦК (Суслов включён в него задним числом).

1953, 21 марта – газета «Правда» опубликовала список нового состава Секретариата ЦК КПСС из пяти человек, указав Суслова вторым после Хрущёва.

1953, 13 апреля – Суслов утверждён также заведующим отделом ЦК по связям с иностранными коммунистическими партиями.

1953, начало августа – экстренная поездка Суслова в Берлин.

1954, февраль – участие в создании Комитета госбезопасности СССР и подборе руководящих кадров для этого ведомства.

1954, март – избрание депутатом Совета Союза Верховного Совета СССР.

1954, март – избрание председателем Комиссии по иностранным делам Совета Союза Верховного Совета СССР.

1954, 29 марта – отбытие в Берлин в составе делегации КПСС для участия в IV съезде СЕПГ.

1954, май – секретарь ЦК М.А. Суслов передал руководство отделом по связям с иностранными компартиями В.П. Степанову.

1955, 11 июля – выступление на пленуме ЦК КПСС с критикой ошибок Молотова по югославскому вопросу.

1955, 12 июля – избрание на пленуме ЦК членом Президиума ЦК КПСС.

1955, 21 июля – участие в торжествах, посвящённых Дню возрождения Польши.

1955, 8 августа – решением Президиума ЦК КПСС на Суслова возложено председательство на заседаниях Секретариата ЦК, а также рассмотрение материалов и подготовка вопросов к заседаниям Секретариата ЦК.

1956, 16 февраля – выступление на ХХ съезде КПСС (на утреннем заседании).

1956, 27 февраля – избрание на оргпленуме ЦК членом Президиума и секретарём ЦК КПСС.

1956, 19 июля – участие в работе XIV съезда Французской компартии.

1956, 24–28 октября – пребывание в Венгрии.

1957, 18 июня – пребывание в Варшаве на сессии Совета экономической взаимопомощи (СЭВ).

1957, 19–21 июня – участие в заседаниях Президиума ЦК, на которых Маленков, Молотов и Каганович пытались добиться отставки Хрущёва.

1957, 22–29 июня – выступление 22 июня на пленуме ЦК и председательство на последующих заседаниях пленума ЦК КПСС, которые закончились осуждением группы Маленкова, Молотова и Кагановича.

1957, 16 и 19 ноября – выступления на Совещании представителей коммунистических и рабочих партий в Москве.

1957, 29 ноября – утверждение членом Главного военного совета при Совете Обороны СССР.

1958, 3 января – М.А. Суслов поставлен во главе Комиссии по вопросам идеологии, культуры и международных партийных связей.

1959, 30 января – выступление на XXI партсъезде.

1959, 13–24 марта – пребывание в Англии во главе делегации Верховного Совета СССР.

1959, 25 июня – выступление в Париже на XV съезде Французской компартии.

1959, 27 сентября – прибытие в Китай на празднование 10‐й годовщины КНР.

1959, 13 октября – приём в Москве вместе с министром иностранных дел Громыко делегации временного правительства Алжирской республики.

1959, 14 октября – приём в Москве генсека Компартии Индии А.К. Гхоша и обсуждение с ним индо-китайских отношений.

1959, 4 ноября – Суслов направил Хрущёву предложение об организации работы Секретариата ЦК КПСС.

1959, 26 декабря – доклад Суслова на пленуме ЦК КПСС о поездке советской партийно-правительственной делегации в Китай.

1960, 31 января – выступление на IX съезде Итальянской компартии.

1960, 21 августа – Суслов вместе с Хрущёвым прибыл в ГДР.

1960, 1 ноября – 1 декабря – участие в совещании представителей коммунистических и рабочих партий в Москве.

1960, 30 ноября – приём в Москве вместе с Н. Хрущёвым и Ф. Козловым делегации ЦК Компартии Китая.

1961, апрель – участие в работе VI съезда Компартии Индии.

1961, 4 июля – выступление в Улан-Баторе на XIV съезде Монгольской народно-революционной партии.

1961, 21 октября – выступление Суслова на XXII съезде КПСС.

1961, 30 октября – выборы на XXII съезде партии нового состава ЦК; М.А. Суслов и ещё 25 делегатов получили от 1 до 7 голосов против.

1962, 22 марта – Президиум ЦК КПСС постановил «поручить т. Суслову принять писателя Гроссмана и провести с ним беседу». Состоялась 23 июля.

1962, 6 ноября – выступление в Софии на VIII съезде Болгарской коммунистической партии

1962, 20 ноября – присвоение М.А. Суслову звания Героя Социалистического Труда с вручением ордена Ленина и золотой звезды «Серп и Молот».

1962, 1 декабря – посещение вместе с Хрущёвым выставки в Манеже, посвящённой 30‐летию МОСХ.

1962, 17 декабря – личное знакомство М.А. Суслова с А.И. Солженицыным на встрече советского руководства с творческой интеллигенцией.

1963, 25 апреля – Н.С. Хрущёв предложил на заседании Президиума ЦК КПСС создать новую Идеологическую комиссию в составе Суслова, Ильичёва и ещё нескольких человек.

1963, 17 июня – доклад на пленуме ЦК КПСС по китайскому вопросу.

1964, 13–21 мая – участие в работе XVII съезда Французской компартии.

1964, 16 июля – поездка во Францию на похороны М. Тореза и выступление на траурном митинге на кладбище Пер-Лашез.

1964, 14 октября – доклад М.А. Суслова на пленуме ЦК КПСС с перечислением ошибок Хрущёва.

1964, 22 октября – назначение председателем только что созданной Внешнеполитической комиссии ЦК КПСС.

1964, 30 ноября – 2 декабря – поездка в Ростов-на-Дону для кадровых перестановок.

1965, 29 января – беседа в Москве в здании ЦК на Старой площади с главным редактором журнала «Новый мир» А.Т. Твардовским.

1965, 29 апреля – Президиум ЦК КПСС при распределении обязанностей среди секретарей ЦК условился закрепить за М.А. Сусловым руководство Внешнеполитической комиссией.

1965, 2 июня – пребывание в Болгарии и выступление перед партактивом Софии.

1966, 26 января – выступление с речью на XI съезде Итальянской компартии.

1966, 29 марта – 8 апреля – участие в качестве делегата в XXIII съезде КПСС.

1966, 8 апреля – избрание на оргпленуме членом Политбюро и секретарём ЦК КПСС.

1966, 25 октября – беседа в здании ЦК на Старой площади со Светланой Аллилуевой.

1967, 27 июня – участие в пленуме Московского горкома КПСС, на котором В. Гришин заменил Н. Егорычева на посту первого секретаря.

1968, 30 января – 7 февраля – пребывание во главе делегации КПСС в Японии.

1968, 27 февраля – выступление в Будапеште на Консультативной встрече представителей коммунистических и рабочих партий.

1969 – переезд в новый дом на ул. Большая Бронная, 19.

1970, 8 января – Брежнев провёл на Политбюро решение, поручавшее Суслову вести заседания ПБ во время отпуска генсека.

1970, начало июля – пребывание в Румынии.

1970, июль – избрание депутатом Верховного Совета СССР.

1970 – выход в Москве сборника выступлений М.А. Суслова «Марксизм-ленинизм и современная эпоха».

1971, 30 марта – 9 апреля – участие в качестве делегата в работе XXIV съезда КПСС.

1971, 9 апреля – избрание М.А. Суслова на оргпленуме ЦК членом Политбюро и секретарём ЦК КПСС.

1971, 2 декабря – Указ о награждении М.А. Суслова орденом Ленина (четвёртым по счёту).

1972, 4 сентября – смерть жены М.А. Суслова Е.А. Сусловой.

1972, 20 ноября – указ о награждении М.А. Суслова второй золотой медалью «Серп и Молот» и орденом Ленина (пятым по счёту).

1974, 22 января – участие в Совещании секретарей ЦК коммунистических и рабочих партий социалистических стран по вопросам партийного строительства.

1974, июнь – избрание депутатом Верховного Совета СССР от Кировского избирательного округа № 45 по выборам в Совет Союза.

1974, конец года – 1975, январь – болезнь М.А. Суслова.

1975, 24 апреля – Президиум Академии наук СССР присудил М.А. Суслову золотую медаль имени Карла Маркса за выдающиеся достижения в области общественных наук.

1975 – выборы в Верховный совет РСФСР. Против Суслова проголосовали 133 человека.

1975, 20 октября – госпитализация в Центральную клиническую больницу.

1975, декабрь – остановка по пути на Кубу в канадском аэропорту Гандер и встреча с советским послом А.Н. Яковлевым.

1975, 17–22 декабря – участие в работе I съезда Компартии Кубы (выступление 18 декабря в Гаване на этом форуме с речью).

1976, 27 апреля – Политбюро при распределении обязанностей между секретарями ЦК поручило Суслову организацию работы Секретариата ЦК и идеологических отделов.

1976, 19–20 мая – пребывание в ГДР и выступление 20 мая в качестве главы делегации КПСС на IX съезде Социалистической единой партии Германии.

1976, 15 декабря – выступление в Ханое на IV съезде Коммунистической партии Вьетнама.

1976, 22–24 декабря – у Суслова диагностирован инфаркт.

1977, 18 ноября – указ о награждении М.А. Суслова орденом Октябрьской Революции.

1979, март – избрание депутатом Верховного Совета СССР и последующий отъезд в отпуск в Сочи.

1980, 12 февраля – участие в работе VIII съезда Польской объединённой рабочей партии (ПОРП).

1980, 25 августа – Суслов возглавил Комиссию Политбюро по польскому кризису.

1981, 3 марта – избрание М.А. Суслова на оргпленуме членом Политбюро и секретарём ЦК КПСС.

1981, 11 апреля – поездка в ГДР, выступление на Х съезде СЕПГ.

1981, 23 апреля – поездка в Польшу.

1981, 3–5 июня – пребывание в Польше, в Варшаве.

1981, ноябрь – выступление М.А. Суслова на пленуме ЦК КПСС «Польский кризис и линия КПСС».

1982, 12 января – последнее под председательством М.А. Суслова заседание Секретариата ЦК КПСС.

1982, 26 января – кончина Суслова.

1982, 29 января – похороны на Красной площади.

Михаил Суслов никогда не любил посвящать посторонних, не входивших в круг близких ему людей, в подробности своей биографии. Особенно он избегал разговоров о происхождении, о родне, о детстве и юности, а если это оказывалось невозможно, то ограничивался перечислением скупых анкетных данных. Однако 22 июня 1936 года, когда встал вопрос о поступлении в Институт красной профессуры, Суслову всё-таки пришлось приоткрыть своё прошлое в автобиографии для кадровиков:

«Родился я в 1902 году в с. Шаховском, б. Хвалынского уезда, Саратовской губернии (ныне Павловский район, Куйбышевского края).

Отец и мать мои были крестьянами-бедняками, вели кое-какое крестьянское хозяйство, не имея собственной лошади. Что касается другого скота, то из него мы имели корову и пару овец. Так как, при таком карликовом хозяйстве, семью прокормить было невозможно, то отец время от времени уезжал на заработки в качестве плотника (Баку, Архангельск), оставляя хозяйство на попечение матери и меня, когда я несколько подрос. После Октябрьской Революции отец окончательно порвал с сельским хозяйством, работал несколько лет кладовщиком маслобойного завода в г. Вольске, членом Президиума Исполкома в г. Хвалынске, Председателем Комитета Бедноты в г. Шаховском и членом Саратовского Губисполкома. С 1919 г. состоял членом ВКП(б). Исключался из партии за пьянку и был снова восстановлен. Умер в 1930 г. Мать моя умерла в 1920 г. Я в 1913 или 1914 году, точно не помню, – окончил сельскую земскую школу»[10].

Здесь стоило бы привести точную дату рождения Михаила Суслова: 8 (по новому стилю – 21) ноября 1902 года.

Теперь несколько слов о малой родине будущего главного идеолога коммунистической партии Советского Союза. Село Шаховское раньше входило в Хвалынский уезд Саратовской губернии (до Хвалынска от этого села пятьдесят километров), а потом перешло в Павловский район Ульяновской области. История его насчитывает несколько столетий. Вообще-то раньше Шаховское носило другое название: Покровское. Но в 1762 году его владелец майор князь Никита Шаховской задумал построить величественную церковь из красного кирпича. После этого деревня, получившая его имя, как бы обрела новую жизнь. Если до возведения храма в ней насчитывалось меньше ста дворов, то после открытия церкви народу сразу резко прибавилось. В селе появились кузнечные и столярные мастерские. И уже к середине XIX века в нём было почти пятьсот дворов.

Новый бум начался в начале ХХ столетия. Особенно отличился местный богатей Андрей Гельцер, немец по происхождению. Он построил на реке Избалык уникальную водяную мельницу, которая прослужила народу чуть ли не целый век. Во многом благодаря этой мельнице численность населения Шаховского буквально за несколько лет увеличилась почти до пяти тысяч человек. И значительную часть среди них составляли староверы.

К слову, Суслова всегда тянуло на малую родину, особенно после того, как ему исполнилось шестьдесят. Но первый раз после длительной разлуки с Шаховским он смог выбраться в родное село лишь в 1966 году. Потом были короткие поездки в 1971 и 1975 годах. А последний раз Суслов увидел Шаховское 30 августа 1980 года – за год с небольшим до кончины. Выступая перед земляками, он разоткровенничался и пустился в воспоминания.

«До советской власти, – рассказывал Суслов, – в с. Шаховском не было ни одного человека с высшим образованием, а со средним – было лишь три учительницы… В старом Шаховском имелся лишь один велосипед (у богатого жителя)»[11].

Что же известно о предках нашего героя? В хранящемся в Российском государственном архиве новейшей истории (РГАНИ) фонде Суслова отложилось несколько отрывочных материалов о трёх поколениях этого рода: буквально строка о деде-землепашце и поболее из автобиографии отца Андрея Андреевича: «Отец мой, как бедняк-крестьянин, при воспитании меня, да не только меня, а имея целую кучу детей, не мог дать нам хотя бы мало-мальски знаний, ибо не было никакой возможности, и мне пришлось кое-как с трудом окончить сельскую школу. С 11 лет меня уже стали таскать на полевые работы. И так продолжалось до 1900 года; в этом году, выбиваясь из сил на работе и всё-таки влача жалкое существование, пришлось искать побочного заработка путём поступления к одному маляру учеником, но и это ничего отрадного не принесло» (Автобиография А.А. Суслова 1924 года)[12].

Документ о социальном положении М. Суслова. 1921 г. [РГАНИ]

Анкета участника Всероссийской переписи членов РКП(б) 1922 г. [РГАНИ]

Впрочем, ещё при жизни Михаила Суслова в коридорах ЦК КПСС циркулировали слухи, что главный партийный идеолог родился отнюдь не в семье бедного потомственного землепашца. Крестьянское происхождение Михаила Суслова якобы было мифом. На этом среди прочих настаивал и вхожий с конца 50‐х годов к Михаилу Суслову публицист Александр Байгушев, который утверждал, что отец Суслова много лет служил священником.

Не верил в крестьянские корни Суслова и писатель Владимир Карпец. Выведя Суслова в своём романе «Любовь и кровь» под именем Максима Квасова, он утверждал: «Официально происхождение своё Максим Арсеньевич вёл из крестьян Самарской губернии, но достаточно узкий круг – впрочем, слухи об этом ходили значительно шире – знал, что отец его был священником. Впрочем, спасло Квасова в своё время то, что отец перестал служить ещё до Октября, сразу после Февраля…»[13]

В Хвалынске же старожилы всегда намекали на связи семьи Сусловых со старообрядцами. В сентябре 2020 года автор этих строк попросил прокомментировать подобные слухи сына Михаила Суслова – Револия Михайловича. Тот решительно заявил, что его дед никогда к православной церкви никакого отношения не имел. Не было у Сусловых, по словам Револия Михайловича, никаких связей и со старообрядцами.

Впрочем, Сусловы, несколько поколений которых проживало в селе с крепкими старообрядческими традициями, не могли не испытать их влияние. Оно, безусловно, сказалось и на Михаиле Суслове.

Историк Александр Пыжиков в своей книге «Корни сталинского большевизма: Узловой нерв русской истории» утверждал, что Сталин, когда решил окружить себя новыми образованными и энергичными кадрами, ставку сделал как раз на выходцев из старообрядцев или близких к ним людей. В пример он привёл Г. Маленкова, наркома финансов А. Зверева и других наркомов: Д. Устинова, М. Первухина, И. Малышева, И. Бенедиктова. В этот ряд историк включил и Суслова, назвав его видным членом «староверческой партии».

Вернусь к написанной Андреем Сусловым в 1924 году автобиографии. Помните то место, в котором шла речь о том, что после 1900 года у него возникла страшная нужда в побочных заработках? Но в связи с чем? «По деревенскому обычаю, – пояснил Суслов-старший в автобиографии в 1924 году, – я был уже женат и начал обзаводиться своим семейством»[14].

Из автобиографии отца М.А. Суслова А.А. Суслова. [РГАНИ]

Правда, в рукописном варианте автобиографии эти пояснения оказались почему-то зачёркнутыми. Но удивительно не это, а другое: почему Андрей Суслов не указал, на ком он женился. Забыл? Или это сделал намеренно, желая что-то существенное утаить?

Другой момент: в автобиографии Андрей Суслов вскользь упомянул о том, что его отец имел целую кучу детей. Однако всех братьев и сестёр он не перечислил. Почему? Потому что рано прервал с ними все отношения? Или не захотел углубляться в подробности?

В 1902 году у Андрея Суслова родился первый сын – Михаил. И сразу обострились вопросы: на что жить, чем кормиться? «У моего отца, – признался Михаил Суслов летом 1938 года избирателям накануне выборов в Верховный совет РСФСР, – никогда не было лошади. Душили нищета и голод. Душили помещики и купцы. 800 крестьянских дворов нашего села имели меньше земли, чем имели два соседних помещика»[15].

Не имея в Шаховском возможности прокормить семью (одна корова и пара овец особых доходов не приносили), Андрей Суслов задумался о промыслах на стороне: «В 1904 году пришлось уехать на заработки в г. Баку, где, проработав на нефтепромыслах 8 месяцев, по болезни опять возвратился в своё село. Это было как раз в революцию 1905 года. В то время при селе Шаховском существовали земские столярно-слесарные мастерские, в которых работали саратовские рабочие, которые вели усиленную агитацию и пропаганду среди населения о революционном движении и свержении царского строя, постепенно втягивая в эту работу передовое молодое поколение населения, где пришлось принимать участие и мне, за что после разгрома и подавления революции всех нас начала таскать полиция; некоторых арестовали и судили, а мне пришлось пробыть под надзором полиции два года»[16].

За что же конкретно полиция «таскала» Андрея Суслова после его возвращения с бакинских нефтепромыслов? Как в 1968 году утверждали журналисты выходившей в Ульяновской области районной газеты «Искра», он вроде бы был замешан в поджогах дома помещика Кропачёва и мануфактурной лавки торговца Цыплёнкова.

В 1970 году кое-что к этим сообщениям добавила проживавшая в Куйбышеве (теперь это вновь Самара) двоюродная племянница Михаила Суслова Галина Борисова. В письме к дяде она коснулась некоторых перипетий своей бабушки Анны Андреевны, которая приходилась Михаилу Суслову родной тётей. «Вашей родной тёте (моей бабушке) Анне Андреевне уже 84 года, – сообщила Галина Борисова. – Она хорошо прожила свою жизнь, несмотря на все невзгоды. Всем помогала, пока была молода и здорова, Вашему отцу, Вам лично, родственникам по линии Сусловых. Она помогала Вашему отцу в годы его подполья. Атеист истинный. С первых шагов Советской власти искренне помогала ей, чем могла. Она принимала участие в создании интердетдомов, работала в них долгое время. Одна, без мужа, воспитывала своих детей… Раскрыв рты мы – дети нашего огромного дома – слушали её рассказы о подпольщиках, о революционерах истинных, о Вашем отце»[17].

Вплоть до 1913 года жизнь Андрея Суслова, по его словам, была беспросветная, «и лишь в 1913 году, – рассказывал он в 1924 году в автобиографии, – по моей инициативе было организовано в селе общество мелкого кредита, где я и начал служить на правах члена кооператива и казначея, между тем не бросая и крестьянской работы. Эта работа продолжалась до августа месяца 1916 года».

Тут что интересно? Во всех официальных источниках утверждалось, что семья Сусловых нищенствовала и выживала в основном за счёт коровы и отхожих промыслов, а самому Андрею Суслову было не до грамоты. Получалось, что всё образование Андрей Суслова сводилось к тому, чтобы по слогам прочесть приказы начальства и расписаться в получении денег? Но вчитаемся ещё раз в его автобиографию. Человек в царское время не просто создал общество мелкого кредита. Он какое-то время служил в нём счетоводом. А кто его этому обучил? Не странно ли?

Добавлю: взявшись за создание в родном селе общества мелкого кредита, Андрей Суслов не забывал и про семью. Он очень хотел, чтобы его старший сын Михаил обучился грамоте, и всё сделал, чтобы тот для начала смог окончить сельскую земскую школу. Заботился он и об образовании второго своего сына – Павла.

В конце лета 1916 года Андрей Суслов в очередной раз сорвался с насиженного места и в поисках лучшей доли отправился уже не на юг, а на север, на постройку Мурманской железной дороги. Там «был выдвинут рабочими представителем как в Совет Р.Д., а также и членом в Исполнительный Комитет Мурман<ской> стройки, на каковых постах и прослужил до декабря месяца 1917 года, участвуя в разных отраслях работы и состоя в разных комиссиях, как-то: председателем прод. комиссии, членом рев. комиссии мурманских складов и проч.».

В декабре 1917 года Андрей Суслов получил первый отпуск и сразу отправился к семье домой. Но на родине отдыхать ему не дали. В Хвалынске его сразу позвали в местный совдеп. А дальше новая власть предложила Андрею Суслову создать в родном селе комитет бедноты. Не остался без дела и его старший сын Михаил.

«Зимой, когда работы в своём хозяйстве не было, – рассказывал он летом 1936 года, – иногда работал в сельсовете, помогал секретарю сельсовета и отцу, когда он был в комитете бедноты. Здесь впервые стал увлекаться политикой, стал читать политические брошюры и помогал приезжавшим уполномоченным-коммунистам собирать продразвёрстку, проводить контрибуцию и пр.»[18].

В конце 1918 года отец перебрался в Вольск, устроившись счетоводом на маслобойный завод. А потом на губернском съезде Советов его избрали членом Саратовского губисполкома. Тогда Андрей Суслов и подал заявление в партию.

Тем временем его старший сын Михаил стал проявлять всё большую активность в родном Шаховском: «В комсомол я вступил в 1919 году… По моей инициативе из группы сельской молодёжи была создана ячейка. Через несколько месяцев о существовании её узнал Хвалынский уком РКСМ и 8 февраля 1920 года утвердил нашу ячейку и выдал нам комсомольские билеты»[19]. Видимо, молодым и энергичным парнем остались довольны. Однако активность его заметили и «классовые враги». По рассказу старожила села Шаховское М.Я. Овечкиной, это едва не стоило ему жизни: «Преследовали его (Суслова. – В.О.) солдаты. Он и убежал и со страху попал на Мостяк (село в Павловском районе. – Ред.). И вот попал, а солдаты гонятся. Двое их верховых. А там татарин назём (навоз. – Ред.) вывозил. Суслов к нему. Спаси, мол, меня. Солдаты далеко едут, ищут по кустам. Этот татарин скинул назём и говорит: «Ложись!» На дне телеги дырка была. Суслов лицом вниз лёг, чтобы дышать, татарин назём на него положил и ждёт. Солдаты подъехали. «Ты не видел человека, он тут был?» Он показывает в другую сторону, в лес. А потом татарин Суслова с Мостяк увёз и там его спрятал. Потом, когда уже в Москве жил, Суслов к этому татарину заезжал, и всё время – подарки ему. Дом ему построил».

А вот у отца Михаила Суслова в какой-то момент в Саратове возникли проблемы иного рода. Кто-то из начальства застал его за выпивкой. Он был обвинён в несоблюдении партийной этики и исключён из партии. Правда, нашел заступника, который понизил наказание до выговора. Недавнему штрафнику предложили перейти в губмуку на должность помощника заведующего отделом снабжения, но как раз тогда в семье произошла трагедия – умерла жена, и двое детей болели тифом. Летом 1921 года Андрей Суслов вернулся в Хвалынск со второй супругой, Евдокией Степановной Викуловой.

Не стало Андрея Суслова в 1930 году. Что с ним случилось, до сих пор неизвестно. Его внук Револий рассказывал, что дед собрался на юг, хотел подлечиться в Кисловодске, и по дороге на Кавказ заехал к сыну в Москву, а потом пропал: то ли его убили, то ли с ним что-то произошло. Михаил Суслов пытался подключить свои связи, обращался в милицию, в прокуратуру, но никто ничего выяснить так и не смог.

После исчезновения отца у Михаила Суслова остались младший родной брат Павел, сводный брат по отцу, две сводных сестры и много других родственников. Павел впоследствии стал счетоводом и работал в Куйбышевской области, где осели и некоторые родные дядья и тётки Михаила Суслова. Однако сам он в 30‐х годах во всех анкетах из родни указывал лишь младшего брата, при этом он всегда добавлял, что утратил с ним связь ещё в начале 20‐х годов. Все отношения с близкой и дальней роднёй Суслов возобновил уже после войны.

Вскоре после смерти матери Михаил Суслов отправился в Москву. В Шаховском его уже ничего не держало. Перед отъездом заглянул в Хвалынский уком комсомола. Там ему подписали направление на учёбу. Укомовцы ходатайствовали о зачислении его на политические курсы, кои собой представлял тогда университет имени Свердлова.

Из Хвалынска Суслов пешим отправился в Сызрань, чтобы сесть на первый же идущий в Москву поезд. А там его ожидал неприятный сюрприз. Университет имени Свердлова набор слушателей начинал лишь в ноябре. Ждать почти полгода у Суслова возможностей не было, так что пришлось заняться поисками работы. А куда его, очень болезненного, без каких-либо навыков, могли взять? Однако же ему повезло: «Устроился в Наркомпочтеле и работал там 4–5 мес. то ли в качестве секретаря радиоуправления, то ли делопроизводителем, то ли ещё кем – не знаю, т<ак>к<ак> служащих там было много и работы каждый своей не знал»[20]. Там же его приняли кандидатом в члены партии.

Суслова не покидала мечта получить хоть какое-то образование. Своего он добился только в начале 1921 года. Но чего это ему стоило? Полученное летом 1920 года направление от Хвалынского укома комсомола оказалось недействительным. Москва принимала на учёбу прежде всего по обращению губернских, а не уездных органов власти, и 16 ноября 1920 года Суслов направил в Саратовский губком комсомола слёзное письмо:

Документ о работе М. Суслова в радиоотделе. [РГАНИ]

«Имея страстное желание получить политические знания для того, чтобы этими знаниями поделиться с тёмными слоями крестьянства деревни, убедительно прошу Губком КСМ командировать меня, Суслова, в г. Москву в Коммунистический университет имени т. Свердлова на 6‐тимесячные или 2‐х годичн<ые> курсы.

При этом считаю долгом доложить Губкому, что образование я имею низшее, окончил сельскую школу, социальное положение – крестьянин и основной моей профессией является хлебопашество. Прибыл в Саратов в настоящее время из Москвы, куда был командирован Хвалынским уездкомом КСМ по постановлению от 27‐го июля с.г. с просьбой перед ЦК КСМ об определении меня на политические курсы (в университет имени т. Свердлова), но так как приём студентов тогда открыт не был, то ЦК в определении меня отказал и сообщил, что приём открыт будет с 1 ноября. Не имея совершенно средств для того, чтобы переехать из Москвы обратно на родину, мне в силу необходимости пришлось до настоящего времени проживать в Москве, терпя всякие нужды и лишения, порой даже по несколько дней сидеть голодным.

В настоящее время приём студентов в Коммунистический университет открыт, но на мою просьбу определить в университет ЦК КСМ ответил мне отказом, мотивируя тем, что приём производится исключительно по развёрсткам Губкомов. И вот я, ища света, как узник, вырвавшийся на волю, собирая последние средства, оставшиеся неизрасходованными от полученного жалованья, приехал в Саратов.

Приехал лишь для того, чтобы через свой Губком попасть туда, куда с распростёртыми руками стремился и стремлюсь.

И теперь в заключение ещё раз прошу Губком КСМ пойти навстречу моим желаниям и командировать меня в вышеуказанный университет.

Уверен, что Губком найдёт возможным это сделать и все мои мечты быть знающим в области политической для того, чтобы разделить эти знания с незнающими(ся) – осуществятся.

Член Коммун<истического> Союза молодёжи Михаил Суслов.

Товарищи! Если Губком не знает правдивости моих слов, то я просил бы по всем вопросам справиться в Хвалынском уездкоме КСМ, каковой как моё поведение, так и работу в союзе достаточно знает.

В Союзе молодёжи состою с 8 февраля 1920 года, какого числа сам лично совместно с Волвоенкомом организовал в с. Шаховском комсомол»[21].

Как ни странно, спустя полвека Суслов в переписке с юными волгоградскими краеведами утверждал, что в 1920 году он в Саратовский губком комсомола не обращался. И в Саратов в 1920 году не возвращался. Но подростки располагали копией письма. Суслов заявил, что это фальшивка, хотя в ней содержатся «некоторые моменты, отвечающие действительности»[22].

А что не отвечало? Читаем: «4. Но в конце августа 1920 г. я был призван на допризывную военную подготовку в лагеря и одновременно в августе же был принят слушателем на Пречистенские рабочие курсы (Москва, Нижне-Лесной пер.).

5. С 1 сентября учился на курсах, ежедневно после 6 ч<асов> вечера направлялся пешком из лагеря, расположенного на окраине Москвы – Ходынке (7–8 км от курсов)»[23].

1‐й Саратовский губернский съезд коммунистических союзов молодёжи. 9 сентября 1919 г. [РГАНИ]

Как мы видим, Михаил Суслов сам внёс некоторую путаницу в начальные страницы московской части своей биографии. Возможно, когда он в 1971 году отвечал волгоградским подросткам, то что-то за давностью лет всё-таки запамятовал.

Судя по архивам, к занятиям на рабфаке Суслов приступил не в сентябре 1920-го, а в начале 1921 года. Входной билет для посещения вечерних занятий, с 18.30 до 21.30, он получил 23 января. Однако уже через неделю «тов. Суслов Михаил Андреевич принят слушателем факультета на дневные занятия по командировке губернским профсоюзом Наркомсвязи»[24]

Отучившись на рабфаке месяц, Суслов перевёлся из кандидатов в члены партии. Ячейка составляла 118 человек. Список открывала Полина Жемчужина, которую уже тогда многие знали как жену секретаря ЦК РКП(б) Вячеслава Молотова. А Суслов значился под номером 87.

В списках фигурировали также Александр Гришунин, Феодор Ковалёв, Михаил Котылёв, Анна Крылова, Пётр Шемякин, Александр Булыга-Фадеев и несколько других рабфаковцев, которые потом в той или иной мере повлияли на дальнейшую судьбу Суслова (телефоны некоторых из этих рабфаковцев Суслов хранил в своих записных книжках до самой смерти).

Документ о зачислении М. Суслова на Пречистенский рабфак. [РГАНИ]

Летом 1921 года Суслов отправился на свою первую практику в Хвалынск, где его под свою опеку взяли братья Виноградовы. Старший, Николай, погиб в 1930 году при ликвидации бандитского восстания на Кавказе; младший, Сергей, несколько лет вплоть до отъезда на учёбу в Питер избирался секретарём Хвалынского окружкома, а потом совмещал разведку с дипломатической работой.

Первая рабфаковская практика Суслова свелась в основном к проведению пропагандистских мероприятий. Хвалынский уездком комсомола отправил его на месяц в Шиковскую волость – «для проведения там кампании летней работы» с наделением «права участия с решающим голосом на заседаниях волкомсомола».

Во второй раз Суслов попал в Хвалынск на практику уже поздней осенью 1922 года. Он с 1 ноября по 15 января 1923 года исполнял обязанности секретаря комсомольской ячейки № 1 при уездном отделении милиции. Одновременно занимался поручениями уездных комитетов партии и профсоюза, в том числе «нравственным воспитанием» комсомольцев, где дела обстояли весьма скверно[25].

Позже Суслову было поручено прочитать доклады о Московской конференции по разоружению сразу в трёх организациях Хвалынска: на маслозаводе «Красный богатырь», в здании коммунхоза и в здании уездного земельного управления. В укоме партии решили, что справился неплохо. «Тов. СУСЛОВ М.А. как партиец – выдержанный, теоретически подготовлен средне, – подчеркнула в своём отзыве заведующая агитотделом Хвалынского укома партии А. Лобастева-Трембэ. – Искренний. Работоспособность средняя (болен туберкулёзом). Специальной подготовки в области советской и профработы не имеет, но понятия в данной области имеет. Связь с массой имеет, подходить к ней может, отзывы хорошие. В личной жизни коммунар. Как партиец использован вполне. Как студенту рабфака желательно окончание вуза»[26].

Документ о первом московском жилье М. Суслова. 1920 г. [РГАНИ]

Уездные начальники упустили в своих отзывах другое немаловажное обстоятельство: Суслов уже тогда большое значение придавал печатному слову и какое-то время не вылезал из редакции хвалынской уездной газеты «Волжанин». Там в январе 1923 года были опубликованы два его материала: один об итогах 3‐го конгресса Коммунистического интернационала молодёжи, а второй – о Карле Либкнехте и Розе Люксембург.

Назначения на роль докладчика в Хвалынске. 1922 г. [РГАНИ]

Документ о должности М.А. Суслова в Хвалынске в 1922–1923 гг. [РГАНИ]

На этом просветительская работа Суслова в Хвалынске не закончилась. Вскоре ему поручили сделать доклады о вопросах разоружения – в Хвалынском спортивном клубе и об итогах Лозаннской конференции – на общем собрании Райземлеса. Создается впечатление, что он научился доходчиво разъяснить жившему в провинции народу политику партии.

Характеристика М. Суслова. 1923 г. [РГАНИ]

По возвращении в Москву Суслов возглавил на рабфаке комиссию по шефству над Ошейкинской волостью Волоколамского уезда Московской губернии. Спустя всего три дня он объявил неделю помощи Ошейкинской волости и организовал сбор денег, книг и письменных принадлежностей для подшефных сёл. А 1 мая лично все подарки отвёз подмосковным крестьянам.

В это время не всё просто было на самом рабфаке. Преподаватели и слушатели раскололись по идейным мотивам на несколько групп. Одну из них возглавил крупный правовед Дмитрий Генкин, который одно время тесно сотрудничал с меньшевиками. Часть слушателей под влиянием эмиссаров из горкома и райкома партии объявили своему наставнику войну, к который присоединился и Суслов: «Вёл активную борьбу с троцкистами во время дискуссии 1923 г. и с меньшевистским руководством Рабфака (Д.М. Генкин и др.)»[27].

Чем же Генкин не угодил Суслову? Ведь он безоговорочно принял Октябрьский переворот, стоял у истоков создания первого в Советской России рабфака. К слову, многие бывшие коллеги Генкина по Московскому коммерческому институту не верили в то, что рабфаки обладали возможностью подготовить заводскую молодёжь к серьёзной учёбе в университетах, а Генкин считал, что ребята от станка за несколько лет вполне могли стать конкурентоспособными студентами, наравне с теми, кто до этого обучался в классических гимназиях. К слову, Генкин с 1919 по 1921 год возглавлял Московский институт народного хозяйства и занимался разработкой первого Трудового кодекса. Причиной же гонений на Генкина стали его давние симпатии к меньшевизму. Из-за этого крупному учёному пришлось «эмигрировать» в систему промысловой кооперации.

Правоверные победили, и Генкина с руководства сняли. Не исключено, что именно тогда Полина Жемчужина обратила внимание на активность Суслова и начала продвигать его по разным линиям.

Здоровье, однако, не позволяло ему действовать в полную силу. Перенесённый в 1920 году тиф не прошёл бесследно. Сокурсники это знали и пытались всячески ему помочь: «Бюро ячейки РКП(б) Пречистенского рабфака убедительно просит предоставить одно место в санаторий на юге тов. Суслову. Настоящая просьба вызывается тем, что т. Суслов рабфаковец, которого во что бы то ни стало нужно поддержать. Он пошатнул своё здоровье работой в РКП и РКСМ в стенах рабфака»[28].

После окончания летом 1924 года рабфака Суслов намеревался продолжить учёбу уже в институте. Центральная приёмная комиссия при Главпрофобре Наркомата просвещения 10 сентября получила следующее обращение:

«Президиум, Бюро ячейки, Факультком и Академическая секция Рабфака им. Бухарина настоящим просят представить три места в институте Г.В. Плеханова на социально-экономическом факультете студентам нашего рабфака, окончившим в 1924 году т.т. Суслову М.А., Чернову В.А. и Бунакову.

1) СУСЛОВ М.А. всё время проявлял себя на общественной работе как на Рабфаке, так и вне Рабфака: был секретарём ячейки РКСМ, членом Бюро ячейки РКП(б), членом студкома и т. д.

2) ЧЕРНОВ В.А. – также себя проявил будучи: членом студкома, секретарём ячейки РКП(б), членом Президиума Рабфака, председателем Аксекции и т. д.

Пречистенский рабфак. 1921 г. [РГАНИ]

3) БУНАКОВ был председателем Групптройки, членом студкома и профкома и т. д.

Все три товарища окончили и имеют явно выраженный общественный уклон»[29].

Ни в Центральной приёмной комиссии, ни в Главке возражать не стали. Так Суслов оказался студентом планового отделения экономического факультета Института народного хозяйства имени Плеханова. Это официальная версия.

Есть, однако, и другая. Владимир Карпец был убеждён в другом, в том, что Михаила Суслова уже давно вели люди, которые когда-то плотно опекали его отца – Андрея Суслова. В романе писателя «Любовь и кровь» есть такая сцена:

«– Ваш отец ведь после Февраля перестал в церкви служить? – спросил его секретарь райкома, неожиданно оказавшийся непохожим ни на прежних волооких партархангелов, ни, наоборот, на бурых бугровых рабочих. Другой какой-то. Особенно выделялись, при некоторой припухлости лица, приподнятые брови, зеленовато-серые глаза и длинные пальцы, как у пианиста. Секретарь райкома внимательно рассматривал Максима.

Рекомендации для поступления в Институт имени Г.В. Плеханова. 1924 г. [РГАНИ]

– Да, после Февраля.

– Очень хорошо, – сказал секретарь. – Если бы после Октября, мы бы вас не могли принять, потому что вашу семью считали бы тогда врагами революции. А так вроде бы он от религии отошёл добровольно и ещё при старом режиме. А потому мы вас принимаем, и не только принимаем. Хотим двигать дальше. Против не будете?

– Не знаю, – честно ответил Максим.

– Да всё вы знаете, – махнул рукой секретарь. – И мы всё знаем. Только вот биографию мы вам поменяем. Будете из Хвалынского уезда, из крестьян-бедняков. Отец ваш не скажет ничего против.

– Почему вы так думаете?

– Ну, так вот думаю, – улыбнулся секретарь»[30].

Конечно, это всего лишь роман. Но Карпец утверждал, что взял эту версию не из воздуха, а поделились с ним этой информацией сослуживцы отца, который в брежневское время руководил уголовным розыском страны.

Студент-первокурсник Института народного хозяйства имени Плеханова. 1925 г. [РГАНИ]

У кого Суслов учился в институте? Историю коммунизма ему преподавал юрист Андрей Вышинский, тот самый, ставший впоследствии главным прокурором страны и закончивший свой земной путь дипломатом в Организации Объединённых Наций в Нью-Йорке. Экономику переходного периода читал Гаральд Крумин (он потом одно время редактировал «Правду»). Теорию рынка разбирал Лев Мендельсон. А азы экономической политики разъяснял Артур Кактынь, который потом редактировал газету ЦК «За пищевую индустрию». Тут же надо отметить, что в институте Суслов начал углублённо изучать немецкий язык.

По привычке Суслов учёбу в институте сразу стал совмещать с общественной деятельностью. Сохранилась выписка из протокола общего собрания слушателей школы политграмоты при комсомольской ячейке сельхозвыставки от 6 апреля 1926 года. В ней сообщалось:

«Общее собрание находит, что руководитель для руководства кружком хорошо подготовлен, посещал очень аккуратно, сумел поставить работу кружка очень хорошо и метод преподавания сумел подобрать очень хороший, подход к ребятам имел очень хороший и ребята остались им очень довольны. Знакомства с производством данной яч. не имеет в виду того, что на выставке никакого производства нет.

Предметная книжка студента Суслова. [РГАНИ]

Занятия начались с 26/Х.25 и окончились 6/V.26 г. ввиду того, что т. Суслов выявил себя как умелый руководитель и очень пришёлся ребятам по душе: общее собрание кружка постановило ходатайствовать перед Райкомом об оставлении т. Суслова руководителем кружка на следующий учебный год у нас»[31].

На третьем или четвёртом году обучения Суслов стал парторгом курса, чтобы в нужное время возглавить на факультете борьбу с различными уклонами.

Дружил ли Суслов с кем-либо в институте? Хорошие отношения установились у него с Сергеем Крыловым, который до последнего года жизни посылал из своего Дома на Набережной бывшему однокурснику открытки со всеми праздниками. Сблизился и с Евсеем Брауде. В Институт народного хозяйства тот попал уже бывалым человеком, успев повоевать командиром дивизии в Гражданскую войну. В институте он специализировался на изучении проблем экономики коммунального хозяйства, в 1938 году попал под репрессии, о чем оставил воспоминания. Сохранилось одно из его писем к Суслову от 18 ноября 1968 года, когда Брауде «за идею» работал в общественной приёмной «Правды». Перед этим он отметил своё 70‐летие и был очень обижен на то, что Суслов его не поздравил: «Признаться, я ждал твоего поздравления как старшего товарища оргхоровца и икаписта» (оргхоровцы – студенты Института имени Плеханова, а икаписты – слушатели Института красной профессуры. – В.О.).

На старших курсах Суслов наконец женился. Его избранницей стала сестра старого приятеля по рабфаку Елизавета Котылёва. Свои отношения они оформили в 1927 году, а через два года у них родился первый ребёнок – сын Револий.

Естественно, молодой семье понадобились деньги. Так что Михаил Суслов вынужден был учёбу совместить с подработками в Наркомфине и в химическом техникуме (в первом ведомстве ему предложили должность контролёра, а во втором – преподавателя политэкономии). Сразу на три работы устроилась и его жена – лишь бы в семье никто не голодал. Но более всего молодые супруги переживали за сына. Они опасались, как бы ему от отца по наследству не передался в той или иной форме туберкулёз.

Вкус к научным исследованиям у Суслова появился ещё на четвёртом курсе. Сохранился сделанный им в 1926 году доклад «Кантианство и субъективизм в методах общественной науки (Кант, Виндельбанд, Риккерт)», который получил высокую оценку у специалистов.

Анкета участника Всесоюзной партийной переписи 1926 г. [РГАНИ]

Анкета

Е. Котылёвой для Всероссийской партийной переписи. 1926 г. [РГАНИ]

После института Суслов был направлен преподавателем в механико-текстильную школу. Однако ему очень хотелось остаться в аспирантуре, и 23 февраля 1929 года бюро партийной ячейки Института народного хозяйства имени Плеханова постановило:

«Выдвинуть тов. СУСЛОВА Михаила Андреевича, члена ВКП(б) с 1921 г., окончившего ВУЗ в 1927/28 учеб<ном> году по Плановому Отделению Экфака и просить Зам<оскворецкий> райком командировать т. Суслова в счёт мест, предоставленных Московской организации.

Тов. Суслов Михаил Андреевич, рождения 1902 г., член ВКП(б) с 1921 г., член ВЛКСМ с февраля 1920 г. Крестьянин. Член Укома комсомола 1921—22 гг. Секретарь ячейки комсомола, 1922 г. секретарь ячейки ВКП(б). 1920 г. секретарь Наркомпочтеля. 1924/25 контролёр НКФ. В ВУЗе секретарь академич<еской> группы, парторганизатор, преподаватель в Техникуме политэкономии и истмата, пропагандист. Общетеоретическ<ая> и марксистская ленинская подготовка хорошая. Марксист. ленинским методом владеет вполне. Партийно выдержанный, идеологически устойчив. Имеет склонность <к> научно-исследовательной и педагогической работе. Работает систематически и упорно. Легко преодолевает трудности в работе. В общественно-партийной жизни активен. Обнаруживает склонность к исследовательно-научной работе. Выделен цех. ячейкой Планового Отделения (Оргхоз) на научную работу в РАНИОН»[32].

Поручения Суслову в институте. [РГАНИ]

Что же конкретно Суслова интересовало в науке и над чем он работал на последних курсах института?

Похоже, он с головой погрузился в начавшуюся тогда в политэкономике борьбу против «механистов», в составе которых на тот момент существовали две группы: решительных ревизионистов (её представляли А. Финн-Енотаевский и Н. Кажанов) и умеренных (И. Дашковский, С. Шабс, С. Бессонов). Суслов подготовил свою весьма объёмную статью «Абсолютная рента в учении Родбертуса». В октябре 1929 года она открыла новый научно-теоретический сборник экономического факультета Института народного хозяйства «За революционную теорию» под редакцией М. Коровой. Позже Суслов представил свою статью в качестве реферата для поступления в аспирантуру Института экономики РАНИОН.

Здесь, видимо, надо хотя бы кратко рассказать о РАНИОН – Российской ассоциации научно-исследовательских институтов общественных наук. По идее она должна была заложить основы для новых научных школ и подготовить соответствующие кадры. Но в реальности всё оказалось сложнее. Костяк всех входивших в ассоциацию институтов составляли специалисты старой выучки. Большинство из них великолепно владели материалом в своей области, отлично знали несколько иностранных языков и могли предложить оригинальные теории. Однако многие относились к советскому режиму прохладно и не считали марксизм наукой.

Свидетельство об окончании института. 1930 г. [РГАНИ]

Поначалу власть полагала, что утвердить марксистский дух в этих институтах смогут комиссары-назначенцы, но те не имели серьёзного научного авторитета, а одними приказами мало чего можно было добиться. Выправить ситуацию, видимо, должна была аспирантура. Не случайно в РАНИОН принимали только людей с пролетарским или крестьянским происхождением, с партийным стажем не менее пяти лет и уже имевших определённые заслуги перед партией. Расчёт делался на то, что аспиранты, получая от преподавателей навыки научной работы, одновременно перекуют профессуру. Ничего путного из этой затеи не вышло.

Сам Суслов никогда фамилии преподавателей не афишировал. Не потому ли, что никто из них к убеждённым сторонникам марксизма не относился? По целому ряду косвенных признаков можно предположить, что выучку в первый год аспирантуры Суслов прошёл весьма серьезную. Приобрёл фундаментальные знания в области планирования хозяйства, подготовил доклад объёмом в 150 страниц «Теория стоимости Рикардо и её принципиальное отличие от теории стоимости Маркса». Однако публиковать его он не стал.

Очевидно, к началу второго года обучения Суслова в аспирантуре власть пришла к выводу, что тактика по насаждению в РАНИОН марксизма себя не оправдала. Кремль оказался перед выбором: то ли совсем разогнать эту ассоциацию, то ли влить её в состав Коммунистической академии. На всякий случай партаппарат стал подыскивать запасные аэродромы всем аспирантам РАНИОН. Подбирались они и для Суслова.

Летом 1930 года он получил из Промышленной академии письмо от заместителя ректора Сушкина. Тот просил его зайти до 12 июля, чтобы обсудить вопросы преподавания в академии в 1930/31 учебном году. Планы едва не разрушило решение Культпропа ЦК «мобилизовать» Суслова в Химический институт.

В последний момент это указание было отменено, и Суслов получил направление в Промышленную академию, которая считалась одной из главных кузниц руководящих кадров для промышленности. Напомню, что тогда там учились жена Сталина Светлана Аллилуева и весьма перспективный партфункционер Никита Хрущёв.

Кто же переиграл назначение Суслова? Возможно, некоторую роль в этом сыграли красные экономисты К. Бутаев и Е. Михин. Первый вёл у Суслова семинар в Институте народного хозяйства, со вторым Суслов вместе ходил на лекции по экономике. К слову, Бутаев и Михин вскоре возглавили Экономический институт красной профессуры.

Преподавание политэкономии в Промакадемии стало удачной стартовой площадкой для последующего карьерного взлёта. Во всяком случае она уж точно расширила его связи в коридорах власти.

Одновременно с назначением в Промакадемию Суслов оформил перевод в аспирантуру Института экономики Коммунистической академии. Не лишним будет упомянуть, что здесь первую скрипку играл тогда один из создателей советской экономики Владимир Милютин. Оказал ли этот красный академик, сочетавший науку с активным участием в политике, какое-либо заметное влияние на Суслова, выяснить пока не удалось. Точно известно другое: уровень подготовки в аспирантуре Комакадемии, как и уровень преподавания в Промакадемии, был существенно ниже, чем в РАНИОН.

Суслов, видимо, размышлял на эту тему и пытался понять, что погубило кузницу научных кадров. И сделал важный вывод: чтобы обезопасить себя, каждый научный тезис нужно подкреплять цитатами из Ленина. Суслов завёл дома картотеку из высказываний Ленина об экономике. Благодаря ей на него и обратил внимание Сталин.

Дело было так. Сталину понадобилось уточнить мысль Ленина по какому-то экономическому вопросу. Он позвонил в редакцию «Правды» своему бывшему помощнику Льву Мехлису. Но в «Правде» никто наизусть всего Ленина не знал. И тут Мехлис вспомнил про Суслова, с которым он вместе недолгое время занимался в Комакадемии, и про его необычную картотеку, которую не раз видел в коммуналке своего сокурсника. Нужная цитата была найдена в считаные минуты. Передавая цитату, Мехлис посчитал нужным доложить вождю и о Суслове. А образованные люди Сталину всегда были очень нужны.

Писатель Владимир Карпец был убеждён, что к началу 30‐х годов Суслов сделал самый важный для себя вывод: он увидел в партии Церковь: «И, как некогда Церковь, выйдя из катакомб, – покидала подполье изгоев с горящими глазами и становилась народной, просто родной, так теперь и партия. А писания русских революционных теоретиков – Чернышевского, Плеханова, не говоря уже об Ильиче, – чем-то очень тайным… Скрытая диалектика коммунистического богословия, – как потом в закрытом кругу, только среди своих, уже когда ему стало за шестьдесят, начал говорить Второй секретарь ЦК партии Максим Арсеньевич Квасов».

Однако большинство соратников Суслова эту скрытую диалектику так и не осилили.

В аспирантуре Михаил Суслов проучился меньше года. Уже весной 1931 года его вызвали на Ильинку для нового назначения: «В апреле 1931 г. по ходатайству т. Ройзенмана дать ему подготовленных работников ЦК партии командировало меня ещё с одним товарищем в аппарат ЦКК – НКРКИ»[33].

Несколько слов о ЦКК – НКРКИ. Для начала расшифруем эту аббревиатуру. ЦКК – НКРКИ – это Центральная контрольная комиссия ВКП(б) и Наркомата рабоче-крестьянской инспекции. ЦКК задумывалась в 1920 году ещё Лениным для борьбы с нарушениями партийной дисциплины и партийной этики. А государственный контроль возлагался на НКРКИ, руководство которым поначалу осуществлял Сталин. Но на XIII съезде партии в 1924 году было принято решение эти два органа, по сути, объединить, подчинив Валериану Куйбышеву.

Перед объединённым органом Кремль поставил две задачи: осуществлять рационализаторские меры в сфере управления и контрольно-проверочные мероприятия. Однако если при Куйбышеве объединённый контрольный орган хоть хватался за всё, но всё же приоритет отдавал вопросам научной рационализации систем управления, то при его преемнике Григории Орджоникидзе усилилась борьба прежде всего за жёсткую экономию средств. После назначения следующего руководителя Андрея Андреева главным в ЦКК – НКРКИ стало контрольно-карательное направление.

Из анкеты М. Суслова. Середина 30‐х гг. [РГАНИ]

Впрочем, у объединённого контрольного органа существовала не только видимая часть айсберга, но и подводная, которая тщательно укрывалась от общества. Судя по некоторым косвенным данным, ЦКК – НКРКИ по-своему дополняла такую могущественную советскую спецслужбу, как ОГПУ.

В связи с этим не лишним будет привести заявление одного из активных деятелей советской внешней разведки – Георгия Агабекова, который в 1930 году бежал из Константинополя во Францию. Бывший советский резидент в Афганистане, Иране и Турции одно время представлял ОГПУ в Центральной контрольной комиссии ВКП(б). Уже после своего бегства, в 1931 году, он в книге «ЧК за работой» утверждал: «ЦКК – это прекрасно выдрессированный аппарат Сталина, посредством которого он морально уничтожает своих врагов и нивелирует партийный состав в нужном ему направлении. Физически же человека добивает сталинское ГПУ».

Ройзенман Борис Анисимович (он же Исаак Аншелевич) в этом аппарате занимал одну из ведущих позиций. Ходили слухи, будто он выполнял роль главного орудия Сталина в борьбе с лидерами оппозиции. Якобы именно его руками в своё время был организован вывод Троцкого из состава ЦК партии. Ему же вождь будто бы не раз поручал и проверку своего ближайшего окружения, а также руководства армии, спецслужб и заграничных учреждений.

Долгое время о прошлом Ройзенмана было почти ничего не известно. В какой-то момент его судьба заинтересовала Александра Солженицына. Но и он, когда работал над книгой «200 лет вместе», мало что выяснил. В 19‐й главе своего исследования классик утверждал, будто Ройзенман в 1938 году был репрессирован. Но это не соответствует действительности. Куда больше собрал материалов о Ройзенмане историк Сергей Филиппов[34].

По некоторым данным, Ройзенман уже с 1922 года всячески помогал Сталину укрепить в партруководстве личную власть и оттеснить в сторону, а то и вовсе избавиться от не внушавших доверия влиятельных сторонников Ленина и людей, тесно связанных с главными оппозиционерами. Не доверяя до конца созданным после Октябрьского переворота спецслужбам, Сталин, как говорили, не раз поручал Ройзенману, имевшему мандат члена президиума ЦКК, перепроверить всех технических сотрудников Оргбюро и Секретариата ЦК, а также всех помощников руководителей партии. Якобы после этих проверок он поменял работавшую ещё с Лениным технического секретаря Политбюро Марию Гляссер, а потом заменил Марию Буракову, Елену Шерлину и Марию Шавер.

В 1924–1925 годах в помощниках Сталина числились восемь человек: Амаяк Назаретян, Иван Товстуха, Григорий Каннер, Лев Мехлис, Иосиф Южак, Николай Иконников, Дмитрий Гразкин и Борис Бажанов. Очень скоро несколько человек из окружения вождя были убраны, в частности Иконников и Южак. Вроде бы на этом настоял Ройзенман. Кто-то, к примеру Назаретян, получил новые назначения.

В начале 1926 года Ройзенман тяжело заболел и уже не мог присматривать за всеми секретарями Сталина. Для лечения его хотели направить в Германию, однако в марте Политбюро в спешном порядке ввело Ройзенмана в состав коллегии Наркомата рабоче-крестьянской инспекции. Для чего? Зачем понадобилось больного человека нагружать дополнительными обязанностями? Дело в том, что у Сталина появилась к отъезжавшему в Берлин Ройзенману просьба: негласно проинспектировать наше посольство. Вот для чего потребовалось наделить московского эмиссара новым мандатом.

В посольстве Ройзенман застал бардак. Часть дипломатов ориентировалась на наркома Чичерина, а часть – на его заместителя Литвинова. Поскольку они ненавидели друг друга, сотрудники часто получали от них взаимоисключающие указания. И всё это от партаппарата скрывалось, и руководители наркомата считали, что партаппарат не следует посвящать в вопросы посольской жизни.

Но главное – не это. У Ройзенмана сложилось впечатление, что наши загранучреждения превратились в каналы связи некоторых оппозиционно настроенных к Сталину высокопоставленных чиновников с Западом.

Вернувшись после лечения в Москву, Ройзенман предложил Сталину всерьёз почистить внешнеполитическое ведомство, а заодно еще раз негласно проверить весь секретариат вождя. Позже он подготовил для Политбюро доклад «О беспорядках, выявленных в советских загранпредставительствах». А 23 ноября 1930 года ему дали новый высший советский орден – орден Ленина. В указе говорилось, что его наградили «в ознаменование исключительных заслуг в деле улучшения и упрощения государственного аппарата, приспособления его к задачам развёрнутого социалистического наступления в борьбе с бюрократизмом, бесхозяйственностью и безответственностью в советских и хозяйственных организациях, а также его заслуг по выполнению специальных, особой государственной важности заданий по чистке государственного аппарата в заграничных представительствах Союза ССР».

Теперь попробуем разобраться, для чего Ройзенману понадобился именно Михаил Суслов.

Вообще-то аппарат ЦКК – НКРКИ постоянно нуждался в квалифицированных учётчиках и контролёрах. Кремль не раз даже объявлял мобилизацию молодых партработников в контрольные органы партии. Последняя состоялась при Андрее Андрееве в конце февраля 1931 года. На работу в НКРКИ постановлением Секретариата ЦК ВКП(б) направили большую группу людей. В их числе оказался один из сокурсников Суслова по Экономическому институту красной профессуры Николай Вознесенский (его определили в сельхозгруппу НКРКИ). Данные об этой группе отложились в Российском государственном архиве новейшей истории. После этого массовых наборов в аппарат ЦКК – НКРКИ больше не было. Во всяком случае, при Андрееве.

Суслов, напомню, попал в контрольные органы партии лишь в апреле 1931 года, и не по партнабору, а по ходатайству конкретно Ройзенмана. Официально он занял должность старшего инспектора ЦКК – НКРКИ. Судя по всему, ему как экономисту предстояло оценить экономическую эффективность деятельности советских загранучреждений и внешнеторговых организаций. Косвенно на это указало сохранившееся в фондах РГАНИ письмо некоего И.В. Чепелева.

Поздравляя 14 ноября 1968 года Суслова с очередным праздником, он напомнил секретарю ЦК КПСС обстоятельства их знакомства. Всё произошло как раз в 1931 году – практически сразу после направления Суслова в ЦКК – НКРКИ. «Вспоминаю нашу первую встречу в «Экспортмашине» в 1931 году, – писал Чепелев, – заседание у Ройзенмана, его слова: «и ты за них, Суслов, пиши – отдать всех под суд». И дело завертелось. Вёл его следователь, ставший знаменитостью – Шейнин. Помню закрытое заседание особой сессии Мособлсуда. Хотя ни Калинин, ни Гринберг, ни я не были злостными виновниками. Помню и фамилию нашего торгпреда в Северном Китае Петрова, возбудившего дело о невыполненном заказе китайского купца…»[35]

Как видим, письмо Чепелева не совсем связное и в чём-то путаное. Тем не менее даже из него можно сделать некоторые предположения и выводы о работе Суслова в ЦКК – НКРКИ.

Первое. Переходя в 1931 году в аппарат ЦКК – НРКИ к Ройзенману, Суслов имел отношение прежде всего к международной и внешнеторговой сферам.

Второе. Лично он не вёл партийных расследований. Для этого в аппарате ЦКК – НКРКИ существовали партийные следователи. Но он, видимо, отвечал за экономические и финансовые экспертизы по заведённым делам.

Однако в подробности своего участия в рассмотрениях тех или иных дел Суслов никого из близких не посвящал. Не очень-то вдавались в детали, даже на старости лет, другие уцелевшие ветераны контрольных служб. Здесь стоит рассказать о бывшем коллеге Суслова – Павле Жуйкове. 21 ноября 1962 года он, поздравляя секретаря ЦК КПСС с присвоением ему звания Героя Социалистического Труда, напомнил товарищу по партии: «Вас, Михаил Андреевич, я знаю по работе в ЦКК – РКИ СССР в группе тов. Ройзенмана. Нас, старых контрольных работников, остались единицы, – большинство их безвинно погибло в период дикого произвола сталинской диктатуры. Едва эта учесть не постигла и меня»[36].

В конце письма Жуйков сообщил, что из тех, с кем работал в ЦКК – НКРКИ, в живых остались Уралов, Лычёв, Богданов, Леонтьев и Шагалин. Но чем конкретно все эти люди занимались в ЦКК – НКРКИ, он уточнять не стал. Подзабыл что-то? Вряд ли. Скорей всего, у него имелись очень веские причины не распространяться о специфике работы конкретных подразделений контрольных органов партии.

Есть версия, что Суслов после перевода в 1931 году в аппарат ЦКК – НКРКИ был вовлечён в деятельность неформальной партийной разведки, во главе которой на тот момент, видимо, стояли руководитель ЦКК – НКРКИ Андрей Андреев и член президиума ЦКК – НКРКИ Борис Ройзенман.

Отчасти этой версии придерживался известный советолог Абдурахман Авторханов, который в конце 1920‐х и в 1930‐х годах не раз пересекался с Сусловым в Институте красной профессуры и в коридорах ЦК ВКП(б). Он утверждал, что «Суслов был до войны координатором НКВД и партии сначала в аппарате ЦКК, а потом и в комитете партконтроля при ЦК»[37].

Многие историки в существование в СССР какой-либо партийной разведки не верят. Их главный аргумент: Кремль в этом не нуждался. Мол, у нас и так всегда имелось немало спецслужб, в частности, в 30‐е годы существовали разведка Наркомата обороны, бывший Иностранный отдел ОГПУ и соответствующий отдел в аппарате Коминтерна. Другой аргумент скептиков – отсутствие в архивах материалов на эту тему.

Что тут сказать? Начнем с архивов.

Во-первых, далеко не все документы за 20–70‐е годы прошлого века рассекречены. К примеру, историкам только в середине десятых годов нынешнего столетия стали доступны материалы, включённые в 22‐ю опись 3‐го фонда РГАНИ. Официальное название этой описи: «Группа 7. Высшие органы Коммунистической партии. 1917 – октябрь 1966 гг.». Так вот, в 66‐м деле этой описи утверждается, что часть сотрудников аппарата ЦК в середине 20‐х годов вынуждены были конспирироваться. Так, 19 декабря 1924 года оргбюро ЦК приняло секретное постановление, согласно которому все сотрудники Бюро Секретариата ЦК были зачислены в секретные работники и их считали находящимися на конспиративной партийной работе. Кстати, в первый список секретных работников попали особо приближённые к Сталину помощники – Лев Мехлис и Александр Поскрёбышев.

Заметим, что значительная часть других описей хранящегося в РГАНИ фонда Политбюро до сих пор остаётся засекреченной. Не в ней ли таятся материалы и о партийной разведке?

И второе. А кто решил, что у нас всё всегда тщательно документировалось? Приведу мнение опытнейшего архивиста Татьяны Горяевой. Она утверждала, что «значительная часть государственной и партийной деятельности не документировалась, а значит, и не может быть отражена в архивных документах»[38].

Горяева знала, что писала. Она много лет изучала историю политической цензуры в СССР и обследовала почти все крупнейшие архивохранилища страны, после чего пришла к выводу, что часть документов о цензуре искать бесполезно, и не потому, что их ещё не рассекретили, а потому, что далеко не всё фиксировалось на бумаге. Так что не исключено, что какая-либо деятельность партразведки вообще никак не документировалась.

Теперь о самой партийной разведке. Впервые о ней заговорили в нашей печати в начале нулевых годов. Я имею в виду книги и статьи литературного критика Александра Байгушева, который стал выдавать себя за негласного многолетнего помощника Суслова. Но тогда некоторые историки и публицисты, изучившие послужной список литератора, обратили внимание на то, что этот человек с момента окончания МГУ всю жизнь работал только в прессе и в издательствах и ни в каких других структурах. Они пришли к выводу, что Байгушев сознательно всё выдумал ради того, чтобы набить себе цену. Появилась версия о том, что Байгушева скорее спецслужбы много лет использовали в своих целях. Этого действительно исключать нельзя.

Впоследствии появились публикации людей другого уровня. Назову хотя бы книги Андрея Девятова (он же Пётр Гваськов). Их автор сам позиционировал себя как военного китаеведа и политолога. За его плечами – десятилетия службы в ГРУ. А он что утверждал? Читаем: «Эффективность управления партией и государством у И.В. Сталина обеспечивала его собственная спецслужба – партийная разведка, тщательно скрытая внутри Секретариата ЦК ВКП(б). С 1926 года – секретный отдел ЦК. С 1934 года – особый сектор ЦК. Партийная разведка получала информацию как от собственных источников, так и от политической и военной разведки, а потому видела более или менее целостную картину событий в стране и мире»[39].

Как утверждал Девятов, ГРУ и внешняя разведка – это регулярные разведки. Задача одной – выявление объектов для поражения оружием на театре военных действий. Другая вскрывает субъекты власти и их связи за рубежом. И совсем другое предназначение у партийной разведки – это прежде всего распознавание цивилизованных кадров глобальных проектов.

Возникает вопрос: кто же руководил этой партийной разведкой? По Девятову получалось, что в 30‐х годах – особый сектор ЦК, а значит, Лев Мехлис, Борис Двинский и Александр Поскрёбышев. Так ли это? Я не стал бы отрицать связь этих троих людей с партийной разведкой. Однако все управляли, как мне представляется, совсем иные люди. Я предложил бы присмотрелся к фигуре Андрея Андреева.

К слову, есть немало оснований думать о том, что начиная с 1931 года и как минимум до 1947 года за всеми назначениями и передвижениями Суслова стоял в первую очередь именно Андреев.

В конце 1931 года Сталин перебросил Андреева на другой участок работы – руководить транспортом, и только потом он получил полномочия, по сути, второго секретаря ЦК. На его место в ЦКК – НКРКИ Сталин поставил Яна Рудзутака.

Перед контрольными органами встали новые задачи. По мнению Сталина, оппозиция пустила слишком большие корни по всей стране. А это означало, что многие планы Кремля по индустриализации и коллективизации в любой момент могли сорваться. Но самое главное – вождь вновь столкнулся с реальной угрозой утраты власти.

Чтобы выкорчевать оппозицию, Сталин задумал новую масштабную чистку партии. Постановление Политбюро ЦК на этот счёт вышло 28 апреля 1933 года.

Цель была вроде благая: избавить партию от вредителей, двурушников, карьеристов и разложенцев. Однако номенклатура не обманывалась. Она прекрасно понимала, что главный удар готовился не против приспособленцев, а по идейным врагам Сталина. Вся эта чистка затевалась прежде всего для того, чтобы не допустить перехвата власти оппонентами Сталина и в зародыше пресечь любые оппозиционные настроения.

Центральную комиссию по чистке партии возглавил Ян Рудзутак. В неё вошли Лазарь Каганович, Сергей Киров, Емельян Ярославский, Матвей Шкирятов, Николай Ежов, Елена Стасова и Иосиф Пятницкий.

Первыми чистилище должны были пройти крупнейшие регионы страны, и прежде всего Москва, Ленинград и Урал. Старт кампании по чистке Кремль назначил на 1 июня 1933 года.

На Урал Москва командировала Бориса Ройзенмана. Почему именно его? Возможно, Сталин принял во внимание тот факт, что в Гражданскую войну Ройзенман был уполномоченным Совнаркома и Совета обороны в регионе, а значит, знал многие особенности Урала. Он, видимо, должен был понять, насколько эффективно действовал некоронованный король региона Иван Кабаков, кому Москва доверила создание одного из мощнейших в стране промышленных центров, но который долго не мог вывести строившиеся, по сути, с нуля уникальные объекты на проектные мощности. Одновременно Ройзенман должен был оценить и ближайшее окружение Кабакова, стоило ли его выдвигать на повышение.

С другой стороны, Центр беспокоила ситуация с ссыльнопоселенцами. Только с 1931 по 1933 год Урал принял 302 тысячи человек, две трети из которых сразу настроились на побеги, а чекисты смогли поймать лишь 68 тысяч беглецов. Ройзенман должен был понять, что именно случилось: то ли спецслужбы утратили профессионализм, то ли власти перегнули палку, обвинив столько народу в преступлениях и сослав людей в не самые пригодные для жизни районы.

К этому надо добавить и другие возлагавшиеся Москвой на Ройзенмана функции, часть из которых имели деликатный характер.

Москва, направляя Ройзенмана на Урал, в помощь ему придала заместителя наркома Рабоче-крестьянской инспекции РСФСР Николая Осьмова и председателя Уральской областной контрольной комиссии ВКП(б) Фрица Маркуса. Эта тройка должна была организовать проверку на Урале каждой партийной ячейки. Ей предстояло наладить взаимодействие с органами ОГПУ и прокуратуры, а также с архивами, продумать систему тщательной проверки всех анкет, определить порядок рассмотрения жалоб трудящихся, а заодно провести опросы среди разных категорий населения.

Судя по всему, одну из самых зловещих ролей в этой тройке играл Осьмов. Это признавала даже его дочь – Маркиана Осьмова, которая к концу советской эпохи стала профессором экономического факультета МГУ. «Зарекомендовал себя, – рассказывала она об отце, – как бескомпромиссный, жёсткий руководитель. Тогда под руководством центральных органов Уральской области было исключено из партии 14,1 % её состава, в том числе за коррупцию».

Уточним: её отец изгонял из партии не только коррупционеров. Он жёстко преследовал всех, кто выражал хотя бы малейшее сомнение в правильности генеральной линии партии. По сути, Осьмов превратился на Урале в одного из главных партийных инквизиторов.

Спустя полтора месяца после начала чистки Ройзенман вдруг вызвал на Урал из Москвы Суслова. Нарком Николай Антипов 14 июля 1933 года подписал следующий документ: «Предъявитель сего ст. инспектор Сект. Контр. ЦКК ВКП(б) – НКРКИ СССР тов. СУСЛОВ М.А. командирован в Свердловск в распоряжение Председателя Уральской Областной Комиссии по чистке т. РОЙЗЕНМАНА. Для исполнения данного поручения т. Суслов пользуется правами, изложенными на обороте»[40].

На обороте удостоверения были изложены права. Суслов мог производить обследование всех видов деятельности государственных и общественных учреждений, предприятий и организаций, требовать предъявления ему различных материалов и участвовать с совещательным голосом во всякого рода комиссиях. Документ имел срок действия до 1 мая 1934 года.

Спрашивается, зачем Ройзенману понадобился Суслов? Неужели без него нельзя было довести чистку на Урале до конца? Кстати, в каком качестве Суслов был направлен на Урал – в прежнем, как старший инспектор, или в другом?

Пока точный ответ есть только на последний вопрос. В Свердловске Суслов занял должность ответственного информатора-инструктора Уральской областной комиссии по чистке партии. Но что это значило? А тут точная информация до сих пор отсутствует. Есть только догадки.

Скорей всего, Суслов понадобился Ройзенману не для проверки конкретных партийных ячеек или для разбора дел по тем или иным персоналиям. Напомню: чистка партии служила для Кремля всего лишь прикрытием борьбы с оппозицией. Задуманная кампания должна была не столько за руку схватить сходившего налево партийца или застукать несознательного члена партии со стаканом самогонки. Цели были другие – выявление скрытых лидеров оппозиции и источников их финансирования. Судя по всему, Суслов и должен был лишить оппозицию в одном из ключевых регионов страны серьёзной экономической подпитки.

Первые итоги чистки были подведены в середине августа 1933 года. Показатели получились страшными. «Если всех исключённых разбить по тем категориям, какие даны в постановлении ЦК и ЦКК, – сообщил Ройзенман, – то мы получил следующую картину: классово чуждые, враждебные элементы, обманным путём пробравшиеся в партию, – 20,2 %, двурушники… – 11,2 %, открытые и скрытые нарушители железной дисциплины партии и государства – 28,2 %, перерожденцы, сросшиеся с буржуазными элементами, – 15,6 %, карьеристы, шкурники, обюрократившиеся элементы… – 10,2 %, морально разложившиеся – 14,6 %…»[41]

Первая награда М. Суслова в ЦКК – НК РКИ СССР. 1932 г. [РГАНИ]

Москва, похоже, была шокирована этими цифрами. Она добивалась совсем не этого. Терять столько кадров в её планы не входило. Кремль вынужден был запустить другой механизм – апелляции на массовые исключения из партии.

Составленная Б. Ройзенманом инструкция по чистке партии. [РГАНИ]

В РГАНИ в фонде Суслова сохранилась одиннадцатистраничная брошюра с текстом письма Уральской комиссии от 10 ноября 1933 года, адресованная председателям районных и ячейковых комиссий по чистке партии. Аппарат Ройзенмана констатировал, что большинство районных комиссий отнеслись к партийным чисткам формально и глубоко не вникали в суть проблем, порой даже не запрашивая характеристик на обвиняемых партийцев.

По некоторым данным, осенью 1933 года Суслов оказался причастен к проверке материалов о случившейся годом ранее трагедии в далёкой уральской деревне Герасимовка, жертвой которой оказалась семья Морозовых.

Напомню эту хрестоматийную историю. Крестьянский паренёк Павлик Морозов донёс на родного отца, который не пожелал ради каких-то высоких идей задарма отдать государству запасы зерна. За сокрытие продовольствия последовал расстрел. В деревне донос сына на отца никто не одобрил и не простил. Павлика Морозова потом свои же и убили.

По словам литературного критика Валентина Оскоцкого, Михаил Суслов якобы превратил трагедию в фарс. Дело Павлика Морозова «попало в руки цитатно подкованного инструктора, который и создал вокруг него пропагандистский бум, заострил и раздул идеологически, поднял на недосягаемо принципиальную высоту «классовой борьбы в деревне», конечно же, обострившейся с ликвидацией кулачества как класса». Как утверждал публицист, Суслов якобы в ходе инспекции по Уральской области объявил Павлика Морозова мучеником за идею и примером для советской детворы. Он же закрутил мощную пропагандистскую кампанию, в которую потом включились московский журналист Виталий Губарев и поэт Степан Щипачёв.

Отметим, что документальных подтверждений личной роли Суслова в пропагандистской акции не имеется.

Москва планировала первый этап чистки завершить к середине осени 1933 года, и 14 ноября Ройзенман выступил на объединённом пленуме Уралобкома ВКП(б) и облисполкома с итоговым докладом «Смело вскрывать недостатки, быстро по-большевистски учитывать уроки чистки». Удовлетворения он не испытал. Его комиссия, возможно, по оппозиции удар и нанесла. Но этого было недостаточно.

Ройзенман не мог не знать, какие огромнейшие средства Москва вбухивала в создание на Урале мощного промышленного центра. Но как расходовались эти средства? Суслов показал ему факты и цифры. Впору было хвататься за голову. Выделенные деньги использовались из рук вон плохо. У многих партийных руководителей отсутствовали необходимые знания. Их надо было менять начиная с Кабакова. Но на кого? На председателя Уральского облисполкома Михаила Ошвинцева? Тот, конечно, был посерьёзней Кабакова. Но и ему не мешало бы подучиться.

Вскоре Ройзенман и Суслов вернулись в Москву, а чистка на Урале продлилась ещё полгода.

В феврале 1934 года Кремль разделил ЦКК – НКРКИ на две структуры. Комиссию партийного контроля при ЦК ВКП(б) возглавил второй в партии человек Лазарь Каганович. Комиссия советского контроля при Совнаркоме СССР перешла под начало к Валериану Куйбышеву. Первый орган сосредоточился на проверке исполнения партийных решений, а второй – в основном на хозяйственном контроле.

Перемены коснулись и Ройзенмана. В феврале 1934 года он стал членом Бюро Комиссии советского контроля. Вместе с ним в аппарат новой комиссии перешёл и Михаил Суслов. Какие они получили полномочия, выяснить пока не удалось.

А вскоре Москва направила Ройзенмана для проведения партийной чистки уже на Украину, в Чернигов. Как это надо было понимать? Видимо, в Кремле вновь возникла нужда в осуществлении тайных операций. Скорее всего, официальное назначение Ройзенмана в Комиссию советского контроля выполняло роль всего лишь прикрытия. Убежден, что главным для него по-прежнему оставалось выявление оппозиции Кремлю и источников ее финансирования.

Почему же на сей раз Ройзенман был послан не за рубеж, не во Францию или Германию, и даже не в крупные индустриальные регионы, скажем, не в Донбасс? Наверное, потому, что Кремль столкнулся с новыми угрозами. В целом ряде районов Украины стали набирать силу национализм и католицизм.

«Правда» 7 июля 1934 года напечатала статью Ройзенман «Первые уроки чистки партийной организации Черниговщины». В ней говорилось, что партячейки области оказались «густо засорены националистами». Национализм, по мнению партийного чистильщика, пустил глубокие корни в Нежинском пединституте и в сельских школах.

В какой-то момент Ройзенман вызвал в Чернигов и Суслова. Правда, верный своей манере, старался его нигде не светить. Видимо, тот выполнял какие-то деликатные миссии, которым любая публичность была противопоказана.

В Чернигове Суслов на ходу учился работать по-новому. Ему было ясно, что в том районе Украины никакие репрессии повернуть простой народ к советской власти не могли. Следовало искать компромиссы.

Из Чернигова в Москву Суслов вернулся, видимо, осенью 1934 года. А 1 декабря 1934 года в Ленинграде убили Сергея Кирова. Вечером того же дня Суслов был вызван в Кремль к Сталину. В кабинете вождя на тот момент уже находились все члены Политбюро и нарком внутренних дел Ягода. Суслов вошёл к Сталину вместе с главным редактором журнала «Большевик» А. Стецким, редактором «Правды» Л. Мехлисом и редактором «Известий» Н. Бухариным и пробыл у вождя десять минут. Для чего он понадобился Сталину?

Ещё раз смотрим, кто вместе с ним появился в кремлёвском кабинете вождя: три руководителя главных печатных органов страны. Может, Сталин собирался поручить им подготовку материалов об убийстве Кирова для печати? Но при чём тут Суслов? В 1934 году он к руководству советской печатью никакого отношения не имел. Вряд ли Сталин собирался что-либо поручать Суслову и по линии Комиссии советского контроля. В этой комиссии было немало людей рангом повыше Суслова. Значит, Суслов неофициально имел на тот момент больше полномочий, нежели его прямые начальники по линии КСК. Но какие? И что всё-таки вождь хотел ему поручить?

Направление М.А. Суслова в Чернигов. 1934 г. [РГАНИ]

А 25 января 1935 года страна узнала о новой трагедии: неожиданно умер руководитель Комиссии советского контроля Куйбышев. Официально утверждалось, что известный большевик скончался от закупорки тромбом правой коронарной артерии сердца. Но в коридорах шептались, что в реальности Куйбышева то ли убили, то ли отравили. А за что? Вряд ли за частые загулы. Тут было огромное поле для различных слухов.

Политбюро перераспределило подгруппы в Комиссии советского контроля 27 февраля 1935 года. Ключевую группу по оргвопросам возглавил З. Беленький. Вопросы внешней торговли перешли к другому бывшему подчинённому Ройзенмана В. Карпову, которого перед этим отозвали из Берлина. Самому Ройзенману досталась группа внутренней торговли.

Суслова эти перемены настолько насторожили, что он попытался сменить место работы: «Имею большое желание вернуться на преподавательскую работу, где я мог бы принести больше пользы для нашей партии»[42].

Против выступил Ройзенман. В мае 1935 года он в дополнение к группе внутренней торговли получил пост одного из заместителей председателя Комиссии советского контроля и значительно расширил зону своей деятельности. Видимо, ему вновь для чего-то понадобился и Суслов.

Материалы рассмотрения дела Суслова в ходе чистки партии. [РГАНИ]

Новые перемены произошли осенью 1935 года. С одной стороны, Политбюро освободило Ройзенмана от обязанностей руководителя группы внутренней торговли и кооперации КСК. Он остался только зампредом КСК. С другой – Кремль тогда же санкционировал создание некоей секретной комиссии при Бюро главного контрольного советского органа из восьми человек, во главе которой был поставлен… да, именно Ройзенман.

Посмотрим, кто еще вошёл в эту тайную группу.

Иван Богданов. В Комиссии советского контроля (КСК) он под руководством Михаила Ошвинцева занимался лесной и бумажной промышленностью, а до этого изучал состояние торговли и рабочего снабжения в стране.

Документы о проверке М.А. Суслова. 1935 г. [РГАНИ]

Иван Москвин. Когда-то он в аппарате ЦК руководил орграспротделом и, по слухам, дал дорогу будущему карателю старой гвардии Николаю Ежову. В КСК ему были поручены вопросы машиностроения. К слову, позже его обвинили в принадлежности к масонам.

Амаяк Назаретян. С весны 1922 по март 1924 года он ходил в помощниках Сталина. Но ещё важнее то, что весной 1934 года ему было поручено курировать в КСК административные учреждения, то есть правоохранителей. А через год на него замкнулись уже все оргвопросы по КСК.

Михаил Ошвинцев. Формально в аппарате КСК он являлся начальником Богданова. Но обратим внимание, что в своё время Ошвинцев был председателем Уральского облисполкома – как раз в тот момент, когда на Урале по поручению Кремля проходила масштабная чистка под руководством Ройзенмана. По некоторым данным, тот явно благоволил Ошвинцеву и в перспективе надеялся заменить им тогдашнего хозяина Урала Кабакова.

Владимир Романовский. Это был специалист в области связи, имевший обширные контакты в военных кругах. В КСК он потом руководил группой военного контроля.

Фёдор Сулковский. С марта 1934 года возглавлял в КСК группу финансов и учёта. Кстати, Суслов одно время вместе с его женой Р.Я. Бешер учился в аспирантуре РАНИОН.

Чем конкретно занялась эта комиссия, выяснить пока не удалось. В архивах какие-либо материалы, связанные с её работой, отсутствуют. Возможно, они где-то и есть, но до сих пор не рассекречены. Косвенные данные указывают на то, что группа Ройзенмана должна была проверить по всем линиям руководство спецслужб и разведки, а также армейскую верхушку. А чтобы усыпить бдительность чекистов и военных, Ройзенман вскоре официально к своей должности заместителя председателя Комиссии советского контроля получил в нагрузку пост руководителя специально созданной со штатом в 11 человек новой группы – строительства и стройматериалов.

Если Сталин действительно хотел бы поручить Ройзенману надзор за стройками, то зачем он тогда дал ему целую комиссию из кураторов административных, военных и финансовых органов? Наверняка группа строительства появилась в КСК для отвода глаз. Ройзенман должен был в первую очередь разобраться со спецслужбами и с армией.

Примечательно, что в секретную группу не вошли ни куратор внешней торговли В. Карпов, ни руководитель заграничной инспекции Н. Петруничев.

А что Суслов? До сих пор неизвестно, предложил ли Ройзенман ему техническое или какое-то иное сопровождение работы секретной группы или оставил его старшим контролёром в группе внутренней торговли, которой с октября 1935 года руководил Я.И. Гиндин. Сам Суслов никогда и нигде не пояснял, чем он конкретно занимался в КСК. Если у кого возникали вопросы, он отсылал к своим бывшим кураторам: «Партийную и советскую работу мою за это время (с 1934 по 1936 год. – В.О.), – сообщил он осенью 1937 года, – знает тот же т. Крылов С.А. (секретарь парткома Комиссии советского контроля. – В.О.), а также Ройзенман Б. (зам. предс. Комиссии советского контроля)»[43].

Ещё с начала 1936 года Ройзенман, видимо, в силу тяжёлой болезни, от многих дел в КСК стал отходить. Крылов постоянно отстаивать Суслова перед новыми руководителями КСК, вероятно, тоже не мог. Не поэтому ли Суслова всё чаще посещали мысли о возвращении к учёбе или к преподавательской работе?

При уходе из Комиссии советского контроля Суслов получил справку: «Тов. Суслов М.А. работал в Комиссии Советского Контроля при СНК СССР в должности контролёра с окладом 650 руб. в месяц с 24 апр. 1931 г. по 13 августа 1936 г. Уволен с работы вследствие перехода на учёбу в ИКП»[44].

Подписал документ председатель КСК Николай Антипов.

Позже стало ясно, что Суслов поступил весьма дальновидно. Во-первых, уже в сентябре 1936 года Политбюро упразднило заграничную инспекцию КСК, с которой Суслов был тесно связан. Потом власть взялась за многих ответственных сотрудников аппарата КСК, с кем Суслову нередко приходилось иметь по работе контакты. Ошвинцев, Назаретян и Гиндин были объявлены вражескими агентами. Сулковскому не простили того, что его отец когда-то служил полицейским приставом в бывшей Ковенской губернии. Карпову вменили в вину исполнение поручений Рудзутака по закупке оружия…

Уцелели лишь единицы. Ройзенман в силу тяжёлой болезни уже мало на что влиял. Из знающих Суслова по КСК продолжал сохранять свои позиции, пожалуй, один Сергей Крылов. К слову, Суслов поддерживал потом с ним отношения целые десятилетия. В фондах РГАНИ хранятся несколько записных книжек Суслова разных лет с адресами и телефонами С.А. Крылова; в одной был указан адрес: Сивцев Вражек, дом 15/25, в другом – улица Серафимовича, дом 2, подъезд 4.

Анкета Суслова при поступлении в Институт красной профессуры. [РГАНИ]

Как протекала учёба Суслова в Институте красной профессуры, известно очень мало. В архивах пока удалось отыскать только несколько его конспектов. В конце 1936 – начале 1937 года Суслов для себя законспектировал, в частности, лекции А. Кона «Первоначальное капиталистическое накопление», Д. Розенберга о Давиде Риккардо, Л. Гатовского, Л. Мендельсона, доклады молодого философа Ф. Константинова и ещё нескольких других преподавателей.

Ещё сохранилась зачётка. Как выяснилось, все зачёты при переходе со второго курса на третий Суслов сдал прекрасно. По политэкономии, истории политэкономии и немецкому языку он получил оценки «отлично». Удостоверил эти отметки директор института Николай Константинов.

Кроме того, нашлась одна характеристика:

«СУСЛОВ М.А., член ВКП(б) с 1921 года, партбилет № 1219627. В парторганизации Экономического института красной профессуры состоит с сентября 1936 г. В работе организации принимает активное участие, член парткома. Дисциплинирован. Политических ошибок не имел. Партвзысканий не имеет. Для преподавательской работы подготовлен»[45].

Подписал эту характеристику секретарь парткома института Панов.

Заместитель директора экономического факультета Института красной профессуры Губарева предполагала на следующий учебный год прикрепить Суслова для педагогической работы к Высшей школе пропагандистов. Но заняться преподаванием Михаилу Суслову было не суждено. Борис Ройзенман хоть и тяжело болел, но успел передать своего бывшего сотрудника коллегам. По всей видимости, в экономическом институте красной профессуры его негласно опекали люди из окружения Сталина, прежде всего бывший однокурсник Лев Мехлис и Борис Двинский. Видимо, они-то во многом и изменили судьбу Суслова.

Роль Мехлиса, которого у нас давно рисуют в основном палачом, в продвижении Суслова пока не совсем прояснена. Больше материалов удалось выявить об участии Двинского.

В отличие от большинства других высокопоставленных сотрудников партаппарата, Двинский не принадлежал к профессиональным революционерам, не комиссарил и не служил в карательных органах. Он был одним из немногих, кто успел до Октябрьского переворота получить классическое образование на историко-филологическом факультете Московского университета. Большую часть Гражданской войны Двинский провёл в школах подмосковного Талдома. А в партию его приняли лишь в 1920 году, когда ему стукнуло уже двадцать шесть лет.

Толчок карьере Двинского дало, видимо, редакторство одной из тверских газет. Он попал кому-то на заметку и осенью 1925 года был вытащен в Москву, в подотдел местной информации ЦК, откуда его через три года забрали в личный секретариат Сталина.

Похоже, вождь Двинскому очень доверял. Иначе не продержал его возле себя почти целое десятилетие, а потом не бросил бы на очень сложный регион – Дон. Правда, чем конкретно занимался Двинский у Сталина, до сих пор точно неизвестно. По одной из версий, через него Сталин осуществлял связь со своими личными агентами в различных органах власти.

С конца 20‐х и вплоть до середины 30‐х годов Двинский в качестве одного из помощников Сталина работал в плотной связке с другими людьми из круга вождя, в частности с Львом Мехлисом и Александром Поскрёбышевым. По сути, именно эта троица с подачи Ройзенмана взяла Суслова в тщательную разработку. В какой-то момент о нём было доложено непосредственно Сталину. А дальше в дело вступил Андрей Андреев.

На мой взгляд, эта фигура странно недооценивается. О нём продолжают писать как о серой личности, которая якобы мало на что влияла. Однако есть немало данных, которые позволяют предположить, что именно Андреев являлся в конце 20‐х – начале 30‐х годов одним из создателей и неформальным руководителем личной разведки Сталина.

Вспомним, кто в 1930–1931 годах руководил контрольными органами партии и правительства и был, по сути, глазами и ушами Сталина в партийном и советском аппаратах. Не Андреев ли? И пусть никого не вводит в заблуждение нахождение Андреева «в тени» с 1931 до 1935 года. Руководство транспортом блёклым теням ни в одной стране мира не доверялось.

Пик могущества Андреева, полагаю, пришёлся на середину и конец 30‐х годов. Именно к нему весной 1935 года отошли от Лазаря Кагановича функции второго в партии – после Сталина – человека. Есть основания полагать, что именно он вплоть до начала 40‐х годов рекомендовал вождю руководителей ключевых регионов страны. Прочитайте мемуары бывшего первого секретаря Сталинградского обкома партии Алексея Чуянова. Там всё по полочкам разложено. Чуянов подробно рассказал, как Кремль готовил руководящие кадры после массовых репрессий. Способных людей отыскивали на заводах и в институтах и сразу выдвигали на работу в аппарат ЦК. Там в течение нескольких месяцев к ним присматривался завотделом руководящих партработников Георгий Маленков. А потом своё мнение должен был высказать секретарь ЦК Андрей Андреев. Он мог поддержать выбор Маленкова, а мог и отвергнуть. Важно то, что Сталин перед войной очень прислушивался к кадровым рекомендациям Андреева.

Именно по этой схеме происходило выдвижение самого Алексея Чуянова, который за три года скакнул из инженеров-механиков одного из московских трестов через аппарат ЦК в кресло первого секретаря Сталинградского обкома. По такой же схеме в конце 30‐х годов оказался руководителем Белоруссии и Пантелеймон Пономаренко.

Подобное предстояло пройти и Суслову, но не всё оказалось так просто. По ряду косвенных признаков Двинский и Андреев какое-то время рассматривали его кандидатуру для работы или в личном секретариате Сталина, или в отделе руководящих партработников ЦК. Но для начала ему хотели дать возможность доучиться в Экономическом институте красной профессуры. Всё изменила резко усложнившаяся ситуация на Дону. Впрочем, обо всём по порядку.

Москву уже давно тревожило положение дел на юге страны, и особенно на Дону. Руководитель Азово-Черноморского края Борис Шеболдаев довёл регион, что называется, до ручки. Он затравил весь край. И с ним надо было что-то делать.

Сталин поручил заняться этим Андрееву. И не только потому, что Андреев на тот момент отвечал в руководстве партии за партийные кадры. Когда-то Андреев сам руководил Северным Кавказом.

В начале января 1937 года Андрей Андреевич выехал в Ростов и организовал смещение Шеболдаева. Всесильному хозяину Дона пообещали перевод в Курск. На освободившуюся должность эмиссар Сталина порекомендовал чекиста Ефима Евдокимова. Однако и новый руководитель не уловил веяний времени. Он продолжил политику предшественника по закручиванию гаек и нагнетанию страха.

Буквально через несколько месяцев после своего избрания Евдокимов поставил перед Сталиным вопрос о новых масштабных арестах в Ростове. Под каток репрессий попали бывший второй секретарь крайкома партии Малинов, глава крайисполкома Ларин и другие номенклатурные работники. По сути, на регион была накинута новая удавка.

Когда Андреев понял, что новый хозяин региона оказался ничем не лучше старого, он предпринял новый манёвр. Сославшись на чрезмерные размеры территории – Азово-Черноморский край включал в себя 144 района, он в сентябре 1937 года инициировал его разукрупнение и образование двух новых субъектов – Краснодарского края и Ростовской области. Эта административная реформа, соответственно, потребовала формирования новых кадровых команд.

Поначалу Андреев убирать Евдокимова не собирался. Он придумал другой ход: обложить хозяина Дона проверенными кадрами, которые заставят его поумерить пыл и резко снизить обороты в репрессивной политике. Реализовать эту задачу, видимо, должен был как раз Суслов.

В начале октября 1937 года Михаил Андреевич получил вызов в отдел руководящих парторганов ЦК – видимо, к Георгию Маленкову. Ему объяснили, что дальнейшую учёбу, вероятно, придётся прервать и заняться практикой. По некоторым косвенным данным, он рассматривался на должности либо одного из заместителей Маленкова, которому доверили кураторство Северного Кавказа, либо инструктора ЦК с перспективой через два-три месяца пересесть в кресло руководителя Ростовского обкома. Тогда же Суслов получил задание организовать проведение выборов первого состава Ростовского обкома партии. Другими словами, он должен был обеспечить выборы нужных Центру людей, через которых Москва могла бы влиять на Евдокимова.

Член Оргбюро и секретарь ЦК ВКП(б) А.А. Андреев на авиационном празднике в Тушине. 1936 г. [РИА «Новости»]

Однако в Ростове всю подготовку к партконференции взял на себя второй секретарь Азово-Черноморского крайкома Семякин. Возможно, Евдокимов рассчитывал с его помощью сохранить свою старую команду. Тем более что Семякин находился у него на крючке. Ему было известно, что Семякин три месяца давал в своей квартире приют жене троцкиста Милославского, а в Радиокомитете поддерживал нескольких сотрудников, которые, по данным чекистов, в своё время были связаны с белогвардейцами.

Евдокимов не учёл одного. Москва тоже располагала компроматом на Семякина. А не отстраняла она его от работы только потому, что ещё не успела проверить все порочившие партаппаратчика сведения. На время же проверки Центр решил подстраховаться и приставить к Семякину своего человека. Им и стал Суслов.

Назначение Москва оформила решением Политбюро, которое 31 октября 1937 года постановило: «Утвердить заведующим отделом руководящих парторганов Ростовского обкома ВКП(б) тов. Суслова М.А.»[46].

Прежде занимавший эту должность Абрам Шацкий получил кресло заместителя председателя облисполкома. Ну а Семякин формально стал куратором московского назначенца.

Дальше события развивались очень стремительно. В Москву поступили новые материалы о Семякине, и 3 ноября 1937 года Лев Мехлис доложил о них секретарям ЦК Сталину и Андрееву и наркому внутренних дел Ежову.

Видимо, на основе этих материалов Политбюро 9 ноября 1937 года постановило отозвать Семякина в распоряжение ЦК, а на освободившееся место утвердило другого московского эмиссара – уже знакомого нам Двинского. А ещё через четыре дня последовал арест Семякина.

«13 ноября 1937 года, – рассказывал бывший сотрудник УНКВД по Ростовской области Маркович, – в Ростов приехала бригада оперативных работников наркомата <внутренних дел> во главе с бывшим начальником 4 отдела Наркомата Литвиным. Литвин объявил, что приехал в УНКД вскрыть причины срыва выдачи зарплаты рабочим к Октябрьским торжествам, а равно и срыв снабжения города продуктами. В первую же ночь были арестованы бывший второй секретарь обкома ВКП(б) Семякин, зав ОРППО обкома Шацкий, завотделом школ обкома Шестова, начальник облвнуторга Леонов и зав. городской конторой Котляренко»[47].

Маркович сообщил не всё, а кое-что перепутал: 11 ноября чекисты взяли в Москве руководителя группы Комиссии партконтроля при ЦК по Ростову Сурена Шадунца, а Шацкий был взят позже.

Семякин на третий день после ареста, прямо во время допроса, скончался. Судя по всему, кто-то хотел от Семякина перебросить мостик к Суслову. Говорили, будто инициативу проявили друзья Евдокимова из руководства НКВД. Мол, Суслов не только проморгал «врага народа», но ещё и навязывал его создававшемуся обкому партии. Московскому эмиссару явно грозил арест.

Спустя много десятилетий слухи о той истории дошли до родни Суслова. «В 1937 г., – писал в нулевые годы его зять Леонид Сумароков, – назревало «дело» Суслова. Его чуть не арестовали. Суть «дела» заключалась в том, что его тогда направили в качестве представителя центра проводить выборы руководства партийной организации Ростовской области. Через три дня вновь избранного первого секретаря обкома арестовали, как «врага народа». Немедленно нашлись высокопоставленные деятели, которые обвинили Суслова в том, что он содействовал проникновению враждебных кадров во власть. По словам Суслова (редкий случай, когда он сам рассказывал об этом семье), дело приняло очень серьёзный оборот. Суслов построил свою защиту против обвинителей так: вы, несомненно, имели информацию о кандидатуре ещё до выборов. Как же могли допустить, чтобы выборы состоялись, не информировав об этом меня, представителя Центра? Получается, что это не моя, а ваша вина, а вы компрометировали установку партии! Доводы сочли вполне убедительными, и «дело» против Суслова было закрыто. Деталей не знаю, но вроде бы помогли тогдашний помощник Сталина, кажется Двинский (которому, говорят, Сталин очень доверял; признаю, имя это я пытался разыскать, но так нигде и не встречал), и лично сам Сталин».

Постановление Политбюро об очередном назначении М.А. Суслова. [РГАНИ]

Правда, и Сумароков кое-что перепутал. Первым секретарём только что образованного Ростовского обкома ВКП(б) был избран, как и планировалось, профессиональный чекист Евдокимов, осечка вышла со вторым секретарём обкома – Семякиным. Но он прав оказался в другом: от возможного ареста его тестя действительно спас Двинский, который на тот момент пользовался безграничным доверием Сталина. Двинский, напомню, заменил Семякина на посту второго секретаря Ростовского обкома.

На этом проблемы у Суслова не закончились. Ведь одновременно с раскруткой дела Семякина под него начали копать и в Москве. В личном деле Суслова, хранящемся в РГАНИ, отложилась копия письма и.о. секретаря парткома Экономического института красной профессуры И. Чистякова в Отдел руководящих парторганов ЦК. Оно датировано точно тем же числом, 9 ноября 1937 года, когда сняли Семякина. Бдительный партфункционер доложил, что в главной кузнице партийных кадров парторганизацию возглавил «враг народа». А кто этому врагу помогал? В том числе Суслов.

Чистяков писал:

«Партийный комитет Экономического института красной профессуры сообщает, что общее партсобрание, в связи с разоблачением ряда врагов народа (Сидорова, Великова, Гоценко) записало в своём постановлении о притуплении партийной бдительности со стороны Суслова, работающего в качестве зав. ОРПО Ростовского обкома ВКП(б), Муханова, работающего в гор. Саратове в пед. институте, Кокуркина, работающего в Куйбышевском Облплане и Самохвалова.

Указанные товарищи, состоя членами партийного комитета последнего созыва, не проявили необходимой партийной бдительности в деле разоблачения врагов народа и политической настороженности в момент выборов секретаря Партийного комитета Гоценко, а также и при выдвижении его на ответственную партийную работу в ЦК ВКП(б)»[48].

Заметим, что Суслов, несмотря на переезд в Ростов, продолжал числиться слушателем института (официально его отчислили лишь 15 ноября 1937 года). По косвенным данным, Чистяков вспомнил о совместной работе в парткоме института Суслова с арестованным Гоценко не по собственной воле, а по указанию людей из аппарата Отдела руководящих парторганов ЦК, которым руководил Маленков. Но зачем это понадобилось Маленкову? И кто не дал хода доносу? Двинский? Но он уже не работал в Москве, а находился в Ростове. Есть основания полагать, отстать от Суслова приказал секретарь ЦК Андреев.

Андреев в очередной раз прибыл в Ростов с инспекцией почти сразу после ареста Семякина. С собой он привёз из Москвы в помощь Двинскому и Суслову Дмитрия Крупина, который стал третьим секретарём Ростовского обкома.

Андреев же направил 15 ноября Сталину шифровку, в которой признался, что положение на Дону аховое как с партработой, так и с хозяйством. «У Евдокимова, – доложил Андреев вождю, – настроение невольно мрачное. Двинский берётся за работу хорошо»[49]. Видимо, Евдокимов почувствовал, что Двинский вскоре его заменит на посту первого секретаря.

Документ об отчислении Суслова из Института красной профессуры. 1937 г. [РГАНИ]

По требованию Андреева 22 ноября в Ростове состоялся пленум обкома. Вопрос был один: положение в парторганизации области. Евдокимова обязали выступить с докладом. Но главную речь на пленуме произнёс не он, а Андреев.

Кстати, Андреев запретил сотрудникам местного аппарата стенографировать его выступление. Ослушался указания московского гостя только один человек – второй секретарь обкома Двинский. Уже один этот факт говорил о том, с какими полномочиями появился в Ростове этот московский эмиссар и какая поддержка у него имелась в верхах, в отличие от Евдокимова.

Речь Андреева состояла из трёх блоков. В первом блоке он отметил очевидные вещи и известные факты. Все и без него знали об огромных очередях в Ростове за продуктами и промтоварами, о задержках зарплаты на крупных предприятиях города и об отмене пригородных поездов. А кому исправлять ситуацию? «Из нового состава бюро <обкома>, – напомнил Андреев, – разоблачено две трети бюро и половина кандидатов. Врагу второй раз удалось довольно серьёзно пробраться на руководящие посты. В первый раз – шеболдаевская банда, во второй раз – Шацкий, Семякин, Кравцов»[50].

Андреев констатировал, что Шацкий и Семякин во многом дезорганизовали партработу на Дону. В регионе, по его мнению, создалась обстановка безответственности за клевету врагов на членов партии. Многие исключённые из ВКП(б) честные труженики поняли, что жаловаться бесполезно. Кстати, в обкоме накопилось пять тысяч нерассмотренных апелляций. При этом все в обкоме знали, что Шацкий рядом со своим кабинетом имел комнату для ареста недовольных.

Отсюда следовало обвинение уже в адрес Евдокимова. Андреев заявил, что тот неправильно подбирал кадры. Однако вопрос о его снятии ещё не стоял. Андреев предложил другое: усилить вербовку рабочих в партию, расчистить Дон от ещё не разоблачённых врагов, окончательно ликвидировать вредительство на производстве, и прежде всего на «Сельмаше» и на таганрогском заводе, прекратить травлю честных людей и вести правильный подбор кадров.

И кому предстояло выполнять эти задачи? Похоже, на Евдокимова Андреев уже сильно не рассчитывал. А значит, наводить порядок должны были московские назначенцы: второй секретарь обкома Двинский, третий секретарь Крупин и заотделом руководящих парторганов Суслов.

К слову, осенью 2020 года я поинтересовался у сына Михаила Суслова Револия Михайловича, как преподносился перевод отца в Ростов в их семье, какую роль в этом сыграли Двинский и Андреев. Револий Михайлович заявил, что у них в семье всегда были уверены, что судьбу отца осенью 1937 года определил лично Сталин и никто более. Как он слышал, однажды Сталин вызвал отца к себе и сказал, что хватит учиться, пора работать, и послал его на Дон. По его словам, Сталин отлично знал очень многих людей, входивших в номенклатуру ЦК, и часто лично распоряжался их судьбами. Вождю давно, по утверждению Револия Михайловича, был известен и Суслов. Якобы отец уже несколько лет находился на заметке у вождя. А с Двинским, как полагал Револий Михайлович, отец познакомился уже в Ростове.

Вряд ли это так. Конечно, в большинстве случаев кадровые решения такого уровня принимал лично Сталин. Но на основе чего? Только собственных наблюдений? Или кто-то для него собирал информацию и давал советы?

Когда Суслова назначили на Дон, вслед за ним в Ростов сразу собралась и его жена. Как рассказывал Револий Михайлович, мать ни дня не сидела без работы. Прибыв в Ростов, она тут же устроилась в клинику Богораза, где стала специализироваться на операциях для детей с волчьей пастью. А поселилась семья Сусловых на улице Фридриха Энгельса, в доме 132, в пятой квартире.

Итак, в Ростове перед Сусловым были поставлены две задачи. Во-первых, он, как заведующий отделом руководящих парторганов обкома, должен был остановить масштабные репрессии и организовать пересмотр многих дел по массовому исключению людей из партии. И во-вторых, ему предстояло в короткий срок подобрать новые кадры для районных и областных управленческих звеньев.

Времени на раскачку у Суслова не имелось. Куда бы он ни сунулся, везде царили бардак и произвол. Возьмём Сталинский район Ростова. В 1937 году там исключили из партии 218 человек. Как потом выяснилось, 76 человек выгнали ошибочно. И кто в этом был виноват? Суслов полагал, что львиная доля ответственности за произвол лежала на бывших руководящих работниках региона.

Выступая в начале февраля 1938 года на пленуме Сталинского райкома партии, он заявил: «Решения пленума ЦК подчёркивают, что в 1937 году партия провела огромную очистительную работу, разоблачила целые гнёзда бандитов, врагов, замаскировавшихся в различные формы, иногда неожиданные, но и что и в этой огромной работе, проведённой партией, многие партийные организации допустили огромнейшие ошибки и извращения, идущие по линии бездушного, бюрократического, иногда преступного отношения к исключению из партии, отношения к отдельным членам партии. В решении ЦК сказано, что в Ростовской организации к этому делу приложили вражескую руку подлые мерзавцы Семякины, Шацкие и Шестовы. А в Сталинской районной партийной организации приложил вражескую руку подлый мерзавец, отъявленный враг Карпенко. Сейчас есть показания этого врага, теперь он развязал язык и заговорил о вражеско-вредительской работе, именно прежде всего по этой линии»[51].

Это не означало, что все чистки партийных рядов и управленческих кадров на Дону прекратились и никаких врагов больше не существовало. Изменились подходы к чисткам, сменились масштабы репрессий, но сама карательная политика никуда не исчезла. Только если раньше спецслужбы хватали чуть ли не всех подряд, теперь дела заводились выборочно. А главный огонь сосредоточивался по тем, кто раскручивал массовые гонения.

Для Сталина 2 мая 1938 года Двинский передал по телефону:

«Должен сообщить, что дела у нас внушают мне большую тревогу.

За последнее время выявлены, как враги, нач. ОблЗО, председатель Ростовского Горсовета, зав. ОРПО Ростовского Горкома и многие другие. Значительная часть секретарей райкомов проходит по показаниям. Вызывает сомнение один из членов бюро обкома – зам. пред. облисполкома Зуев, сейчас временно исполняющий обязанности нач. ОблЗО.

Нач. управления НКВД сообщил мне, что нынешний зав. с/х отделом обкома Магничкин является участником к.-р. организации. Этот Магничкин был долголетним личным помощником Евдокимова, пользуется у него полным доверием. Это значит, что кроме всех прочих пакостей, он мог предупреждать ряд людей об имеющихся на них сведениях и подбирать кадры. Разоблачение Магничкина окончательно подорвёт доверие в партийной организации к Евдокимову.

Нет у меня доверия, на основе ряда фактов, к зав. Особым Сектором обкома, также долголетнему сотруднику Евдокимова. Этого я уберу пока что на другую работу.

Но в отношении Магничкина нужно тщательно посмотреть, и здесь, по-моему, без Вашей помощи не обойтись, так как разоблачение этого человека не может не отразиться на положении дел в обкоме и в партийной организации. Понадобится авторитетная поддержка ЦК ВКП(б).

Мне сейчас приходится трудновато, так как вынужден по ряду вопросов иметь тайны от первого секретаря и очень настороженно относиться к людям, на которых он, к сожалению, вполне полагается. Факты говорят за то, что мы очень неудачно подбираем работников, и я не сомневаюсь, что нам их подсовывают, пользуясь, в частности, тем, что второй и третий секретари и зав. ОРПО обкома – новые люди»[52].

Что из этого сообщения следует? Во-первых, подтверждается, что Двинский, а значит, и Суслов были осенью 1937 года направлены на Дон прежде всего с целью вникнуть в реальное положение дел в регионе и подготовить почву для смены Евдокимова. Второе. Двинский изначально не доверял Евдокимову и многие свои действия даже не считал нужным согласовывать с первым секретарём обкома. И третье. Ростову следовало ждать очень скоро новую кадровую революцию.

Так оно и случилось. Уже на следующий день после получения от Двинского сообщения, 3 мая 1938 года, Политбюро постановило вызвать Евдокимова в Москву и дать ему новую должность – заместителя наркома водного транспорта, что означало для него существенное понижение. Двинский был рекомендован и утверждён и.о. первого секретаря Ростовского обкома.

Казалось бы, всё – узел развязан, Москва сразу отозвала третьего секретаря обкома Дмитрия Крупина, которого уже ждало место управляющего делами ЦК ВКП(б). Однако Двинский считал, что успокаиваться рано, и 16 мая 1938 года доложил Сталину: «Допускать неукомплектованность аппаратов нельзя. В Ростовской области, вследствие косности в этом отношении, дело до сих по обстоит слабо. Проводим работу по выдвижению новых людей взамен обанкротившихся»[53].

Уже 17 мая Политбюро утвердило новым вторым секретарём Ростовского обкома (взамен ставшего первым секретарём Двинского) Г. Громова, который до этого работал ответственным организатором в отделе Маленкова в Москве, а третьим (взамен вернувшегося в столицу Крупина) – М. Суслова.

Маленькая подробность. Вообще-то проект постановления Политбюро по новым второму и третьему секретарям Ростовского обкома был подготовлен ещё 13 мая 1938 года. Его завизировали Г. Маленков и А. Жданов. А потом кто-то от руки вписал: «Тов. Двинский согласен»[54]. Косвенно это указывает на то, что инициатива в части назначений исходила не от Двинского, а от Москвы, точнее – от Маленкова. Похоже, Маленков тоже хотел контролировать Дон, а заодно и Двинского, поэтому и протолкнул во вторые секретари обкома своего человека – Громова.

В новом качестве Суслов продолжил заниматься в регионе кадровой политикой. 8 июня 1938 года он на областной партийной конференции доложил: «В 1937 году в Ростовской области было исключено из партии две с половиной тысячи коммунистов. В большинстве случаев, как это теперь совершенно ясно, эти исключения проводились неоправданно, по карьеристским соображениям, в целях перестраховки.

Бывшее руководство обкома оставило себе в наследство две тысячи неразобранных апелляций. Каждый день сотни людей «осаждали» обком партии. Работать было трудно, особенно первые месяцы. Три четверти рабочего времени отнимали вопросы, связанные с разбором апелляций»[55].

Плохо в регионе обстояли дела и с приёмом в партию. По сути, в 1937 году никакого партийного пополнения не состоялось. Всё изменилось в конце года. За последние семь месяцев, сообщил Суслов, на Дону в партию приняли более трёх тысяч человек, в том числе почти тысячу из числа колхозников, служащих и интеллигенции.

Коснулись перемены и руководителей районного звена. С ноября 1937 по июль 1938 года аппарат Суслова выдвинул на посты первых секретарей горкомов и райкомов 55 человек и 52 – на должности вторых секретарей.

Значило ли это, что Суслов, когда работал в Ростове, окончательно покончил на Дону с репрессиями и помог всем безвинно осуждённым? Нет. Ангелом он не был, да и не всё было в его власти. Одной рукой он миловал, а другой казнил. Историк Рой Медведев, изучивший подшивки ростовской областной газеты «Молот» за 1938 год, нашёл не одну и не две заметки об экзекуциях, которым Суслов необоснованно подвергал десятки жителей Дона. А скольких людей он выгнал из партии за сокрытие информации о происхождении родственников и за недоносительство… Весельницкий прямо утверждал, что Суслов был причастен к продолжению репрессий на «Ростсельмаше».

И все же Суслов от незаконных репрессий немало людей спас. В архиве сохранилось письмо члена партии с 1920 года Ивана Сотникова. Осенью 1962 года он признался Суслову: «Я и семья моя – помним и никогда не забудем, как Вы, будучи заведующим оргинструкторским отделом Ростовского обкома КПСС, в 1938 году, пресекли попытки Ленинского РО МВД арестовать меня как врага народа. Я работал тогда начальником политотдела совхоза «Донсвиновод»[56].

Кому-то Суслов помог и с выдвижением. В частности, он был причастен к переводу в Москву на повышение Владимира Геращенко – отца будущего главного банкира страны. Тот попал на Дон осенью 1937 года из Ленинграда по приглашению на должность заместителя директора финансово-экономического института. Но почти сразу по прибытии в Ростов у директора института арестовали брата, и Геращенко тут же получил повышение. Потом его приняли в партию (он представил пять характеристик, две из них от людей с партстажем свыше десяти лет). А через год, осенью 1938 года, он получил приглашение в Москву в Госбанк. Геращенко отказался. «Только он вернулся домой, – рассказывал о своём отце В. Геращенко-младший, – вызывает его М.А. Суслов, тогда секретарь Ростовского обкома партии, и объясняет, какая важная задача была перед ним поставлена в Москве, и негоже от неё молодому коммунисту отказываться».

Как утверждал Геращенко-младший, Суслов в беседе с отцом попенял, что тоже готовил себя к другому, а партия распорядилась иначе: «Я вот тоже учился в Московском институте народного хозяйства, в Экономическом институте красной профессуры, хотел преподавать, а видите, где я!»

Крыть Геращенко-старшему было нечем, и вскоре он перебрался в Москву, возглавив в Госбанке управление валютных операций.

Летом 1938 года началась кампания по выборам в Верховный совет РСФСР. От Дона должны были пройти больше десяти кандидатов. Часть мест предназначалась местным кадрам. Суслов проходил не как заезжий москвич, а уже как ростовчанин. Он баллотировался по Мечетинскому избирательному округу.

Выступая перед избирателями, Суслов поклялся добить врагов: «Вместе с вами я буду ещё беспощаднее громить шпионов, диверсантов и вредителей, чтобы наш народ спокойно жил, свободно трудился и весело отдыхал»[57].

Несколько полагавшихся Дону мандатов Центр распорядился отдать москвичам, в частности наркому пищевой промышленности СССР Анастасу Микояну и жене главы советского правительства Полине Жемчужиной.

По неписаным правилам Микоян и Жемчужина накануне выборов приехали для встречи с избирателями на Дон. Суслову по должности вменили встречи, сопровождение и проводы московских гостей. Но он понимал, что одним протоколом не обойтись.

В московских эмиссарах Суслов увидел важных контролёров, которым предстояло в том числе оценить эффективность работы первых лиц ростовской власти. Другими словами, от столичных гостей во многом зависело и его личное будущее.

Суслов очень беспокоился. Он вроде неплохо знал Жемчужину, с которой вместе учились на Пречистенском рабфаке. Но ему было неведомо, какими инструкциями Москва снабдила его бывшую сокурсницу. И главное – сохранила ли Жемчужина благосклонность к нему? Ещё больше загадок таил Микоян. Тут следовало учитывать, что он в своё время руководил Северным Кавказом и прекрасно знал особенности региона. Скрыть что-либо от него было сложно.

Суслов волновался зря. Жемчужиной было приятно спустя годы встретиться и пообщаться со своим сокурсником. Микоян тоже особых претензий к нему не имел.

Однако не унимался Двинский. Он считал, что на Дону ещё остались скрытые враги, которых следовало выявить и добить. 2 августа 1938 года он сообщил Сталину и Ежову, что появились вопросы к отозванному в Москву начальнику управления НКВД по Ростовской области Герману Лупелину, появились показания на бывшего секретаря Ростовского горкома партии Алексея Васильева и компромат на председателя облисполкома Петра Муравьёва. Москва в ответ прислала в Ростов нового чекиста – Дмитрия Гречухина. Но тут зашаталось кресло под Ежовым. «В Ростове, – доложил Двинский 29 ноября 1938 года Сталину, – носятся слухи, что Евдокимов оказался врагом. Если это так, то по Ростовской области в отношении ряда людей надо будет сделать соответствующие выводы»[58].

Двинский выразил сомнения, в частности, по поводу Муравьёва и нового главного чекиста области Гречухина. Оргвыводы последовали незамедлительно: 3 декабря Политбюро отозвало в Центр Муравьёва, а 4 декабря Гречухина заменило на Абакумова, который в войну возглавит СМЕРШ. Дальше Сталин решил укрепить комсомольский аппарат и вернул в столицу Громова (он стал одним из секретарей ЦК ВЛКСМ). И уже 20 декабря 1938 года Политбюро опросом утвердило Суслова вторым секретарём Ростовского обкома[59]. Правда, в новом качестве Суслов пробыл всего полтора месяца. Он вскоре возглавит соседний регион – Орджоникидзевский (Ставропольский) край.

Кому и зачем понадобилось перемещение Суслова с повышением в должности в Ворошиловск (нынешний Ставрополь)? Этого потребовало серьёзнейшее ухудшение дел в крае. Для начала напомню, что собой представлял этот регион. Он включал в себя две – Карачаевскую и Черкесскую – автономные области, Кавказские Минеральные Воды, Кизлярский округ (отошедший потом к Дагестану), Моздокский район (впоследствии перешёл к Северной Осетии), а также более сорока других районов. На территории края проживали русские, карачаевцы, черкесы, ногайцы, кумыки, чеченцы, представители других народов. Что касается экономики, то район преимущественно ориентировался на сельское хозяйство. Промышленные гиганты в крае отсутствовали, а тысячи мелких предприятий в угольной, лёгкой и лесной отраслях погоды не делали.

Удостоверение М.А. Суслова. [РГАНИ]

Мандат делегата на XVIII съезд ВКП(б). [РГАНИ]

Последние два года Орджоникидзевский край сильно лихорадило. Сначала во «враги народа» попали первый секретарь крайкома партии Владимир Рябоконь и председатель крайисполкома Иван Пивоваров. Им на смену пришли Константин Сергеев и Альфред Розит. Но очень скоро и они оказались неблагонадёжными. Хотя Сергеев так старался угодить Центру! Чтобы заслужить благосклонность Москвы, он исключил из партии четверть коммунистов края. Но вместо ордена его обвинили в расправе над кадрами. Не лучше оказался и Розит. Кстати, председатель КСК Антипов категорически возражал против его назначения председателем крайисполкома[60]. Позже Москва прислала в край новых руководителей: бывшего ленинградского чекиста Дмитрия Гончарова и Вениамина Кушнарева. Но и они оказались не на высоте. Первым слетел Кушнарев. Потом дошла очередь и до Гончарова.

10 февраля 1939 года ситуацию в крае рассмотрело Политбюро. Оно постановило:

«1) Заслушав отчётный доклад о работе Орджоникидзевского крайкома ВКП(б), ЦК ВКП(б) постановляет признать работу крайкома ВКП(б) неудовлетворительной.

2) Отметить, что крайком ВКП(б) плохо занимался воспитанием кадров, не оказывал должной помощи вновь выдвинутым работникам, допускал администрирование в своём руководстве. В результате этого в крае имели место многочисленные факты необоснованных исключений из партии, снятия с работы низовых и районных работников. Особенно недопустимо, что в течение 1938 года без всяких к тому оснований в крае было сменено до 50 % всех председателей колхозов.

Обязать крайком партии решительно перестроить свою работу по воспитанию кадров и не допускать впредь администрирования и необоснованных исключений из партии и снятия с работы работников.

3) Признать, что крайком партии, несмотря на неоднократные предупреждения со стороны ЦК ВКП(б) и сигналы, поступавшие от коммунистов, не принял должных мер по разоблачению до конца провокационной работы врагов народа, пробравшихся в органы НКВД Орджоникидзевского края.

Предложить крайкому ВКП(б) исправить допущенные ошибки.

4) Обратить особое внимание крайкома партии на то, что он слабо руководит сельским хозяйством в крае, в результате чего край отстаёт с выполнением основных сельскохозяйственных работ – невыполнение плана по зяби и засыпке сортовых семян, неудовлетворительная обеспеченность поголовья скота кормами. В крае имели место многочисленные факты нарушения сельскохозяйственной артели.

Предложить крайкому партии усилить своё руководство сельским хозяйством и, опираясь на опыт передовых колхозов и колхозников, обеспечить подъём сельского хозяйства во всём крае, своевременное выполнение всех сельскохозяйственных работ.

5) Учитывая, что т. Гончаров Д.Г. не справился с возложенными на него обязанностями, освободить т. Гончарова от работы первого секретаря Орджоникидзевского крайкома ВКП(б), отозвав его в распоряжение ЦК ВКП(б) для назначения на другую работу.

6) Утвердить первым секретарём Орджоникидзевского крайкома ВКП(б) т. Суслова М.А., освободив его от работы второго секретаря Ростовского обкома ВКП(б)»[61].

В Ворошиловске (Ставрополе) Суслов поселился на улице Октябрьской Революции, 34. Там специально под первых руководителей края было перестроено здание костёла. К слову, в этом костёле проходили службы вплоть до начала 30‐х годов. Но потом здание заколотили, и оно стало приходить в запустение. Предприимчивые хозяйственники успели часть надмогильных памятников использовать для укрепления фундаментов строившихся по соседству двух домов управления НКВД. А вот купол костёла долго оставался нетронутым. Но когда местное начальство задумалось, куда вселить предшественника Суслова Гончарова, оно этот купол сбило и быстро все другие сохранившиеся конструкции здания привело в порядок. Получился по-своему уютный двухэтажный домик на несколько семей. В него-то и вселился со своими домочадцами новый хозяин края.

С чего начал Суслов на новом месте? Следуя указаниям Центра, он первым делом осудил ежовщину и выступил за немедленный пересмотр прежних решений о репрессиях. В этом его сразу поддержал новый начальник управления НКВД Василий Панков (предыдущий – Ефим Кривец – перед назначением Суслова был арестован и вскоре расстрелян). Как заявил новый главный чекист края, большинство заведённых в крае дел о правотроцкистском подполье было сфальсифицировано.

На кого ещё, кроме Панкова, Суслов мог бы в Ворошиловске (Ставрополе) опереться? По логике, в первую очередь на секретарей крайкома партии и руководителей крайисполкома. Увы, как оказалось, практически всё начальство края не имело приличного образования. Секретарь крайкома по пропаганде Иван Храмков лишь три года проучился в коммунистическом университете имени Свердлова, который никогда фундаментальных знаний не давал. Он сам в анкетах указывал, что образование у него низшее. Такое же имел и Михаил Золотухин, а ведь он рассматривался на должность второго секретаря крайкома. Не лучше обстояло дело у других секретарей крайкома, в частности у Петра Устинова и Николая Величко. Однако и большого выбора у Суслова на тот момент не имелось.

Уцелевшие после чисток Сергеева и Гончарова руководящие кадры поначалу не верили, что массовые репрессии были ошибками и что следовало отказаться от частых арестов. На Суслова и Панкова посыпались жалобы. А партийная конференция Кагановического района Ворошиловска даже потребовала за увод от ответственности «врагов народа» снять всё бюро Орджоникидзевского крайкома во главе с Сусловым! Правда, соответствующие органы не в меру ретивых активистов из Кагановического райкома поправили.

В 1988 году Комиссия Политбюро ЦК КПСС во главе с Александром Яковлевым выявила, что Суслов далеко не всегда вёл себя как «голубь»: «Комиссия НКВД СССР в июле 1939 года докладывала Берии, что Суслов недоволен работой краевого управления НКВД, так как оно проявляет благодушие и беспечность. Суслов прямо называл лиц, арест которых необходим. В результате в 1939 и 1940 гг. в крае усилились репрессии».

Однако другие архивные документы свидетельствуют, что при Суслове масштабы репрессий в Орджоникидзевском крае существенно снизились. Давайте вместе полистаем 30‐страничный отчёт, который он 17 декабря 1939 года направил в Москву секретарям ЦК Иосифу Сталину, Андрею Андрееву и Георгию Маленкову.

Суслов доложил, что после принятия 10 февраля 1939 года постановления ЦК «О работе Орджоникидзевского крайкома ВКП(б)» в крае сократилось количество исключённых из партии. Если партбилеты были отобраны у 379 человек в 1938 году и у 142 человек в первом квартале 1939 года, то за второй квартал 1939 года партбилета лишились 55 человек, а за третий квартал 1939 года – 78 человек. Отказались в крае и от порочной практики повсеместной смены председателей колхозов. Если в 1938 году была уволена половина руководителей сельских хозяйств, то с 15 февраля по 1 июля 1939 года только каждый десятый. Замедлилась также текучесть секретарей парткомов в крае.

Особо Суслов остановился на положении дел в краевом управлении НКВД. Он доложил, что была осуществлена партийная проверка 411 работников НКВД, причём каждый вызывался на бюро крайкома, после чего 131 человек попал под освобождение, а им на смену парторганы прислали из числа партийного и советского актива 63 активиста. «Бюро крайкома, – сообщил Суслов, – предложило УНКВД (не знаю, не влезли ли мы несколько в функции тов. Берия?) перенести центр тяжести работы с ликвидации последствий вредительства на оперативную работу по разоблачению врагов народа»[62].

Проходная «Ростсельмаша». [Из открытых источников]

Суслов действительно много внимания уделял комплектованию местного управления НКВД кадрами, не запятнанными участием в репрессиях. Сошлюсь на свидетельство ветерана спецслужб Владимира Морева. Летом 1939 года он работал комсоргом в Минводском паровозном бюро. «Из Минвод в Ставрополь, – напомнил он спустя много лет Суслову, – Вы вызвали нас двоих: меня и секретаря ГК (горкома. – В.О.) тов. Заикина. Его направили работать начальником ОК (отдела кадров. – В.О.) в УНКВД, а меня ст. инспектором. Я не хотел идти, но Вы сказали – нужно идти и исправлять ошибки 1937 года»[63].

Москва была довольна тем, что Суслов чуть ли не вдвое увеличил численность краевой парторганизации. Если до его появления на Ставрополье в крае было 14 016 коммунистов (9827 членов партии и 4189 кандидатов), то к 1 марта 1940 года коммунистов стало уже 29 091 человек: 17 114 членов и 11 977 кандидатов, при этом, повторю, прекратилось массовое исключение людей из рядов ВКП(б).

Впрочем, не все цифры радовали. Ну как можно было отнестись к тому, что в Орджоникидзевском крае тогда находилось свыше 40 тысяч спецпереселенцев, которых власть считала бывшими кулаками?!

Суслов всего за год серьёзно оживил экономику региона. Об этом свидетельствовала сухая статистика. Если в 1938 году средняя урожайность зерновых на Ставрополье составляла 9,1 центнера с гектара, то в 1939 году – уже 10,8. В 1939 году край собрал зерновых на 12 миллионов пудов больше, чем годом ранее. Увеличились и сборы хлопка, картофеля и подсолнуха. Не случайно в марте 1940 года Суслов получил первый и самый высокий орден – орден Ленина. А тогда Кремль направо и налево наградами не разбрасывался.

Вообще, вопросы сельского хозяйства при Суслове рассматривались практически на каждом заседании бюро крайкома. Судите сами. 14 апреля 1940 года оно утвердило мероприятия по ликвидации чесотки овец в крае, 25 апреля 1940 года обсудило уход за озимыми и яровыми, через три дня заслушало вопрос о подготовке колхозов и совхозов края к сеноуборке, 4 мая – о работе звеньев в колхозах, 14 мая – об установлении норм зернопоставок и о мероприятиях по борьбе с клопами-черепашками, 23 мая – о плане тракторных работ МТС, 8 июня – об установлении порайонных норм поставок сена государства в 1940 году колхозными организациями…

Другое дело, что вообще-то всеми перечисленными вопросами по идее должны были заниматься не партийные, а советские органы власти, и даже не крайисполком, а отдел сельского хозяйства. Но Кремль ещё в 20‐х годах выстроил систему так, что главными рычагами управления обладали партийные органы. Всё, буквально всё тогда решала партия, а остальные лишь исполняли её указания.

К слову, 15 апреля 1940 года на недостатки в управлении селом в Орджоникидзевском крае указала главная газета страны – «Правда». Она напечатала зубастую статью «Ошибка одной колхозной парторганизации», разругав невинномысских партийцев. Суслову потом пришлось выслушать немало нелестных слов в Москве. Он вынужден был срочно по этому поводу собирать бюро крайкома.

Впрочем, это был единственный в довоенное время случай, когда Центр отчитал Суслова. Вообще-то Москва секретарём Орджоникидзевского края была очень и очень довольна. Работавший с конца 30‐х годов в аппарате ЦК Григорий Шумейко в своих мемуарах рассказывал, что его тогдашние коллеги приписывали Суслову роль советника самого Сталина по аграрным вопросам, а перед самой войной поползли слухи, будто Суслова собирались назначить новым наркомом земледелия.

Регистрационный бланк члена ВКП(б) М.А. Суслова. 1939 г. [РГАНИ]

Кроме сельского хозяйства, Суслов занимался в Орджоникидзевском крае и промышленностью. Москва поставила перед ним несколько задач, в частности, в кратчайшие сроки построить железные дороги Ворошиловск (тогдашний Ставрополь) – Невинномысск и Благодатное – Будённовск и оказать помощь в сооружении железнодорожной ветки Кизляр – Астрахань, а также приступить в краевом центре к строительству завода электроосветительной аппаратуры.

Удостоверение М.А. Суслова. 1939 г. [РГАНИ]

Главной же заботой Суслова перед войной был Невинномысский канал, призванный решить проблемы обеспечения водой сразу тридцати трёх районов края и соседних регионов. Постановление Политбюро о его строительстве было принято 8 февраля 1940 года. Краевые власти надеялись открыть канал досрочно – осенью 1941 года.

В мае 1978 года Суслов, оказавшись в Ставрополье, рассказывал: «Мне живо вспоминаются те полные трудового пафоса и всенародного энтузиазма боевые дни. В апреле 1940 года на строительство канала вышли 34 тысячи колхозников края, 10 тысяч колхозников Ростовской области и 2 тысячи – из Калмыцкой АССР, чтобы проложить рукотворную реку, соединить Кубань с Егорлыком и напоить живительной влагой бескрайние сухие степи. Это была поистине всенародная битва за воду. А чем были вооружены энтузиасты стройки? Только кирками, лопатами и всего лишь пятью экскаваторами. Всё население края принимало самое активное участие в строительстве канала.

Победа, одержанная на народной стройке Невинномысского канала, была победой освобождённого от эксплуатации коллективного социалистического труда. Таким трудом мы гордились тогда, вправе гордиться и в настоящее время»[64].

Политбюро утвердило новый состав бюро Орджоникидзевского крайкома партии 5 апреля 1940 года в составе девяти человек: первый секретарь М.А. Суслов, секретари М.И. Золотухин (второй секретарь), А.Г. Данилюк (третий секретарь), П.Т. Устинов (секретарь по кадрам), И.П. Храмков (секретарь по пропаганде), председатель крайисполкома В.А. Шадрин, редактор газеты «Орджоникидзевская правда» В.В. Воронцов, начальник краевого управления НКВД В.М. Панков и заместитель председателя крайисполкома А.И. Баранов. Позже этот состав не раз менялся, но костяк его сохранился вплоть до начала войны. По сути, бюро представляло собою штаб по управлению одним из ключевых регионов страны.

Постановление Политбюро по Орджоникидзевскому крайкому ВКП(б). 1939 г. [РГАНИ]

Теперь о другом. Чувствовали ли в Орджоникидзевском крайкоме приближение войны? Если верить сохранившимся протоколам заседаний бюро, то не очень.

Вот повестка дня бюро за 19 июня 1941 года. На обсуждение были вынесены шесть вопросов:

«1. О плане уборки колосовых (вместе с просом), подсолнечника, масличных культур и семенников трав урожая 1941 года по колхозам края.

2. О выполнении Воронцово-Александровским РК ВКП(б) решений бюро Крайкома ВКП(б) о политпросвете.

3. Итоги размещения займа третьей пятилетки (выпуск 4‐го года).

4. О санитарно-эпидемических кадрах в крае.

5. О ходе комплектования животноводческих ферм маточным поголовьем в колхозах Либкнехтовского и Петровского районов.

6. О строительстве животноводческих построек в колхозах края»[65].

Председательствовал на том бюро второй секретарь крайкома Михаил Золотухин. А через несколько дней началась война.

Первое после начала войны заседание бюро Орджоникидзевского крайкома партии состоялось 26 июня 1941 года. На нём обсуждалось преимущественно выполнение плана хлебозаготовок, а также организация торговли и связи. Через неделю бюро крайкома решало вопросы мобилизации городской молодёжи в школы ФЗО и заготовки металлического лома. На другом заседаниях партначальство обратило внимание на острую нехватку бумаги, из-за чего прекратился выпуск газеты «Молодой ленинец».

Непосредственно к военным вопросам бюро обратилось лишь через полтора месяца. Суслов 16 августа доложил командованию созданной Орджоникидзевской военно-территориальной зоны:

«По решению бюро крайкома ВКП(б), в целях обороны проведён ряд мероприятий.

В 14 пунктах края для борьбы с парашютными десантами организованы истребительные батальоны общей численностью в 1415 чел. В 32 районах созданы казачье-кавалерийские сотни и полусотни общей численностью в 2350 чел. Занятия сотни проводят ежедневно без отрыва от производства.

Кроме того, в крае развёрнута работа по подготовке ворошиловских всадников, пулемётчиков, телеграфистов, радистов, усиленно ведётся учёба населения по ПВХО и т. д. На 1 августа в крае обучено ворошиловских всадников 2278 чел. и обучается 1564 чел.; пулемётчиков обучено 443 чел., обучается 727 чел., работников связи (радистов, телеграфистов, телефонистов) готовится 1380 чел. Подготовлено населения по ПВХО 68 671, обучается по ПВХО 170 895 чел. По всем предприятиям, учреждениям, в колхозах, совхозах и т. д. организована сеть групп самозащиты, с которыми проводятся систематически и теоретические и практические занятия»[66].

Далеко не все начальники осознавали степень нависшей угрозы. Руководство Воронцово-Александровского района, к примеру, просто ушло в запой. Суслову пришлось всё районное начальство срочно вызывать на ковёр.

В других районах, наоборот, местные власти, видя, какая повсюду воцарилась неразбериха, позволили колхозам оставить значительную часть собранного зерна на свои нужды. Суслов, узнав об этом, рассвирепел и приказал уполномоченного Наркомзема по Ипатовскому району снять с работы, исключить из партии и отдать под суд.

Вскоре в край начали прибывать первые эвакуированные предприятия. Надо было где-то размещать станки, куда-то селить рабочих и где-то брать продовольствие. По итогам проверки, проведенной уполномоченным КПК и крайкомом, бюро крайкома 4 сентября отметило, что «поступающие в край эвакуированные предприятия своевременно не размещаются и оборудование этих предприятий длительный период не используются.

Так, например, прибывшая в г. Пятигорск Смоленская швейная фабрика в течение месяца не размещена и оборудование её не смонтировано.

Прибывшее в г. Ворошиловск оборудование Тульчинской швейной и обувной фабрик, вследствие безответственного отношения со стороны директоров Ворошиловской швейной и обувной фабрик (т.т. Клоц, Мазанкин) и председателя исполкома Ворошиловского горсовета тов. Попова, до сих пор не размещено и бездействует, тогда как Ворошиловская швейная фабрика из-за недостатка оборудования не выполняет программу по мобилизационному плану»[67].

В крае начался сбор тёплых вещей и белья для армии среди населения. Бюро крайкома дало задание собрать не меньше 20 тысяч полушубков, 11 тысяч меховых жилетов, 45 тысяч валенок и 60 тысяч меховых рукавиц.

Но что это решало? Нужны были не отдельные акции, а продуманная система мер. Понимая это, Суслов предложил 24 сентября провести в краевом центре – тогда он назывался Ворошиловск – собрание краевого партийного актива. Он лично выступил с установочным докладом, требуя резко увеличить производство сельхозпродукции для нужд фронта и существенно ускорить оборонное производство в крае. Особое значение первый секретарь крайкома придавал срочному строительству железнодорожной линии Кизляр – Астрахань.

Меж тем положение на фронте с каждым днём ухудшалось. Немцы вплотную подошли к Москве. В столице началась паника. Суслов, неожиданно вызванный грозным октябрём в Кремль, наблюдал её своими глазами.

Вернувшись в Ворошиловск, он дал команду усилить помощь фронту. Но местные органы власти нередко пороли чушь. Председатель Орджоникидзевского крайисполкома Василий Шадрин 14 ноября 1941 года ничего лучшего не придумал, как поручить своему аппарату изъять в краеведческом музее все старые кинжалы, шашки и ножи и передать всё это старьё бойцам истребительных батальонов. Как кинжалами одолеть врага, он не объяснил.

Когда наши войска перешли под Москвой в контрнаступление, Орджоникидзевский крайком получил письмо от командира одного из корпусов Доватора: «Я был бы счастлив, если бы от Вас получил пополнение на конях хотя бы человек пятьсот». Сам прославленный генерал выражал пожелание, «чтобы 2‐й гвардейский кавказский корпус и впредь состоял бы из терских и кубанских казаков и корпус высоко держал боевые традиции орджоникидзевцев» [68].

Уже в самом конце 1941 года в Ворошиловск из Подмосковья прибыли несколько человек Доватора отобрать и принять пополнение. В ту группу входил, в частности, Николай Шелухин, который 31 декабря сделал на этой сессии краткое сообщение о корпусе Доватора. За две недели на призыв пополнить знаменитую часть откликнулось более пятисот человек. Суслов организовал в Ворошиловске митинг – проводы добровольцев на фронт 16 января, а на следующий день началась погрузка пополнения на вокзале.

Суслов лично интересовался, как добрались ставропольцы до места дислокации, куда их определили и как они проявили себя в первых боях. Ему важно было узнать, как показала себя и переданная фронтовикам техника, закупленная на средства южан. Подробные донесения руководителю края посылали с фронта командир 4‐й гвардейской кавалерийской дивизии генерал-майор Кондрат Мельник и старший батальонный комиссар А. Овчинников.

В июне сорок второго года Суслов вновь был вызван в Москву, на этот раз для участия в сессии Верховного Совета СССР. Столица уже успела ожить. Ещё бы! Немцы были отогнаны на сотни километров. Однако в это самое время враг начал новое наступление на юго-западе. Немцы вплотную подошли к Ростову и собирались двигаться дальше на Ставрополье. Суслов принял решение эвакуировать семью. «В один день нас, маму, меня и младшую сестру, – рассказывал Револий Михайлович, – собрали, погрузили в грузовик и отправили на Восток, в Кизляр. Потом был Грозный. Одну из ночей мы провели в станице Шелковская. Дальше путь лежал в сторону Баку. Затем на пароходе через Каспий мы попали в Казахстан и наконец добрались до Джамбула, где потом и прозимовали. Лишь через год отец прислал в Джамбул своего охранника и мы вернулись к нему в Ставрополь».

Перед угрозой оккупации края власть срочно разработала план организации партизанского движения. Суслов представил этот план на заседании бюро крайкома 22 июля 1942 года. В нём были определены цели и задачи партизанских отрядов, порядок организации и источники их комплектования, а также поставлены задачи по созданию баз для каждого.

Крайком обязал создать на базе существующих истребительских батальонов отряды численностью от 30 до 100 человек во всех районах и городах края. В эти отряды включались «диверсионные группы в составе 4 человек, среди них один старший». На командные посты крайком рекомендовал выдвигать секретарей райкомов, начальников НКВД и милиции, председателей райисполкомов, райвоенкоматов и других руководящих работников.

Предусматривалось оборудование баз, в частности тщательно замаскированных землянок с запасами боеприпасов, продовольствия и одежды.

На заседании бюро крайкома Суслов сообщил о создании четырёх партизанских баз. Одна должна была появиться на западе края, в предгорьях Кавказа. Вторая – в районе Маныча, где в Гражданскую войну действовали отряды Ипатова и Апанасенко. Третья – на юге, в Георгиевском районе (там имелись леса). И четвёртая – на северо-востоке, в Кизлярском округе. Руководителями этих баз назначались секретарь крайкома И. Храмков, секретарь Апанасенковского райкома И. Несмачный, заместитель председателя крайисполкома А. Баранов и второй секретарь крайкома М. Золотухин. Всего планировалось организовать 40 отрядов с численностью две тысячи человек.

Дальше события развивались очень стремительно. Командующим только что созданным Северо-Кавказским фронтом Ставка 28 июля 1942 года утвердила маршала Семёна Будённого. По согласованию с ним Суслов 1 августа подписал решение об обороне Ворошиловска.

По свидетельству очевидца, «первого августа 1942 года в Ставрополе (тогда – Ворошиловске) наступила необычайно напряжённая тишина: город замер, не шумели, не бегали дети, были молчаливы взрослые. Периодически по улицам ездил легковой автомобиль, в котором первый секретарь Ставропольского крайкома ВКП(б) Михаил Андреевич Суслов (а может быть, это была фонограмма) по громкоговорителю объявлял, успокаивая жителей, что немцы далеко, под Ростовом. Просил не допускать паники»[69].

Однако с каждым часом ситуация ухудшалась, и уже 2 августа бюро крайкома постановило: «В связи с создавшейся обстановкой перевести аппарат крайкома ВКП(б) из г. Ставрополя в г. Пятигорск.

Установить, что секретари крайкома ВКП(б) тт. Суслов, Золотухин, Саренц, Данилюк остаются работать в г. Ставрополе.

Руководство работой крайкома ВКП(б) в г. Пятигорске возложено на т. Воронцова».

Цитата приведена по сборнику документов: «Ставрополье в Великой Отечественной войне» (Ставрополь, 1962. С. 107–108). Правда, непонятно, почему в этом сборнике краевой центр не был назван тогдашним названием – Ворошиловском.

В ночь на 3 августа стало известно, что немцы прорвались на север края и вступили в Красногвардейский район. Суслов срочно позвал к себе всех имевшихся в наличии членов бюро крайкома. В четыре утра он дал команду всем начальникам выехать в намеченные партизанские базы. А через несколько часов немцы начали бомбить Ворошиловск с воздуха, после чего в город без боя вошли вражеские танки.

К слову, приказ об эвакуации Ворошиловска пришёл на предприятия города лишь 11 августа. И кому он 11 августа был нужен?!

Где же в это время был Суслов? Тогдашний секретарь крайкома по пропаганде Рачия Саренц в 1962 году в своей мемуарной книге подтвердил, что, да, в три или четыре часа утра 3 августа Суслов позвал к себе всех имевшихся в наличии членов бюро крайкома (а из секретарей крайкома в Ворошиловске тогда находились только Суслов и Саренц). Эвакуация остававшейся в краевом центре части партаппарата, по словам Саренца, началась в обед. Но организованного движения партфункционеров в сторону Кавказских Минеральных Вод не было. Саренц выходил из Ворошиловска отдельно от Суслова. До Пятигорска он добрался в четыре утра 4 августа. Суслова и председателя крайисполкома там ещё не было. Как рассказывал Саренц, Суслов появился в Пятигорске лишь 5 августа. Своим соратникам он сообщил, что по пути заезжал в разные районы, изучал положение дел в них и оказывал необходимую помощь. Но кто мог бы подтвердить эти объяснения Суслова?

К слову, в Ворошиловске тогда по этому поводу ходили самые разные слухи. Некоторые говорили, будто Суслов, чтобы спастись, переоделся в простого крестьянина. «О секретаре крайкома М.А. Суслове, – рассказывал сотрудничавший в войну с немецкими оккупантами журналист Леонид Леонидов-Польской ставропольскому краеведу Герману Белкову, – тогда говорили, что будто бы он на второй день оккупации приходил к зданию горкома партии «напротив входа в рощу» и сокрушённо печалился: «Что я скажу о случившемся своим коммунистам?» Это может быть и родившаяся в те дни легенда. Но на форштадте упорно ходила молва, что в первые дни оккупации Суслов скрывался в сарае своей прислуги на Невинномысской улице. Этот слух косвенно подтверждён появившимся в печати воспоминанием о том, как ночью 5–6 августа 1942 года видели Суслова ехавшим в машине вблизи села Татарка. Не исключено, что Суслов, застряв в городе, вынужден был пойти на прорыв по неустойчивым тылам противника, держа курс на Кизляр, где он затем и обосновался».

А что рассказывали очевидцы?

Сохранились свидетельства сотрудника спецслужб Владимира Морева. В 1962 году он напомнил Суслову: «Третий раз мы встретились в безрадостные, грозные, панические дни. Это было 5 или 6 августа 1942 года (Морев перепутал даты: всё случилось 3 августа. – В.О.). Я был ответдежурным по Управлению. Немцы высадили десант. Все наши бежали. Я оставался до последней минуты, уничтожал документы, выводил из строя связь. А когда выскочил из здания, оказалось, шофёр угнал машину, а немцы стреляли в скверике, что напротив УКГБ. Они заметили меня в «павлиньей» форме, обстреляли, но я через забор перепрыгнул на стадион и убежал в лес, оттуда добрался до Пятигорска. Там было всё наше начальство. Вас не было. Я спросил Панкова (начальника краевого управления НКВД. – В.О.) и Паршина – где Вы? Они стыдливо молчали. Я выпросил полуторку, взял 2 пулемёта, 10 чекистов и выехал навстречу бегущим лавиной, искать Вас. Я нашёл Вас в Минводах, на крыльце здания Горотдела. Сказал, что приехал за Вами, пригласил ехать. Вы отказались и отпустили меня. Когда я подошёл к вокзалу, где стояла машина, началась бомбёжка вокзала и парка. Мы закопали убитых и вывезли раненых в Пятигорск, откуда выехали в Кизляр.

Здесь меня назначили командиром опергруппы. По Вашему заданию я выезжал в Червлённую с задачей разыскать и доставить ногайца-чабана, бывшего депутата Верховного Совета СССР, одним из первых получившего за свой многолетний труд орден Ленина. Он каким-то образом стал старостой и дал указание раздать весь колхозный скот по принципу, у кого больше было раньше изъято. Нагнал я его в бурунах. Вы пощадили его. Вы сделали правильно, и я запомнил это на всю жизнь. А ведь была тяжёлая година…

Потом я с группой был послан на Чёрный Рынок. Там 120 рыбаков ушли в плавни. А на родине так нужны были бойцы и рыба. Кроме того, это был плохой пример. Я понимал Ваше задание и вывел всех рыбаков. Потом они стали настоящими людьми.

Затем ездил в тыл врага, в Левокумну. Мы привезли первого «живого» немца-фашиста. Вы должны помнить его: он всё скулил: «Я – коммунист, Гитлер – капут» и никак не хотел сесть на стул»[70].

В Пятигорске Суслов пробыл всего несколько дней. Уже 5 августа стало ясно, что наши вряд ли удержат Кавказские Минеральные Воды. Часть крайкомовцев предлагали весь оставшийся партаппарат эвакуировать в Моздок. Но второй секретарь крайкома Золотухин настоял на другом варианте эвакуации – в Кизляр. Суслов же, по словам Саренца, занимался налаживанием контактов с военными, которым, однако, в те дни было не до партфункционеров.

Немцы вошли в Пятигорск 9 августа. К этому времени Суслов уже выдвинулся в спешном порядке в сторону Кизляра. Позже некоторые люди поставили ему в вину оставление на съедение фашистам нескольких тысяч находившихся на Кавказских Минеральных Водах на лечении раненых бойцов.

Важная деталь. Когда Москва наладила с покинувшим Ворошиловск Сусловым связь, она дала указание любыми путями доставить первого секретаря крайкома в Кремль. Там его в одной из приёмных увидел 30‐летний заведующий одним из отделов Агитпропа ЦК Константин Кузаков, который, по слухам, являлся внебрачным сыном Сталина. Как вспоминал партчиновник, Суслов сидел белый, как стена, готовый к самому худшему. Но в центральном партаппарате его обвинили не в сдаче краевого центра фашистам, а в том, что в тот день, когда немцы без боя вошли в Ворошиловск, в городе вышла газета с утверждениями, что враг никогда в Ворошиловск не войдёт, и немцы использовали этот номер газеты в своей пропаганде, утверждая, что власть большевиков всегда умела только врать. Как вспоминал Кузаков, Суслов попытался всю вину за сдачу Ворошиловска возложить на карачаевцев, обвинив тех в предательстве. Но были ли в верхах удовлетворены этим объяснением? И ничего ли Кузаков за давностью лет не перепутал?

Немецкие войска в Пятигорске. [Из открытых источников]

Что известно точно? 14 сентября 1942 года Суслов направил секретарю ЦК ВКП(б) Андрееву подробный – на десяти машинописных страницах – доклад «О проведённых мерах по Орджоникидзевскому краю в связи со сложившейся военной обстановкой». Обратим внимание, что документ был послан не Сталину и не члену ГКО Маленкову, а Андрееву. Случайно это или нет? И вообще, этот доклад Суслов сочинил по собственной инициативе или по чьему-то требованию? Почему это так важно, будет понятно чуть позже.

Суслов свой доклад начал с перечисления неудач Красной армии на бывшем Южном фронте. Он напомнил, как стремительно немцы захватывали наши города: Ростов-на-Дону, Ворошиловск, Невинномысск, Пятигорск… «Немцы, – подчёркивал Суслова, – не встретили сопротивления со стороны Красной Армии»[71].

Суслов констатировал, что наши части «в беспорядке бежали всё дальше, за Терек, дезорганизовали оборону…».

Стоп. Вот ради чего Суслов столь подробно остановился на неудачах нашей армии летом 1942 года. Ему важно было подчеркнуть, что отступление наших войск привело к дезорганизации обороны и последующему захвату немцами значительной части территории Орджоникидзевского края. Вывод напрашивался сам собой: это не крайком партии допустил сдачу Ворошиловска, а армия, а значит, и спрос должен быть не столько с первого секретаря крайкома, сколько с генералов.

Суслов отметил, что гарнизон Ворошиловска состоял всего из 800 бойцов воинских частей и из одного истребительного батальона, который был вооружён лишь винтовками. Он напомнил, что просил помощи у командующего фронтом маршала Будённого. «А присланный тов. Будённым для руководства обороной гор. Ворошиловска генерал Сергеев, – продолжал Суслов, – оказался крайне пассивным и неинициативным руководителем, неспособным возглавить порученное ему дело». Плохо проявили себя, по мнению Суслова, и правоохранители. «Органы НКВД и милиция края, – сообщил он, – в самый решающий момент были обескровлены». Вину за это он возлагал прежде всего на прибывшего из Москвы заместителя наркома внутренних дел Богдана Кобулова:

«Некоторые элементы из НКВД и милиция края, боявшиеся трудностей работы в условиях постоянной угрозы внезапного появления противника, столь ревностно выполняли приказания тов. Кобулова, что крайком партии часто узнавал о выезде работников КНВД и милиции за р. Терек лишь на другой и на третий день. Крайком партии, и в первую очередь я, как первый секретарь крайкома, допустил ту большую ошибку, что не опротестовал вредных действий тов. Кобулова перед ЦК ВКП(б). Ликвидация УНКВД края и милиции, которую по существу провёл тов. Кобулов, в известной мере лишила крайком партии реальной силы для борьбы с бандитскими группками и несоветскими экстремистами в колхозах, МТС и совхозах, всё чаще и чаще дававших о себе знать, в особенности в восточных районах края и срывавших проведение эвакуации, в особенности скота»[72].

Понимал ли Суслов на кого замахивался? Ведь Кобулов входил в ближнее окружение самого Берии, а значит, не просто ссора с влиятельным энкавэдешником, а, по сути, донос на него мог обернуться для Суслова арестом. Первого секретаря крайкома запросто можно было бы обвинить в пораженческих настроениях, а то измене и приговорить к вышке. На что же рассчитывал Суслов? Одно из двух. Или обстоятельства так припёрли его к стенке, что уже не было другого выхода, кроме как всё взвалить на армию и НКВД – лишь бы самому уцелеть. Или же изначально делался расчёт на заступничество Андреева.

Война войной, но никто не отменял подковёрной борьбы за власть и интриги. Берия вёл свою очень сложную игру. Ему важно было укрепить свои позиции, показать, что он – главный начальник над всеми спецслужбами, и выбить опору из-под руководителей не подчинявшейся ему партийной разведки, в частности из-под Андреева. Андреев же в свою очередь не собирался упускать Берию и НКВД из-под своего негласного надзора.

Как бы там ни было, содержание доклада Суслова стало известно Берии. Он затребовал от своего заместителя объяснений. А Кобулов доложил, что ответственность за случившееся в Орджоникидзевском крае должны были нести не чекисты или милиция, а прежде всего руководство крайкома партии. Он рассказал своему боссу, что увидел, когда по его приказу прилетел на Кавказ, и утверждал, что конец панике положили только руководимые им сотрудники НКВД, но не местные партработники и никак не Суслов:

«Первое, что бросилось на месте в глаза, – это – паническое бегство некоторой части населения Орджоникидзевского края, причём никто из партийно-советского актива края не сопровождал это население и эвакуированный скот. Всё было оставлено на произвол судьбы. В результате никто из эвакуированных не знал, куда они идут, кто обязан был проявить хотя бы минимальную заботу о женщинах и детях, составлявших большинство эвакуированных. <…> Руководство Орджоникидзевского края, в том числе секретарь крайкома тов. СУСЛОВ, находились где-то в районе Кизляра, причём никто не мог знать точного местонахождения тов. СУСЛОВА, которого я тщетно пытался разыскать в течение 4–5 дней. В результате в течение первых же 3–4 дней, путём применения в ряде случаев чрезвычайных мер, порядок был восстановлен, без участия тов. СУСЛОВА.

Видимо, тов. СУСЛОВ решил вину за своё паническое бегство и срыв эвакуации хозяйства края взвалить на НКВД»[73].

Что обычно после таких записок высокопоставленных аппаратчиков из спецслужб следовало? Как минимум – аресты. Ведь Кобулов бросал Суслову очень серьёзные обвинения. Но его никто не тронул. Как никто не тронул и Кобулова. Почему? Не исключено, что вмешалась большая политика. Возможно, Андреев и Берия в какой-то момент предпочли негласно заключить пакт о перемирии. И все остались при своих. Но надолго ли? Ясно ведь было, что никто ничего потом не позабудет и месть с той или иной стороны обязательно рано или поздно последует.

Подведём предварительные итоги. Так всё-таки где же пропадал Суслов после вхождения немцев в Ворошиловск? И куда он потом исчез?

Сам Суслов утверждал, что «в тяжёлое для края время Краевой комитет ВКП(б) стремился находиться в решающих пунктах. Из гор. Ворошиловска бюро крайкома выехало 3 августа за час до вступления в город частей немецкой армии. При таких же обстоятельствах крайком ВКП(б) 9 августа выехал из гор. Пятигорска»[74].

Из Пятигорска партработники разъехались в разные стороны. Основная часть аппарата крайкома вскоре осела в Дагестане, в Хасавюрте. Ещё одна группа добралась до Махачкалы. А руководство? Читаем доклад Суслова от 14 сентября 1942 года: «Секретарь крайкома ВКП(б) тов. Суслов и председатель исполкома крайсовета тов. Шадрин всё время продолжают оставаться в гор. Кизляре».

Из Кизляра Суслов пытался координировать действия партизан в горах Карачая и Черкесии и в степях Ставрополья. Он создал краевой штаб партизанского движения, назначив своими заместителями секретарей Орджоникидзевского крайкома партии Владимира Воронцова и Михаила Золотухина. Но что мог этот штаб? Первое время он существовал в основном на бумаге. Связь со многими партизанскими отрядами и группами отсутствовала. Не было и должной координации их действий.

Позже целый ряд военных специалистов утверждал, что начальство какое-то время руководило партизанским движением неумело. Так, Иконхалкско-Кувинский отряд был очень скоро разгромлен во многом из-за амбиций секретаря Карачаевского обкома М. Романчука и командира отряда А. Кислякова. Другой секретарь Карачаевского обкома, Г. Воробьёв, не мог найти общий язык с эмиссаром Суслова Иваном Храмковым. Для Романчука и Воробьёва всё закончилось плачевно. Они оба погибли, не сумев организовать должного сопротивления немцам.

Суслов и сам потом признался, что некоторые партизанские отряды оказались, мягко говоря, не на высоте, «проявили неустойчивость, поддались панике, ушли от своих баз, переправившись на южный берег Терека, где были разоружены частями Красной армии и распущены».

Вскоре из докладов Суслова в Центр выяснилось, что партийные органы так и не сумели вовремя создать партизанские отряды в Пятигорске, Минводах, Ессентуках и в некоторых других курортных районах. Не всё в порядке оказалось и с теми отрядами, что наспех были сколочены в Зеленчуке и Черкесске. Командир одного из них – С. Лосев – поступил, по словам секретаря крайкома партии Ивана Храмкова, как шкурник, спасая свою жизнь. Другой – Пчентлешев – бежал от своих бойцов за перевал. Да что говорить о командирах районного уровня! А какой пример показал тот же Храмков?! При первой возможности он самовольно выехал за Каспий якобы проследить за обустройством семей эвакуированных партработников, да так и остался в безопасном месте до конца немецкой оккупации.

Правда, уже в сентябре 1942 года Суслов приписал себе заслугу в организации под Кизляром сводного отряда, который не позволил фашистам занять железную дорогу на Астрахань. Преувеличил он свою роль и в Величаевской операции по разгрому немцев на территориях оккупированного Левокумского района.

В начале сентября Суслов сильно сдал. Сказались пережитые им после захвата немцами Ворошиловска стрессы. По-хорошему ему нужен был покой.

Командующий недавно созданной 44‐й армией генерал Иван Петров нашёл для Суслова врача, и 8 сентября он написал ему в Кизляр:

«Уважаемый тов. Суслов!

Узнав, что Вы больны, посылаю к Вам врача-специалиста тов. Минц Б.М. Этот врач с 1925 г. работал в Ленинграде в Обуховской больнице и считается одним из лучших врачей.

Останется она с Вами на срок, необходимый для практического лечения.

Вместе с этим вчера я виделся с тов. Багировым (из Баку). Тов. Багиров шлёт Вам свой привет и просит передать, что он с большим удовольствием примет Вас в Баку, где Вам будет дана полная возможность подлечиться по-настоящему.

Я со своей стороны считаю для Вас и для дела единственно верным и целесообразным эвакуироваться в Баку, где Вы в нормальных условиях будете поставлены на ноги в кратчайший срок.

Убедительно прошу учесть это и сделать по-моему. Тов. Багиров вполне одобряет это. Учтите, что работать впереди придётся ещё долго, а в перспективе возможность движения на Будённовск.

Для текущих дел достаточно будет присутствие тов. Шадрина.

Привет. Жму Вашу руку»[75].

Суслов, однако, покидать Кизляр испугался. Он не хотел, чтобы его вновь обвинили в бегстве от немцев и в поиске благополучия для одного лишь себя. И правильно сделал. Поступил новый вызов в Москву, и 2 октября в восемь часов вечера он стоял перед Сталиным в Кремле. Об этой встрече он оставил такие записки:

«На приёме присутствовали также т.т. Молотов и Берия.

Товарищ Сталин бодрый, подтянутый, несколько бледный.

Вопросы тов. Сталина

а) Почему такой худой? Как летел? Как перенёс перелёт на самолёте (после «У-2»)? Устроились ли с квартирой?

б) Чем сейчас занимается крайком?

в) О действиях партизан-ставропольцев?

Где оперируют? (Помним прикумские камыши)

г) О населении. О языке. О поведении ногайцев, калмыков. Поинтересовался действиями 110 кавалерийской дивизии.

д) Оставили ли подполье в Ворошиловске с рацией?

е) Как связан с армией? Нет ли желания связаться совсем с армией? «Жалко с краем расстаться». – Вот все они так.

ж) Какие впечатления об армии? Нет общего с отступавшей? (Вывод: ближе к Красной Армии. Член ЦК отвечает за состояние части на его территории).

з) О тяжёлых потерях в Красной Армии. «Сколько оставили немцам!»

и) Тов. Сталин о гражданских и военных. О генералах. Бойцы у нас хорошие. А генералы не учатся, как нужно. Бойцами надо руководить. Если гражданские не вмешивались, было бы совсем плохо. О планировании военных операций. О тяжести войны. Военным – учиться, а гражданским – больше помогать Красной Армии. На мою характеристику И.Е. Петрова, что он перерос генерал-майора, тов. Сталин сказал, к сожалению, таких генералов, как Петров, ещё мало. Много чванливых невежд, кичащихся старыми заслугами, отставших, не изучающих современное военное дело, не осваивающих опыта Отечественной войны.

О немецких генералах – «зубры». Давать отзывы о командирах. Необъективные отзывы военных о командирах.

к) Работает ли дорога Кизляр – Астрахань? Кизляр – столица? «Чихирь» пьют?

Напрасно оторвали Вас от работы? Нецелесообразно отрывать.

Как обратно поедете?

Не подводите со здоровьем!

II.

Разговор с Берия об органах НКВД края: «Укрепим у Вас органы НКВД».

III.

Докладная записка «О мероприятиях по краю» прочитана тов. Сталиным и разослана была всем членам и кандидатам в члены Политбюро. Отношение к ней одобрительное за остроту постановки вопросов.

Основное впечатление о Москве – уверенность, спокойная уверенность в нашей победе. Стойкость бойцов Красной Армии серьёзно возросла и продолжает возрастать»[76].

На что в этих записях стоило бы обратить особое внимание? Смотрите, как Суслов расхваливал генерала Петрова. Такое впечатление, что это был если не гениальный полководец, то опытный военачальник. А ведь в реальности Петров оказался не таким уж искусным командиром. Вспомним, как он повёл себя летом 1942 года в Крыму: на подводной лодке удрал из Севастополя. Из-за его бегства в оставшихся частях упал боевой дух. Немцы пленили тогда почти сто тысяч солдат и офицеров. Но вместо наказания Петров получил под своё командование 44‐ю армию. Суслов же был очень признателен генералу за присылку в Кизляр опытного врача, который всего за несколько дней смог вернуть его к активной деятельности.

Кстати, почти сразу после беседы Сталина с Сусловым Петров получил новое назначение и возглавил Черноморскую группу войск Закавказского фронта, а уже 14 октября ему присвоили и звание генерал-лейтенанта, о чём так хлопотал Суслов.

А Суслов из Кремля отправился на аэродром и вернулся на Северный Кавказ. Уже на следующий день он прибыл на одну из баз партизан в село Каясула.

«3 октября, – рассказывал в документальной повести «Уходили в поход партизаны» краевед из города Благодарный Владимир Пузиков, – партизаны принимали высокого гостя – первого секретаря крайкома партии М.А. Суслова, который поздравил их с успешным проведением <Величаевской> операции и поставил новые задачи. Их суть: со второй половины октября партизаны должны действовать совместно с частями 44‐й Армии, с 29‐м кавалерийским полком 4‐го Кубанского кавалерийского корпуса генерала Н.Я. Кириченко. М.А. Суслов сказал: «…Части нашей Красной Армии пойдут в наступление, и мы пойдём вместе с ними, ориентируясь на свои районы…» Но это заявление М.А. Суслова оказалось преждевременным, Красная Армия пойдёт в наступление на Северном Кавказе через три месяца, 3 января 1943 года»[77].

Рабочая запись Суслова о приёме у Сталина. 1942 г. [РГАНИ]

Сразу после выступления перед партизанами Суслов на самолёте вылетел в Кизляр. Там он продолжил руководство партизанским штабом. Но что Суслов понимал в стратегии и тактике партизанской борьбы? Военное дело ему было неведомо.

Всех командиров, начальников штабов и комиссаров партизанских отрядов Восточной группы Суслов вызвал в Кизляр 19 ноября 1942 года. Ему посоветовали разделить группу на две части: северную и южную. Северную возглавил А. Попов, а Южную (кумскую) – З. Яблонский. Тогда же он создал в крайкоме партии из четырёх человек отдел партизанского движения, назначив его руководителем Владимира Воронцова.

Постановление крайкома гласило:

«I. Для улучшения руководства партизанским движением образовать при крайкоме ВКП(б) отдел партизанского движения в составе 3 ответственных работников (заместителя зав. отделом и 2 инструкторов) в пределах существующих штатов.

Утвердить зав. отделом партизанского движения секретаря крайкома ВКП(б) т. В.В. Воронцова.

II. Возложить на отдел партизанского движения крайкома ВКП(б) следующие функции:

1. Общее направление действий партизанских отрядов.

2. Установление регулярной связи с партизанскими отрядами.

3. Обобщение боевых действий партизанских отрядов края.

4. Организация разведки в тылу противника.

5. Формирование новых партизанских отрядов.

6. Обеспечение своевременного получения пособий семьями партизан и пенсий семьями погибших партизан. Контроль за движением личного состава партизанских рядов.

7. Подготовка вопросов о представлении к орденам и медалям отличившихся партизан. Популяризация их.

8. Вопросы обеспечения партизанских отрядов вооружением и боеприпасами, а также обмундированием и продовольствием.

9. Проведение политической работы в партизанских отрядах и организация массовой работы отрядов среди населения оккупированных районов (вместе с отделом пропаганды и агитации).

III. Просить ЦК ВКП(б) утвердить настоящее постановление»[78].

Подписал этот документ Суслов.

Мало кто знает, в каких условиях принималось это постановление. Как оказалось, немцы, обеспокоенные последними вылазками партизан на Ставрополье, попытались вычислить, откуда шло управления диверсиями. Нашёлся предатель, который указал на здание Кизлярского городского комитета партии. И немцы организовали налёт.

«19 ноября штаб под руководством товарища Суслова М.А., – рассказывал позднее Воронцов, – обсуждал деятельность восточной группы партизанских отрядов. Докладывал о ней М.И. Золотухин. Во время заседания в соседней комнате раздался сильный грохот. Стены здания зашатались, как при землетрясении. В комнате, где проходило заседание, на головы присутствующих посыпались куски штукатурки, стало трудно дышать, освещение вышло из строя. В кромешной тьме начальник краевого управления НКВД В.М. Панков стал делать перекличку, перечислять фамилии членов краевого партизанского движения: Суслов, Золотухин, Шадрин… По счастливой случайности все оказались живы, но были от смерти буквально в четырёх шагах. Дело в том, что немецкий самолёт шёл на намеченную цель очень точно. Путь ему указывал какой-то провокатор, выпуская сигнальные ракеты. Сбрасывая на краевой штаб авиабомбу, фашисты промахнулись всего на два метра. Спасла ещё отделявшая от соседней комнаты добротная стена старинного дома (здание техникума на Советской). Немцы тем не менее широко оповестили население о том, что краевой штаб большевиков уничтожен»[79]. Налёт немцев на свой штаб подтвердил и Суслов. 22 июля 1962 года он сообщил директору Каргалинской школы В. Леонтьевской:

«Да, такой штаб был, находился он в Кизляре, в помещении городского комитета партии. В ноябре 1942 года фашисты сбросили с самолёта на это здание бомбу и хвастали потом в своих печатных изданиях, что они полностью уничтожили большевистский штаб. В действительности здание горкома партии было серьёзно повреждено авиабомбой, но работники крайкома партии по счастливой случайности оказались невредимыми, был серьёзно ранен лишь один товарищ – заведующий промышленным отделом крайкома – Светлов (раны оказались смертельными)»[80].

В конце 1942 года Суслов стал членом Военного совета созданной в августе 1942 года Северной группы войск Закавказского фронта, в которую входили в том числе 9, 44 и 58‐я армии (напомню: с 30 июля по конец сентября 1942 года 44‐й армией командовал Петров). Командовал этой группой генерал-лейтенант Иван Масленников. В архиве сохранилось удостоверение Суслова, датированное 6 декабря 1942 года.

Промежуточные итоги партизанской борьбы были подведены в канун Нового года. 30 декабря Орджоникидзевский краевой штаб партизанского движения издал приказ «О действиях Северной и Кумской групп партизанских отрядов». В нём сообщалось:

Фронтовые документы Суслова. [РГАНИ]

«Коренное изменение обстановки на фронте, созданное успешным наступлением частей Красной Армии в первую очередь в районе Среднего Дона, Сталинграда и Калмыкии, поставило в критическое положение немецкую группировку, проникшую в районы Северного Кавказа.

Части Красной Армии, освободив Котельниково, Заветное, Яшкуль, Торговое, Ремонтное, продвигаются дальше на Ростов и вплотную подходят к северным районам нашего края. С юга части Красной Армии теснят противника с территории Северной Осетии и с территории Моздокского, Курского и Степновского районов.

Немецкое командование, подготовляя бегство своих банд с Северного Кавказа, стремится усиленно перебрасывать на Север и Запад свою живую силу, военную технику, чтобы спасти её от скорого неминуемого разгрома, стремится уводить из оккупированных ими районов население, угоняет скот, вывозит зерно и другое имущество.

В этой обстановке партизанские отряды должны как никогда проявить себя беспощадными народными мстителями, смелыми, бесстрашными дезорганизаторами тыла противника, срывая все указанные мероприятия немецкого командования.

В свете этих исключительно ответственных и почётных задач краевой штаб вынужден признать действия партизанских отрядов Северной группы совершенно неудовлетворительными. Несмотря на чёткую директиву крайкома ВКП(б) о скорейшем проникновении в тыл противника, в глубинные районы Ставрополья, отряды продолжают топтаться на месте.

Считаю ответственными за недопустимое поведение отрядов исключительно штабы Северной и Кумской групп, и в первую очередь, командиров Попова и Яблонского и комиссаров Несмачного и Азизова, которые проявляют медлительность и нерешительность, недостойную руководителей партизанских отрядов. Отсутствие активных действий партизан тем более нетерпимо, поскольку, по данным самих партизанских отрядов и по достоверным сведениям, которыми располагает крайком ВКП(б), в гарнизонах, населённых пунктах Ставрополья немцев нет, а там, где они в небольшом количестве имелись, спешно выводятся на запад. Полицейские отряды, состоящие из предателей, на которых немцы возложили сейчас «обеспечение порядка» и борьбу с партизанами, не представляют собой сколько-нибудь серьёзной силы.

Приказываю:

Первое. Штабам партизанских отрядов Северной и Кумской групп немедленно покончить с недопустимой медлительностью и нерешительностью в руководстве партизанскими отрядами, активизировать действия всех отрядов, как того требует сегодняшняя обстановка, не допуская «спокойного» отсиживания ни одного отряда в группах, ни одного партизана в отряде.

Второе. Штабу партизанских отрядов Северной группы немедленно продвинуть отряды вглубь Ставрополья и развернуть борьбу по истреблению мелких гарнизонов противника и предателей, дезорганизации вражеского тыла.

Срывать все мероприятия немецкого командования по выводу из края своей живой силы и техники, уводу населения, угону скота и вывозке зерна и разного имущества. Организовать широкую разъяснительную работу среди населения об успехах Красной Армии.

Третье. Штабу отрядов Кумской группы немедленно развернуть активную партизанскую борьбу за территории Левокумского, Арзгирского и Будённовского районов, истребляя предателей и восстанавливая органы советской власти.

Четвёртое. Партизанским отрядам при решении этих задач проявить присущую советским партизанам сметку, беззаветную смелость, отвагу и мужество.

Пятое. Настоящий приказ зачитать во всех партизанских отрядах.

Подписали:

Начальник краевого штаба партизанского движения, член Военного Совета Северной группы войск Закавказского фронта М. Суслов

Зам. начальника штаба по оперативной части М. Золотухин

Зам. начальника штаба по разведке В.Воронцов»[81].

28 декабря 1942 года Суслов получил приглашение на заседание Военного совета Закавказского фронта. В заседании приняли участие командующий фронтом Иван Тюленев, Лазарь Каганович и некоторые другие военные и партийные работники.

Сохранилась сделанная Сусловым запись этого заседания. Я приведу её полностью.

«1. Вводные замечания.

2. Два отрицательных явления заметил:

резкое противопоставление уничтожения группировки противника освобождению территории от противника. Это противопоставление имеет место, в частности, и в 44 армии. Рассуждение: нам наплевать на Моздок, на Стадеревскую и т. п. Нам нужно уничтожить противника.

Это противопоставление неправильное. Оно противоречит известным указаниям тов. Сталина о значении территории в войне. Вспомните, как т. Сталин резко квалифицировал людей, легко отдающих территорию, забывая, что территория это не пустыня, а население, промышленность, продовольственная база и т. д. и т. п.

Лёгкое отношение к освобождению советской территории, занятой ныне противником, заслуживает такого же резкого осуждения.

Даже с чисто военной точки зрения захват Моздока был бы сильнейшим ударом по противнику и открыл бы путь дальнейшему наступлению, ставил бы под удар окружения всю затерочную группировку врага, ослаблял бы тыл врага.

Наступая, наши части одновременно и больше бы истребляли гитлеровцев, как это показывает очень наглядно наступление Красной Армии в районе Сталинграда и среднего течения Дона. Отсиживаясь, мы не истребим и не победим врага. Теория (в кавычках) недооценки освобождения территории размагничивает, ослабляет волю к наступлению, поддерживает, поощряет пассивных командиров.

Записка группы: некоторые выводы неправильны.

Командующий Масленников противопоставляет стойкость войск в обороне стойкости войск в наступлении, считая, что войска могут обороняться, но не могут наступать.

Решит. пресечение провокационных и клеветнических измышлений об отд. нац. частях.

Неправильный приказ давал 416 и 414 дивизиям вывести из боя для учёбы.

Ком. роты сбежал, а клевещет на азербайджанцев.

Войска не идут. Фактов не было. Но аргумент полит. неправильный.

3. О национальных частях.

Наша группа в значительной части состоит, будет и должна состоять из национальных воинских частей.

Воевать и немцев изгонять с Северного Кавказа придётся с этими, а не с какими-либо другими воинскими частями. Поэтому их никак нельзя выводить за скобки. Это первое.

Второе. Бойцы в основной массе этих частей – советские патриоты, проявляли стойкость в обороне. «В обороне хороши» – в наступлении негодны! Какая принципиальность? В национальных частях существует атмосфера охаивания.

Тов. Сталин говорил: «бойцы у нас прекрасные, но их надо воспитывать, ими надо руководить».

– Я не хочу сказать, что боеспособность нац. частей, именно как частей, удовлетворительна по сравнению с другими частями. Она неудовлетворительна. Это создаёт дополнительные трудности в руководстве армией Сев. Кавказской группы.

Главная причина не в бойцах и тем более не в каких-то национальных особенностях.

Ряд причин, влияющих на обстановку:

а) бойцы плохо подготовлены, заданий не знают. Не ведут огня;

б) они не овладели военной техникой, а недавно большинство даже трактора редко видели (в горах);

в) командный состав национальных соединений, особенно младшего и среднего звена, слабо подготовлен. Тоже политсостав. (Провокация);

г) бойцы тяжело переживают тяготы;

д) питание. Учитывать нац. привычки и традиции.

Решать задачи наступления имеющимися частями.

Наступать можем, если ещё учесть, что своевременно не навалились на подготовку к наступлению национальных частей. Не готовили, не верили в них. Но так как сейчас сложилось, надо помочь группе.

Недостаток: неосведомлённость части членов Военного Совета о мероприятиях командования группы и приказах фронта и поэтому они лишены возможности оказать помощь. Не было заседаний Военного Совета. Это заседание собралось первый раз.

Записка. Ознакомились с ней сегодня.

Осудить охаивание нацчастей. Борьба с провокацией.

Конечно, не злая воля.

Стиль.

Некогда повозиться с нами, неопытными военными работниками.

Дело…?

Наша задача заключается в том, чтобы решать задачи наступления имеющимися частями, чтобы повысить боеспособность национальных частей. Этого можно добиться, идя по линии:

а) повышения военной подготовки и ознакомления в ходе операции с военной техникой (вливание небольшой части бойцов – мастеров оружия из других частей);

б) укрепления командного состава;

Предложения т. Кагановича

в) укрепление полит. состава частей и усиление политработы;

г) особое внимание к обеспечению национальных воинских частей тёплыми вещами, обмундированием;

д) организация питания национальных частей, учитывая традиции, привычки их бойцов и соответственно дифференцируя отпуск продукции

свинина – долой + чай

суп + плов и т. д.

т. Тюленев

1. О невыполнении приказа. – Вопрос военный

2. Главная причина срыва – будто бы нац. состав частей, отношение к национальным кадрам – вопрос политический.

3. Вопрос организации. Взаимоотношения с Закавказским фронтом. Не валить на рыжего.

т. Масленников.

Операция на ст. должна была начаться 30/XI. Начали 27/XI. Противник снял под Сталинград 2 танк. дивизию и уже разбита там.

Недоработки в подготовке наступления. Было мало гаубичн. артил.

Неподвижность наших стрелковых частей – 44 армии.

Противнику удалось организовать дополнительн. резерв.

Фронт предлагал повторное наступление IX армии (т. Тюленев – «силы там были»).

Записки М.А. Суслова к заседанию Военного совета Закавказского фронта. 1942 г. [РГАНИ]

Нац. дивизии – нац. бригады

(Войска не идут де?)

Полоса обороны противника.

т. Каганович.

Наладить систему подбора кадров в Военном Совете и армиях. Личные беседы и изучение работников

т. Сталин о вводе в состав Военного Совета гражданских т.т., а вы не советуетесь. Нет коллектива в Совете, т.т.

Низкая организация наступления. Вялость наступления.

При боевой армии плохое руководство. Нет правильного взаимодействия. Бьют по н/частям.

Боязнь наступления – обстановка – нерешительность и охаивание нац. частей»[82].

На следующий день, 29 декабря, Военный совет Северной группы войск Закавказского фронта утвердил план заседаний на январь 1943 года. Суслов должен был сделать доклад о руководстве партизанским движением 4–5 января. Для его подготовки он разослал всех имевшихся в наличии секретарей крайкома по разным районам.

Состоялось ли в эти дни заседание Военного совета с докладом Суслова, пока неизвестно. Но вот что выяснилось. В те дни в Военсовет Северной группы войск Закавказского фронта вошёл полковник Константин Грушевский. Суслов тут же вступил с ним во взаимодействие. Судя по всему, оба члена Военсовета быстро нашли общий язык и потом никогда друг друга из виду не упускали. Это новое знакомство оказалось для Суслова бесценным, ибо Грушевский с довоенных лет дружил с Брежневым – будущим генсеком.

Наши войска перешли на Северном Кавказе в наступление 3 января 1943 года. А 12 января освобожденный Ворошиловск вновь стал Ставрополем.

День спустя Суслов вынес на обсуждение бюро крайкома партии вопрос о заготовках хлеба. Поскольку собственных сил у краевых властей не было, он обратился за помощью к армии. Суслов попросил Военный совет Закавказского фронта выделить 120 машин для вывоза хлеба. Ему пообещали дать транспорт сразу после полного изгнания немцев из края. А до этого предложили принять меры к восстановлению пассажирского движения Махачкала – Невинномысск.

Окончательно немцев со Ставрополья изгнали 25 января 1943 года. А на следующий день в «Правде» появилась пафосная статья Суслова «В освобождённом крае».

Этот номер газеты случайно попался на глаза нескольким раненым, которые долечивались в одном из госпиталей Еревана. Они сразу вспомнили автора статьи. Но не как организатора отпора немцам, а… как труса, сбежавшего с поля боя. Пятеро бывших бойцов – Мягков, Хасиев, Месропов, Володкин и Бейсултанов – взялись за письмо в Москву.

«По госпиталям Еревана сейчас среди больных проходит волна безграничного возмущения, взрыв сурового негодования, после прочтения в газете «Правда» от 26 января статьи «В освобождённом крае» за подписью секретаря Ставропольского крайкома партии М.А. Суслова.

Ведь это же презренный трус и предатель, он первый бежал из края, бросив всё на растерзание лютому врагу. Ведь этот предатель вместо того, чтобы организовать трудящихся на борьбу с врагом и в худшем случае организовать эвакуацию людей и богатств, – он позорно, как битая собака, бежал со своей такой же трусливой компанией, не забыв несколько раз послать грузовую машину в мясокомбинат за колбасами, мясом, окороками, для кормёжки таких же презренных трусов, как он сам.

В то же время ранбольные узнали подробности фашистских зверств, совершённых в городах группы кавказских минеральных вод. От рук фашистских убийц погибли тысячи ранбольных, оставленных по вине предателя Суслова; там трагически погибли многие коммунисты и их семьи, так как предателю Суслову было не до них, он драпал, спасая собственную собачью шкуру; там погибли от насильников гитлеровцев жертвы, приготовленные Сусловым семьи многих и многих военнослужащих, героически борющихся за нашу родину; там погибли сотни и тысячи нашей советской прекрасной молодёжи, оставленной Сусловым и его сподручными из горкомов и горсоветов этих городов, на заклание фашистским людоедам; там трагически погибли любимые врачи Гигбот, Франк, Слюсаренко и светила науки и медицины, эвакуированные из Ленинграда; там оставлены, по вине краевых и городских организаций, неисчислимые богатства – мясо, масло, сыры и пр.

Так этот презренный трус Суслов, именуемый сейчас – секретарь Ставропольского крайкома партии, вместо того, чтобы выполнить свой долг перед родиной – организовать эвакуацию людей, особенно ранбольных воинов, вывезти накопленные богатства, он спасая свою шкуру и таких как он мерзавцев, удрал в передовых рядах, поднимая по пути панику, а теперь даже имеет хамскую наглость демонстрировать свою фамилию в центральной газете «Правда»[83].

На оригинале письма сохранилась помета:

«Архив.

т. Маленкову доложено. С материалами ознакомились т.т. Шаталин и Шамберг.

Суханов. 9/III-43».

Дмитрий Суханов – это помощник Маленкова. Николай Шаталин имел статус первого заместителя начальника управления кадров ЦК. А Михаил Шамберг занимал должность заведующего оргинструкторского отдела ЦК.

Что же конкретно было доложено Маленкову, осталось неизвестно. Но в среде ставропольских партработников и правоохранителей поползли слухи о том, что над Сусловым сгустились тучи. Кое-что потом выяснил исследователь Кази-Магомет Алиев. «Весной 1943 года, – рассказывал Алиеву бывший военюрист 3‐го ранга следователь прокуратуры Карачаевского областного суда А. Кубанов, – меня вызвал прокурор области С.И. Медведев и сообщил, что в области и в крае работает комиссия в составе двух генералов и нескольких офицеров. Она расследует причины неудачного партизанского движения. Суслов, вероятно, будет арестован, – сказал Медведев, – так что нужно быть готовым ко всему».

Работу этой комиссии подтвердили бывший пулемётчик отряда «За Родину!» чекист Н.И. Баринов, работник органов госбезопасности А.С. Семёнов, зам. прокурора по надзору за органами НКВД – НКГБ по спецделам Ю.М. Байрамкулов, лично знавший М. Суслова»[84].

Но ареста Суслова не произошло. Возможно, выезжавшая в Ставрополь московская комиссия через Суханова сообщила Маленкову, что факты неправильного поведения ставропольского руководства не подтвердились. Или за Суслова вновь вступился член Политбюро Андреев. Притом письмо бывших бойцов уничтожать начальство не стало. Вновь оно всплыло через двадцать с лишним лет. Но это уже другая история.

После полного освобождения Ставрополья, естественно, дел у Суслова существенно прибавилось: снабжение края товарами, размещение вернувшихся в Ставрополь из эвакуации партийных работников, восстановление телефонно-телеграфной связи со всеми районами края. А 16 февраля речь шла уже о восстановлении Ставропольской ГЭС.

Воинам подшефной 4‐й гвардейской кавалерийской дивизии, которая раньше входила в корпус Доватора, Суслов 18 марта 1943 года доложил: «Фронтовые события на несколько месяцев нарушили наши связи. За эти месяцы край прошёл через суровые испытания непосредственной борьбы против гитлеровских захватчиков, а население края пережило страшный кошмар немецко-фашистских злодеяний, именуемых «новым порядком». Изверги расстреляли, повесили, отравили ядами и похоронили живыми более 30 000 советских граждан, в том числе тысячи женщин и детишек. В хозяйстве произведены колоссальные разрушения и грабёж. Материальный ущерб исчисляется десятками миллиардов рублей. Сейчас все силы направлены на то, чтобы как можно скорее ликвидировать тяжёлые последствия немецко-фашистской оккупации, чтобы снова вернуть родному краю почётное место в обеспечении Красной Армии всем необходимым. Задача сложна, трудности велики. Но мы их преодолеем»[85].

Суслов в группе ставропольских партизан (во втором ряду, пятый слева). 5 мая 1943 г. [РГАНИ]

Обстановка в освобождённом крае продолжала оставаться очень сложной. В феврале 1943 года в горах Карачая активизировалась банда Ислама Дудова, которая до этого сотрудничала с немецкими войсками. Бандиты попытались организовать в Учкуланском районе антисоветское восстание. Это очень обеспокоило Москву. В город Микоян-Шахар (нынешний Карачаевск) срочно прибыли замнаркома внутренних дел СССР Иван Серов и нарком внутренних дел Грузии Шалва Церетели. Гостей сопровождал новый начальник управления НКВД по Ставропольскому краю Иван Ткаченко.

Что же было дальше? Серов и Церетели дали команду собрать самых авторитетных стариков Карачая. Аксакалы должны были по горным тропам добраться до тайных схронов бандитов и сообщить им условия сдачи в плен. Но бандиты ни на какие переговоры не пошли. После этого Серов дал бойцам НКВД команду провести в Учкуланском районе показательную акцию возмездия и одновременно устрашения. По утверждению Кази-Магомет Алиева, эта акция была согласована с Сусловым[86].

На Суслова попыталось повлиять новое руководство Учкуланского района. Алиев нашёл в архивах стенограмму одного из выступлений М. Батчаева. Дело было на пленуме крайкома партии. Батчаев напомнил Суслову, как он отговаривал его от акции устрашения: «…я был против посылки войск в Учкулан. В феврале 1943 года, Михаил Андреевич, я сказал Вам, что мы сами уладим всё, восстановим власть мирным путём, а Вы оторвали от фронта и послали против кучки бандитов целую дивизию. Многие мирные жители, испугавшись солдат, стали скрываться»[87].

Карачаевский историк Кази-Магомет Алиев описывал операцию так: «…по приказу Серова, с ведома Суслова в Учкуланский район была направлена дивизия войск НКВД под командованием генерал-майора Киселёва. Операцию разрабатывали грузинский нарком Церетели и начальник управления НКВД по Ставропольскому краю Ткаченко. Утвердил её Серов. Дивизия тремя колоннами с трёх направлений 22 февраля 1943 года стала выходить к центру Учкуланского района. Один из полков, смяв по пути засаду, потеряв при этом одного солдата и одного лейтенанта, спустился в аул Хурзук. Подразделениями был обложен дом старухи Узденовой Бушай. Старуха и её муж сдались, дом солдаты сожгли»[88].

На этом, как решил Серов, с бандитизмом в Карачае было покончено. Эту операцию комиссар госбезопасности представил как крупную победу над многочисленными «бандповстанческими формированиями».

Позже Серов не раз предлагал учкуланский сценарий использовать для подавления недовольства среди чеченцев, ингушей и балкарцев.

А что же Суслов? Он и сам знал, что среди карачаевцев в войну попадались и коллаборационисты, и даже предатели. В частности, в конце 1942 года к немцам перебежал первый секретарь Учкуланского райкома партии Хубиев. Вот протокол заседания бюро Карачаевского обкома ВКП(б) от 20 июля 1943 года. В повестке – поведение в войну бывшего завотделом пропаганды и агитации Учкуланского райкома партии Хозыра Батчаева и бывшего председателя народного суда Абата Коркмазова, а также бывшего редактора карачаевской газеты Али Кульбенова. Кого-то исключили из партии за измену Родине, кому-то за малодушие и трусость объявило строгий выговор. Третьего сентября 1943 года бюро Ставропольского крайкома сняло с работы первого секретаря того же райкома Мудалефа Батчаева – «за невыполнение заданий командования Красной армии и проявление бездеятельности»[89].

Ещё одна деталь. Сразу после освобождения Ставрополья Суслов озаботился тем, как подавать народу военные события. Он без промедления создал специальную комиссию во главе с секретарём крайкома по пропаганде Р. Саренцом, которая должна была в нужном ему виде осветить роль руководства края.

После подавления Учкуланского восстания Суслов дал указание ещё раз проверить все кадры и гнать железной метлой со всех должностей тех чиновников, кто в войну сотрудничал с немцами. Сохранились грозные указания нового секретаря крайкома по кадрам П. Копейкина (раньше он в крайкоме заведовал сельхозотделом) руководству Черкесской автономной области. Он сообщил 24 апреля 1943 года:

«На Х-м пленуме Крайкома ВКП(б), Черкесский обком подвергся резкой критике за легкомысленное отношение к подбору кадров. В аппарат Обкома на работу инструкторами были взяты Ростокин, Старокунь, которые потом арестованы, как предатели и изменники Родины. На работу председателя горсовета была утверждена Забелина, провокатор и предатель. Казалось бы, Обкому нужно быть более настороженным после такой критики ошибок и принципиальным в деле выдвижения людей на руководящую работу вообще, и в частности на работу в партийные органы. Но этого не случилось, а наоборот, в своей работе отдел кадров обкома допускает новые, совершенно нетерпимые ошибки. За последнее время в Крайком партии Черкесским обкомом направлено несколько личных дел для утверждения ряда товарищей на партийную работу. Все представленные коммунисты были на территории, занятой немцами. Следовательно, требовалась серьёзная проверка, прежде чем утверждать и допускать их на руководящую партийную работу.

Так, например, постановлением бюро обкома ВКП(б) утверждён тов. Бельнов П.П. секретарём Черкесского горкома ВКП(б) по кадрам, тогда как ни для обкома, ни для Крайкома совершенно не ясно, что же делал тов. Бельнов за время нахождения на оккупированной территории и ограничился лишь его объяснением, до конца не проверив правдивость этого объяснения.

Тов. Кисляков А.М. утверждён обкомом ВКП(б) заведующим военным отделом, в своей автобиографии совершенно умолчал, что он делал во время пребывания его на оккупированной территории. Эти же самые ошибки допущены при утверждениях т. Долгих инструктором промотдела обкома ВКП(б), тов. Тихун инструктором отдела пропаганды и агитации обкома ВКП(б), тов. Камова зав. сектором советско-торговых кадров обкома ВКП(б), тов. Тушину зав. сектором партстатистики и секретарём обкома ВЛКСМ тов. Абанова.

В личных делах упомянутых товарищей лишь вскользь упомянуто об их нахождении на оккупированной территории»[90].

Копейкин затребовал дополнительные исчерпывающие объяснительные записки на каждого из указанных товарищей, а также исчерпывающие характеристики обкома ВКП(б) с указанием о безупречности их поведения как членов партии, заслуживающих выдвижения на руководящую партийную работу.

В конце апреля 1943 года Суслова вызвали в Москву для детального доклада. А уже 7 мая 1943 года правительство страны приняло постановление «О первоочередных мероприятиях по восстановлению хозяйства Ставропольского края, разрушенного немецкими оккупантами». В соответствии с этим документом Совнарком России выделил Ставрополью дополнительные ассигнования в размере почти 60 миллионов рублей. Два миллиона край должен был получить на оказание единовременной помощи людям, которые пострадали от немецкой оккупации. Колхозам Центр пообещал 10 миллионов долгосрочных кредитов. Три миллиона предназначались для восстановления жилого фонда в личном пользовании народа. И два миллиона власть посулила колхозникам для обзаведения скотом.

Новая трагедия разыгралась осенью 1943 года. Центр приказал ликвидировать Карачаевскую автономную область, а всех карачаевцев переселить с их исторической родины в Казахстан. Была ли в том необходимость? По подсчётам специалистов, за весь период войны на службу к немцам перешли 283 карачаевца. Но разве можно было этих коллаборационистов считать всем карачаевским народом? Да и история с подавлением Учкуланского восстания оказала отрезвляющее воздействие на потенциальных пособников бывших коллаборационистов.

Для проведения операции по депортации карачаевцев в Ставропольский край вновь прибыл Серов. Имея мандат Москвы, он действовал без оглядки на крайком. Суслов был возмущён, но открыто перечить побоялся. Припомнил он Серову эту операцию уже в начале 1954 года, при назначении того председателем КГБ. «Про меня только Суслов <в 1954 году> сказал, – вспоминал Серов, – что, когда я выселял карачаевцев, то не зашёл в крайком. Я не хотел его уличить, так как в крайкоме был дважды, и оба раза т. Суслов «болел», а с секретарём крайкома я всё согласовал, а председатель облисполкома присутствовал не один раз у меня на совещаниях. Ну, да бог с ним»[91].

Операция по депортации народа началась ночью 2 ноября. Власть привлекла войска, численность которых превышала пятьдесят тысяч человек. За несколько дней она отправила в Казахстан 34 эшелона, выслав почти 70 тысяч карачаевцев.

Совнарком СССР 6 ноября 1943 года принял постановление «О порядке заселения районов бывшей Карачаевской автономной области Ставропольского края». Правительство передало часть районов упразднённой автономии Краснодарскому краю и Грузии. Оно дало команду в хозяйства выселенных людей прописать проверенные категории трудящихся.

Суслов считал ошибкой решение о переделе административных границ и 7 ноября 1943 года послал Сталину шифровку со своими возражениями. Суслов объяснял, что в отторгавшихся районах находились массивы леса, богатые горные пастбища и запасы угля, так необходимые Ставрополью. Но председатель комиссии по выселению спецпереселенцев Карачая заместитель наркома внутренних дел Серов настоял на своём. Позже Суслов и это припомнил Серову, когда попытался не допустить назначения генерала первым председателем Комитета государственной безопасности СССР.

10 января 1944 года Суслов доложил в Москву Маленкову о плачевном состоянии края после немецкой оккупации[92]. Ставрополье нуждалось в экстренной помощии, и 1 марта 1944 года Суслов направил в Москву доклад о тяжелейшем положении с продовольствием в крае, особенно в тех колхозах, которые недолгое время находились под немцами. По его подсчётам, в наиболее пострадавших районах оказалось 25 тысяч трактористов и прицепщиков. Чтобы их прокормить, надо было как минимум 900 тонн хлеба. А ведь ещё оставались без хлеба 180 тысяч детей. На их содержание требовалось 6500 тонн хлеба. Всего же в продовольственной помощи нуждались 370 тысяч колхозов.

Заместитель председателя Совнаркома СССР Анастас Микоян дал поручение изыскать для Ставрополья резервы. Но столичные чиновники не торопились выполнять поручение правительства. В дело вмешался секретарь ЦК Маленков. Только после этого Ставрополью отпустили две тысячи тонн зерна.

Суслов после этого сразу ожил. У него возникли новые идеи: выбить в Москве для целого ряда активистов награды. 9 апреля 1944 года он по этому поводу направил Сталину записку с просьбой представить к орденам сразу четыреста человек.

Рассмотрением наградных дел занялся заведующий организационно-инструкторским отделом ЦК ВКП(б) Шамберг. Он поддержал заключения Управления по делам искусств при Совнаркоме СССР и Союза советских писателей и исключил из списка соискателей на награды двух ставропольских артистов Е. Писарева и Ф. Козакова и одного писателя, но внёс двух других претендентов: первого секретаря крайкома партии Михаила Суслова и председателя крайисполкома Василия Шадрина, предложив их отметить орденом Ленина. Политбюро с этим не согласилось. Правда, чуть позже Суслову за успешные хлебозаготовки дали другую награду – орден Отечественной войны I степени. Возникли проблемы с наградами и для других ставропольских начальников. Политбюро не спешило разбрасываться медалями.

Тут, к слову, не обошлось без интриг. Уже говорилось о том, как летом 1942 года, после оставления нашими войсками Ворошиловска, обострились отношения между Сусловым и заместителем наркома внутренних дел Кобуловым, за которым маячила фигура Берии. Потом возникли трения между Сусловым и другим заместителем Берии – Серовым. Люди из окружения Берии ничего не забыли и только ждали момента, чтобы посильней ущипнуть Суслова, а то и окончательно его из власти убрать. Найти поводы для компрометации первого секретаря крайкома должен был присланный ими в Ставрополь новый начальник управления НКВД Иван Ткаченко.

Едва прибыв в Ставрополь, он ухватился за упущения Суслова в кадровой работе. Действительно, с кадрами в крае были серьёзные проблемы. Многие руководители не только районных уровней, но и краевого масштаба не имели серьёзного образования и опыта партийной и хозяйственной работы. Их приходилось часто менять. Допускались и перегибы. Скажем, в Черкесской автономной области за несколько месяцев были уволены 82 номенклатурных работника, имевшие отношение к управлению сельских хозяйством, из них 19 получили тюремные сроки. Кроме того, в Черкесской автономии пришлось освободить от должности каждого пятого партработника и комсомольского работника как не внушающего доверия.

Получив эти сигналы, Управление кадров ЦК, которое курировал находившийся в приятельских отношениях с Берией Маленков, тут же направило в Ставрополь инспекцию. Проверявшие выявили кучу недостатков, но главный удар обрушился не на Суслова, а на секретаря крайкома по кадрам Копейкина. Это, естественно, заказчиков московской инспекции не устроило. И вскоре в край были посланы люди уже из оргинструкторского отдела ЦК.

Заместитель заведующего этим отделом Лазарь Слепов 12 июля 1944 года доложил Маленкову:

«На последнем пленуме Ставропольского крайкома ВКП(б), состоявшемся в июне 1944 года, ряд товарищей указывали, что заброшенные на Ставропольщину агенты немецкой разведки продолжают свою подрывную работу.

Начальник краевого управления НКВД тов. Ткаченко сообщил, что один из диверсантов-парашютистов, арестованный в Черкессии, в конце мая 1944 года показал, что перед его парашютной группой немцами была поставлена задача – объединить бандитские отряды, оставленные оккупантами, организовать террор против коммунистов, вредительство в сельском хозяйстве и подготовить вооружённое восстание. Другой агент германской разведки, арестованный в мае 1944 года, признался, что созданная им повстанческая группа из дезертиров Красной Армии готовила план уничтожения урожая и террористические акты против партийных и советских работников. Такие же показания дал бывший начальник полиции села Калиновка, арестованный в мае 1944 года.

И группы парашютистов, сброшенные в своё время немецкими самолётами, и сеть фашистских агентов, оставленная гитлеровцами при отступлении, в качестве одной из основных задач имеют – порчу тракторов, комбайнов, разложение колхозов, уничтожение урожая. В Старо-Марьевском районе 12 мая 1944 года агенты врага похитили и поломали важные части тракторов. В Труновской МТС повреждены комбайны и выведены из строя трактора. В Воронцово-Александровском районе сожжена МТМ.

По сообщению начальника краевого управления НКГБ т. Мещанинова, активизируют свою деятельность в некоторых районах края и сектанты, которые применяют самые разнообразные формы, чтобы охватить своим влиянием молодёжь. Например, сектанты устраивают для молодёжи «юношеские собрания», «вечера любви», устанавливают с помощью молодёжи связь между сёлами для обмена опытом работы.

Вкладыш в военный билет М.А. Суслова. 1944 г. [РГАНИ]

На этом фоне бросаются в глаза факты нетерпимой политической беспечности наших работников. Недавно вблизи от границы Ставропольского края высадился немецкий парашютный десант. Несмотря на прямое указание начальника краевого управления НКВД, нач. Апанасенковского районного отделения НКВД ничего не сделал для задержания парашютистов. В ряде районов истребительные батальоны вовсе распущены. Ряд райкомов партии превратили работников НКВД в своих уполномоченных по сельскохозяйственным кампаниям.

Особого внимания заслуживают факты ошибок, допускаемых отделом кадров крайкома и райкомами при подборе кадров на руководящую работу»[93].

Маленков дал указание во всём разобраться одному из главных кадровиков ЦК партии Николаю Шаталину. И Суслов потом несколько месяцев доказывал Москве, что никого из штрафников выгораживать не собирался.

После всех московских проверок Суслов пришёл к выводу, что ему следовало срочно укрепить свою команду, держать около себя слабых руководителей и дальше было нельзя. Само время требовало выдвижения на первые роли людей нового поколения, хорошо образованных, с хозяйской хваткой и политическим опытом.

В августе 1944 года Суслов предложил Маленкову заменить председателя Ставропольского крайисполкома Шадрина на Алексея Баранова. В Москве его кандидатуру поддержали, однако Суслов не знал, что ему самому уже вовсю подбиралась замена. Москва тщательно присматривалась ко второму секретарю крайкома Александру Орлову.

Новые назначения грянули осенью 1944 года. Суслов отправился из Ставрополя в Литву, передав край Орлову. Правда, и у преемника дела не заладились. Вскоре он получил взыскание от ЦК якобы за ложную информацию о посевах. А в ноябре 1946 года его сняли за провалы в сдаче зерна нового урожая. Орлов меньше других был виноват в неудачных хлебозаготовках, и Суслов это знал. Поэтому позже он вытащил Орлова из аспирантуры Академии общественных наук и помог ему перейти на дипломатический фронт.

К слову, не сильно задержались после отъезда Суслова в Ставрополе и другие начальники, начинавшие свой карьерный взлёт при Суслове. В частности, Владимир Воронцов в 1947 году перебрался в Москву в аппарат Агитпропа ЦК, Иван Храмков в 1948 году получил какой-то пост в ЦК Компартии Казахстана (когда началась целинная эпопея, он возглавил Кустанайский обком партии), Василий Шадрин после учёбы в феврале 1948 года переместился на Украину в кресло председателя Сумского облисполкома, а Алексей Баранов в 1952 году был переведён в Ульяновск.

Председатель Ставропольского крайисполкома В. Шадрин и М. Суслов с генералами Городовиковым, Курдюмовым и Барминым. Июль 1943 г. [РГАНИ]

Осенью 1944 года Москва всерьёз озаботилась положением дел в Прибалтике – на территориях, освобождённых от немецких войск. В частности, 30 октября ЦК ВКП(б) принял постановление «О недостатках и задачах в области политической работы партийной организации Литовской ССР»[94]. Как считал Центр, руководство республики нерешительно повело себя в деле разоблачения литовско-немецких националистов и «лесных братьев» и пустило на самотёк возврат земель батракам. Умонастроения в литовском обществе явно свидетельствовали не в пользу Москвы. Ничуть не лучше обстояли дела и в Латвии и Эстонии.

Переломить ситуацию были призваны новые органы – Бюро ЦК ВКП(б) по Прибалтийским республикам. Уже 11 ноября 1944 года Политбюро приняло постановление о создании подобных структур по Литве и Эстонии, а 29 ноября было образовано соответствующее бюро и по Латвии. Как подчёркивалось в документах, все эти бюро должны были оказывать помощь центральным комитетам республиканских компартий «в целях укрепления руководства партийными, советскими и художественными организациями»[95].

Новым структурам были поручены задачи, прописанные конкретно по Литве в постановлении Политбюро от 11 ноября 1944 года. Читаем фрагмент:

«4. Установить, что основными задачами Бюро ЦК ВКП(б) по Литве на ближайшее время являются:

а) дальнейшее укрепление руководства и аппарата центральных и местных партийных и советских органов, поднятие их авторитета и политической активности;

б) проведение мероприятий по решительному пресечению деятельности буржуазных националистов и других антисоветских элементов;

в) проведение через партийные и советские организации Литовской ССР необходимых мероприятий по быстрейшему восстановлению и развитию промышленности, сельского хозяйства и налаживанию хозяйственной и культурной жизни республики;

г) проведение необходимых мероприятий по большевистскому воспитанию партийных и советских кадров в Литве, по развёртыванию политической работы среди населения, по воспитанию трудящихся в духе ленинско-сталинской политики дружбы народов СССР и в духе строжайшего соблюдения советских законов и государственной дисциплины»[96].

Этим же постановлением Политбюро было определено, что новая структура подчинена непосредственно ЦК ВКП(б) и что все её решения обязательны для ЦК КП(б) Литвы. То же самое касалось и двух других бюро – по Латвии и Эстонии.

Там их возглавил Николай Шаталин, правая рука главного кадровика партии Георгия Маленкова. О чём это свидетельствовало? Прежде всего о том огромном внимании, которое Кремль на последнем этапе войны стал уделять освобождённым от нацистов районам Прибалтики. Иначе Маленков не отпустил бы из Москвы очень близкого ему человека. Это первое. Второе: куда бы Шаталин раньше ни направлялся, он всегда получал весомые полномочия. Вспомним, какая грандиозная чистка им была проведена весной 1939 года после получения в аппарате ЦК должности заведующего дипломатическими кадрами. И третье: учитывая то, что Шаталин до этого шесть с лишним лет занимался в ЦК кадрами, он мог без долгой раскачки подобрать новых опытных управленцев для двух Прибалтийских республик как из Москвы, так и из других регионов России.

Послужной список Михаила Суслова сильно отличался от шаталинского. Что же повлияло на его назначение? Думается, два фактора.

Первый: Литва, как и Ставрополье, была по большому счёту аграрным, а не промышленным регионом. И у Суслова всегда получалось неплохо со сбором урожая. К тому же он довольно-таки быстро смог ликвидировать в ставропольских сёлах часть последствий немецкой оккупации. Этот опыт, безусловно, мог пригодиться ему в Литве.

Второе: после освобождения оккупированных территорий Ставрополья Суслов как первый секретарь крайкома вынужден был много внимания уделять борьбе с пособниками фашистов, в том числе среди национальных диаспор. Он приобрёл определенный опыт взаимодействия с органами госбезопасности и армейскими частями, а это очень могло пригодиться, в частности, для уничтожения формирований «лесных братьев».

Кто же конкретно инициировал перевод Суслова из Ставрополя в Литву? Если следовать логике, то кадровые перемещения членов ЦК обязательно проходили через влиятельного секретаря ЦК Маленкова. Но Суслов – в отличие от другого назначенца в Прибалтику, Шаталина, – никогда не входил в ближний круг этого партийного вельможи. Скорее Маленков в данной ситуации был всего лишь исполнителем (или, если угодно, оформителем) чьего-то решения. Команду дал, судя по всему, кто-то другой, и не обязательно лично Сталин. Напомню: в составе Политбюро в первой половине 40‐х годов находилось несколько человек, чей политический вес был выше веса Маленкова, который на тот момент состоял лишь кандидатом в члены Политбюро. Во время войны вторым в партии человеком считался Щербаков. Так что указание могли идти от него или от уже не раз упомянутого Андреева.

Теперь о составе Бюро ЦК по Прибалтийским республикам. Они везде включали по пять человек. Кроме назначенного Москвой председателя, туда входили по должности первые секретари ЦК компартий союзных республик, председатели республиканских совнаркомов, уполномоченные наркоматов внутренних дел и госбезопасности по региону. Ещё один человек – не из местных, а только из московских назначенцев – выполнял обязанности заместителя председателя бюро. Для Латвии было сделано исключение. Там в состав бюро был включён командующий новым Прибалтийским военным округом.

Персонально бюро по Литве выглядело так. Председатель – Михаил Суслов, заместитель – Фёдор Ковалёв, члены – Антанас Снечкус (первый секретарь республиканского ЦК), Мечиславас Гедвилас (председатель совнаркома Литвы) и Иван Ткаченко (уполномоченный наркоматов внутренних дел и госбезопасности).

В этом составе Суслов не имел ни одного человека, который был бы ему лично предан. Ковалёв? Его Суслов абсолютно не знал. Ему эту кандидатуру навязали люди Маленкова.

Когда-то Ковалёв директорствовал на одном из столичных заводов, а потом председательствовал в Свердловском райисполкоме Москвы. Летом 1938 года он стал первым заместителем председателя совнаркома Узбекистана, но весной 1940 года его вновь вернули в столицу и назначили заместителем наркома торговли СССР. Вся надежда у Суслова была на то, что Ковалёв, неплохо разбиравшийся в хозяйственных вопросах, взвалит на себя проблемы промышленного и транспортного развития Литвы. Но, повторю, стопроцентно председатель нового бюро в своём заместителе, в его организаторских способностях и экономическом таланте уверен не был. Кстати, позже выяснилось, что Ковалёв оказался нечист на руку и позволил своим ближайшим родственникам заниматься спекуляцией.

Посмотрим на других членов бюро по Литве. Вот Иван Ткаченко. Мог ли Суслов в Вильнюсе опереться на него? В отличие от Ковалёва, этого-то кадра он знал как облупленного. Они ведь успели вместе, правда, очень недолго, поработать на юге. Ткаченко возглавлял в Ставрополе управление НКВД. Отношения у них тогда не сложились, и шло это от Берии. Тот не забыл обвинений, которые Суслов бросил в адрес спецслужб и милиции осенью 1942 года. В Ставрополе Ткаченко по заданию Берии отслеживал каждый шаг Суслова и обо всех промахах первого секретаря крайкома немедленно телеграфировал в Центр. Наместнику Москвы в Литве был ясно, что Ткаченко тем же самым станет заниматься и в Вильнюсе. Кстати, одновременно с Ткаченко Берия направил в Литву и наркома внутренних дел республики. Им стал Никита Клёнов, который тоже раньше какое-то время служил в Ставрополе и имел зуб на Суслова.

А что Снечкус и Гедвилас? В какой мере Суслов мог положиться на них? А ни в какой. Когда Суслов только заявился в Вильнюс, Снечкус сразу поинтересовался у московского эмиссара, не означал ли его приезд, что отныне руководящую роль в республике будут играть исключительно русские товарищи.

В записке по итогам поездки в Вильнюс московские партийные кадровики отмечали, что в Литве существовало негласное распоряжение Снечкуса ограничивать приём на руководящую работу русских, украинцев и поляков. И естественно, Снечкус опасался, что Суслов не просто прекратит подобную практику, но станет отдавать приоритет русским кадрам. Из-за этого в отношениях Снечкуса и Суслова сразу возникла напряжённость. «Взаимодействие между Бюро ЦК ВКП(б) и руководством ЦК КП(б) и СНК Литвы, – признал потом Суслов, – в первый период были довольно холодными. Создание Бюро ЦК ВКП(б) по Литве и наш приезд были встречены т.т. Снечкусом и Гедвиласом несколько растерянно, болезненно и с опасливостью, как бы литовское руководство не было оттеснено на задний план»[97].

Удостоверение М.А. Суслова. [РГАНИ]

Отчасти Снечкус оказался прав. При формировании своего аппарата Суслов действительно сделал ставку на людей из Москвы и глубинных районов России. Центр разрешил ему пригласить в Вильнюс Сухинина, Тетерева, Потапова, Писарева и ещё нескольких человек. Каждый из новых назначенцев получил свой участок работы. В частности, Потапов сосредоточился на решении проблем строительства, в ведение Писарева отошли вопросы сельского хозяйства (он потом даже стал первым заместителем председателя правительства Литвы). Позже Суслов попросил направить в республику ещё десять человек и создать из них отдельную группу в оргинструкторском отделе ЦК Компартии Литвы.

Итак, в Вильнюс Суслов прибыл в середине ноября 1944 года. Картина была удручающей. Фёдор Ковалёв докладывал Суслову 19 января 1945 года:

«При отступлении из города Вильнюс немецкие варвары нанесли большой ущерб жилищно-коммунальному хозяйству города. Взорванными оказались городская электростанция мощностью 8500 киловатт, городская водонасосная станция, городские мосты через р. Вилию, баня и др. предприятия.

После ухода немцев город остался без воды и электроэнергии.

Центральный Комитет КП(б) Литвы и Совет Народных Комиссаров Литвы с первых дней после освобождения Вильнюса приступили к восстановлению разрушенных коммунальных предприятий, однако это восстановление шло крайне медленно и город продолжал оставаться без воды и электроэнергии.

Доклад М.А. Суслова И.В. Сталину критическом положении в Вильнюсе. 1945 г. [РГАСПИ]

В ноябре и начале декабря работал с перебоями электропоезд, который давал городу до 600 кВт электроэнергии. Получаемая электроэнергия расходовалась не совсем правильно, так как расходовалась, главным образом, на осветительные цели. В первых числах декабря электропоезд прекратил работу вследствие отсутствия топлива (угля), после чего город вновь оказался без электроэнергии»[98].

В другом документе отмечалось ужасное санитарное состояние республики. «Даже прифронтовые города нашей республики более чистые, – признал на одном из совещаний Суслов, – даже Тильзит, где нет населения, где военный комендант всем распоряжается, даже этот город выглядит лучше, выглядит чище, чем Вильнюс»[99].

На разруху и антисанитарию накладывались явный и скрытый саботаж населения и разгул бандитизма. Только в лесах Литвы находились до четырёх тысяч вооружённых бывших карателей и примерно пятьсот прошедших подготовку в немецких разведшколах агентов-диверсантов.

Суслов докладывал в Москву:

«Приступая к работе, Бюро ЦК ВКП(б) по Литве встретилось с весьма сложной обстановкой. В республике в чрезвычайно широких размерах имели место бандитизм, террор буржуазно-националистических и кулацких элементов против партийно-советского актива и саботаж в проведении важнейших мероприятий советской власти: земельной реформы, заготовок сельскохозяйственных продуктов, лесозаготовок и др. Имели место массовые уклонения военнообязанных от призыва в Красную Армию. Столица республики г. Вильнюс не имела железнодорожного пассажирского сообщения с городами и уездами республики, телефонная и телеграфная связь осуществлялась лишь с 3–4 уездами, в городе совершенно не было электроэнергии и воды, допускались систематические перебои в снабжении населения хлебом»[100].

Работа Суслова в Литве началась с конфуза. Кое-кто из местных аппаратчиков попытался замарать московского эмиссара и пристегнуть к мародёрам. «Когда Суслов прибыл в Литву, – рассказывал в одном из интервью Григорию Койфману ветеран госбезопасности Нахман Душанский, – то его поселили в пустой квартире в Вильнюсе, но всю люкс-мебель туда завезли «трофейную», из Калининграда (Кёнигсберга), и занималось этой перевозкой хозуправление при ЦК ЛССР. Кто-то донёс прямо в Москву, что Суслов занимается «мародёрством», его карьера висела на волоске, и Сталин приказал собрать всех членов бюро ЦК республики на заседание, на которое он должен был лично позвонить из Москвы. Так и сделали, и когда Сталин позвонил, то Снечкус ему сказал: «Товарищ Сталин, мы с вами хорошо знаем, что такое спать на холодных тюремных камнях, так что, я не могу своего товарища по партии поселить в хороших условиях? Вся мебель была взята в брошенных пустых домах, Суслов здесь ни при чем, наказывайте меня», и Сталин в ответ рассмеялся. Снечкус очень хорошо ориентировался в обстановке в республике, в местных реалиях, в тонкостях психологии литовского народа, и Суслов ему в работе не мешал»[101].

Одним из приоритетов для Суслова в Литве стало село. Быстро вникнуть в особенности местных условий ему помог Василий Писарев. 27 декабря 1944 года он представил шефу подробную справку о проблемах литовской деревни. «Все крестьянские земли в Литве, – отметил Писарев, – разбиты на хутора. Хуторская система землепользования весьма прочно вошла в крестьянский быт литовцев. <…> По данным Наркомзема в 1942 году в Литве имелось 398 837 хозяйств, которым принадлежало 4 736 177 гектаров земли. Следовательно, в среднем на одно хозяйство приходилось 11,9 гектаров земли»[102].

Отсюда понятно, какое значение для литовцев имела земля. До 1940 года и при немцах свыше ста тысяч сельских хозяйств находились в прямой зависимости от зажиточных крестьян, не имея даже лошадей. Но во время наступления Красной армии значительная часть крупных землевладельцев предпочла сбежать на Запад, забрав с собой машины, скот и семьи.

После восстановления советского режима крестьянам пообещали передать изъятую у вчерашних кулаков землю. Но, как доложил Суслову Писарев, процесс этот неоправданно затянулся, а в некоторых районах и вовсе всячески торпедировался.

Всё осложнялось ещё и тем, что Наркомат земледелия Литвы не считал нужным вникать в проблемы крестьянских хозяйств и оказывать им какую-либо помощь. Чиновники были уверены, что это не входило в зону их ответственности. Они занимались лишь совхозами. Это было неправильно, о чем 7 января 1945 года М. Суслов, А. Снечкус и М. Гедвилас доложили Молотову [103].

Записки 1945 г. [РГАНИ]

Конечно же, одними административными методами все проблемы литовского села решить было невозможно. Тут требовался комплекс мер. Наряду с переделом земли следовало продумать вопросы снабжения крестьянских хозяйств семенами, удобрениями, техникой, горючим…

Работая в Литве, Суслов не раз пытался перетянуть на свою сторону хотя бы часть самых именитых деятелей культуры и искусства республики, с тем чтобы те стали глашатаями и проводниками идей Москвы среди литовского народа. В этом деле он сильно рассчитывал на помощь председателя парламента Литвы Юстаса Палецкиса, который сам много занимался творчеством. Но тот оказался не так прост. Как и большинство творческих людей, Палецкис имел своих кумиров и своих врагов. Скажем, он люто ненавидел католическое духовенство, которое всегда играло в литовском обществе огромную роль, и ему страстно хотелось, чтобы Суслов втянулся в его борьбу с ксёндзами. Два функционера сошлись на другом вопросе. Они оба взяли под защиту литовских писателей, которых республиканская газета «Советская Литва» в статье «Молчальники» в январе 1945 года обвинила в нейтралитете по отношению к советской власти. Она затрагивала драматурга Петраса Вайчунаса, Софию Чурлионене (вдову прославленного и художника Чурлиониса), писателей Венолиса (Жукаускаса) и Грушаса. Однако Палецкис в своем ответе на статью «Молчальники» и сам умалчивал, что во время войны часть литовских писателей активно сотрудничала с немецкими оккупантами. Вспомним, к примеру, Довиденаса, Креве Мицкявичюса, Пулгиса и Мацкониса. А сколько художников предпочло покинуть Литву после прихода туда Красной армии?

Стоит отметить, что Суслов очень серьёзно отнёсся к письму Палецкиса. Он тут же поручил своему аппарату и некоторым ведомствам заняться выстраиванием стратегии по отношению к художественной интеллигенции. Как результат – уже к 1 апреля 1946 года в Литве было выпущено 153 книги общим тиражом почти 2 миллиона экземпляров.

Однако обольщаться не следовало. Литовская интеллигенция в своей массе сохранила к советскому режиму, мягко говоря, весьма настороженное отношение. Вспомним Балиса Сруогу. Какие надежды власть возлагала на этого писателя! Он же сидел в концлагере. Пропагандисты ждали от него разоблачений зверств фашистских тюремщиков. А Сруога сосредоточился на проблемах моральной деградации заключённых. Неудивительно, что его роман «Лес богов» власть только разочаровал.

Начальство призывало писателей разоблачать католическое духовенство. В ответ Юозас Петрулис написал пьесу «Против течения», где ксёндз был показан как защитник интересов народа. Устроить партийное руководство она никак не могла.

Не оправдал надежд власти писатель и артист Инчура, который публично заявил: «Конечно, писать дифирамбы и похвалы большевизму я не могу и не буду, но всё-таки нахожу возможным писать кое-что, не требующее торговать своей совестью и изменять идеалам». А главный редактор Вильнюсского издательства Драздлускас продвигал сомнительную, на взгляд партаппарата, поэзию Казиса Якубенаса…

Споткнулся тогда, по мнению функционеров, даже Эдуардас Межелайтис – будущая икона советской литовской поэзии. Его обвинили в слепоте и глухоте к советской действительности. Партаппарат был возмущён строфами о кобыле, которую целовал крестьянин на лугу, когда от него гордо отвернула нос какая-то девушка.

В Литве Суслов плотно занимался и проблемами образования. Понимая, как многое зависит от кадров, он ещё в конце 1944 года дал поручение изучить работу местных институтов. Во многом по его настоянию 23 февраля 1945 года бюро ЦК Компартии Литвы обсудило работу Вильнюсского и Каунасского университетов. Правда, это мало что изменило. Работавший под началом Суслова Фёдор Ковалёв вынужден был через какое-то время констатировать: партийное постановление оказалось невыполненным.

«…не подобраны и не утверждены заведующие кафедрами основ марксизма-ленинизма как в Вильнюсском, так и Каунасском университетах, – доложил он Суслову. – Не подобран и не утверждён парторг ЦК КП(б) Литвы в Вильнюсский университет. Ничего не сделано по вопросу вовлечения учащихся в члены профсоюза. Не построена и не организована столовая. Не организованы студенческие клубы. А что касается ремонта учебных и жилых корпусов, которые требуют значительных затрат материалов и рабочей силы, то до сих пор даже не определили, кто должен заниматься этим ремонтом. А до начала учебного года осталось всего лишь три месяца.

Считая такое безответственное отношение к делу подготовки университетов к текущему учебному году нетерпимым, прошу обсудить вопрос на Бюро ЦК КП(б) по Литве, принять решение (проект прилагается) и утвердить прилагаемый проект постановления Бюро ЦК КП(б) Литвы»[104].

После университетов Суслов взялся за школы. Третьего марта 1945 года он лично провёл совещание по вопросу работы Наркомата просвещения Литвы.

Открывая совещание, он подчеркнул, что, прежде чем сформировать стратегию развития в сфере образования, важно понять несколько вещей. В частности, он хотел выяснить для себя, какие в среде учительства царили настроения и насколько эта среда продолжала оставаться засоренной буржуазно-националистическими элементами.

Однако нарком просвещения республики Иозас Жюгжда предпочёл пустить пыль в глаза и убаюкать Суслова одними цифрами: выросшим числом начальных школ и гимназий, количеством учителей. Суслова отчёт наркома не впечатлил. Он хотел знать, что реально скрывалось за цифрами. «Нас, – прервал Суслов Жюгжду, – интересует свихнувшаяся часть, какие вопросы являются камнем преткновения, может быть неправильное понимание, неясность вопроса отделения церкви от государства, или неправильное понимание в связи с проведением Советским Союзом национальной культуры. Это важно выявлять, что здесь превалирует»[105].

Жюгжда что-либо конкретно ответить по существу заданных вопросов не смог, сославшись на отсутствие в наркомате нужной информации. При этом он признал, что в некоторых районах учителя сами ушли в лес к бандитам. Констатировал и то, что большинство студентов Каунасского университета имели «кулацкий уклад», что не всегда учитывалось в образовательном процессе.

Здесь стоило бы отметить, что сам Жюгжда был человеком левых взглядов и много лет вполне лояльно относился и к Москве, и к советской власти. Но, выросший в литовской деревне, а затем много лет связанный с каунасским студенчеством, он прекрасно знал, что значительная часть литовцев придерживалась иных взглядов и боялась тесного взаимодействия с Советами. Продвинутая часть интеллигенции опасалась, что литовцы потеряют свою национальную аутентичность. А крестьяне не хотели лишаться собственных хуторов. Не потому ли Жюгжда вынужден был лавировать и искать компромиссные решения сложнейших проблем?

К слову, Суслов всё это прекрасно понимал и поэтому на некоторые манёвры наркома просвещения закрывал глаза. А что ему оставалось делать? Он был очень ограничен в выборе соратников из числа литовской интеллигенции.

На совещании Суслов поднял очень сложный для литовских учителей вопрос об учебниках по гуманитарным дисциплинам, где следовало отразить «отношение литовского народа с немцами, дружба народов Литвы с русским народом и т. д.». Вопрос, кто должен был создать новые учебники, остался открытым.

Важно отметить, что часть литовской интеллигенции, когда увидела заинтересованное отношение Суслова к Литве и к нуждам её народа, пошла на укрепление контактов с новой властью. В частности, тот же нарком просвещения Жюгжда после многих встреч и бесед с Сусловым согласился вторично вступить в партию, хотя прекрасно понимал, что это могло вызвать страшное недовольство в среде национально настроенной литовской интеллигенции. В центральном партаппарате к поступку Жюгжды поначалу отнеслись с недоверием. Оно и понятно. Ведь нарком просвещения Литвы в прошлом не раз отклонялся то влево, то вправо. Но Суслов проявил настойчивость. Осенью 1945 года он подготовил два обращения в Москву.

Одно письмо адресовалось секретарю ЦК Г. Маленкову. Суслов напомнил, что Жюгжда ещё с двадцатых годов был известен как человек левых взглядов, имел немалые заслуги и авторитет, а под конец резюмировал: «Тов. Жюгжда пользуется авторитетом среди литовской интеллигенции и принятие его в ряды ВКП(б) также будет иметь положительное влияние по приближению литовской интеллигенции к партии»[106].

Другое обращение ушло к заместителю председателя Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б) М. Шкирятову. Суслов просил всемерно ускорить рассмотрение дела тов. Жюгжда о приёме его кандидатом в члены ВКП(б)[107].

Позже примеру Жюгжды последовало ещё несколько литовских руководителей. Суслов считал это своей победой, хотя и понимал, что этого мало. Значительная часть литовцев продолжала относиться к новой власти с недоверием.

В целом местное население даже ради карьеры не хотело вступать в компартию. Судите сами: к лету 1945 года Компартия Литвы насчитывала 3191 члена и 951 кандидата. Причем две трети были по национальности русскими. Многие литовцы компартию игнорировали. Из-за этого новый режим не мог укомплектовать кадрами многие парткомы.

Сильно дестабилизировало жизнь Литвы и националистическое подполье. После освобождения ее терпитории от немецких захватчиков в республике осталось множество тайных повстанческих организаций. Самой массовой и организационно крепкой оказалась «Литовская освободительная армия» («ЛЛА»).

Суслов докладывал в Москву:

«Социальной базой, на основе которой «ЛЛА» и другие контрреволюционные националистические повстанческие организации формируют свои банды, являются: кулачество (прослойка которого в литовской деревне была всегда очень сильной), бывшие помещики и немецкие колонисты, агенты гестапо, бывшие офицеры литовской буржуазной армии, ставленники и пособники немцев, реакционная часть интеллигенции, в частности старого студенчества и учительства, а также лица, уклоняющиеся от призыва в Красную Армию. Сильную поддержку и покровительство буржуазно-националистическим подпольем в Литве после освобождения её от немецкой оккупации осталось и серьёзное польское буржуазно-националистическое подполье»[108].

Побороть националистическое и прочее подполье одной только пропагандой, понятно, власть не смогла. Она вынуждена была задействовать силовые структуры. Если судить по сводкам, силовики действовали весьма активно. В одном из докладов в Москву Суслов доложил, что органы НКВД – НКГБ Литовской ССР за короткое время арестовали 27 119 участников подпольных литовских и польских организаций, бандитских групп, шпионов и иного антисоветского элемента: «В результате чекистско-войсковых операций, проведённых за период после освобождения Литвы от немецкой оккупации, в республике ликвидированы 493 бандитских группы. При этом было убито 7174 бандита, в том числе 6514 начиная с декабря месяца. У бандитов изъято: орудий – 7, миномётов – 15, пулемётов – 932, автоматов – 1662, винтовок и револьверов – 3419»[109].

Однако сопротивление подполья и бандитов после этого не пошло на спад, о чем Суслов сообщал в августе 1945 года:

«В результате бандпроявлений бандитами,

в апреле убито 243 человека, ранено 51 и уведено в лес 65 чел.;

в мае убито 344 человека, ранено 5 и уведено в лес 91 чел.;

в июне убито 243 человека, ранено 44 и уведено в лес 90 чел.;

в июле убито 244 человека, ранено 49 и уведено в лес 78 чел.

За 20 дней августа убито 110 чел., ранено 15 и уведено в лес 22 человека.

В особенности свирепствует бандитизм в уездах: Паневежском, Мариямпольском, Биржайском, Алитусском, Рокишкиском, Каунасском и Тракайском. Во многих волостях этих и некоторых других уездов население терроризировано и запугано бандитами, а деятельность наших советских органов почти не чувствуется»[110].

Жертвы немалые. Силовики, имея слабую агентуру, плохо представляли себе масштабы сопротивления повстанцев. Безусловно, серьёзные просчёты были допущены и при проведении чекистско-войсковых операций. Однако генералы ответственность за состояние дел возлагали на руководство республики.

Уполномоченный органов госбезопасности по Литве Иван Ткаченко доложил 19 июля 1945 года Лаврентию Берии, что председатель президиума Верховного совета Литвы Палецкис нередко через свою родню сливал секретную информацию бандитскому подполью. Не доверял представитель силовиков и некоторым другим литовским деятелям. Досталось, конечно же, и Суслову.

«Мы Вам уже докладывали о вскрытии в июне т.г. и ликвидации в Вильнюсе центра военно-повстанческой организации «Союз литовских партизан».

Основная операция по разгрому этого центра проведена нами 23 и 24 июня т.г., когда партийное и советское руководство Литвы было в Москве на сессии. В эти дни нами было арестовано более 30‐ти человек участников организации, работавших на руководящей работе в Совнаркоме и наркоматах республики.

<…>

6‐го июля т.г. товарищи КОБУЛОВ и АПОЛЛОНОВ приехали в ЦК КП(б) Литвы и вновь информировали т.т. СУСЛОВА и СНЕЧКУСА о ходе борьбы с националистическим подпольем и бандитизмом.

<…>

Нам представляется, что при создавшейся обстановке нужна действенная критика работы партийных и советских руководителей и решительное искоренение безобразий. Между тем выступления тов. СУСЛОВА на пленумах ЦК и различных совещаниях носят больше наставительный характер. К этим наставлениям и речам местные руководители так уже привыкли, что не обращают на них внимания и выводов для себя не делают. Никто из них никогда не возражает против предлагаемых тов. СУСЛОВЫМ решений, однако никто их и не выполняет, так как должного контроля за их выполнением с его стороны нет.

<…> хочу сказать, что лично тов. СУСЛОВ работает мало. Со времени организации бюро ЦК ВКП(б) около половины времени он провёл в Москве, в несколько уездов выезжал два раза по 1–2 дня, днём в рабочее время можно часто застать его за чтением художественной литературы, вечерами (за исключением редких случаев, когда нет съездов или совещаний) на службе бывает редко».

Берия это донесение немедленно переправил Сталину. Дальше делом занялось оргбюро ЦК ВКП(б), и 15 августа 1945 года ЦК принял постановление «О недостатках и ошибках в партийно-политической работе партийной организации Литовской ССР». Все понимали, что Кремль остался недоволен не только Снечкусом. Судя по всему, встал вопрос, а чем занимался наместник Москвы в Литве Суслов.

Вернувшись после заседания Оргбюро в Вильнюс, Суслов срочно собрал совещание. На этот раз, заслушав сообщение наркома внутренних дел республики Барташунаса, пошли на решительные меры:

«1. Для лучшего осуществления оперативного руководства по борьбе с бандитизмом считать необходимым проводить совещания в составе т. Суслова, Снечкуса, Ткаченко и наркомов В.Д. (внутренних дел. – В.О.) и Госбезопасности – три раза в неделю (вторник, четверг, суббота), на которых подводить итоги проделанной работы и намечать практические мероприятия по дальнейшему усилению борьбы с буржуазно-националистическими бандами.

2. Кроме представляемых пятидневных справок о бандпроявлениях и проведённых операциях т. Барташунас должен обеспечить представление в Бюро ЦК ВКП(б) по Литве и ЦК КП(б) Литвы ежедневных оперативных сводок.

3. Необходимо по каждому уезду разработать план ликвидации буржуазно-националистических банд и, в первую очередь, такие планы разработать по Алитусскому и Тракайскому уездам, которые и представить на рассмотрение Бюро ЦК КП(б) Литвы.

4. Поручить т. Барташунас выяснить и доложить на очередном совещании о количестве имеющегося оружия, могущего быть использованным для вооружения советско-партийного актива апилинок, волостей и бойцов истребительных батальонов.

5. В ближайшие дни провести в районах, наиболее поражённых бандитизмом, несколько открытых судебных процессов над участниками буржуазно-националистических банд и осветить их в уездной и республиканской печати»[111].

Здесь что стоило бы отметить? Как только стало известно о принятии в ЦК ВКП(б) постановления о положении дел в Литве, аппаратчики разных мастей тут же стали гадать, ожидать ли кадровых перемен и кто окажется в роли жертвы. Одни не исключали скорого падения Снечкуса, а другие предсказывали близкую отставку Суслова.

Понятно, что в той ситуации спецслужбы существенно усилили, скажем так, надзор над обоими. Косвенно это подтвердил в своих мемуарах священник Михаил Ардов, которого в 50‐х годах прошлого века судьба свела с генералом госбезопасности Ефимовым. До войны тот был советским резидентом в Риге, а потом стал наркомом в Советской Латвии. Уже после Победы Кремль направил генерала в Литву. «И вот, рассказывал нам Ефимов, как-то среди ночи у него дома зазвонил телефон. Звонили из каунасского отдела госбезопасности. Голос в трубке сказал:

– Товарищ министр, мы вас просим немедленно приехать к нам в Каунас.

– А что там у вас случилось? – спросил сонный генерал.

– Задержаны две спекулянтки, которые торгуют сахаром.

– Вы что – с ума сошли?! – возмутился Ефимов. – У вас там милиции нет?

– Мы всё понимаем, – отвечали ему, – и тем не менее мы очень просим вас приехать…

Тут генерал сообразил, что в Каунасе у него сидят не круглые идиоты, а потому ехать придётся.

Он сел в свой «мерседес» и к утру прибыл в Каунас.

Там его ждал сюрприз. В местном ГБ сидели две дамы – жена и свояченица М.А. Суслова. Задержали их за то, что они, разъезжая в персональном сусловском вагоне, выменивали на сахар предметы антиквариата. (Можно себе вообразить, что можно было выменять в послевоенной Литве на мешок сахарного песку.)

Ефимов усадил обеих узниц в свою машину и поехал обратно в Вильнюс. К этому часу уже открылись учреждения, и генерал ввёл их прямо в кабинет к Суслову.

– Михаил Андреевич, – сказал он, – примите ваших дам. Но я прошу вас впредь ограничить их активность. Вы сами знаете, какая сейчас обстановка в республике…

Суслов пилюлю проглотил, но, как писал Зощенко, «затаил в душе некоторое хамство»[112].

Слышал Ардов от Ефимова и другую историю, будто жена Снечкуса – еврейка по национальности – после войны приторговывала в Вильнюсе иностранными товарами, которые она получала по почте от проживавших в Америке своих богатых родственников.

Насколько правдивы были рассказы Ефимова? Где отложились его рапорты о поведении жён первых руководителей Литвы? Или никаких разговоров не существовало, а генерал просто спустя годы за что-то мстил и Снечкусу, и Суслову?

Дав указания наркому внутренних дел республики, Суслов занялся подготовкой к пленуму ЦК Компартии Литвы. Там-то и выяснилось, что руководители целого ряда уездов всячески уклонялись от борьбы с националистическим подпольем. Одними руководил страх. Они боялись получить пулю от земляков. Другие полагали, что выявление и истребление подполья – это задачи не партаппарата, а чекистов. По факту в большинстве уездов получалось так: днём вроде бы всем заправляли местные власти, а по вечерам и ночам вовсю хозяйничали «лесные братья». Суслов убеждал участников республиканского пленума ЦК:

«Необходимо глубоко понять, что бандитизм нельзя искоренить и буржуазно-националистическое подполье нельзя успешно разоблачить одними чекистско-войсковыми мероприятиями, не поднимая на борьбу с ним широкие массы, не бросая на это дело всех наших партийных и советских сил. В решении Центрального Комитета ВКП(б) отмечено, что «основная ошибка ЦК и укомов КП(б) Литвы состоит в том, что они не сумели поднять трудящихся на борьбу против враждебного народу буржуазно-националистических банд. Административные мероприятия в отношении литовско-немецких националистов не подкрепляются широкой политической работой по разоблачению враждебной литовскому народу деятельности националистических банд, их зверств и насилий над населением.

В целях разоблачения буржуазно-националистических элементов и поднятия ярости масс к врагам, не были организованы публичные процессы над соучастниками немецких злодеяний, главарями и активными участниками буржуазно-националистических банд. Не была использована в этих целях, в достаточной мере, республиканская и уездная печать.

ЦК и укомы КП(б) Литвы не приняли мер к укреплению истребительных батальонов, к вовлечению в них всего партийно-советского актива в особенности в волостях и апилинках, к расширению истребительных батальонов за счёт новосёлов, получивших землю от советской власти и других передовых крестьян»[113].

Суслов потребовал, чтобы первый и второй секретари укома и начальники НКВД и НКГБ ежедневно или по крайней мере через день собирались для краткого обсуждения политического положения в уезде и принятия оперативных мер по борьбе с бандитизмом.

Верил ли Суслов в то, что после этого руководители всех литовских уездов немедленно пойдут истреблять «лесных братьев»? Конечно же, нет. Он понимал, что людей в преимуществах новой власти могло убедить совсем другое. Нужны были конкретные дела, которые помогли бы литовским крестьянам крепко встать на ноги. Именно поэтому Суслов, как только отбарабанил обязательные ритуальные вещи о классовой борьбе и ненависти (а иначе б его самого тут же упрекнули бы в примиренчестве к «лесным братьям»), сразу вернулся к вопросу о земельной реформе. Конкретно он предлагал:

«а) закончить изъятие земли и конфискацию скота, с/х машин, построек в хозяйствах, члены семей которых участвуют в буржуазно-националистических бандах;

б) изъять у всех кулацких хозяйств излишки земли, рабочего скота, построек и инвентаря и провести обязательный закуп коров в соответствии с законом о земле;

в) вернуть земли, незаконно переданные кулацким хозяйствам или самовольно ими захваченные, безземельным и малоземельным крестьянам, если эти земли были кулаками засеяны, то вернуть их со всем урожаем;

г) выполнить полностью постановление Совнаркома Литовской ССР и ЦК КП(б) Литвы от 22 декабря 1944 года об уменьшении размера земельной площади до 5 гектаров в кулацких хозяйствах, владельцы или члены семьи которых активно поддерживали немецких захватчиков в период оккупации и не привлечены за свои действия к уголовной ответственности»[114].

Ну и самое важное: пленум никаких оргвыводов не сделал. Это означало одно: Москва, несмотря ни на что, продолжала доверять и Снечкусу, и Суслову.

Итак, чего же Суслов добился в Литве за полтора года? Выполнил ли он за столь короткий срок задачи, ради которых поздней осенью 1944 года в Вильнюсе создавалось Бюро ЦК ВКП(б)?

Очевидно, справился Суслов с ними лишь отчасти. Да, он всерьёз укрепил руководящими кадрами центральные аппараты партийных и государственных органов Литвы. А за счёт кого? В основном за счёт русских работников, приглашённых в Вильнюс из Москвы и центральных регионов России. При нём доля русских в отделах республиканского ЦК и правительства составила свыше 30 %. Но в каких условиях оказались русские назначенцы? Для подавляющего большинства литовцев они так и остались чужаками. Не то что местное население, даже управленцы из числа литовцев контактировали с ними вынужденно. Приезжие назначенцы пытались перевести всё общение в аппарате и делопроизводство на русский язык, однако в своём кругу функционеры-литовцы продолжали говорить только по-литовски, а эмиссары Центра изучать новый для себя язык даже не пытались.

Добавлю, что на низовом уровне почти на всех руководящих должностях закрепились в основном одни литовцы. Русским кадрам в волостях делать было, как правило, нечего.

В борьбе же с национализмом Суслов и вовсе потерпел поражение. Он хоть и перестал выпирать из всех щелей (сказались массовые аресты и высылка недовольных советской властью в Сибирь), но искоренить его не удалось – национализм просто загнали вглубь. Большинство местного населения продолжало сочувствовать, а то и всячески помогать «лесным братьям». Как докладывали Суслову, учителя сельских школ убеждали учеников, что презирать оставшихся в лесах вооружённых людей не следовало. Они утверждали: «Это просто можно сказать «смелые люди», которым не нравятся законы СССР, они уходят в леса и самоотверженно сражаются»[115].

Что это означало? А то, что Москва явно проигрывала битву за души юного поколения литовцев, а значит, и битву за будущее.

К тому же многие литовские семьи продолжали разными способами поддерживать связи с эмигрировавшими на Запад и в Америку родственниками, которые не скрывали антисоветских убеждений.

Идеологически перековать за два года большинство литовцев оказалось, конечно же, нереально. Даже литовские элиты, выдвинувшиеся в руководство республики, продолжали всё это время держать «фигу в кармане». Москва не могла быть на сто процентов уверена даже в Палецкисе, который в послевоенной Литве занимал пост председателя Президиума Верховного совета. А что говорить о крестьянских массах, находившихся под сильным влиянием католичества?! Совесть литовской нации – писатели – те вообще вели себя вызывающе и не сильно скрывали свою неприязнь к советской власти.

И только в экономике Литвы Суслов добился некоего перелома. Он помог дать крестьянским хозяйствам землю. При нём началась отстройка сильно разрушенной немцами Клайпеды. Там удалось наладить портовое хозяйство. Серьёзно расширилась в республике железнодорожная сеть, получившая во многом благодаря московскому эмиссару новые участки дороги и дополнительно более ста пассажирских вагонов. Следует подчеркнуть, что практически вся промышленность, а также энергетическая и транспортная инфраструктура создавались в послевоенной Литве исключительно за счёт средств и ресурсов Центра, выбитых как раз Сусловым.

Некоторое представление об итогах полуторагодовалой работы Суслова в Литве дает беседа с литературоведом Александром Ушаковым, чей отец, как и Суслов, попал туда в числе назначенцев.

«Мне спустя годы показалось, что отношение Суслова к Литве было неоднозначное. Тогда в Литве существовало несколько крупных национальных общин: прежде всего литовская, польская, еврейская… Суслов, имея реальную власть, дал возможность многим полякам перебраться после войны из Литвы в Польшу. При нём часть евреев без каких-либо дополнительных требований и издевательств смогли переехать в создававшееся тогда на Ближнем Востоке новое государство Израиль. Литовские элиты все эти процессы, как я понимаю, одобрили. И к этой части деятельности Суслова они больших претензий не имели.

В то же время в Литве было немало литовцев, которые неприязненно отнеслись к советской власти. Кто-то ушёл в подполье, кто-то – к лесным братьям, кто-то затаился. Понять, кто с кем, не всегда было возможно. Я ещё застал то время, когда на всех собраниях с яркими обличениями националистов выступал один литовец, занимавший пост, кажется, секретаря парткома Вильнюсского университета. А потом выяснилось, что этот человек покрывал лесных братьев. Как говорили, спецслужбы не всегда могли распознать, какие литовцы были лояльны советской власти, а какие ненавидели Москву. Так вот, Суслов, который нёс персональную ответственность перед Центром, в какой-то момент распорядился провести в республике масштабную общевойсковую операцию и прочистил все лесные уголки на предмет выявления и обезоруживания лесных братьев. По одной из версий, именно после этого Сталин распорядился перевести Суслова из Вильнюса в Москву.

– Доверял ли Сталин Суслову?

– Этого в точности, похоже, никто не знает. Суслов вёл себя в Литве, кажется, образцово. Жене не изменял, по бабам не гулял, водку литрами не глушил, к роскоши не стремился. Но я не поверю, что у него совсем не было слабых мест. Иначе вряд ли бы Сталин его высоко возвысил. Сталин всех держал на крючке. Я не думаю, что Суслов был исключением. Вопрос в другом: какого рода Сталин имел на Суслова компромат. Возможно, что-то не устраивало в происхождении Суслова. Как говорили, у него отец происходил из священников»[116].

Похоже, Кремль в целом остался доволен работой Суслова в Литве. Не случайно вскоре его вызвали в Москву и назначили в центральный партийный аппарат. На освободившееся место Центр прислал в Вильнюс Владимира Щербакова, который до этого заведовал у Маленкова отделом парткадров в Управлении кадров ЦК ВКП(б). Однако новый ставленник Москвы в Литве таких полномочий, как Суслов, уже не имел. А 24 марта 1947 года Бюро ЦК по Литве и вовсе за ненадобностью было ликвидировано. Роль первого лица в республике на много лет перешла к Снечкусу.

В середине марта 1946 года Михаил Суслов получил вызов в Москву на пленум ЦК. Он не знал, что Сталин, сильно надорвавший в войну своё здоровье, всерьёз обеспокоился подбором преемников на высшие посты. Вождя тревожила образовавшаяся после войны четвёрка: Молотов – Маленков – Берия – Микоян, которая, по сути, попыталась переключить на себя руководство всей страной. Он задумал переформатирование власти. А для начала хозяин Кремля собрался провести некий кастинг.

Выступая 18 марта на пленуме ЦК, Сталин предложил, во-первых, увеличить состав Политбюро с девяти до одиннадцати человек за счёт Лаврентия Берии и Георгия Маленкова, во-вторых, пополнить число кандидатов в Политбюро – за счёт Николая Булганина и Алексея Косыгина. Третья инициатива касалась Секретариата ЦК. До пленума секретарями ЦК были Сталин, Маленков и Жданов. Теперь их должно было стать пять. «Мы, – сообщил Сталин, – думаем перевести товарища Кузнецова, нынешнего первого секретаря Ленинградской области, сюда в Москву в качестве секретаря ЦК и думаем предложить следующий состав Секретариата ЦК: т.т. Сталин, Маленков, Жданов, Кузнецов (ленинградский), Попов от Москвы, первый Секретарь Московского обкома».

Самые масштабные изменения Сталин предлагал осуществить в оргбюро ЦК. Он хотел существенно расширить этот партийный орган и сделать это прежде всего за счёт партработников, которые достойно проявили себя в регионах. Среди других претендентов в Оргбюро вождь назвал Николая Патоличева из Челябинска, Василия Андрианова из Свердловска, первого секретаря Горьковского обкома Михаила Родионова, а также нашего героя. «…Суслов, – заметил Сталин, – бывший секретарь Ставропольской области, теперь он в Прибалтике подвизается. Мы его думаем тоже в Москву перевести»[117].

Возникает вопрос: кто рекомендовал вождю перевести председателя Бюро ЦК по Литве в Москву и включить его в состав оргбюро ЦК?

Есть несколько версий. Первая на поверхности. Кто на тот момент курировал в ЦК кадровые вопросы? Георгий Маленков. Значит, и инициатива исходила от него. Из сохранившихся архивных документов видно, что Суслов не раз отчитывался перед Маленковым за работу в Ставрополье и в Литве. И существенных претензий у Маленкова к Суслову, похоже, не имелось.

Вторая версия связана с семьёй Вячеслава Молотова. Как известно, Суслов в юности учился на рабфаке вместе с супругой Молотова – Полиной Жемчужиной. Впоследствии она не раз оказывала бывшему сокурснику поддержку. Когда после войны кресло под Молотовым зашаталось, она вполне могла посоветовать мужу призвать на подмогу дельных людей из регионов.

Третья версия отражена в записи от 23 мая 1947 года тайного дневника Лаврентия Берии, который бывший руководитель Росархива Владимир Козлов в 2012 году назвал фальшивкой.

«Суслова ввели в Секретариат. Это идея Андрея <Жданова>. Андрей хороший человек, но в кадрах для руководителя такого уровня разбирается плохо. Выдвинул <Алексея> Кузнецова, а он оказался заср…нцем. Теперь выдвигает Суслова. Помню его по войне, ничего особенного. А в Литве вообще зарекомендовал себя м…ком, язык не учил, ни <черта> не знал, кабинетный человек. Людей сторонится, изображает верного сына Партии, а что внутри непонятно.

Коба (Сталин. – В.О.) тоже недоволен. Андрей <Жданов> говорит, Суслов будет уравновешивать Кузнецова.

Ну, это их дела, Старой площади (на Старой площади размещался аппарат ЦК ВКП(б). – В.О.)»[118].

Фальшивка дневники и личные записи Берии или нет, но предложенная их автором, кем бы он ни был, версия выглядит правдоподобно. Вспомним: впервые Суслов с руководимым Берией Наркоматом внутренних дел схлестнулся ещё осенью 1942 года: он тогда в адресованной одному из секретарей ЦК записке прямо возложил на органы НКВД ответственность за сдачу немцам Орджоникидзевского края. И Берия вряд ли это Суслову простил. Но он ничего не мог сделать для того, чтобы остановить дальнейшее продвижение Суслова. А почему? Жданов не позволил? Но Жданов стал существенно влиять на расстановку руководящих кадров в стране лишь после перевода в Москву, который произошёл уже после Победы. А кто до этого из сильных мира сего опекал Суслова?

М.А. Суслов среди депутатов Верховного совета РСФСР от Ростовской области. 1945 г. [РГАНИ]

Публикатор тайного дневника Берии Сергей Брезкун (Кремлёв) считал, что после войны Суслову покровительствовал всё же не Жданов, а прежде всего Отто Куусинен, который после Зимней войны с финнами в 1939–1940 годах вроде был вытеснен из большой политики на периферию и даже ушёл в тень, но в реальности продолжал оставаться весьма влиятельной в советской политике фигурой. Это четвёртая версия. По мнению Брезкуна, Суслов находился под сильным влиянием Куусинена. А тот, утверждал Брезкун, «фигура непрояснённая и тёмная». Примерно так же отзывался он и о Суслове: «Фигура очень тёмная по своим воззрениям и по своей роли в советской истории. При внешней ортодоксальности сегодня производит впечатление скрытого троцкиста, позднее – возможно, под влиянием Куусинена – перешедшего на позиции подготовки реставрации капитализма в СССР»[119].

Теперь вернёмся к тому фрагменту выступления Сталина на пленуме, который касался Секретариата ЦК. Обратим внимание на то, в какой последовательности Сталин перечислил состав этого парторгана. Маленков был назван вторым после Сталина. Что это означало на партийном языке? Это означало, что Сталин неофициально Маленкова утвердил вторым в партии человеком. А раз так, то именно он, по идее, и должен был сразу после пленума ЦК подготовить новую конфигурацию партаппарата, подобрав в нём места для каждого из новых сталинских выдвиженцев.

Маленков, думая, что получил от Сталина карт-бланш, попытался прибрать к своим рукам сразу и Оргбюро, и Секретариат ЦК, и даже Политбюро. Другими словами, он хотел оставить за собой кадры, планирование партработы и контроль за исполнением принятых решений. Но это ставило бы его на одну доску с вождём. В случае болезни Сталина Маленков превращался бы в хозяина Кремля.

А что Жданов? Своему давнему недругу Жданову Маленков предлагал отдать на откуп, по сути, только Агитпроп. Он рассчитывал на то, что, пока во главе Агитпропа будет давно переориентировавшийся на него Георгий Александров, Жданов окажется во всех своих действиях сильно скован.

Судя по всему, Маленков поначалу не придал большого значения появлению в Оргбюро новичков. Возможно, он полагал, что сразу придавит их своим авторитетом. Потом, ему же прекрасно было известно о давнем скрытом противостоянии Жданова и Кузнецова. По его мнению, оба секретаря быстро бы увязли в своих разборках.

Но Сталин не для того собирал Мартовский пленум, чтобы начать постепенную передачу всех дел Маленкову. Наблюдая за ним не один год, он склонялся к тому, что этот аппаратчик – весьма толковый исполнитель, но далеко не лидер. Партию и страну в случае чего должен был, по мнению Сталина, повести человек другого склада ума и характера. Но кто?

Распределение обязанностей в партийной верхушке Сталин произвёл 13 апреля 1946 года. За Маленковым он закрепил руководство работой республиканских ЦК и председательствование на заседаниях Оргбюро. Жданов, помимо пропаганды, получил в своё ведение вопросы внешней политики. А самые большие полномочия отныне отходили к Алексею Кузнецову. Это и ведение заседаний Секретариата ЦК, и подготовка кадровых назначений в партаппарате, в государственных органах и хозяйственных организациях, и оргработа… Другими словами, Кузнецов становился неформальным начальником партийного штаба.

Записка М. Суслова, Г. Александрова и Е. Андреева секретарю ЦК ВКП(б) А. Кузнецову с проектом положений об Отделе внешней политики ЦК. 1946 г. [РГАСПИ]

В тот день, 13 апреля, Маленков лишился не только Управления кадров ЦК, которым руководил с марта 1939 года. Перемены произошли и в Оргинструкторском отделе ЦК, где до этих правил Михаил Шамберг, чей сын был женат на дочери Маленкова. Новым заведующим этим отделом Сталин утвердил Николая Патоличева, который был далёк от ближнего круга Маленкова.

Окончательно добил Маленкова разгоревшийся скандал в Наркомате авиапромышленности. Руководители отрасли были обвинены в поставках во время войны некачественных самолётов на фронт. Сталин потребовал наказать не только наркома и его заместителей, но и куратора ведомства по линии ЦК (с поста секретаря ЦК Маленков слетел 4 мая 1946 года, уступив своё место Патоличеву).

Перемены очень озадачили почти всю кремлёвскую верхушку. Сильно обеспокоился, в частности, Берия. К слову, он невзлюбил не только Кузнецова. Его очень раздражал и сильно возвысившийся после войны Николай Вознесенский.

Не поэтому ли Берия вскоре стал ратовать за пересмотр отношения к Маленкову? Нет, сразу Сталин свои прежние решения отменять не стал. Но уже через три месяца вождь согласился дать Маленкову другой важный пост – одного из заместителей председателя правительства.

А что Суслов? Его Политбюро 13 апреля 1946 года утвердило заведующим отделом внешней политики ЦК. Наблюдение за этим отделом было вменено Жданову.

Нельзя сказать, что отдел внешней политики возник на пустом месте. Вплоть до 1943 года многие его функции выполнял Коминтерн. Аппарат этой организации одно время насчитывал до пятисот человек. А ключевое значение в Коминтерне имели бюджетная и военная комиссии и отдел международных связей (ОМС). Особенно же сильным было влияние ОМС, штат которого состоял из 40–45 человек. Немецкий историк Г. Хене утверждал: «Зачастую представители ОМСа за рубежом пользовались большим влиянием, чем их соперники из Разведупра или ОГПУ. Облечённый такой властью глава ОМСа был, разумеется, центральной фигурой в советской разведке».

Официально ОМС возглавлял Осип Пятницкий. Но когда он стал неудобен, Кремль принёс его в жертву. А контролировать распределение денежных потоков, связи с Западом, тайную агентуру продолжал тот самый Отто Куусинен, чьё могущество до сих пор не оценено.

ОМС Коминтерна имел три технические базы. На одной – в Подлипках – осуществлялось производство специальной бумаги для фальшивых документов. С другой – в Ростокино – велась радиосвязь с агентами Коминтерна на Западе (этой базой руководил Давид Личманов). Третья находилась близ подмосковного посёлка Пушкино. Там располагались радиоцентр и школа связи Коминтерна, которыми руководили супруги Абрамовы-Мировы. Позднее некоторые базы были переформатированы в специальные институты.

Г. Димитров (слева) и О.В. Куусинен на VI конгрессе Коммунистического интернационала молодежи (КИМ). 1935 г. [РИА «Новости»]

Долгое время ОМС был нацелен на раздувание пожара мировой революции. Но в ходе Великой Отечественной войны Сталин окончательно пришёл к выводу, что прежняя идея себя полностью исчерпала и устройство мира после войны будет происходить по иным сценариям. Именно поэтому 21 мая 1943 года Политбюро постановило Коминтерн распустить. Затем вместо него был создан соответствующий отдел ЦК ВКП(б).

Однако на этом этапе Кремль совершил большую ошибку. Изменив приоритеты в международном коммунистическом и рабочем движении, он доверил формирование нового отдела ЦК аппаратчикам старой формации. Неудивительно, что работа созданной структуры сразу стала пробуксовывать.

Очередную реорганизацию партаппарата Сталин инициировал 29 декабря 1945 года. В тот день Политбюро постановило: «Организовать в аппарате ЦК ВКП(б) отдел внешней политики. Основной задачей отдела внешней политики считать: подготовку и проверку кадров по внешним сношениям, сношение с компартиями за границей и другими рабочими организациями»[120].

Тогда же Сталин поставил перед своим окружением новую задачу: в короткие сроки сформировать группу человек из пятидесяти из первых секретарей обкомов партии, замнаркомов, начальников главков для подготовки крупных работников в области внешних сношений. Видимо, вождь хотел провести своего рода кастинг и выбрать из этой группы кандидатов на руководящие посты в создававшемся отделе внешней политики. Однако было ли выполнено поручение Сталина и, если да, то кто попал в особую группу, выяснить пока не удалось.

Вопрос о руководителе созданного в канун 1946 года отдела внешней политики ЦК обсуждался три с лишним месяца и наконец был решён в пользу Суслова. Но почему? Он же ведь не был кадровым дипломатом или специалистом-международником.

Самое простое объяснение: Кремлю понадобились свежие люди, никак не связанные с уже имевшимися группировками в аппарате ЦК и в МИДе. Как новичок в сфере зарубежных партийных связей, Суслов, видимо, должен был со стороны оценить обстановку на этом участке работы и подготовить программу по улучшению управления международной деятельностью партии. Вопрос в том, насколько Суслов был новичком. Вспомним: в начале 30‐х годов он входил в Центральной контрольной комиссии ВКП(б) в аппарат Ройзенмана, который одно время занимался проверкой дипломатических и внешнеторговых кадров нашей страны. А чем ему приходилось заниматься в Литве? Только ли восстановлением разрушенного немцами народного хозяйства в этой республике и борьбой с «лесными братьями»? Для Литвы всегда очень чувствителен был польский вопрос. И Суслов, когда работал в Вильнюсе, естественно, уделял ему очень много внимания. А польское направление уже тогда считалось одним из важнейших в нашей внешней политике. Существовал ещё один нюанс. В конце XIX – начале XX века чуть ли не четверть литовцев эмигрировала на Запад. Особенно большая литовская община образовалась в Великобритании (в частности, в Лондоне и Глазго). А наша страна, истощённая войной, очень нуждалась в помощи западных банкиров и промышленников. В чём-то наши власти рассчитывали и на Ротшильдов. А большинство негласных контактов с этим кланом шло как раз через Литву, которая с конца 1944 по весну 1946 года находилась под контролем Суслова, и литовскую эмиграцию. Кстати, один из первых зарубежных визитов Суслов в качестве сотрудника аппарата ЦК ВКП(б) нанёс именно в Англию. А для чего? В общем, тут есть поле для раздумий.

Сразу скажу: после перевода Суслова в Москву никто перед ним не ставил задачу подменить Министерство иностранных дел и тем более министра Молотова. Никто не поручал ему и организацию полного контроля или надзора над МИДом. Главная цель созданного отдела внешней политики ЦК заключалась в другом. Он должен был помочь сформировать новый курс ВКП(б) прежде всего по отношению к соседним с нашей страной государствам, в частности Финляндии и Польши, и выстроить новую линию поведения в Восточной Европе.

Сталин хотел иметь в Восточной Европе дружественные ему правительства, которые вовсе не обязательно должны состоять из одних коммунистов. Он уже давно не считал, что единственный путь развития восточноевропейских стран лежал через Советы и диктатуру пролетариата, и признал полезность участия коммунистов Запада в парламентских выборах. Отдел же внешней политики ЦК должен был, по его мысли, прежде всего оказывать консультативную, а при необходимости и финансовую помощь коммунистическим и рабочим партиям Запада в утверждении в своих странах демократических норм.

Разумеется, только этим сфера деятельности созданного отдела внешней политики ЦК не должна была ограничиваться. Разрабатывая положения о новом подразделении ЦК, Суслов в союзе с заместителем начальника управления кадров ЦК Евгением Андреевым 15 августа 1946 года предложил закрепить за Отделом внешней политики следующие функции:

«1. Контроль и наблюдение за подготовкой кадров для внешних сношений по линии государственных органов и общественных организаций.

2. Изучение и проверка руководящих кадров по внешним сношениям.

3. Осуществление сношений с компартиями и другими рабочими организациями за границей и систематическую информацию ЦК ВКП(б) о положении в иностранных компартиях и рабочих организациях. Изучение руководящих кадров компартий, рабочего движения и других организаций зарубежных стран.

4. Подготовка антифашистских кадров из военнопленных.

5. Подготовка и внесение на рассмотрение ЦК ВКП(б) вопросов о посылке за границу и приглашении в СССР из-за границы делегаций общественно-политического характера.

6. Представление руководству ЦК ВКП(б) информации о состоянии работы за границей Совинформбюро, ТАСС, объединения «Международная книга» и Инторгкино и разработку предложений по улучшению этой работы совместно с Управлением пропаганды.

7. Осуществление контроля за деятельностью антифашистских комитетов.

8. Наблюдение за деятельностью Управления пропаганды военной администрации в Германии, отдела пропаганды советской части СК (Союзной комиссии. – В.О.) в Австрии и VII отделом групп войск в Румынии, Болгарии, Венгрии и Финляндии.

9. Издание бюллетеня ЦК ВКП(б) по вопросам внешней политики»[121].

В схему отдела внешней политики ЦК Суслов и Андреев предложили включить:

«1. Сектор подготовки кадров внешних сношений

2. Сектор изучения и проверки кадров внешних сношений

3. Сектор изучения и учёта деятельности коммунистических и других партий и общественных организаций зарубежных стран

4. Сектор советских государственных и общественных организаций

5. Сектор печати и радиовещания

6. Информационно-издательский сектор

7. Сектор балканских и славянских стран

8. Сектор стран Центральной Европы

9. Сектор стран западной и южной Европы

10. Сектор стран Ближнего и Среднего Востока

11. Сектор Тихоокеанских стран

12. Сектор Британской империи

13. Сектор стран юго-восточной Азии (Индия, Бирма, Тан, Индо-Китай, Индонезия, Филиппины)

14. Сектор США

15. Сектор стран Латинской Америки.

16. Сектор скандинавских стран

17. Секретариат

18. Особый сектор

19. Кафедра иностранных языков

20. При отделе имеются специалисты (№ № 205, 99 и 100)»[122].

Весь штат нового отдела должен был включать от 120 до 150 сотрудников.

Естественно, в Кремле понимали, что переведённый из Литвы в Москву Суслов практически не имел опыта ведения международных дел. Он даже за границу до этого ни разу не выезжал. Помочь ему быстро освоиться должен был первый заместитель Александр Панюшкин, который, к слову, пользовался полным доверием Сталина.

Обращение М.А. Суслова к секретарю ЦК ВКП(б) А. Кузнецову об оказании помощи в заполнении вакансий в Отделе внешней политики ЦК (с поручением Кузнецова сотруднику ЦК Е. Андрееву). 1946 г. [РГАСПИ]

Вообще-то Панюшкин, как и Суслов, не был ни кадровым дипломатом, ни специалистом-международником. Его карьера начиналась в пограничных войсках, а продолжилась во внешней разведке. Так что сначала Кремль имел возможность оценить результативность Панюшкина как оперативника, а уже потом и его аналитические способности. В апреле 1939 года он разработал и осуществил оперативные мероприятия в отношении бывшего наркома внутренних дел Ежова, после чего его трижды принял Сталин. Вождь собирался направить отличившегося оперативника с разведывательными целями в Китай. Панюшкину даже придумали легенду. Собирать нужные материалы он должен был под прикрытием должности уполномоченного Совнаркома. Но за несколько дней до отбытия его за границу в автокатастрофе погиб наш полпред в Китае Луганец-Орельский, и Сталин всё переиграл. Он назначил Панюшкина новым полпредом и отправил его к Чан Кайши. Помимо дипломатических и разведывательных указаний, вождь поставил перед новым назначенцем главную задачу – всё сделать для того, чтобы не допустить втягивания Советского Союза в войну с Японией.

В Москву Панюшкин вернулся лишь через пять лет. Руководство Наркомата иностранных дел представило его к ордену Красного Знамени. Но Сталин, когда увидел проект указа, распорядился дать бывшему полпреду в Китае самую высокую награду – орден Ленина.

Перейдя в аппарат ЦК, Панюшкин стал курировать наши отношения с Китаем, Индией, Югославией, а потом и с Германией и Австрией.

Естественно, для Суслова такой человек оказался просто находкой. Он мог в любой момент дать консультации по разным странам и подсказать, где и какие конкретно политические силы занимали просоветские позиции. Немаловажным было и то, что у Панюшкина остались связи во внешней разведке. Судя по всему, помогло сближению заведующего отделом внешней политики ЦК и его первого заместителя настороженное, скажем так, отношение к Берии, который очень хотел на ключевых должностях в новом подразделении аппарата ЦК иметь близких ему людей. Ни Суслов, ни Панюшкин в их число не входили.

Не считал Суслов зазорным и поучиться кое-чему у Панюшкина. Ему очень понравилось, как бывший полпред в Китае стал ещё до него выстраивать работу с подчинёнными партаппаратчиками. Многие ведь попали на Старую площадь без серьёзной профессиональной подготовки. В частности, далеко не все знали иностранные языки. Для таких людей Панюшкин решением Секретариата ЦК организовал в отделе ЦК специальную учебную кафедру, пробив для неё пять единиц штатных преподавателей.

Панюшкин сам показал пример, как надо относиться к изучению языков (притом что он неплохо говорил по-китайски). Всего за несколько месяцев ему удалось освоить разработанную в Наркомате иностранных дел трёхгодичную программу по английскому языку. Глядя на него, всерьёз за изучение английского языка взялся и перешедший в новый отдел ЦК из аппарата Коминтерна Борис Пономарёв. А часть сотрудников отдела пошла ещё дальше, приступив к изучению второго языка. Скажем, Евгений Ковалёв, хорошо говоривший по-китайски, начал брать уроки французского, а Борис Вронский, блестяще знавший английский, приступил к изучению испанского. Поставили себе задачей овладеть сразу двумя языками – английским и французским – и два других партаппаратчика: А. Штерн и Е. Голубева.

Суслов, когда принял отдел внешней политики ЦК, поддержал заведённую Панюшкиным традицию и сразу взялся за углублённое изучение немецкого языка. В РГАНИ сохранилась одна из его тетрадей для занятий. Она была начата 15 октября 1946 года, а закончена 23 мая 1947 года.

Другим заместителем заведующего отделом внешней политики ЦК высшее партруководство оставило Леонида Баранова. Он, конечно, не имел такого богатого дипломатического опыта, как Панюшкин. Но обладал своими достоинствами. Во-первых, Баранов знал регионы, в частности Южный Урал, и промышленность, а также особенности партийной и кадровой работы (до переезда в Москву он был секретарём Челябинского обкома партии и отвечал за развитие в области танкостроения). Во-вторых, его отличала тяга к учёбе. Он быстро схватывал информацию, так что короткий срок ему удалось понять специфику стран Восточной Европы, которые должны были стать в послевоенное время нашими ключевыми союзниками. А Суслову как раз и требовался способный организатор, разбиравшийся в особенностях создававшихся на Западе новых демократических режимов. Баранов должен был продолжить оказывать помощь в партийном строительстве в освобождённых от фашистов странах.

Кто ещё достался Суслову в отделе внешней политики от предшественников? Это руководитель секретариата отдела Тимофей Шуклин, помощник заведующего Александр Антипов, завсектором кадров Пантелеймон Гуляев, референт Григорий Шумейко и курировавшие Балканы Василий Мошетов, Тихоокеанский регион – Евгений Ковалёв, Америку – Борис Вронский, Британию – Николай Матковский, Юго-Восточную Азию – Иван Плышевский…

Далеко не все из них были профессионалами-международниками. Скажем, Шуклин, прежде помощник начальника отдела, отвечавшего в аппарате ЦК за подбор руководящих кадров для НКВД, собаку съел на документообороте. Вместе с ним работал и бывший журналист Мошетов. А Вронский начинал карьеру в Союзкино, но перед войной был переведён в ТАСС и направлен собкором этого агентства в Нью-Йорк.

Ещё раз подчеркну: многие назначенцы впервые переступили порог отдела внешней политики ЦК не представляя себе, что это такое – международные отношения. Они не имели ни необходимой страноведческой подготовки, ни дипломатических навыков. Плохо у большинства из них обстояли дела и с иностранными языками. Хотя были и исключения.

Например, поляк Плышевский имел прекрасное востоковедческое образование и в совершенстве владел японским и английским языками. Востоковедческое образование имел и Евгений Ковалёв. До перехода в аппарат ЦК он защитил диссертацию, стал кандидатом экономических наук и хорошо изучил китайский язык.

На что тут ещё следовало бы обратить внимание? Отдел внешней политики ЦК практически сразу с момента своего создания оказался в центре подковёрной борьбы. Практически все существовавшие в Кремле влиятельные группы захотели если не полностью поставить одно из ключевых подразделений ЦК под свой контроль, то хотя бы протолкнуть в него на значимые должности своих людей. Очень много сил к этому приложил Маленков. Он смог, в частности, сохранить на позиции завсекретариатом отдела внешней политики ЦК давно ориентировавшегося на него Шуклина. Но более всех преуспел Куусинен. Его человек – Борис Пономарёв – стал заместителем Суслова, а другой – Николай Матковский – получил под своё начало сектор Британской империи.

В работе Суслова на новом поприще выделяются четыре основных направления: коминтерновское наследие; внешнеполитическая пропаганда и надзор за органами этой пропаганды; связи с иностранными коммунистическими и рабочими партиями, включая их финансирование; подбор кадров для дипломатических и внешнеторговых учреждений.

Начнем с первого. Напомню: после упразднения в 1943 году Коминтерна подразделениям ЦК ВКП(б) было поручено опекать три специальных «номерных» института: 99, 100 и 205‐й.

Институт № 99 занимался в основном военнопленными. В войну он подготовил свыше восьми тысяч солдат и офицеров разных национальностей, которые составили костяк сформированных в Советском Союзе антифашистских частей чехословацкой и румынской армий. После Победы акценты в работе этого института сменились. Там появились четыре сектора: немецкий, австрийский, румынский и венгерский, в которых занимались почти четыреста военнопленных. Ещё около восьмисот обучались в немецком и австрийском секторах антифашистских курсов. Все эти люди должны были после возвращения на родину включиться в проведение в своих странах демократических реформ.

Пятого июня 1946 года Суслов просил у секретарей ЦК Жданова и Кузнецова разрешения объявить в двух лагерях МВД новый, восьмой по счёту, набор военнопленных: 500 человек для школы и 850 человек для курсов. Занятия он планировал начать 1 августа 1946 года, а сроки обучения увеличить до пяти месяцев в школе и до четырёх месяцев на курсах.

В учебный план входили основные вопросы диалектического и исторического материализма, основы политэкономии, краткий курс истории СССР, советское строительство, краткий курс истории своей страны (Германии, Румынии или какого-то другого государства), политическая карта мира, важнейшие вопросы текущей политики.

Возглавить всю эту работу Суслов хотел поручить новому директору института Павлу Романову, который впоследствии стал главным цензором страны.

Институт № 100, созданный в своё время на базе коминтерновского отдела спецсвязи, должен был, как и прежде, продолжить заниматься техническим обеспечением сотрудничества с зарубежными партиями. Его после кадрового чекиста Морозова возглавил бывший смершевец Максим Прудников.

Очень много внимания потребовал к себе и институт № 205, которым после отъезда в Чехословакию Бедржиха Геминдера стал руководить Николай Пухлов. Главное богатство этой конторы составляли материалы на работников иностранных компартий. В его архиве хранились 125 тысяч досье. И в них содержались не только биографические справки, но и компромат.

Разобравшись с коминтерновским наследием, Суслов составил перечень вопросов для внесения на рассмотрение ЦК ВКП(б). Он планировал своим аппаратом изучить 15 тем, которые следует перечислить:

Записка директора института № 205 Б. Гелиндера М. Суслову с резолюцией М. Суслова. 1946 г. [РГАСПИ]

«1. О положении с кадрами международников в системе Совинформбюро, ТАСС, ВОКС, ВЦСПС и Инорадио.

2. Состояние подготовки кадров в системе Министерства иностранных дел (подготовить совместно с Управлением кадров).

3. Мероприятия о коренном улучшении работы Совинформбюро (готовится совместно с Управлением пропаганды и Управлением кадров).

4. О работе ТАСС.

5. О работе Инорадио Всесоюзного Радиокомитета.

6. О работе ВОКС’а.

7. О работе Объединения «Международная книга».

8. О работе Инторгкино.

9. О работе Всеславянского комитета.

10. О работе Международного отдела ВЦСПС.

11. О порядке ознакомления с бюллетенем Бюро информации ЦК ВКП(б).

12. О мероприятиях в связи с созывом Славянского Конгресса в Белграде.

13. Мероприятия по усилению культурных связей с:

а) Румынией

б) Венгрией

в) Австрией

г) Албанией

д) Польшей.

14. Об усилении советской пропаганды в Германии.

15. О мерах по улучшению изучения иностранных языков в институтах иностранных языков (готовится совместно с Управлением кадров)»[123].

Похоже, планы Суслова очень сильно встревожили некоторую часть советского руководства, в частности двух членов Политбюро – Молотова и Берию. Но совсем отменить их даже Берия оказался не в силах, поскольку они получили одобрение как минимум другого члена Политбюро – Жданова. И тогда у недовольных активностью Суслова появилась мысль каким-то образом скомпрометировать его в глазах вождя. Как нельзя вовремя поступило заявление от сменщика Суслова в Вильнюсе Владимира Щербакова. Новый председатель Бюро ЦК ВКП(б) по Литве 6 сентября 1946 года сообщил в Москву:

«Во время проверки материалов о непартийном поведении бывшего зам. Председателя бюро ЦК ВКП(б) по Литве т. Ковалёва мне стали известны факты недостойного поведения т. Суслова М.А.

Пользуясь бесконтрольностью, жена т. Суслова набирала в лимитном продуктовом магазине непомерно большое количество нормированных продуктов, сбывала их на рынке, обменивала на вещи и мебель.

Только в одном магазине в апреле – мае м<еся>цах т. Суслова взяла 131 кгр. сахару, 55 кгр. конфет и шоколаду, 50 кгр. мыла, 156 кгр. мясных и колбасных изделий и т. д., всего на сумму 8000 рублей, при лимите 1500 руб. в месяц.

Об этих излишествах и недостойном поведении семьи т. Суслова знали отдельные работники бюро ЦК ВКП(б) по Литве т.т. Ковалёв, Ткаченко, Колосков и др.»[124].

Жданов выяснил, что проверку в Литве проводил контролёр Комиссии партконтроля при ЦК ВКП(б) Сидоров. А ему на неправильные, скажем так, поступки жены Суслова указали сотрудник органов госбезопасности Колосков, который был прикомандирован к В. Щербакову, жена бывшего заместителя Суслова Ф. Ковалёва и тёща уполномоченного МВД и МГБ по Литве Ткаченко. Сидоров доносил «о нескольких случаях задержания органами милиции на рынке у частных лавочек Сусловой (с шофёром т. Клюжевым)», причем жена Суслова «всегда носила продукты на базар лично сама, никому не доверяла». В довершение всего, «при выезде из Вильнюса жена т. Суслова увезла на 22 тыс. рублей мебели, которая числилась за бюро ЦК ВКП(б) по Литве. Поэтому он вынужден был счёт на эту мебель послать в Управление делами ЦК ВКП(б)»[125].

Дальше были затребованы объяснения уже от жены Суслова. Она подробно расписала все семейные доходы и траты, назвав показания против нее ложью и гнусной клеветой: «На базарах в г. Вильнюсе я вообще бывала очень редко и никогда органами милиции не задерживалась», а «мебель в количестве 26 предметов на сумму 20 050 р. была передана на баланс управления делами ЦК ВКП(б). Эта мебель находится во временном пользовании у нас в кв. 23 по Старо-Конюшенному пер. д. № 19, но числится она на балансе управления делами ЦК ВКП(б). Оставшуюся мебель я сдала зав. секретариатом бюро ЦК ВКП(б) по Литве»[126].

После этого Жданов захотел узнать позицию Суслова. Тот же все обвинения в свой адрес категорически отмёл. «Должен заявить Вам, Андрей Александрович, – написал он Жданову 9 октября 1946 года, – что пишу это объяснение с большой болью: за 25 лет своего пребывания в партии мне никогда ещё не приходилось объясняться за свою личную жизнь. Всегда и всюду я проявлял партийную щепетильность в отношении материальных благ жизни и очень мало интересуюсь ими. И глубоко уверен в том, что никто не бросит в меня грязь в этом отношении. Тем с большей болью пришлось читать записки т.т. Щербакова и Сидорова»[127].

На этом рассмотрение заявления Щербакова закончилось. Жданов счёл, что Суслов ни к каким спекуляциям причастен не был.

Не знаю, просочилась ли информация о жалобах на Суслова в аппарат ЦК и если да, то как на неё отреагировали рядовые сотрудники отделов ЦК. Но известно другое: те, кто работал бок о бок с Сусловым, всегда считали его аскетом, которого абсолютно не волновал собственный быт. Перешедший к нему в аппарат в 1947 году из Агитпропа Григорий Шумейко рассказывал: «Насколько мне удалось лично узнать этого человека за время работы в Международном отделе ЦК ВКП(б) под его непосредственным руководством в первые послевоенные годы и позже, он был и остался неизменно в моём представлении образцом настоящего аскета. В шутку иногда говорили: «Суслов – что святой. Но и святые бывают вредными». Не могу представить себе в его личной жизни, ничего более заслуживающего внимания, чем постоянная усидчивая кабинетная работа, ни тебе мягкого расплывшегося широкой улыбкой лица, ни ленностного мужского расслабления, чем грешны бывают люди»[128]. Пока шло рассмотрение поступившего из Литвы заявления Щербакова, Суслов не стал таиться и выжидать. Наоборот, он ещё больше активизировался. Как рьяно его отдел взялся тогда за масштабные проверки организаций, игравших ключевую роль в нашей внешнеполитической пропаганде! В частности, люди Суслова побывали в Совинформбюро, ТАСС и в Радиокомитете. Выяснили, что все эти организации оказались чрезвычайно разбухшими и малоэффективными. Крепких профессионалов в них было раз-два и обчёлся.

Какие-то проблемы Суслов попытался решать пожарными методами. По его предложению Кремль, в частности, укрепил руководство ТАСС, направив туда в начале сентября 1946 года ещё одного заместителя начальника – А.В. Солодовникова. Кому-то понравилось, как этот функционер управлял отделением агентства в Австрии. Но что мог Солодовников? Разве что пыль в глаза пускать. Толку от него в центральном аппарате ТАСС оказалось очень и очень мало.

Впрочем, Суслов понимал, что два-три назначенца перестроить работу крупнейшего информационного агентства страны вряд ли смогут. Там надо было менять почти всё. И начинать, наверное, следовало с головы.

Во главе ТАСС с 1943 года стоял Николай Пальгунов, заменивший другого испытанного борца идеологического фронта – Якова Хавинсона. Но, по сути, ничего не добился. Значит, его в первую очередь и стоило бы убрать. Но конкретно против этого был Жданов. И что тут мог сделать Суслов? Только руками развести.

Ещё хуже оказалась ситуация в Совинформбюро. Когда оно создавалось летом 1941 года, в нём был всего 41 сотрудник. А к лету 1946 года только центральный аппарат распух до 437 человек.

После фронтальной проверки Совинформбюро выяснилось, что эффективность его близка к нулю. Во многом по материалам Суслова 9 октября 1946 года ЦК принял постановление о Совинформбюро. Кремль признал работу Совинформбюро неудовлетворительной и отметил, что оно не смогло правильно определить после Победы новые приоритеты. «Совинформбюро, – подчёркивалось в постановлении, – не концентрировало своего внимания на главных очагах антисоветской пропаганды (США, Англия), распыляло силы и средства в своей работе, не сумело организовать планомерной и действенной контрпропаганды против развернувшейся после войны англо-американской антисоветской кампании»[129]. В ЦК пришли к выводу, что Совинформбюро в вопросах пропаганды за границу заняло оборонительную пассивную позицию и действовало крайне примитивно.

А кто был в этом виноват? Естественно, редакторы. По мнению ЦК, большинство не знали политики, экономики и культуры стран, для которых они готовили материалы. Это означало, что кадры следовало перешерстить. ЦК обязал руководство бюро сократить центральный аппарат чуть ли не в два раза.

Вообще-то после такого разгромного постановления следовало немедленно менять всё руководство Совинформбюро, начиная с Лозовского. Судя по всему, именно это предлагал и Суслов. Но против выступил начальник Агитпропа ЦК Александров. И не потому, что Лозовский его очень устраивал. Александров опасался, как бы не возник другой вопрос: а кто в ЦК до этого курировал Лозовского, не Агитпроп ли, и, если это так, то не следовало ли отправить в отставку заодно и всё агитпроповское начальство? Видимо, Александров и смог убедить Жданова Лозовского пока не трогать.

После Совинформбюро подошла очередь Еврейского антифашистского комитета (ЕАК). Вообще, этот Комитет сначала задумывался как структура при Совинформбюро под началом Лозовского. Но в апреле 1942 года Кремль отказался пристёгивать его к официальному органу. И так получилось, что никаких постановлений об учреждении ЕАК ни парторганами, ни правительством не принимались. В войну задачи новой структуры определяли в основном два человека: секретарь ЦК ВКП(б) Александр Щербаков и старый большевик Дмитрий Мануильский, который какое-то время работал в аппарате ЦК. По их мнению, главной целью ЕАК должна была стать мобилизация еврейского населения за рубежом на борьбу против фашизма. Кроме того, комитету вменялась пропаганда достижений СССР в зарубежной печати. Он должен был готовить и регулярно посылать за границу материалы о наших успехах. Возглавил ЕАК актёр Соломон Михоэлс, а секретарём комитета стал журналист Шахне Эпштейн.

Первые серьёзные осложнения у ЕАК возникли в 1944 году – после того, как Молотов одобрил предложение по созданию еврейской советской республики в освобождённом Крыму. Но открыто своё недовольство данным комитетом партаппарат стал выражать лишь через год после Победы. Некоторые исследователи до сих пор убеждены, что дело о ЕАК инициировал лично Суслов, который якобы плохо относился к целому ряду народов. Однако тот контекст, в котором он поднял вопрос, говорит о другом.

Смотрим. Да, 23 сентября 1946 года Суслов пишет Жданову: «Прошу включить в план работы Оргбюро на октябрь – декабрь следующие вопросы Отдела внешней политики: «1. Об Антифашистском Еврейском комитете и Антифашистском Комитете советских учёных»[130]. Напомню: Суслов до этого организовал проверки ТАСС, Совинформбюро и других информационных структур. И ни одна из них не носила антисемитского характера. Более того, когда выявились серьёзные ошибки в работе Совинформбюро и надо было за плохую работу снимать руководителя этого бюро – еврея Лозовского, ему этого не позволили, а он настаивать не стал, ибо наряду с недостатками тот же Лозовский обладал и многими достоинствами и имел перед страной немало заслуг. Это первое.

Второе. Продолжая серию проверок перешедших в его ведение организаций, Суслов предложил изучить работу не одного Еврейского антифашистского комитета. Он включил в план проверок и другие учреждения. Поэтому о каком тут антисемитизме можно было вести речь?

Пойдём дальше. Кто конкретно проводил проверку ЕАК? Суслов? Нет, он только организовывал, исполнителями были совсем другие люди. Известны ли их имена? Да. В архиве сохранилась целая куча справок о ЕАК за вторую половину 1946 года. В сентябре 1946 года один из референтов отдела Николай Норовков (он до перехода в отдел внешней политики ЦК несколько лет занимался в партаппарате подбором руководящих кадров для Наркомата военно-морского флота) представил Суслову отчёт ЕАК за январь – июль 1946 года. В сопроводиловке он отметил: «Первая часть отчёта составлена бывшим секретарём комитета Эпштейном, вторая часть отчёта составлена исполняющим обязанности секретаря комитета – Фефером»[131]. Не правда ли, странное для антисемита доверие?

Другую справку для Суслова подписали Н. Норовков, М. Тюрин, Ермолаев и Иван Калинин[132]. Из этой четвёрки стоило бы выделить Калинина. Он единственный из них был профессионалом-международником (у него имелось востоковедческое образование). Кроме того, у него был солидный опыт работы в разведке нашего Генштаба. Другими словами, он, в отличие от других партаппаратчиков, не высасывал информацию из пальца, а получал её из самых разных источников, включая и агентурные. Много записок о ЕАК в те месяцы Суслову направлял также Григорий Шумейко.

Примечательно, что поначалу Суслов отдал приоритет проверке Антифашистского комитета советских учёных. Он представил 12 октября секретарям ЦК Жданову, Кузнецову, Патоличеву и Попову записку на пяти страницах о состоянии дел в этой организации. Главный порок комитета он увидел в «академизме» и аполитичности. По его мнению, академик Н.С. Державин руководил комитетом формально, не вникая в существо проблем. Бездействовал и аппарат комитета, в котором, кстати, половина штатных единиц оставались вакантными. Суслов считал, что комитет следует ликвидировать. По ЕАКу же заведующий отделом внешней политики ЦК долго колебался. А почему? Он поначалу не мог понять, куда клонит Кремль. МИД – и прежде всего Вышинский – намекали на то, что ЕАК ещё мог бы понадобиться для укрепления советского влияния на Ближнем Востоке. Суслов прекрасно знал, что появившаяся в журнале «Новое время» статья о необходимости создания на территории Палестины еврейского государства исходила от Вышинского и была одобрена Молотовым. Знал и другое – насколько сильны были в некоторых, близких к Сталину, кругах настроения против жены Молотова, которую считали чуть ли не главным проводником в Советском Союзе сионистских идей.

Ускорить же организацию проверки ЕАК Суслов вынужден был после энергичного вмешательства чекистов. Именно Лубянка в какой-то момент почему-то решила вынести еврейскую проблематику на самый верх.

Новый министр госбезопасности Виктор Абакумов, отталкиваясь от справки начальника 2‐го Главного управления МГБ Е. Питовранова, 12 октября 1946 года доложил Сталину, что С. Михоэлс, И. Фефер, Л. Квитко, П. Маркин, Д. Бергельсон, Б. Шимелкович и И. Юзефович стали выступать в еврейской среде за создание еврейского государства на Ближнем Востоке и за разрешение свободного выезда евреев из Советского Союза.

Суслов, узнав про записку Абакумова, понял, что дальше затягивать проверку ЕАК опасно, и 19 ноября 1946 года направил на семнадцати страницах подробную записку о ЕАК сразу четырём секретарям ЦК: А. Жданову, А. Кузнецову, Н. Патоличеву и Г. Попову.

Суслов напомнил, что перед ЕАК в своё время была поставлена задача пропагандировать достижения нашей страны за рубежом. Но справился ли комитет с этим? Нет. «ЕАК, – доложил Суслов секретарям ЦК, – неправильно освещает роль и место еврейского населения в жизни СССР, показывая его жизнь оторвано от жизни других народов СССР и раздувая роль еврейского населения и особенно еврейских интеллигентов до такой степени, что создаётся неправильное впечатление о ведущей, если не решающей роли евреев во всех областях жизни СССР»[133]. Не удовлетворило Суслова и то, как ЕАК работал внутри нашей страны:

«При создании Еврейского антифашистского комитета не предусматривалось, чтобы этот Комитет имел какие-либо функции по работе среди еврейского населения СССР. Однако ЕАК явочным порядком развёртывает свою деятельность и внутри страны, причём эта его деятельность в данное время является не менее политически вредной, чем деятельность на заграницу. ЕАК ведёт обширную переписку с центральными и местными советско-партийными органами и получает значительное количество писем от еврейского населения. В письмах, получаемых ЕАК, имеются жалобы на неправильное отношение к евреям со стороны различных советских организаций. Авторы писем просят вмешательства Комитета. Ряд писем является анонимным. Некоторые из этих жалоб находят поддержку у Комитета»[134].

Вывод Суслова был таков: деятельность ЕАК как внутри страны, так и за границей приобретала всё более сионистско-националистический характер и потому являлась политически вредной.

Об оценках Суслова тут же стало известно многим активистам ЕАК. Несмотря на это, они продолжали по-прежнему с ним контактировать. К примеру, поэт Исаак Фефер все свои послания неизменно начинал обращением: «Дорогой Михаил Андреевич!»

В декабре 1946 года партаппарат поручил И. Феферу и С. Михоэлсу подготовить проект обращения к зарубежным еврейским организациям по поводу предстоявшего закрытия ЕАК. Сохранившиеся архивные документы позволяют утверждать, что ни Фефер, ни Михоэлс сильно этому не сопротивлялись.

В это время вновь обострилась ситуация на Ближнем Востоке. И у Сталина появился новый план. Он решил попытаться борьбу евреев Палестины против Великобритании использовать в своих целях. Вождь захотел будущее еврейское государство сделать проводником советского влияния. Соответственно, у Кремля вновь возникла нужда в ЕАК. И он тут же вновь превратился в очень полезную организацию.

Правда, политическая реабилитация ЕАК устроила далеко не всех. Интриги продолжились, но усердствовал не Суслов, а прежде всего министр государственной безопасности СССР Виктор Абакумов.

Тем не менее в конце горбачёвской перестройки именно Суслов был объявлен чуть ли не главным организатором гонений на евреев во второй половине 40‐х годов. Якобы это он инициировал репрессии. «Значительная группа советской интеллигенции, – утверждалось 25 декабря 1988 года в записке комиссии Политбюро ЦК КПСС, – была репрессирована в связи с деятельностью «Еврейского антифашистского комитета». Фактически инициатором этой расправы был М.А. Суслов. 26 ноября 1946 года он направил Сталину записку, в которой содержались клеветнические обвинения в адрес комитета. Эта записка послужила основанием для проведения следствия органами МГБ. По делу «Еврейского антифашистского комитета» было осуждено 140 человек, из них 23 – к высшей мере наказания, 20 человек – к 25 годам тюремного заключения»[135].

Нам, однако, не известно ни одного документа, на которые эти обвинения опирались.

Посмотрим теперь, как отдел внешней политики ЦК выстраивал связи с иностранными коммунистическими и рабочими партиями. Педантичный Суслов сразу завёл по большинству стран досье. Основу каждого составили подготовленные профильными секторами отдела короткие справки о политическом устройстве конкретного государства и имевшихся в стране политических партиях с объективками на лидеров, где обязательно указывалось их отношение к Советскому Союзу и к ВКП(б). Позже эти досье регулярно пополнялись материалами встреч и бесед Суслова с представителями зарубежных партий, а также вырезками из различных советских и иностранных газет с полезной информацией. По вырезкам Суслов отслеживал реакцию мировой и нашей общественности на те или иные события, происшедшие в интересовавших его странах и партиях.

Все эти досье теперь хранятся в РГАНИ. В другом архиве – РГАСПИ – отложились материалы, позволяющие понять, как наш партаппарат пытался отстроить политические партии в странах так называемой народной демократии.

Возьмём Румынию. Там существовала серьёзная угроза перехвата власти буржуазной реакцией. На это весь март и апрель 1946 года обращал внимание Москвы начальник 7‐го управления Главного политуправления Вооружённых сил СССР Михаил Бурцев, отвечавший за контрпропаганду. Шестого мая 1946 года генерал доложил Суслову: «…обострилась борьба внутри ряда демократических партий, входящих в народно-демократический фронт»[136]. Особую тревогу у Бурцева вызывало положение дел в социал-демократической партии Румынии.

Суслов дал указание разобраться во всём заведующему профильным сектором отдела внешней политики ЦК Василию Мошетову. Но что мог тот предпринять из Москвы? По идее, в первую очередь урегулированием возникших политических проблем должны были заняться наше посольство в Бухаресте и Союзная контрольная комиссия в Румынии. Но, как выяснилось, наш посол Сергей Кавтарадзе и заместитель председателя Союзной комиссии генерал-полковник Иван Сусайков, участвовавший летом 1944 года в аресте румынского маршала Иона Антонеску, терпеть не могли друг друга. Причем ни министр иностранных дел СССР Вячеслав Молотов, ни министр Вооружённых сил СССР Николай Булганин урезонить зарвавшихся эмиссаров то ли не могли, то ли не хотели. Каждая сторона руководствовалась не столько общегосударственными, сколько ведомственными интересами и личными амбициями.

Спустя полтора месяца Суслов решил делегировать в Бухарест своего заместителя Баранова. Но, как выяснилось, отправляться Баранову в Румынию в качестве сотрудника аппарата ЦК было нежелательно. Пришлось для него готовить специальную легенду. Ну прямо как в разведке. Суслов 20 июня 1946 года предложил Жданову оформить командировку «через Главное Политическое Управление Министерства вооружённых сил СССР, послав т. Баранова вместе с начальником 7‐го Управления генерал-майором т. Бурцевым или работником его аппарата»[137].

По возвращении из Бухареста Баранов подтвердил, что существовала опасность потерять Румынию. А как удержать эту страну в сфере советского влияния? 8 августа 1946 года Суслов направил Жданову записку с изложением целого комплекса мер, которые, по его мнению, могли бы усилить советское влияние в стране. Он предложил в кратчайшие сроки открыть в Бухаресте дом советско-румынской дружбы и институт русского языка и культуры, направить в Бухарест армейский ансамбль песни и пляски и артистов Большого театра, организовать соревнования с участием советских футбольных команд и много что ещё[138].

Дальше Суслов стал тщательно отслеживать ход подготовки к первым общенациональным в Румынии выборам. Он понимал, что коммунисты могли получить в румынском парламенте лишь 15, ну максимум 20 %, но никак не больше, а это не позволило бы им сформировать правительство. Поэтому Суслов нацелил соответствующий сектор своего отдела на кропотливую работу (в основном теневого характера) с другими политическими партиями Румынии левого толка. Отдел внешней политики нашего ЦК должен был помочь сколотить в Румынии левый блок, который поддержал бы ориентировавшегося на Москву Петра Грозу. И чтобы левые партии в сумме точно взяли бы верх, Суслов рекомендовал добиться разрешения участвовать в румынских выборах военным и госслужащим (одно только это могло бы дополнительно принести левым силам до миллиона голосов).

Правда, всё сильно подпортить могла продажная местная пресса. Советские эмиссары получили указание провести с бухарестскими редакциями соответствующую работу. Румынским газетам за соответствующую плату было предложено воздержаться от критики созданного в 1945 году правительства Грозу и лояльно отнестись к левым силам.

Сами выборы проходили 21 ноября 1946 года. Суслов ежечасно интересовался ходом голосования. Уже около трёх ночи генерал Сусайков ему по ВЧ доложил, что румынские коммунисты получали из 414 мест лишь около 70 мандатов. Но всему блоку демократических партий доставалось 348 мест. Другими словами, блок получал право на формирование правительства, чего и хотела Москва. А дальнейшее было уже делом техники: организовать всё так, чтобы блок левых партий Румынии перешёл под контроль коммунистов. И именно коммунисты вскоре провели в новое румынское правительство на ключевую должность министра национальной экономики своего ставленника Георгиу-Дежа, который первым делом национализировал в стране банковскую систему. Коммунисты потом сменили на своих людей и руководство национальной обороны. Они же существенно ослабили, а затем и полностью ликвидировали в стране институт монархии.

Позже отдел внешней политики ЦК подключился к организации встречи Сталина с главным румынским коммунистом Георге Георгиу-Дежем. Такая встреча состоялась в феврале 1947 года. Что ожидал от неё Георгиу-Деж? С одной стороны, он хотел, чтобы советские советники сильно не влезали во внутреннюю политику Румынии, с другой – отменить все репарации и перестать даже частично оплачивать содержание находившихся в Румынии советских войск, а с третьей – получить от Москвы средства для Румынской компартии. Но Сталин практически все претензии румынского гостя отвёл. И в этом ему очень помогла заранее предоставленная отделом внешней политики ЦК информация о распрях в руководящих кругах Румынской компартии. К удивлению Георгиу-Дежа, Сталин оказался отлично осведомлён о том, кто чем дышал в румынском руководстве, кто хотел отсечь от румынских коммунистов венгров и евреев и кто в Бухаресте успел впитать в себя антисоветский душок. И эта информация во многом позволила советскому лидеру вчистую обыграть гостя из Бухареста.

Очень непросто Суслову и его коллегам по отделу было выстраивать отношения с множеством левых партий и течений и в других странах, которые в одночасье примкнули к так называемым народным демократиям. В Венгрии оказались одни нюансы, в Болгарии – другие, в Польше – третьи, четвёртые – в Чехословакии.

Осенью 1946 года венгерские коммунисты провели первый за всё время существования своей партии легальный съезд. Их весьма обрадовала позиция премьер-министра страны Надя Ференца, который выступил за сохранение коалиции и сотрудничества с ними. Но на фоне достигнутого они не придали значения усилению в стране реакции. А та разработала целую систему мер по расколу демократических сил. Не стали на своём съезде венгерские коммунисты рассматривать и другую нависшую над страной опасность – укрепление экономических позиций монополистического капитала. Больше того, часть руководства Венгерской компартии запуталась в идеологических вопросах. Поэтому отделу внешней политики ЦК Кремль вменил в обязанность провести с венгерскими коллегами соответствующую работу. Другой вопрос, насколько справился этот отдел с возложенной на него миссией.

Однако самым сложным вопросом для нашей страны на внешнеполитическом фронте после Победы оказался немецкий. Надо было определить судьбу оккупированных территорий Германии.

Многие вещи должен был на месте решать заменивший весной 1946 года в Берлине маршала Жукова главноначальствующий Советской военной администрацией в Германии (СВАГ) Василий Соколовский. Большинство политических вопросов этот военачальник переложил на своего заместителя по политической части генерала Фёдора Бокова. Но, как утверждал в своём дневнике известный дипломат Владимир Семёнов, тот не имел «практически никакого влияния на политические дела в советской зоне». Иное дело – сам Семёнов. Он был политическим советником СВАГ и слыл человеком очень жёстким. Его считали креатурой Молотова. Говорили, что он имел прямые выходы на самого Сталина.

К слову, Семёнов в качестве политсоветника был у вождя раз десять. За всеми происходившими в Германии процессами Москва наблюдала очень пристально. Скажем, по партийной линии вопросами Германии занимались прежде всего секретарь ЦК Жданов и завотделом внешней политики ЦК Суслов. В ведении того же Суслова находилось, к примеру, управление пропаганды и информации СВАГ, которое с 5 октября 1945 года возглавлял Сергей Тюльпанов.

Какие вопросы по Германии и СВАГ конкретно приходилось решать Суслову? Начнем со СВАГ.

В какой-то момент к Суслову стали стекаться потоки информации о морально-психологическом состоянии наших войск в побеждённой Германии. Факты свидетельствовали о том, что немалая часть офицеров Советской военной администрации, оставшихся в Германии после войны, оказалась неподготовленной к работе по государственно-политическим преобразованиям на территории недавнего врага. Они не понимали, что война уже окончилась и пора переходить на другие рельсы. Это непонимание зачастую приводило, как отмечал в своём донесении Суслову заместитель начальника управления Советской военной администрации в земле Тюрингия Г.Т. Захаров, к «ряду неправильных действий, компрометировавших советскую оккупационную политику и наших людей»[139]. Какой вывод из этого напрашивался? Надо было в СВАГ массово менять кадры, особенно на низовом и среднем уровнях.

Другая проблема касалась плохого обеспечения советских офицеров в Германии. «…снабжение было поставлено плохо, – сообщал Захаров Суслову. – Самых простых вещей для домашнего хозяйства приобрести в торговой сети было невозможно».

Как выкручивались наши офицеры? Они шли на улицу, где за продовольствие и сигареты приобретали у предприимчивых немцев одежду, обувь, мебель и многое другое, то есть сами способствовали росту на оккупированных территориях спекуляции.

А какой вывод из этого напрашивался? Что в СВАГ плохо функционировали тыловые службы. Возможно, и там следовало обновить кадры руководящего состава.

Но мог ли на тот момент Суслов самостоятельно решить все выявившиеся проблемы? Нет. Высшее военное руководство страны считало, что в состоянии само всё урегулировать, и поэтому всячески противилось вмешательству московских партаппаратчиков. Одёрнуть военных мог бы непосредственно куратор Суслов в ЦК Жданов. Но Жданов то ли очень был занят другими вопросами, то ли тогда не хотел сильно обострять свои отношения с военными (он и без того с трудом переносил маршала Жукова).

В июне 1946 года в ситуацию вмешался другой секретарь ЦК – Алексей Кузнецов, к которому от Маленкова перешли все кадровые дела. На одном из совещаний он поинтересовался, кто творил политику в СВАГ. Ответ дал заместитель заведующего отделом внешней политики ЦК Борис Пономарёв. Он указал на нескольких генералов, в том числе политработников очень высокого ранга. Кузнецов уточнил: изучал ли в ЦК кто-либо их работу? Выяснилось, что никто. Кузнецова это очень удивило. Он тут же дал Суслову соответствующее поручение и указание поставить генералов-политработников под контроль.

Сразу после проведённого у Кузнецова совещания проснулся и Жданов. Он тоже обязал Суслову активизироваться на германском участке.

Первые рапорты Суслова последовали через месяц. Уже 8 августа 1946 года он проинформировал Жданова о проблемах, которые сильно задевали находившихся в наших лагерях немецких военнопленных и соответственно настраивали против нас часть немецкого народа[140]. Вопрос касался переписки военнопленных со своими семьями. Им разрешалось посылать в Германию родным лишь одну открытку в месяц. Руководители германской партии СЕПГ и нашей администрации СВАГ считали это неправильным. По их мнению, вполне можно было бы пойти на расширение контактов пленных с семьями. Суслов с этим был согласен. Он вообще считал, что главное управление по делам военнопленных нашего МВД нуждалось в коренной перестройке.

В другом обращении к Жданову – от 22 августа 1946 года – Суслов напомнил о предстоявших в советской оккупационной зоне Германии местных выборах. Он боялся, что наши немецкие соратники на них проиграют. Нужно было усиливать пропагандистскую работу среди немецкого населения. Но вместо этого член Военного совета СВАГ Боков и начальник управления информации СВАГ Тюльпанов погрязли в склоках. Суслов просил у Жданова разрешения направить в Германию на две-три недели своего заместителя Панюшкина, а также заместителя начальника Агитпропа ЦК Михаила Иовчука и представителя Главполитуправления нашей армии Михаила Бурцева. В итоге Секретариат ЦК 5 сентября 1946 года направил в СВАГ комиссию из Панюшкина, Бурцева и Кузакова вместо Иовчука в качестве представителя Агитпропа. Те по возвращении в Москву предложили отозвать из Берлина Бокова и Тюльпанова и назначить в СВАГ новых начальников отделов пропаганды, цензуры, радио, профсоюзов и руководителей по работе среди женщин и молодёжи.

Ещё одно обращение Суслов направил Жданову вместе с руководителем Агитпропа Александровым 28 октября. Два партфункционера поддержали вторичную просьбу СВАГ открыть наконец в Берлине Дом культуры Советского Союза.

Однако некоторые немцы в советской зоне оккупации считали, что всеми политическими процессами в послевоенной Германии управляла не столько далёкая Москва, сколько начальник управления пропаганды СВАГ Тюльпанов, и предпочитали через него обсуждать вопросы будущего устройства своей страны. Видимо, это очень злило многих наших искушённых в интригах аппаратчиков и прежде всего мидовцев, которые не желали усиления отдела внешней политики ЦК. Только этим можно было объяснить обилие поступавших на Тюльпанова доносов в Кремль.

И тут вновь не выдержал главный партийный кадровик Алексей Кузнецов, который хорошо помнил Тюльпанова ещё по довоенному Ленинграду. На заседании Секретариата ЦК ВКП(б) 9 декабря 1946 года он устроил Тюльпанову форменный разнос. И если бы за работу. Кузнецова возмутило, как смел начальник управления СВАГ брать в Германии на себя решение вопросов политического характера: «Чересчур смело это. Если бы вы, т. Тюльпанов, имели партийную скромность, вы бы сказали, когда не можете разрешить какой-нибудь вопрос, я должен в ЦК посоветоваться. Мы, секретари ЦК, очень многих вопросов не решаем самостоятельно, в этих случаях мы или между собой советуемся, а очень часто ставим выше, перед тов. Сталиным, и по каждому вопросу получаем совет, по каждому вопросу получаем указания, а вы чересчур самостоятельно решаете»[141].

На Секретариате Кузнецов создал комиссию по проверке управления пропаганды СВАГ. В неё вошли начальник Агитпропа ЦК Г. Александров, завотделом внешней политики ЦК М. Суслов, начальник Главпура Вооружённых сил И. Шикин, начальник Совинформбюро С. Лозовский, а также Я. Малик из МИДа, зам Суслова А. Панюшкин, член Военного совета СВАГ генерал В. Макаров, К. Кузаков из Агитпропа, главный контрпропагандист Главпура М. Бурцев и завотделом дипломатических кадров Управления кадров ЦК П. Струнников.

В конце 1946 года эта комиссия подготовила записку на имя Сталина. Тюльпанов был обвинён в плохой работе и прежде всего в поражении новой немецкой партии СЕПГ на осенних выборах в Берлине. Встал вопрос, чтобы Москва на месяц для исправления ошибок командировала в Германию Суслова и Шикина. Также предлагалось в дополнение к Военному совету СВАГ создать ещё одну структуру – Военно-политический совет СВАГ.

Главный вывод созданной Кузнецовым комиссии сводился к тому, что реализовать советскую политику в Германии должен был прежде всего Секретариат ЦК ВКП(б), а непосредственными исполнителями назначались Агитпроп ЦК и Главполитуправление Советской армии. Другими словами, роль первой скрипки отводилась центральному партаппарату, но уже не отделу внешней политики ЦК, а совсем другим подразделениям ЦК, которыми управляли Александров и Шикин.

Совсем другую позицию занял МИД, и, в частности, политический советник Владимир Семёнов. Молотов и его люди настаивали на том, чтобы общее руководство СВАГ возложить на МИД, предлагая создать должность ещё одного замминистра иностранных дел исключительно по вопросам Германии. Судя по всему, этим замом и должен был стать Семёнов. В конце 1946 года разные подходы породили конфликт между ним и Сусловым, который со временем только углубится.

Вопрос о работе управления СВАГ был рассмотрен 29 января 1947 года на Секретариате ЦК. Перед этим командование СВАГ внесло предложение назначить нового начальника управления пропаганды СВАГ Дмитрия Шепилова, а Тюльпанова переместить на должность заместителя. Но до оргвыводов дело так и не дошло. Сталин в те дни думал о другом – о встрече с немецкими лидерами.

Беседа вождя с ними состоялась поздно вечером 31 января 1947 года и продолжалась почти три часа – фактически до полуночи. С нашей стороны присутствовали Молотов, Суслов и политсоветник Семёнов, а также переводчик Волков. Немцев представляли Вильгельм Пик, Отто Гротеволь, Вальтер Ульбрихт, Макс Фехнер и Фред Эльснер. В РГАНИ в фонде Суслова сохранилась краткая вольная запись той встречи.

Сначала немцы поприветствовали Сталина. Гротеволь рассказал об обстановке у себя на родине и о позиции и задачах СЕПГ. Немецкие гости Кремля утверждали, что СЕПГ за мирный договор, но против плебисцита по этому договору, поскольку опасались усиления в стране шовинистических настроений. По их мнению, мирный договор от немцев должно было подписать Центральное германское правительство, а не какие-то отдельные группы. При этом СЕПГ возражала против федерализма и создания центрального правительства из представителей федеральных земель. Что касается ситуации в СЕПГ, немцы признавали: народу вступило много (более полутора миллиона человек), а настоящих социалистов наперечёт, опытных кадров – недостаток.

Дальше слово взял Сталин. Его позиция сводилась к тому, чтобы Германия с её 70‐миллионным населением побыстрей встала на ноги и вышла на международный рынок. Советский вождь выступал за подъём Германии. Иначе, предупреждал он, Германия будет почвой для реваншистских настроений.

Отдельно в Кремле был обсуждён вопрос о немецких военнопленных. Немцы сообщили, что женщины в Германии требуют ускорения их возвращения в страну. На тот момент в Германию уехали уже 120 тысяч, и Сталин был готов отправить в Германию ещё несколько больших партий. Но, конечно, он хотел, чтобы люди вернулись с мирным настроем и сразу включились у себя на родине в строительство новой жизни. По его мнению, следовало бы усилить политическую работу в лагерях для военнопленных.

Немцы с этим были согласны. Они сообщили, что в лагерях содержится немало демократически настроенных пленных. Но, по их мнению, администрации наших лагерей плохо использовали этих людей. Немцы просили, чтобы этим более пристально занялся ЦК ВКП(б). Другими словами, расчёт делался на отдел внешней политики ЦК. Сталин заметил немецким товарищам, что наш ЦК и без того сильно перегружен, но тем не менее пообещал всем поднятым вопросам уделять больше внимания. Присутствовавший на встрече Суслов расценил это пояснение вождя как указание немедленно заняться реализацией просьб немцев.

Буквально через несколько дней после приёма у Сталина Суслов лично встретился с Пиком, Гротеволем и Ульбрихтом. В течение двух часов он подробно рассказывал немцам о том, как выстроен наш партаппарат. Немцев интересовало всё: оргструктура, штаты, планирование в Центре и в регионах.

Позже немцы – и прежде всего Ульбрихт – попытались реформировать СЕПГ по образу и подобию ВКП(б). Но тот же Ульбрихт не учёл, что у нас и у немцев разные культуры, традиции, а главное – разные экономики. Поэтому слепое копирование советского опыта ничего хорошего дать не могло.

Легко ли Суслову было работать с новыми немецкими лидерами? Сам он записей на этот счёт не оставил. Вместо него это сделал уже в 60‐х годах в своих дневниках наш политсоветник Семёнов.

Вальтера Ульбрихта Семёнов называл человеком действий. По его мнению, он сильно левачил, был чересчур прямолинеен и очень не доверял интеллигенции. Вильгельм Пик, наоборот, часто выступал за союзы с самыми разными политическими силами, лишь бы добиться единой Германии. Подозрения вызывал Гротеволь. После войны он надумал развестись и жениться на своей секретарше, которая одно время была замужем за одним из аппаратчиков нацистской партии.

И Суслов, и Семёнов вынуждены были к каждому из немецких лидеров искать свои подходы. Зато Тюльпанов, в отличие от них, мог довольно-таки быстро со всеми обсудить практически любой вопрос.

Повторю: мало кому из московских начальников нравилась самостоятельность Тюльпанова. Но Суслов одно время это терпел. И не только потому, что ценил его профессионализм. Он понимал, что без него многие германские вопросы будет очень сложно решить.

Надо отметить, что первое время Суслов руководил отделом внешней политики ЦК, не всегда представляя себе реалии зарубежного мира. О многих странах Европы и Америки он судил в основном по справкам. Но вот весной 1947 года Кремль включил его в состав делегации Верховного Совета СССР из двадцати человек, которая отправилась в Англию.

Два слова о делегации. Возглавил её руководитель советских профсоюзов Василий Кузнецов. Но англичанам он был представлен прежде всего как председатель Совета национальностей Верховного Совета СССР. В делегацию вошли также пять писателей: Александр Фадеев, Вилис Лацис, Николай Бажан, Константин Симонов и Самед Вургун. Ещё в ней состояли геолог Каныш Сатпаев и лётчик Михаил Громов. А из крупных партработников в делегацию входил близкий к Берии секретарь ЦК Компартии Грузии Пётр Шария.

Суслов всю поездку вёл дневник (он теперь хранится в РГАНИ). Приведу фрагменты из него:

«10/III—47 г. Вылет самолётом из Москвы.

11. Ненорм. погода. Отправл<ение> поездом из Берлина через Ганновер, Кале.

12/III. Остановка в Баден … на 7 час., в связи с прицепл. вагона к поезду, едущему из Кале.

Завтрак у команд<ующего> англ<ийской> зоной бриг<адного> генерала в Зальцуфлене. Приветствие и отв<етное слово> т. Кузнецова.

13/III. Прибытие в Кале в 8 ч. утра. Приём в клубе брит<анских> офицеров.

Пароходом в Дувр. Из Дувра в Лондон поездом. В Дувре были встречены личным представителем Лорда-Канцлера <…> Вечером в честь делегации предс<едатель> К-та по встрече Элкарт устроил ужин.

14/III. Утром посещение Совета Лонд<онского> графства. Завтрак в Лон. Совете. Вечером приём в честь делегации в <…> у Лорда-Канцлера <…> и спикера <…>. Присутствовали г. Этли [премьер-министр Великобритании] <…>

15/III. <…> Вечером правит<ельственный> приём в Дорчестере. Присутств<овали> Лорд-Канцлер и спикер…

16/III. <…> Посещение Королев. карт. галереи…

17/III. Посещение рабочего района Финсбери <…> Делегация встречена очень тепло. Летучий митинг <…б>

19/III. Утром осмотрели музей <…>. Грустная картина…

21/III. В 3 часа дня внезапно получил приглашение на визит к г. Этли, назначенный им на 5 чел<овек>. Неожиданное приглашение делегации, которое предполагалось в конце пребывания в Англии, вызвано, возможно, стремлением г. Этли не опоздать со встречей с делегацией и не оказаться позже Черчилля, который 20/III прислал приглашение делегации на 25/III.

В беседе, продолжавшейся 50 минут, г. Этли <…> отвечал на 4 вопроса, поставленные делегацией: о ходе и дальн. шагах национ<нализации> пром<ышленно>сти Великобритании, о мерах по укреплению сотрудничества между Вел<икобританией> и Сов<етским> Союзом в Европе, о репарациях с Германии в пользу СССР <…> и обозначении Англ<ийского> Пр<авительства> и проблеме разоружения. Ответы г. Этли носили неопределённый <…> характер и не выходили за рамки уже десятки раз публиковавшихся стандартных заявлений правит<ельств>ва внешнеполит<ического> характера.

Общее впечатление о полит<ике> Этли – правее многих представ. деловых кругов. Ни грана социализма. Как госуд. деятель <…> мелкотравчатый. Как человек – иезуит. <…>

Вечером посетили Королев<ский> опер<ный> театр Ковент-Гарден. Было показано «Лебединое озеро». Впечатления: оркестр довольно <нрзб> сыграл и бессмертная музыка Чайковского звучала очаровательно. Ведущие роли в балете исполнены хорошо. С большим темпераментом танцевала Берил Грей<…> Кордебалет явно плох. Народные танца <…> исполнялись более чем посредственно. Во время танца 4‐х лебедей одна танцовщица <нрзб> Декорации мрачны, неизобретательны <…> Постановка в целом несравненно беднее, чем в Большом театре.

22/III. Утром осмотр Лондона на автомашине <…>

В 7 ч. обед. Тосты <…> Наш тост за официантов взволновал последних <…> Один из официантов взволнованно приветствовал делегацию, заявив, что он служил офицером брит<анской> армии, а теперь официант. Один из англичан громко заявил, что в истории гостиницы это первый такой тост и о нём будут знать все служащие гостиницы.

Вечер провели в клубе сов. пос<ольст>ва, смотрели старый наш фильм «Парень из нашего города». Гордость за советских людей, особенно остро ощущается нами здесь в Лондоне – таковы впечатления от картины.

23/III. В 10 ч. утра делегация посетила могилу Карла Маркса и Женни Маркс, возложила цветы. Незабываемые минуты, неизгладимое впечатление. Потрясающе скромная могила <…>

23 марта. Одна группа делегации посещала Би-би-си и киностудию. Другая посетила в качестве гостей (публика) Палату общин и Палату лордов.

В Палате лордов сидели на галёрке в центре <…>

Из 640 членов П<алаты> О<бщин> присутствовало не более 200 ч. По англ<ийской> конст<итуции> наличие 40 членов П.О. даёт ей право принимать любые законопроекты. В течение часа (с 2.30 до 3.30) члены Пр<авительст>ва отвечали на вопросы. В числе первых из них были вопросы о Литве антисоветск. содержания <…> Не в пику ли нашей делегации <…>

25/III. Днём б<ольшая> часть делегации была гостем англ<ийской> армии и посетила в окрестностях Лондона танковую школу, пехотное училище и кадетские корпуса. Делегация принималась гостеприимно. В кад. корпусах в честь делегации был поднят советский флаг и был организован парад кадетов.

С 6 до 7 ч. делегация в составе 8 чел., по приглашению У. Черчилля нанесла ему визит в доме Гайд Парк, 10, на котором присутствовали: Черчилль, его жена, дочь и сестра Иден <…> и какой-то маршал-старик. Отправляясь на визит, мы договорились меж собой: т. к. позиция Черчилля нам сов<ершенно> ясна, никакой инициативы в постановке пол<итических> вопросов не проявлять, а в случае его инициативы и <нрзб> выпадов, дать ему отпор. Но, как мы и ожидали, Черчилль этой инициативы не проявил. Черчилль произнёс несколько тостов: за Сталина – вождя русского народа и одного из чемпионов победы над нацизмом, за рус<ский> народ, за русскую армию, за доблесть и военное мастерство, за мин<истров> ин. дел всех времён Молотова и Идена, которые, несмотря на разногласия, умели договариваться. Иден произнёс тост за англо-сов<етский> договор, кот<орый> д<олжен> стать постоянным.

Черчилль дважды подходил ко мне, рассказав об эпизодах его встреч с т. Сталиным.

«Сталину очень присуще чувство юмора», – заявил между прочим Черчилль. Выглядит Черчилль стариком, много стоять не может, глаза оловянные и <нрзб>, словно гноятся.

27 марта. Посещение Лондонского у<ниверсите>та. Осмотрели часть гл. здания, построенного перед войной <…>

При отъезде из У<ниверсите>та студенты вышли на балкон и возгласами приветствовали нашу группу депутатов. Во время пребывания делегации на Университете развевался советский флаг.

28 марта. Группа в 16 депутатов провела весь день в Оксфорде, остальные т.т. во главе с т. Кузнецовым ездили в г. Стратфорд (родина Шекспира) <…>

29 марта.

т. Кузнецов занимался профсоюзными делами <…>

31 марта одна часть делегации осматривала доки Лондонского порта. Громадное предприятие, растянувшееся по обеим сторонам Темзы от Гринвича на десятки километров <…>

1 апреля

Одна группа посетила Университет в Кембридже. Другая – М<инистерст>во Пищевой пром<ышленности> (карт. система) и М-во торговли <…>

Вечером приём в честь делегации, организ<ованный> сов<етским> посольством <…>

2 апреля

Утром группа во главе с т. Шария посетила М-во соц. страхования <…>

3 апреля. Делегация присутствовала на прощальном завтраке, устроенном в честь её Лорд-Канцлером и Спикером <…>

6/IV. 9 ч. утра. Отъезд из Эдинбурга в Глазко. Над главн<ом> прав<ительственном> здании Шотландии развевались советский, шотланд<ский> и брит<анский> флаги <…>

8 апреля. Делегация на катере проехала по р. Клайд <…>

9 апреля. Пресс-конференция. Прошла удовлетворительно. Заявление делегация подготовила заранее, послав проект его т.т. Молотову и Жданову.

Та часть заявления делегации, в которой говорилось о поджигателях войны, крайне не понравилась представителям <нрзб>.

10 апреля.

Вечер встречи делегации в сов<етском> посольстве в Лондоне. Мой доклад о послевоенном хоз<яйственном> стро<ительст>ве в СССР. Выступления т.т. Кузнецова, Фадеева, Шария.

11 апреля. В 8 ч. вылетели на сов. самолёте из Лондона. В аэропорт пришли <нрзб> шпики и секретарь спикера. Элиот не явился, видимо, обидевшись на заявление делегации Верх. Совета о поджигателях войны. Значит, попали в точку <…>

В 2.30 прилетели в Берлин. Лететь в Москву уже поздно.

Вечером были в Берл<инском> театре – Метрополь, смотрели оперетту «Шанхайские ночи».

12/IV. В 7.10 утра вылетели в Москву»[142].

По возвращении в Москву три главных лица советской делегации – Василий Кузнецов, Михаил Суслов и Александр Фадеев – подготовили 16‐страничный отчёт. В нём утверждалось, что рабочий класс Англии живет плохо. Авторы отчёта упрекали английских организаторов поездки: мол, специально для советских депутатов англичане устроили несколько «потёмкинских деревень». Правда была такова, что многие рабочие в Англии жили намного лучше, чем даже наша элита, что Суслов признать побоялся. Зато отметил, что деловые круги ратовали за расширение торговых связей с Советским Союзом, поскольку им это выгодно.

В отчёте советской делегации много внимания было уделено литературной и культурной жизни писателей. Отчасти это объяснялось тем, что в нашу делегацию входили генсек Союза советских писателей Александр Фадеев и четыре других литератора. Суслов ситуацию на литературном фронте оценил как кризисную и отметил лишь Бернарда Шоу и Пристли, заявив, что других известных писателей в Англии не осталось – мол, все эмигрировали в Америку. Это было далеко не так.

По-хорошему, Суслову стоило бы поездить по всей Европе, чтобы лучше понять и оценить наши отношения с другими странами, а также набраться опыта международной деятельности. Но Кремль пошёл по другому пути. Его чаще стали звать на встречи кремлёвских руководителей с главами иностранных делегаций.

Говоря об отделе внешней политики ЦК, стоит заметить, что на него было возложено и немало деликатных миссий, связанных с проведением за пределами нашей страны разведки, а также с финансированием иностранных партий. Правда, эта деятельность до сих пор не изучена. Многие документы на эту тему продолжают сохранять гриф «Совершенно секретно».

Тем не менее кое-что известно. Что именно? Как выясняется, для выполнения деликатных поручений отдел внешней политики ЦК не раз прибегал к помощи спецслужб. Но ставка при этом делалась не на Лубянку. Партаппаратчики предпочитали в таких вопросах опираться на кадровых сотрудников ГРУ из Минобороны. Подтверждением этому служит направленная 25 июня 1946 года Сусловым записка заместителю министра Вооружённых сил Булганину. Сославшись на Жданова, Суслов просил его дать указание руководству ГРУ принять участие в налаживании курьерских связей отдела внешней политики ЦК с братскими компартиями в других странах[143].

Два слова о роли Суслова в кадровой политике на дипломатическом фронте в 1946‐м и первой половине 1947 года. Она пока ещё была очень незначительной. Скажем, почти все ключевые назначения в системе МИДа тогда исходили в основном от Молотова. Суслов что-либо отменить или хотя бы скорректировать в назначениях послов или атташе мог далеко не всегда. У него ещё не было соответствующего политического веса.

Но он накапливался. Перейдя весной 1946 года в аппарат ЦК, Суслов приобрёл новый и очень важный опыт. Во-первых, заметно расширился его кругозор. До этого Суслов знал в основном о том, что творилось в СССР. Теперь у него появилась объективная информация о процессах, которые развивались в других странах. Во-вторых, Суслов научился ведению международных дел. И в-третьих, в его руках оказались многие нити, пущенные по всему миру нашей партией.

В общем, Суслов быстро превратился в одного из самых информированных в стране людей, а значит, он становился весьма влиятельной фигурой.

В мае 1947 года Суслов был очень занят подготовкой доклада для оргбюро ЦК по проблемам Всесоюзного общества культурных связей с заграницей (ВОКС). Проведённая отделом внешней политики проверка этой организации вскрыла там очень много нарушений. А главное – аппарат важной на фронте внешнеполитической пропаганды сам заразился западничеством.

Утром 22 мая Суслов направил Жданову записку о том, что сотрудники ВОКС учреждения тайком смотрели зарубежные фильмы. «При проверке работы ВОКС установлено, – сообщил он, – что ВОКС без соответствующего на то разрешения МИД СССР систематически берёт для просмотра зарубежные фильмы в английском, французском, итальянском посольствах. В английском посольстве фильмы получает также и Министерство угольной промышленности западных районов СССР. ВОКС получил из английского посольства в 1946 году 14 фильмов, в 1947 году – 11». Жданов потом это сообщение переадресовал Молотову.

На документе осталась его помета: «Мне кажется, т. Суслов прав». С таким выводом согласился и министр иностранных дел. «Т. Суслов, конечно, прав, – отметил он, – а ВОКС оказался в роли сводника наших людей с иностранными посольствами и их пособником».

После такого донесения следовало ожидать серьёзнейшей чистки аппарата ВОКС. Но вместо намечавшегося заседания Оргбюро с разбором деятельности ВОКС Сталин поздно вечером 22 мая провёл встречу так называемой семёрки – комиссии по внешним делам при Политбюро, которая не раз выполняла, по сути, функции всего Политбюро, и неожиданно для присутствовавших вынес вопрос об утверждении Михаила Суслова секретарём ЦК ВКП(б) и начальником управления по проверке парторганов ЦК.

Из материалов М.А. Суслова к заседанию Оргбюро ЦК ВКП(б). 1947 г. [РГАНИ]

Чем было вызвано это решение? Почему Сталин вдруг задался целью плотно погрузить Суслова во внутрипартийные дела? И кто вместо Суслова должен был заняться в ЦК вопросами внешней политики? Не означало ли это, что Молотов всё-таки добился своего и окончательно забрал всю международную проблематику себе, подчинив, по сути, один из отделов ЦК Министерству иностранных дел?

На некоторые вопросы достоверных ответов до сих пор нет. Но кое-что прояснить всё-таки можно.

Чтобы лучше понять смысл случившегося весной 1947 года, надо, видимо, для начала рассказать, откуда взялось это управление партийных органов.

Сие управление придумал лично Сталин. Выдернутый двумя месяцами ранее из Челябинска в Москву Николай Патоличев рассказывал о визите к Сталину 4 мая 1946 года:

«В комнате у стола стоит Сталин, а за столом два секретаря ЦК – Андрей Александрович Жданов и Алексей Александрович Кузнецов. Поздоровавшись, Сталин предложил сесть. А сам, как всегда, продолжал стоять и ходить. По выражению лиц Жданова и Кузнецова вижу, что обстановка спокойная. Постепенно улеглось и моё волнение.

Сталин сразу обращается ко мне:

– Скажите (он всем говорит «вы»), ведь вы заведующий Организационно-инструкторским отделом ЦК? Вот и расскажите, как центральный комитет руководит местными партийными организациями?

Я не сразу уловил, что Сталин хочет узнать. Сталин понял это.

Повторил:

– Расскажите, как сейчас работают партийные организации на местах и как аппарат ЦК руководит ими.

Вопрос сам по себе был прост. Но ответить на него мне было чрезвычайно трудно.

– Товарищ Сталин, я работаю заведующим Организационно-инструкторским отделом ЦК не более одного месяца, – сказал я. – Поэтому как заведующий отделом ЦК ничего, видимо, полезного и существенного сказать вам не смогу. Я понимаю важность вопроса о руководстве местными партийными организациями и, если вы мне позволите, отвечу вам не как заведующий отделом ЦК, а как бывший первый секретарь обкома партии.

Сталин согласился и даже одобрил такой подход и стал внимательно слушать <…>

Когда я ответил на его последний вопрос, он после некоторого молчания остановился, посмотрел на нас на всех по очереди и сказал:

– Надо восстановить права ЦК контролировать деятельность партийных организаций.

Это заявление, сделанное Сталиным со свойственной ему категоричностью, было для нас неожиданным.

Вот, оказывается, какое решение вынашивал Сталин. Я не помню этой формулировки в каких-либо документах. Разумеется, речь шла не о восстановлении, а об усилении контроля со стороны ЦК.

Затем, обращаясь ко мне, он сказал:

– Давайте подумаем, как перестроить работу аппарата ЦК? Какие новые организационные формы должны быть введены в структуре ЦК, чтобы успешно осуществлять наши задачи.

И через несколько минут добавил:

– Давайте создадим специальное управление в ЦК и назовём его Управлением по проверке партийных органов.

Мы согласились. Предложение было, конечно, разумным.

Считая вопрос решённым, Сталин добавил:

– А вас назначим начальником этого управления.

Я не успел что-либо сказать, как он задал вопрос:

– Сколько вам нужно заместителей и кого вы хотели бы иметь в качестве заместителей?

– Хорошо бы иметь трёх заместителей, товарищ Сталин, – ответил я.

– Кого?

Я назвал С.Д. Игнатьева, В.М. Андрианова и Г.А. Боркова.

Сталин согласился, но добавил:

– А порядок такой – Андрианов, Игнатьев, Борков.

Это означало, что первым заместителем будет Андрианов. Вскоре заместителем стал и Николай Михайлович Пегов.

Беседа продолжалась. Сталин рассуждал:

– А из кого должен состоять аппарат управления по проверке партийных органов? Кто и как должен проверять партийные организации? Ведь каждый из этих работников должен уметь и контролировать партийные организации и активно помогать им в работе, хорошо представлять в местных партийных организациях ЦК нашей партии.

– Как будут называться эти работники ЦК? – спросил я.

– Может быть, назовём их агентами ЦК? – спросил Сталин.

Товарищеский, деловой характер беседы позволил мне высказать сомнение в таком наименовании.

– Мы, молодые коммунисты, – сказал я, – изучая историю нашей партии с большим уважением относились к агентам «Искры». Но сейчас, в наше время, выражение «агент» приобрело несколько иное значение. И вряд ли будет хорошо звучать, если ответственных работников будем называть агентами.

Сталин согласился.

– Так, может быть, назовём их уполномоченными ЦК? Но и это название показалось мне неудачным.

Сталин снова согласился с моими доводами.

– Давайте назовём их инспекторами ЦК. – Это было сказано твёрдо, окончательно.

Но беседа на этом не завершилась. Сталин продолжал обсуждать вопросы партийной работы.

– Назначим инспекторами ЦК лучших секретарей областных и краевых комитетов, – продолжал Сталин. – Они хорошо поработали во время войны.

При этом назвал С.Д. Игнатьева, Г.А. Боркова, Н.М. Пегова, В.Г. Жаворонкова, Н.И. Гусарова, С.Б. Зодиончикова, Г.А. Денисова, В.Д. Никитина»[144].

Значимость созданного управления в начале 1947 года подтвердил Андрей Жданов на Февральском пленуме ЦК. Об этом пленуме, который шёл шесть дней, сорок с лишним лет было известно очень мало. В печати сообщалось лишь о том, что на нём секретарь ЦК Андрей Андреев сделал доклад о необходимости существенного подъёма сельского хозяйства. Да ещё произошли небольшие изменения в составе ЦК.

Но в реальности пленум был далеко не рядовой. На нём рассматривались важнейшие вопросы партийного строительства. Претендовавший на роль второго в партии человека Андрей Жданов сделал несколько сенсационных заявлений. Во-первых, он предложил ускорить разработку новой программы партии, пересмотреть устав и продумать сроки созыва XIX съезда. По его мнению, впредь следовало партийные съезды проводить раз в три года, а всесоюзную партийную конференцию – ежегодно. Во-вторых, Жданов считал необходимым пересмотреть положение о Комиссии партийного контроля, передав надзор за исполнением партийных решений созданному в ЦК управлению по проверке парторганов. А ещё он дал понять, что больше не имело смысла затягивать вопрос с созывом XIX съезда партии. По его прикидкам, этот съезд можно было бы провести уже в конце 1947 года, в крайнем случае в 1948 году.

В свете намечавшихся грандиозных перемен роль Жданова возрастала в разы, что сразу насторожило Молотова, Берию, Кузнецова и переведённого в правительство Маленкова. Тут ещё Жданов дал понять, что многие перемены будут готовить прежде всего Агитпроп ЦК и Управление по проверке парторганов.

Почему ставка делалась на Агитпроп, понятно. Управление пропаганды и агитации ЦК напрямую подчинялось Жданову, и ждановцы – прежде всего заместители начальника Федосеев, Иовчук и Кузаков – занимали в нём довольно сильные позиции. Но управление-то по проверке парторганов вроде бы находилось в ведении другого секретаря ЦК – Кузнецова. На что же рассчитывал Жданов? А он рассчитывал не на что, а на кого, именно – на Патоличева. Получалось, что главный кадровик партии Кузнецов отодвигался в сторону.

Неудивительно, что влиятельные недруги Жданова тут же стали интриговать. Не имея возможности скинуть его, Кузнецов организовал удаление из Москвы нескольких ключевых аппаратчиков, которые подыгрывали его бывшему шефу. Уже через несколько дней после Февральского пленума своих постов вдруг лишился Патоличев. Он был направлен в Киев якобы на подмогу Лазарю Кагановичу курировать сельское хозяйство. Но Каганович своими придирками быстро довёл Патоличева до истерики, и из Киева его потом сослали в Ростов. Нечто подобное произошло и с одним из заместителей Патоличева по линии управления по проверке парторганов – Семёном Игнатьевым (его из Москвы выпроводили в Минск). Потом очередь дошла и до людей Жданова из Агитпропа. Кузакова перевели в Министерство кинематографии к Ивану Большакову, а Михаил Иовчук вслед за Игнатьевым отправился в Белоруссию.

По слухам, на освободившееся после отъезда Патоличева в Киев место начальника управления по проверке парторганов ЦК претендовал Василий Андрианов. Он действительно имел неплохие шансы продвинуться по служебной лестнице, всё-таки входил в оргбюро ЦК. Правда, у него оказался один минус: в 1938 году он два месяца проходил в заместителях у тогдашнего заведующего отделом руководящих парторганов ЦК Маленкова, а Маленков для главного кадровика Кремля Кузнецова был как красная тряпка для быка.

Однако Андрианова подвели не только тесные контакты с Маленковым, но и нерасторопность в деле профессоров Нины Клюевой и Григория Роскина.

Эти супруги в своё время с ведома нашего Министерства здравоохранения опубликовали в Америке информацию о своих работах по борьбе с раком. Сталин, когда узнал об этом, пришёл в ярость. Он воспринял это как сознательную утечку государственных секретов за границу. Встал вопрос, что делать с учёными: устроить им проработку по месту работы или бросить в тюрьму.

Поскольку дело касалось науки, Сталин поручил заняться им куратору Агитпропа Жданову. Тот в свою очередь через голову Кузнецова дал задание продумать форму возможного суда над учёными управлению кадров ЦК. А что кадровики могли? Евгений Андреев и Анатолий Бакакин 15 марта 1947 года положили на стол начальства справку о том, как раньше у нас рассматривались проступки людей, вспомнив практику различных общественных и товарищеских судов. А уже через две недели, 28 марта, вышло постановление партии и правительства «О судах чести в министерствах СССР и центральных ведомствах», которое подписали Сталин и Жданов.

Организовать эти суды и первые показательные процессы должны были уже не Управление кадров и не Агитпроп, а Управление по проверке парторганов, то есть Андрианов. А он с этим не справился.

Почему же Сталин решил, что у Суслова получится лучше? И вообще, кто вновь привёл ему Суслова? Пока приходится пользоваться в основном слухами и домыслами. Давайте ещё раз вспомним, для чего создавалось управление по проверке парторганов. На него, по сути, возлагалось несколько очень важных функций: партстроительство и контроль за исполнением принятых решений. Суслов вполне мог попасть в его кадровый резерв. Опыт управления регионами он имел. Разобрался он и во многих хитросплетениях внешних сношений. И почему бы теперь не дать ему возможность разобраться с особенностями функционирования центрального партаппарата?

Другой вопрос: кто поспособствовал расширению обязанностей Суслова? Я бы не исключал Отто Куусинена. Смотрите, в конце февраля 1947 года Жданов, говоря на пленуме ЦК о необходимости ускорения работы по разработке новой программы партии, предлагал ввести в программную комиссию в том числе Куусинена, который, «безусловно, является крупным теоретическим работником нашей партии».

Оставался другой вопрос: что делать с отделом внешней политики ЦК? Вообще-то там со всем уже был в состоянии справиться один из заместителей Суслова – Александр Панюшкин. Но Молотов собирался перебросить его в новую аналитическо-разведывательную структуру – Комитет информации при правительстве.

Поздним вечером 22 мая 1947 года Сталин дал Жданову задание подыскать Суслову замену по линии отдела внешней политики, но поставил условие: выдвинуть «кого-либо другого, знающего языки»[145]. Это оказалось непросто. Толковые люди с опытом руководящей работы, хорошо разбиравшиеся в международных делах, да ещё и со знанием языков, в Центре или хотя бы в регионах были наперечёт. Впрочем, Сталин, похоже, через несколько часов передумал и уже не настаивал на своём. Он, видимо, решил, что какое-то время Суслов сможет одновременно управлять сразу двумя подразделениями ЦК. Уже 23 мая Политбюро постановило выдать т. Суслову для специальных целей 100 тысяч долларов. Эти деньги явно не предназначались для управления по проверке партийных органов. Они должны были пойти на поддержку братских партий в Европе. Другими словами, отдел внешней политики ЦК с его непрозрачными связями с Европой по-прежнему оставался за Сусловым. А управление по проверке парторганов Суслов получил как бы в нагрузку.

Из записной книжки М.А. Суслова за 1947 г. [РГАНИ]

Здесь, видимо, стоило бы отметить, что структура управления по проверке партийных органов сформировалась ещё при Патоличеве. Она включала в себя начальника управления и трёх его заместителей, коими были Василий Андрианов, Геннадий Борков и Николай Пегов, отдел партийной информации с кучей территориальных секторов (руководил этим отделом бывший второй секретарь Краснодарского крайкома партии Иван Поздняк), отдел единого партбилета и партхозяйства (его возглавлял Григорий Юдин, а замами там были Иван Гаврюшин и Е.Растопчина-Рубанова), группу оперативного контроля по текущим вопросам местных парторганов, которой управлял В.Голышев, 15 инспекторов ЦК, 39 информаторов (вместо ответственных организаторов) и 34 инструктора. Всего управление насчитывало без малого двести сотрудников. Это, конечно, было очень и очень много.

Что возлагалось на Суслова как начальника управления по проверке партийных органов? С одной стороны, он должен был следить за соблюдением в республиках и регионах партийных порядков, а с другой – организовать процесс по изменениям программных и уставных документов. При этом, повторю, в его ведении остался ещё и другой отдел ЦК – отдел внешней политики.

О том, с чем Суслову пришлось столкнуться после утверждения секретарём ЦК и как он себя повёл, можно отчасти проследить по его записным книжкам. Приведу несколько фрагментов, которые мне удалось расшифровать (почерк у Суслова был ещё тот). Первый фрагмент содержит указания Сталина и Жданова:

«1) 30/V-47.

Т<ов>. С<талин> поручил рассмотреть задачи З. и решить вопрос. Отгрузить Ю<гославии>, а там как хотят.

2) 30/V-47. Создание Комитета информации при Совете Министров СССР.

В качестве ближ<айших> задач перед ним пост<нрзб>.

Подготовить к 1/VII брошюру.

Черновые материалы М.А. Суслова по вопросам приёма в партию. 1947 г. [РГАНИ]

Представить к 15/VI план реорганизации ВОКС, используя при этом, в частности, результаты проверки, проведённой т. Сусловым.

Представить к 15/VI план улучшения работы Совинформбюро.

Представить предложения о ликвидации существующей Комиссии по выездам за границу и о замене этой комиссии созданным при Комитете <информации> бюро по выездам и въездам в СССР.

3) 30/V-47. Пост<ановление> ПБ (Политбюро. – В.О.). Об архиве А.С. Щербакова.

<…>

4) 2/VI-47.

Тов. Жданов передал высказывание тов. Сталина о регулировании роста партии. <…> Сейчас не форсировать приёма в партию. Я бы не принимал в партию больше 100 тыс<яч> человек в год до тех пор, пока – основная масса коммунистов политически не поднята. Сосредоточиться на политическом воспитании. Т<ов>. Жданов предложил начать изучение и подготовку этого вопроса (к Политбюро)» [146].

Потом Суслов в своей записной книжке упомянул о состоявшемся 13 июня 1947 года заседании оргбюро ЦК, в том числе о рассмотренном на этом заседании отчёте директора Госиздата иностранной литературы Сучкова, о нескольких постановлениях Политбюро, о ходе философской дискуссии и о своём участии в приёме Ждановым 30 июня представителей Финской компартии. А дальше он привёл выдержки из постановления ЦК о судах чести и пересказал новые указания Сталина, но уже по вопросам разработки новой программы ВКП(б).

По этим записям можно вычленить основные направления работы Суслова после утверждения его в мае 1947 года секретарём ЦК и начальником управления по проверке парторганов (с сохранением должности заведующего отделом внешней политики ЦК). На первое место стоит поставить участие в разработке новых главных партийных документов – программы и устава, включая вопросы регулирования приёма в партию. С этими процессами неразрывно были связаны также темы и проблемы соблюдения партийной и государственной дисциплины и проверки исполнения принятых Кремлём решений, в том числе и появление новых институтов инспекторов ЦК партии и судов чести в министерствах и центральных учреждениях. Одновременно Суслову вменялось в обязанность продолжение «шефства» над иностранными коммунистическими и рабочими партиями, в частности оказание им помощи в партийном строительстве.

Что же конкретно было сделано Сусловым на перечисленных участках работы? Начнём с главного – с разработки программных и уставных документов. Что тут известно? Один из новых заместителей Суслова – Николай Пегов – 5 июля внёс в ЦК предварительные предложения об изменении в Уставе ВКП(б). Но эти предложения оказались настолько сырыми, что ни Суслов, ни Жданов не отважились направить их для дальнейшего рассмотрения Сталину. Между тем вождь ждал, когда ему принесут первые намётки по изменениям в программе партии. По его мнению, вопрос уже перезрел, а партаппарат чего-то выжидает.

Предложения помощника М. Суслова С. Гаврилова об организации работы с документами с резолюцией М. Суслова. 1947 г. [РГАНИ]

Записка зам. начальника Управления по проверке парторганов ЦК ВКП(б) Г. Боркова с пометами (внизу) помощника М. Суслова – С. Гаврилова. 1947 г. [РГАСПИ]

Вообще, о необходимости пересмотра главного партийного документа Сталин заговорил ещё десять с лишним лет назад. 22 октября 1938 года он написал членам Политбюро: «Несколько месяцев тому назад я попросил члена программной комиссии ВКП(б) тов. Мануильского набросать проект новой программы ВКП(б), используя для этого под своим руководством работников Коминтерна. Одновременно предложил тт. Митину и Юдину набросать проект новой программы ВКП(б) на основе моей беседы с тов. Митиным»[147].

Тогда оба проекта членов Политбюро не удовлетворили, и весной 1939 года XVIII съезд партии образовал новую программную комиссию. В неё вошли 27 человек. В частности, Сталин, Андреев, Жданов, Мануильский, Митин, Мехлис, Поспелов и Щербаков. Но в этой комиссии почему-то не оказалось Юдина. Начавшаяся вскоре война прервала работу над созданием новой партпрограммы.

Вновь к вопросу о новой программе партии Сталин вернулся уже в конце 1946 года, вызвав 23 декабря нового главного партийного кадровика Алексея Кузнецова, начальника Агитпропа ЦК Георгия Александрова, двух его замов Петра Федосеева и Михаила Иовчука, а также Марка Митина. Спустя два месяца пленум ЦК принял решение пополнить программную комиссию, избранную ещё на XVIII партсъезде, и включил в неё трёх участвовавших в беседе со Сталиным агитпроповцев и Куусинена. Но кураторство всех работ по созданию новой программы вновь вернулось к Жданову. Видимо, Кузнецов новое для него дело не потянул.

Сталин рассчитывал, что обновлённая комиссия за два-три месяца хотя бы набросает примерную схему будущей программы. Однако этого не случилось. Не тогда ли вождь засомневался в теоретических способностях начальника Агитпропа Александрова? Вряд ли случайно в июне 1947 года Кремль дал команду организовать в Академии наук обсуждение одной из книг Александрова (оно вошло в историю под названием «философская дискуссия»). Похоже, Сталин хотел понять, каков в действительности потенциал Александрова как учёного и теоретика.

На «философскую дискуссию» вождь специально отрядил группу близких ему людей, включая своего главного помощника Поскрёбышева. Послал он на неё и нового секретаря ЦК Суслова. Но для чего, с какими целями? Только ли для того, чтобы присмотреть за Александровым? А не с тем ли, чтобы Суслов в случае чего смог бы быстро перехватить как начальник управления по проверке парторганов полномочия всего Агитпропа и стать новым куратором работ по подготовке программных документов?

К слову, весь ход «философской дискуссии» показал, насколько в нашей партии плохо обстояли дела с теоретической мыслью. По сути, следовало менять все подходы к общественным наукам и создавать учебники совершенно нового типа и по истории, и по философии, и даже по русскому языку и литературе. И кто-то должен был дать старт переменам…

Короче, устав ждать предложений от партаппарата, Сталин вечером 15 июля 1947 года вызвал к себе сразу трёх секретарей ЦК: Андрея Жданова, Алексея Кузнецова и Михаила Суслова. Эта троица пробыла у вождя почти три часа: с 19.30 до 22.10. Что Сталин с ней обсуждал? Судя по записной книжке Суслова, вождь посчитал нужным поделиться своим мнением о некоторых работниках аппарата ЦК, о ходе обсуждения в стране дела Клюевой и Роснина и о «философской дискуссии». Высказал и некоторые соображения и по расстановке кадров в регионах России. Но главным, ради чего Сталин собрал трёх секретарей ЦК, были всё-таки не эти вопросы. Приоритет для вождя имела разработка новой программы партии.

На вечернем совещании 15 июля 1947 года Сталин дал новые установки по будущей программе. Их потом зафиксировал в своей записной книжке один из участников того совещания – Суслов. В его изложении указания Сталина выглядели так: «Программа должна состоять из двух основных частей: а) из общей части, где должны быть даны, во-первых, оценка победы Октябрьской Социалистической Революции с точки зрения исторического развития человечества, во-вторых, – анализ нынешней международной обстановки, в-третьих, итоги достижений советского общества к настоящему времени по всем линиям, и б) практически-политической части, где должны быть сформулированы основные задачи партии с точки зрения развития советского общества к коммунизму в разрезе 20–30 лет»[148].

При этом Сталин сказал, что готов рассмотреть и другие схемы. А разработать новую программу будет уже новая комиссия. В неё вошли председатель Госплана Николай Вознесенский, секретарь ЦК ВКП(б) Михаил Суслов, начальник Агитпропа Георгий Александров, председатель президиума Верховного совета Карело-Финской АССР Отто Куусинен, философы Марк Митин и Павел Юдин, директор Института экономики Константин Островитянов, редактор журнала «Новое время» экономист Лев Леонтьев, первый заместитель начальника Агитпропа Пётр Федосеев и новый секретарь ЦК Компартии Белоруссии по пропаганде Михаил Иовчук[149]. Возглавил эту комиссию Андрей Жданов, а не Алексей Кузнецов.

Следует обратить внимание на то, в каком порядке перечислены фамилии членов новой программной комиссии. Сначала шёл Жданов, и это было естественно, ибо он в Политбюро курировал данный вопрос. Вторым – Вознесенский, которого Сталин в тот момент видел как одного из возможных преемников на посту главы правительства. Третьим был указан Суслов, что косвенно подчёркивало новое высокое положение этого человека в системе партийной и государственной власти.

Ещё одна деталь. Посмотрите, кто стоял на пятом месте. Отто Куусинен. А какой официальный пост он занимал? Всего лишь руководителя представительного органа власти одной из республик. Таких руководителей у нас было почти два десятка, и никто из них особых прав не имел. Все они играли в жизни своих регионов номинальную роль. А для Куусинена было сделано исключение. Почему? Не следует ли отсюда то, что Куусинен, ушедший вроде бы в тень, продолжал оставаться на политической сцене очень важным игроком?

Прощаясь поздно вечером 15 июля с тремя секретарями ЦК, Сталин сказал, что через две недели будет ждать первый доклад комиссии по новой программе.

Первое заседание программной комиссии состоялось, судя по записям Суслова, 18 июля. Митин и Юдин предложили всю дальнейшую работу строить на основе их довоенного проекта. Большинство с этим не согласилось, многие выступили и против довоенного проекта Мануильского.

В итоге Жданов решил создать четыре рабочие группы. В первую вошли Александров, Федосеев и Островитянов, во вторую – Митин и Юдин, в третью – Поспелов, Шепилов и Иовчук, в четвёртую – Куусинен и сотрудник журнала «Новое время» Леонтьев. Каждой из групп было поручено за десять дней составить и обосновать тезисы нового варианта партийной программы.

Нагрузив рабочие группы срочными заданиями, Жданов вместе с Кузнецовым и Сусловым вернулся к другому очень важному для Сталина вопросу – созданию нового Устава ВКП(б). Очередную записку они внесли в Кремль 21 июля. Но тут вождь решил перераспределить между секретарями ЦК обязанности. Всю ответственность за предварительную разработку проекта устава он возложил уже не на Жданова, а на Кузнецова, а Жданову поручил последующее обсуждение и редактирование предложенных Кузнецовым основных положений проекта. В реальности, вся черновая работа в этом направлении легла на плечи Суслова и Пегова и на соответствующий сектор управления ЦК по проверке парторганов.

Кто конкретно в партаппарате стал работать над новым уставом, до сих пор выяснить не удалось. Но в середине десятых годов после рассекречивания в РГАНИ 22‐й описи фонда Политбюро стало известно, что именно произошло с подготовленными четырьмя рабочими группами тезисами новой программы партии. Жданов все эти материалы 29 июля направил Сталину, Берии, Маленкову и Вознесенскому, а также Суслову. Но члены Политбюро пришли к выводу, что сначала все проекты следовало обсудить программной комиссии.

Первое обсуждение состоялось под председательством Жданова 8 августа 1947 года. Участники совещания пришли к общему выводу, что все проекты получились пока сыроватыми. Скажем, Юдин считал, что ни одни проект не говорил о том, как можно было обеспечить переход страны к коммунизму. В проекте Александрова говорилось, что страна уже через 5—10 лет будет в состоянии удовлетворить потребности советского населения в хлебе, мясе и молоке. Но это было чистой маниловщиной. А Поспелов утверждал другое – что очень скоро нам удастся ликвидировать разрыв между умственным и физическим трудом. И это также было нереально.

Много споров на комиссии возникло и по теоретическим вопросам. Александров считал, что в новой программе следовало обязательно показать те трудности, которые преодолел советский народ после Октябрьской революции. Он вообще полагал, что всю новую программу надо писать под углом зрения противоборства двух миров: социалистического и капиталистического.

В проекте Митина не нашли вопроса о формах собственности. Митин в ответ огрызался. По его мнению, все четыре проекта, с одной стороны, страдали излишней академичностью, а с другой – ни в одном ничего не говорилось о переходной стадии в развитии социализма.

Обмен колкостями продолжался и на следующем заседании комиссии Жданова, которое состоялось 12 августа.

Третье заседание прошло уже 15 августа. На нём Жданов сообщил о мнении Политбюро. «Ни один проект не приняли, – записал Суслов его слова. – <…> Проект надо разработать новый с учётом дискуссии. Работать совместно над одним проектом»[150].

Судя по всему, Жданов сделал тогда ставку на Шепилова. Именно ему было поручено возглавить группу по подготовке нового варианта программы. В архиве сохранилась его записка Вознесенскому, где сообщалось, что группа в составе Федосеева, Митина, Леонтьева и Шепилова подготовила последнюю редакцию проекта новой партийной программы[151]. Но и этой редакции хода не было дано. Почему?

Историк Владимир Кузнечевский в книге «Ленинградское дело: советские против русских» утверждал, что Сталина очень возмутило прожектёрство разработчиков программы. В одном из проектов утверждалось, что партия могла построить в нашей стране коммунизм в течение 25–30 лет, то есть к 1980 году. Но вождь в такие перспективы не верил. Сомнения у него вызвали и тезисы разработчиков о всенародных голосованиях и о правах местных советов.

Однако, думается, более всего Сталина насторожили исходившие от Жданова тезисы о месте и роли в Советском Союзе русского народа. Некоторые политики и историки сейчас утверждают, что Сталин после войны вновь начал гнобить русский народ, делая ставку на интернационализм. Но это – полная чушь. Скорее всего, Сталина тревожило другое. Он боялся, что развёртывание темы русского народа оттолкнет другие народы и в итоге приведет советскую империю к краху. Не поэтому ли вождь стал культивировать другое понятие: советский народ?

Возможно, Жданов многие эти нюансы не учитывал и в чём-то проявлял близорукость. Кстати, Сталин после заседания Политбюро распорядился все внесённые Ждановым материалы по разработке новой программы поместить в его личный архив и больше никому не выдавать. Не тогда ли ускорился процесс по удалению Жданова от руководства партией, который какое-то время сопровождался поисками новых кандидатов на роль второго человека?

Не устроил Сталина и проект нового устава. Его разработчики под давлением Жданова сделали акцент на усиление в противовес государственным органам власти роли партии. А вождь подумывал как раз о другом: о передаче большей части полномочий правительству.

Заморозка дальнейшей работы над новым уставом не отменила другой проблемы – регулирования приёма в партию. Дело в том, что с 1940 по 1947 год ее численность увеличилась в полтора раза. Рост партийных рядов, наверное, был вполне оправдан в войну. Кстати, Москва тогда не случайно отказалась от многих формальностей. От вступавших требовали рекомендации членов партии лишь с годичным партийным стажем. Делались и другие поблажки.

А что произошло после войны? Только за два года в партию приняли почти миллион человек. А какой от этого толк? В сводках с мест сообщалось, что во многих регионах партбилеты стали выдавать кому попало.

Уже после утверждения Суслова секретарём ЦК и начальником управления по проверке парторганов функционеры довели до него примечательную истории: «В Свердловской областной парторганизации секретарь парторганизации цеха № 145 завода № 50 т. Зубарев сам рассказывал: «Я долго уговаривал рабочего т. Артёмова вступить в партию. Наконец, он согласился, но при условии, если ему дадут квартиру»[152].

В Курганской области пошли ещё дальше. В МГБ по Юргамышскому району база для роста парторганизации оказалась исчерпана, и тогда там решили срочно организовать приём в партию вторых членов семьи чекистов.

Проанализировав полученные из регионов отчёты, Суслов 25 июля 1947 года подготовил большую – на восьми страницах – справку «О приёме в ВКП(б)». А спустя месяц этот вопрос был вынесен на обсуждение оргбюро ЦК.

Выступая 27 августа 1947 года на оргбюро ЦК, Суслов отметил:

«…меры, которые предусмотрены Уставом, достаточны, чтобы правильно, по-большевистски регулировать приём. Там предусматривается решительное прекращение практики погони за количеством принимаемых, сведение принимаемых к необходимому минимуму, обеспечить ленинско-сталинский принцип индивидуального отбора при приёме в партию. Проектом предусматривается привлечение к партийной ответственности партийных руководителей, нарушающих директивы партии по вопросам приёма в партию.

Проект обращает внимание на необходимость полностью восстановить значение кандидатского стажа.

В части мероприятий по политическому просвещению членов и кандидатов партии проект устанавливает обязательный минимум политических знаний для политически неподготовленных членов и кандидатов партии. Проект предусматривает издание учебной книги, содержащий этот минимум, к 1 ноября. Следует, видимо, подчеркнуть необходимость строжайшего контроля за тем, чтобы эта учебная книга действительно своевременно вышла, потому что в прошлом году в решении было записано поручение Управлению пропаганды издать такого рода брошюру по политграмоте, но её не подготовили.

Проект, далее, устанавливает порядок, по которому персональный состав коммунистов, для которых изучение политического минимума является обязательным, определяется первичной парторганизацией и утверждается райкомом.

Мы считаем, что никакого всеобщего экзамена, всеобщей проверки коммунистам для определения, кто должен изучать политграмоту, кто Краткий курс, кто произведения марксизма-ленинизма – не следует производить, и вопрос о том, кого посадить на изучение политграмоты, кого на изучение Краткого курса, кого на изучение классиков марксизма-ленинизма должна решить первичная партийная организация. Райком может поправить парторганизацию при утверждении.

Проект предусматривает, наконец, сдачу экзамена коммунистами, изучающими политграмоту, в объёме минимума в течение ближайших двух лет. Проект не затрагивает вопроса о формах политической учёбы и экзамене для коммунистов, имеющих уже элементарные политические знания и изучающих сейчас Краткий курс самостоятельно или произведения марксизма-ленинизма. Мы исходили из того, что для этих коммунистов, для нашей партийной интеллигенции сохраняется необходимость изучения Краткого курса, что сохраняются старые формы учёбы – кружки, самостоятельное изучение.

Может быть, следовало бы в предлагаемом проекте решения распространить метод экзаменационной проверки усвояемости материала для всех коммунистов, независимо в какой сети партпросвещения они производят изучение»[153].

Что после этого изменилось? Как доложили 17 сентября 1947 года Суслову, ряд организаций (в частности, в Казахстане, Грузии, Дагестане) стали расти чересчур бурно и принимать в партию чуть ли не всех подряд. А в других регионах партийное пополнение, напротив, резко сократилось. Скажем, в Азербайджане, Белоруссии, Вологде и Воронеже – в два раза. Суслов поручил своему заместителю Николаю Пегову проанализировать эту информацию. Тот вместо этого предложил указать обкомам на недостатки. И кому пыль пускалась в глаза? Какой толк был от этих указаний?

Другим приоритетом для Суслова и возглавляемого им управления по проверке парторганов стала работа судов чести. Как уже говорилось, создали их в прецедентном порядке для примерного наказания онкологов Григория Роскина и Нины Клюевой. Постановление по этому вопросу разрабатывалось под руководством Жданова и было утверждено 28 марта 1947 года.

Первый такой суд прошёл с 5 по 7 июня 1947 года в зале заседаний правительства. Организовывал его Агитпроп ЦК. Он подобрал общественного обвинителя – хирурга П. Куприянова. Сразу три важных чиновника – новый министр здравоохранения Е. Смирнов, начальник Агитпропа ЦК Г. Александров и генпрокурор К. Горшенин – взялись написать ему речь. Текст этой речи потом отредактировал лично Жданов. Но, похоже, устроенное над двумя учёными судилище Сталина не устроило. Возможно, он рассчитывал на больший эффект. Другими словами, начальник Агитпропа Георгий Александров оказался у Сталина под подозрением, и вождь задумался о том, не передать ли часть функций от него Суслову.

К слову, Сталин тут же санкционировал проведение второй «философской дискуссии» по работам Александрова. Руководителю Агитпропа было вменено то же, что и Клюевой с Роскиным: излишнее почтение к Западу и недооценка русских мыслителей. Наблюдать за ходом экзекуции над Александровым вождь отправил в том числе и Суслова. Экзекуция проходила почти десять дней, с 16 по 25 июня.

Суслов сразу догадался, чего ожидали от него в Кремле. Уже 1 июля 1947 года он представил свои соображения, как можно решить возникшие проблемы. Суслов предложил распропагандировать первое заседание суда чести и внёс на рассмотрение ЦК проект письма о политических итогах дела Клюевой и Роскина. Этим письмом он рассчитывал создать в стране обстановку нетерпимости к низкопоклонству перед Западом и раболепия перед «иностранщиной».

Постановление по письму в Кремле приняли 16 июля 1947 года. В нём всем предлагалось сделать ряд выводов. В письме говорилось:

«1. Поскольку низкопоклонство и раболепие перед буржуазной культурой Запада имеет известное распространение, важнейшей задачей партии является воспитание советской интеллигенции в духе советского патриотизма, преданности интересам советского государства, в духе воспитания несгибаемой воли и характера, в духе способности противостоять любому коварному приёму иностранных разведок, готовности в любых условиях и любой ценой защищать интересы и честь советского государства. Партийные организации должны неустанно разъяснять нашим людям указание товарища Сталина, что даже «последний советский гражданин, свободный от цепи капитала, стоит головой выше любого зарубежного высокопоставленного чинуши, влачащего на плечах ярмо капиталистического рабства».

2. Огромное значение, как показывает опыт, в деле воспитания советского патриотизма приобретают Суды чести. Сочетание разбора конкретных поступков людей с политической и воспитательной работой в процессе суда, широкая публичность Судов чести придают огромную моральную силу судебному процессу и делают из Судов чести мощный рычаг нашего политического воздействия, с которым не могут сравниться пропагандистские кампании общего, отвлечённого типа. Это значит, что в лице Судов чести найдена новая и притом острая и действенная форма воспитания нашей интеллигенции, которую необходимо поощрять и развивать.

3. Дело Клюевой и Роскина вскрыло также, что среди некоторых работников нашего государственного аппарата, в том числе и руководящих, имеют место нетерпимое притупление бдительности, благодушие и ротозейство. Перед лицом враждебного капиталистического окружения некоторые наши работники ведут себя не как государственные политические деятели, а как беспринципные аполитичные деляги, утратившие большевистский облик, готовые попасть в сети и оказать любую услугу иностранному разведчику ради пары льстивых, ласковых слов. Если мы хотим, чтобы нас уважали и считались с нами, мы должны прежде всего уважать самих себя. Задача заключается в том, чтобы наши люди научились держать себя с достоинством, как подобает советским людям.

4. Дело Клюевой и Роскина вскрыло также слабость партийно-политической работы в министерствах. Эта работа ведётся от случая к случаю, связана главным образом с юбилейными датами и кампаниями, проходит мимо действительно важных фактов жизни министерств и не нацелена на задачи подлинно большевистского воспитания работников министерств. С этим серьёзным недостатком в работе парторганизаций министерств надо самым решительным образом покончить»[154].

Суслову было поручено определить, в какие адреса это письмо разослать. Он составил список из 9029 министерств, ведомств и организаций. Перед этим Секретариат ЦК распорядился увеличить количество судов чести в ведомствах до тридцати пяти. Кстати, один из таких судов позднее был создан в аппарате ЦК.

Напомню: текст письма по делу Клюевой и Роскина ЦК утвердил 16 июля. Потом были суды чести над руководством Гидрометеослужбы, других ведомств и даже над некоторыми сотрудниками аппарата ЦК.

Параллельно с организацией судов чести все органы власти начали искать в подчинённых им учреждениях факты низкопоклонства перед Западом. Не отставал и партаппарат. Пегов 29 августа 1947 года доложил Суслову, что в Отделении технических наук Академии наук некоторые учёные, угодничая перед иностранцами, слишком часто ссылались на работы зарубежных учёных…

На записке Суслов оставил помету, что факты угодничества перед иностранщиной имели место также в редакциях «Агрономического журнала» и «Математического сборника». Исходя из этого, он высказал начальнику Агитпропа Александрову предложение: не следует ли внести соответствующие предложения в Секретариат ЦК вообще по журналам Академии наук?[155]

В оправдание Суслова можно только одно сказать: он никогда не требовал расправ, арестов и смертной казни. Если уж совсем нельзя было отвертеться от рассмотрения скользких дел, то тогда им предлагалось в качестве наказания отругать виновников по партийной линии и в крайнем случае выгнать из партии и с работы, но не лишать свободы.

Впрочем, суды чести так и не стали неотъемлемой частью системы по контролю за аппаратом партийных и государственных органов. На системной основе этим занимались совсем другие органы. К ним относилось, в частности, Управление ЦК, возглавляемое Сусловым. А в этом управлении особая роль отводилась институту инспекторов ЦК. Правда, предшественник Суслова на посту начальника управления по проверке парторганов Патоличев так и не смог наладить чёткую работу этого института. И Суслов должен был переломить ситуацию.

Первое совещание с инспекторами ЦК Суслов провёл 31 июля 1947 года. Выступая, он подчеркнул:

«1. Институт инспекторов ЦК ВКП(б) в составе Управления по проверке партийных органов ЦК ВКП(б) создан по инициативе товарища Сталина решением Политбюро от 2 августа 1946 года.

Институт инспекторов ЦК ВКП(б) создан одновременно с реорганизацией Организационно-инструкторского отдела ЦК в Управление по проверке партийных органов. Задачи, поставленные Политбюро перед Управлением по проверке партийных органов, являются вместе с тем и задачам инспекторов ЦК ВКП(б).

2. ЦК ВКП(б) установил, что Организационно-инструкторский отдел ЦК не справился с задачами контроля проверки и инспектирования местных партийных организаций. Состав его ответственных организаторов был недостаточно квалифицирован и, как правило, не был в состоянии давать руководящих указаний по работе местных парторганов. Дело контроля за работой местных партийных органов было рассредоточено между управлениями и отделами ЦК ВКП(б) и приводило к тому, что ЦК ВКП(б) не имел полной картины положения на местах.

Исходя из этого, в целях улучшения руководства местными партийными организациями, проверки контроля над их работой, а также в целях сосредоточения контроля за деятельностью местных партийных организаций в одном органе, Организационно-инструкторский отдел ЦК ВКП(б) был реорганизован в Управление по проверке партийных органов.

На Управление по проверке партийных органов возложено инспектирование работы обкомов, крайкомов, ЦК компартий союзных республик и контроль за выполнением местными партийными органами директив ЦК ВКП(б).

3. Этим же решением Политбюро определено «иметь в составе Управления по проверке партийных органов группу инспекторов ЦК ВКП(б), обладающих достаточным опытом руководящей партийной работы, способных проверить работу обкомов, крайкомов и ЦК компартий союзных республик и дать на месте необходимые руководящие указания по улучшению партийной работы».

Таким образом, на инспекторов ЦК ВКП(б) возложены серьёзные задачи и ответственность. Инспектор ЦК ВКП(б) не только проверяет работу соответствующих обкомов, крайкомов, ЦК компартий союзных республик и информирует о положении дел в ЦК ВКП(б). Он вместе с тем инспектирует, даёт советы и необходимые руководящие указания по улучшению партийной работы. Инспектор ЦК отвечает перед Центральным Комитетом за положение дел в соответствующей областной, краевой и республиканской партийной организации.

4. Какова должна быть целевая направленность инспектирования местных партийных организаций инспекторами ЦК ВКП(б)? Инспектирование местных партийных организаций на ближайший период должно быть направлено, в соответствии с указанием товарища Сталина, на укрепление наших местных парторганов, рассчитанное на то, чтобы сделать наши партийные органы способными осуществлять действительный контроль за деятельностью государственных и хозяйственных органов на местах, критиковать и устранять недостатки в их работе и выполнять свою политическую и организаторскую роль в массах.

<…>

Важнейшим документом, который должен стать также в центре внимания наших инспекторов, является закрытое письмо ЦК ВКП(б) о деле профессоров Клюевой и Роскина. Это недавно разосланное Центральным Комитетом закрытое письмо является программным документом нашей партии, ибо в нём определены программные задачи работы партийных организаций, определены содержание политической, идеологической работы партийных организаций на длительный период: воспитание наших людей в духе советского патриотизма и борьбы со всякого рода проявлениями низкопоклонства перед иностранщиной и буржуазной культурой Запада, в духе партийной бдительности. Там даётся программа политической работы партийных организаций среди интеллигенции.

В поле зрения повседневной работы инспекторов ЦК ВКП(б) должно быть выполнение плана работ Оргбюро, в данном случае на третий квартал 1947 года.

Из плановых вопросов Оргбюро я хочу подчеркнуть особо вопрос о дальнейшем росте партии и мероприятиях по политическому просвещению членов и кандидатов ВКП(б).

Этот вопрос поставлен по инициативе товарища Сталина. Речь идёт о новой линии в деле приёма в ВКП(б) и политического просвещения коммунистов.

Изложение указаний товарища Сталина»[156].

Правда, часть партаппарата потом не раз предпринимала попытки снизить влияние инспекторов ЦК, а то и вовсе их проигнорировать. Уже весной 1948 года Николай Пегов даже вынужден был просить высшее партийное руководство вмешаться в новую ситуацию: «За последнее время установлены факты, когда отделы ЦК при подготовке вопросов, связанных с работой местных парторганизаций, обходят инспекторов ЦК ВКП(б) и даже не ставят их в известность о проектах постановлений, которые вносятся в Секретариат или оргбюро ЦК. В связи с этим инспекторы ЦК ВКП(б) во многих случаях оказываются неосведомлёнными о решениях, принятых Центральным Комитетом по вопросам работы тех областей, к которым прикреплены инспекторы.

Чтобы устранить эту ненормальность, считаем необходимым установить решением Секретариата порядок, при котором все подготавливаемые отделами ЦК проекты постановлений Секретариата или Оргбюро по вопросам, касающимся областных партийных организаций, обязательно визировались соответствующим инспектором ЦК»[157].

Жданов потом поручил эту жалобу Пегова рассмотреть Суслову.

Работа в управлении ЦК по проверке партийных органов позволила Суслову лучше узнать специфику многих союзных республик и регионов России, а также деловые качества первых лиц ключевых территорий страны. Выезжавшие с проверками в края и области инспекторы ЦК регулярно ему докладывали, кто из местных руководителей чем дышал. Скажем, инспектор Николай Киселёв сообщил Суслову о моральном разложении первого секретаря Курганского обкома ВКП(б) Василия Шарапова. Реакция Суслова была жёсткой. Он дал указание готовить документы на снятие зарвавшегося функционера с должности. И в итоге Шарапов вынужден был уехать в Казахстан директором коневодческого завода. (Киселёв позже во многом с подачи Суслова возглавил Ростовский обком.)

Сложней оказалась ситуация с первым секретарём ЦК Компартии Армении Григорием Арутиновым. Ещё до того, как Суслов был утверждён начальником управления по проверке парторганов, в Ереван выезжал замначальника этого управления Геннадий Борков. Он выяснил, что часть руководящих работников республики расхищала социалистическую собственность, что позволило тридцати семи управленцам незаконно заняться строительством в Ереване личных особняков.

Итогами командировки Боркова заинтересовались коллеги из другого подразделения ЦК – управления кадров, которым в ранге секретаря ЦК руководил Алексей Кузнецов. Главный партийный кадровик направил в Армению своего сотрудника – Алексея Ларионова. А тот сразу стал копать под первого секретаря республиканского ЦК Григория Арутинова.

Ларионов обвинил руководителя Армении в поощрении групповщины среди руководящих работников республики. По его мнению, партаппарат в Армении раскололся на две части. Одна ориентировалась на второго секретаря Микаеляна, который завалил всю оргработу, а другая – на бывшего председателя республиканского правительства Саркисяна. А два других секретаря ЦК – Кочинян и Григорян – оказались беспомощны. К тому же Григорян оторвался от интеллигенции. Кроме того, в вину Арутинову ставились поддержка местных националистов и идеализация прошлого Армении. Ларионов не понимал, зачем Арутинов популяризировал в Армении древний эпос и насаждал культ Давида Сасунского. Он утверждал: «Учёные Армении работают, главным образом, над созданием произведений, отображающих далёкое прошлое, идеализирующих древнюю культуру Армении и пропагандирующих «золотой век», когда Армения представляла из себя огромное государство. ЦК КП(б) Армении не учитывает, что всё это может создать у армян такое представление, что был «золотой век», да исчез и что это вооружает тех, кто ведёт националистическую пропаганду за самостоятельность Армении. ЦК КП(б) Армении слабо воспитывает армянский народ в духе того, что только советская власть дала выход историческим мучениям растерзанного между рядом враждебных государств армянского народа и что настоящий золотой век пришёл только с советской властью и в этом армянский народ обязан русскому народу»[158].

В общем, всё шло к тому, чтобы Арутинова снять. Но Суслов выяснил, что не всё обстояло столь ужасно, как это было изложено в записках Боркова и Ларионова. Во-первых, в Армении при Арутинове получила мощное развитие строительная отрасль. Оживилась и промышленность. Соответственно, повысилось и благосостояние народа. Как это можно было отрицать?! Второе. Клановость (или групповщина) появилась в Армении не при Арутинове. Это было испокон веков. Заслуга Арутинова в том и заключалась, что он смог учесть интересы самых разных родов и привлечь к руководству республикой представителей всех влиятельных кланов. Другое дело, что не каждый клан оказался готов к сотрудничеству с другими. Тут требовалась кропотливая работа, чем, собственно, Арутинов много лет и занимался. Замени Арутинова на другого функционера, кто бы дал гарантию, что новый назначенец сразу не приведет за собой во власть представителей своего клана и не перекроет кислород членам других влиятельных в республике групп. И третье. Что было плохого в том, что руководитель Армении поддерживал национальную интеллигенцию и изучение истории армянского народа и эпоса? (К слову, когда Арутинова в 1937 году направили из Тбилиси в Ереван, он первым делом взялся за изучение армянского языка.) Тут важно было другое: шло ли культивирование интереса к прошлому в ущерб укреплению связей армян с другими народами Советского Союза и прежде всего с русским народом? Нет. При Арутинове всячески подчёркивалась положительная роль России в судьбах армян.

Исходя из этого оргбюро ЦК, когда в конце августа 1947 года обсуждало работу ЦК Компартии Армении, предложило комплекс мероприятий по улучшению всего и вся, но самого Арутинова не тронуло. Суслов сумел убедить в полезности и эффективности этого руководителя. К тому же у Москвы на тот момент не оказалось никого другого, кто имел бы в Армении такой авторитет, как Арутинов, и мог бы возглавить республику. Лидеры за один день не готовятся.

А сожрали Арутинова уже после смерти Сталина. Местных шакалов поддержал Хрущёв. Суслов пытался помочь Арутинову, но максимум, чего он смог добиться, – должности заведующего отделом в аппарате, но не ЦК Компартии Армении, а Грузии. Да и это согласие пришло слишком поздно. На почве переживаний Арутинов сильно заболел и вскоре скончался.

Впрочем, квалифицированных специалистов очень непросто было подобрать не только для Армении, но даже для центрального партаппарата. Приходится констатировать, что немало сотрудников Управления по проверке парторганов, контролировавших ход исполнения решений Кремля в регионах, ничего не знали о специфике тех или иных краёв и областей. Они ко всем территориям подходили с одним аршином.

Расскажу о том, как в начале лета 1947 года в Ашхабад съездил информатор Сусловского управления Яков Теплов, который до учёбы в Высшей школе парторганизаторов варился в Пензенской области в основном среди русских колхозников. По прибытии в Туркмению он узнал о многочисленных случаях калыма и многожёнства. Московский эмиссар потребовал объяснений от местных партработников. А что те? Они на всё закрывали глаза. Возмущённый Теплов накатал на них жалобу. Он обвинил сотрудников аппарата ЦК Компартии Туркменской ССР в бездействии. В Москве его негодование разделил завотделом партийной информации ЦК Иван Поздняк. Соответствующая бумага была немедленно подана Суслову. Но на что рассчитывали Теплов и Поздняк? Что Москва тут же заменит в Ашхабаде весь партаппарат? И с кем бы тогда партия осталась?

В отличие от Теплова, привыкшего в Пензе к одним обычаям, Суслов понимал, что на Востоке за один день многовековые традиции прошлого, даже не самые лучшие, не изживались. Тут требовались не годы, а целые десятилетия вдумчивой и кропотливой работы.

Участвуя в разработке новых партийных программы и устава, организации проверок парторганов и контроля за выборами в советы разных уровней, Суслов по-прежнему много внимания уделял связям с иностранными коммунистическими и рабочими партиями. Правда, без перешедшего в Комитет информации Панюшкина ему в этом плане приходилось очень трудно. Оставшийся в отделе внешней политики ЦК другой заместитель – Леонид Баранов – не успевал перерабатывать поступавшие в ЦК потоки информации. Поэтому Суслов добился повышения для заведующего сектором стран Юго-Восточной Европы Василия Мошетова, который получил такой же статус, как и Баранов.

Судя по сохранившимся архивным материалам, для отдела внешней политики ЦК приоритет имели поиски новых форм взаимодействия с партиями левого толка в странах так называемой народной демократии и финское направление.

Почему Кремль уделял тогда особое внимание Финляндии? Да потому, что мы не хотели в очередной раз получить возле наших границ агрессивное государство, которое угрожало бы нашей безопасности. Нас вполне устраивал новый курс финского правительства на укрепление экономического сотрудничества с Советским Союзом. А финнов очень устраивало то, что мы больше не собирались экспортировать к ним революцию.

Короче, Финляндия после войны демонстрировала один из вариантов политического развития, который вполне устраивал и Кремль. В послевоенном Советском Союзе никто не делал трагедию из того, что Финская компартия не стала в своей стране лидирующей. Насчитывая к 1947 году в своих рядах 35 тысяч, она набрала определённую силу, смогла пройти в парламент и даже направила своих представителей в правительство. А это уже было немало.

Понятна Кремлю была и повестка финских коммунистов. Они выступали за демократические преобразования в своей стране, национализацию промышленности и банков, а также за проведение аграрной реформы. Хотя, конечно, не всё было столь уж гладко. Не случайно лидеры Финской компартии регулярно приезжали к нам консультироваться.

Летом 1947 года генсек ЦК Финской компартии Вилли Песси и член политбюро ЦК КПФ Херта Куусинен попросили встречи у Сталина. Но 30 июня их принял Жданов. С нашей стороны в беседе приняли участие также секретарь ЦК Суслов, заместитель заведующего отделом внешней политики ЦК Леонид Баранов и в качестве переводчика один из помощников Жданова Владимир Терёшкин.

Финские гости сообщили, что политическая обстановка в их стране осложнилась. Правительство, в котором состояли три коммуниста, стало заигрывать с правыми силами. Это привело к ухудшению положения рабочих. Трудящиеся стали винить в этом и Финскую компартию. Встав вопрос: что делать? «Надо, – подзуживал Жданов финскую делегацию, – снять узду с движения рабочих. Наступила пора показать силу рабочего класса. При этом не следует бояться обострения борьбы в правительстве, если это обострение пойдёт на пользу рабочих. Мы ждём от финской компартии наступательных боёв»[159].

Но ведь это могло привести к выходу из блока левых сил Финляндии аграрной партии. А кому это было бы на руку? И тут Жданов допустил, видимо, ошибку, предложив гостям обрушить на своих союзников по блоку собранный компромат. А ради чего? Финским коммунистам всё равно ни на каких выборах единоличная победа не светила.

Уже под занавес встречи Жданов поинтересовался у гостей: правда ли, что Финляндия находится в русле американской политики? Ответ был прямолинеен: это чистая правда, но у финских коммунистов не имелось тому доказательств, чтобы объявить об этом в печати.

«Как вас запугал Трумэн! – воскликнул Жданов. – Если вы будете придерживаться такого правила, что с врагами, которые борются нечестными средствами, нужно вести борьбу только честно – вы никогда не победите»[160].

Мы можем только гадать, насколько разделял Суслов такой подход. Его отдел регулярно готовил для Сталина и Жданова различные справки по финским партиям. И вот что интересно: все свои рекомендации они в обязательном порядке согласовывали с Куусиненом. В архивах отложилось немало доверительных писем Куусинена Сталину с советами, как выстраивать политику с финскими партиями. Он же, Куусинен, регулярно посылал свои экспертные заключения по многим международным вопросам и Суслову.

Подчеркну: никто другой из региональных руководителей так часто не направлял Суслову свои материалы и наблюдения, как Куусинен. О чём это говорило? Во-первых, о том, что он, повторю, лишь формально находился в тени все 40‐е годы. Он продолжал сохранять большой политический вес и влиять на формирование советской внешней политики, особенно на европейском направлении. И второе. Куусинен, безусловно, начиная с 1946 года осуществлял некий контроль и за Сусловым. По-видимому, имел на него очень далёкие планы.

Здесь надо сказать, что летом 1947 года перед отделом внешней политики ЦК встали новые, очень сложные задачи. Связано это было с резко изменившейся международной обстановкой. Запад провозгласил доктрину Трумэна и план Маршалла и, по сути, объявил нам холодную войну. Тут же обострилось положение и в Восточной Европе. Появилась опасность прихода к власти в граничивших с нами странах буржуазной реакции. На этом фоне Москва задумалась о том, насколько реально Восточная Европа могла бы перейти к социализму без диктатуры пролетариата, опираясь исключительно на парламентские пути. В Кремле участились разговоры о необходимости ускорения интеграции стран народной демократии с советской системой и об отказе поддержки вариативности политического развития.

Вообще, вопрос о создании органа для координации деятельности коммунистических и рабочих партий возникал регулярно ещё с лета 1946 года. Его поднимали, в частности, лидер Югославии Тито и болгарский вожак Димитров. Ребром он встал в начале июля 1947 года на встрече польского лидера Гомулки со Сталиным. Гомулка даже предложил место проведения совещания представителей всех коммунистических и рабочих партий стран Восточной Европы, а также Франции и Италии – родную Польшу. Конкретика же была обсуждена в ночь на 23 июля в Кремле во время беседы Сталина, Молотова, Жданова, Ворошилова и Суслова с находившимся в СССР на отдыхе видным польским коммунистом Якубом Берманом.

После этого отдел внешней политики ЦК плотно занялся подготовкой материалов к намеченному совещанию. Его сотрудники 1 и 15 августа 1947 года внесли в ЦК несколько соответствующих записок, на основе которых Политбюро приняло потом постановление «О международных связях ВКП(б)». Ну а затем два заместителя Суслова – Баранов и Мошетов – практически не вылезали из Нижней Силезии. В частности, Мошетову вместе с нашими чекистами было поручено проверить состояние аэродрома в польском городке Легнине и зданий на курорте в Шклярска-Поремба, в которых намечалось провести встречу представителей партий девяти европейских стран, а также заглянуть в места предполагаемого пребывания советской делегации.

К слову, намеченное на третью декаду сентября совещание представителей компартий готовилось в строжайшем секрете. Все предварительные встречи эмиссаров Москвы с лидерами и представителями этих партий проходили в условиях конспирации. А эмиссарами были в основном сотрудники отдела Суслова.

Кстати, сама встреча на польском курорте также проводилась в большой тайне. Все донесения в Москву отправлялись только шифрованными радиограммами. Подписывали их некие «Сергеев» и «Борисов» (такие псевдонимы чекисты подобрали Жданову и Маленкову). А главным получателем шифровок был «Филиппов», за чьей фамилией скрывался Сталин. Ну а советская печать дала первую информацию о состоявшемся в Польше совещании лишь 5 октября 1947 года.

Что ещё следовало бы отметить? Всё это время Суслов по партийной линии подчинялся прежде всего Жданову. Но если брать внешнеполитическую сферу, там на первую роль претендовал также Молотов. А тот со Ждановым ладил далеко не всегда. И Суслов вынужден был постоянно проявлять дипломатические способности, чтобы и Жданова не разозлить, и у Молотова не вызвать раздражение.

В начале осени 1947 года в Кремле встал вопрос о нашем после в Америке Новикове. Тот сильно надорвался в Вашингтоне и хотел вернуться в Москву, но министр иностранных дел Молотов колебался. Устав ждать решения, Новиков обратился за помощью к секретарю ЦК Суслову. И что услышал? Суслов пообещал ему лишь узнать о мнении Молотова.

Переведу это обещание на общепонятный язык. Суслов не захотел из-за Новикова вступать в конфликт с Молотовым. Он дал понять, что без него ничего решать не будет. Это говорило о том, что Суслов в тот момент признавал ведущую роль во внешнеполитической сфере и в кадровых перемещениях послов министра иностранных дел, который, в отличие от него, входил в высший парторган – в Политбюро.

А что Молотов? Если раньше он собирался подыскать Новикову что-то весомое, то, едва узнав о его несанкционированной им встрече с секретарём ЦК, сразу дал ход бумагам об отставке посла. В Вашингтон потом отправился бывший заместитель Суслова Панюшкин.

Сфера деятельности Суслова вскоре существенно расширилась, что потребовало укрепить и усилить его аппарат. Надо сказать, что у всех секретарей ЦК он был весьма компактным. Личные секретари, референты и помощники числились в штате технического секретариата оргбюро ЦК. Скажем, у Жданова работали секретари В. Падюков и А. Петухов, референт А. Беляков и помощники А.Н. Кузнецов и В. Терёшкин. В аппарат секретаря ЦК по кадрам Кузнецова входили в том числе два его личных секретаря Михаил Котенков и Георгий Дьяконов.

Летом 1947 года появился свой личный секретариат и у Суслова. В нем состояли два секретаря – Дмитрий Иванов и Константин Иноземцев, а также помощник Степан Гаврилов, который до того занимался подбором руководящих кадров для сельского хозяйства в Управлении кадров ЦК (потом к этому коллективу присоединились Василий Шагалин и Владимир Воронцов).

Организовать работу личного секретариата помог Гаврилов. Сразу после своего назначения помощником он инициировал несколько важных перемен. Третьего июня 1947 года Суслов утвердил полученные от него предложения по документообороту:

«Вношу на Ваше рассмотрение следующие предложения об организации работы с документами, поступающими на имя секретаря ЦК ВКП(б):

1. Постановления и другие материалы Политбюро, а также постановления Оргбюро и Секретариата ЦК ВКП(б), рассматриваются и определяются меры по их использованию непосредственно секретарём ЦК ВКП(б).

2. Проекты постановлений ЦК ВКП(б) просматриваются и подготовляются для доклада секретарю ЦК ВКП(б) его помощником.

3. Шифрованные телеграммы на имя секретаря ЦК ВКП(б) все просматриваются помощником секретаря. Наиболее важные из них докладываются секретарю, а менее важные передаются на исполнение в соответствующий отдел через IV часть Особого сектора ЦК.

4. Вся корреспонденция, адресованная секретарю ЦК ВКП(б), от обкомов, крайкомов и ЦК компартий союзных республик обрабатывается помощником секретаря ЦК ВКП(б). Одна часть писем направляется заместителям начальника управления по проверке партийных органов, а другая часть наиболее важных писем докладывается секретарю ЦК ВКП(б).

5. Письма и жалобы частных лиц, адресованные на имя секретаря ЦК ВКП(б), обрабатываются и направляются для рассмотрения и принятия мер соответствующим органам Техсекретариатом ОБ, за исключением наиболее важных писем, которые поступают к т.т. Иванову и Иноземцеву. Последние обрабатывают эти письма, часть из них направляют в соответствующие обкомы, крайкомы партии или ЦК компартий союзных республик, а другая часть передаётся помощнику для доклада секретарю ЦК.

6. Письма частных лиц, поступающие в Управление, периодически обобщаются и в виде обзора представляются на рассмотрение секретаря ЦК ВКП(б) (2 раза в месяц).

7. Материалы Управления по проверке партийных органов, связанные с исполнением ранее данных поручений секретаря ЦК ВКП(б), обрабатываются помощником секретаря ЦК ВКП(б). Исполненные бумаги направляются в архив, за исключением тех вопросов, по которым не принято удовлетворительного решения. Такие материалы докладываются секретарю ЦК ВКП(б).

8. Информационные материалы Управления по проверке партийных органов, обкомов, крайкомов партии и ЦК компартий союзных республик обрабатываются предварительно т.т. Ивановым и Иноземцевым и ими подготовляются для доклада секретарю ЦК ВКП(б). Помощник секретаря ЦК рассматривает эти материалы и наиболее важные из них докладываются секретарю ЦК.

9. Должен быть установлен такой порядок, при котором все документы, поступившие на имя секретаря ЦК, должны быть обработаны и подготовлены для доклада секретарю ЦК ВКП(б) в тот же день.

10. Установить, чтобы в Управлении по проверке партийных органов все документы, требующие конкретного решения, исполнялись в срок, устанавливаемый по каждому документу в отдельности, но не более 5—10 дней.

11. Сформировать в секретариате библиотечку по вопросам партийного строительства и сельского хозяйства для справочной работы»[161].

Добавлю: с Гавриловым Суслов проработал тридцать с лишним лет.

В ночь на 17 сентября 1947 года пять членов Политбюро – Вячеслав Молотов, Георгий Маленков, Климент Ворошилов, Андрей Андреев и Анастас Микоян – проголосовали за то, чтобы изменить руководство Агитпропа ЦК. Соответствующее постановление Политбюро гласило:

«1. Освободить т. Александрова Г.Ф. от обязанностей начальника Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б).

2. Утвердить начальником Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) секретаря ЦК ВКП(б) тов. Суслова М.А., освободив его от обязанностей начальника Управления по проверке парторганов ЦК ВКП(б).

3. Освободить тов. Федосеева П.Н. от обязанностей первого заместителя начальника Управления пропаганды и агитации с тем, чтобы Федосеев сосредоточил своё внимание на улучшении руководства журналом «Большевик», как его главный редактор.

4. Утвердить первым заместителем начальника Управления пропаганды и агитации тов. Шепилова Д.Т., освободив его от обязанностей редактора «Правды» по отделу пропаганды.

5. Обязать т. Александрова сдать, а т. Суслова принять дела по Управлению пропаганды и агитации. Срок – 5 дней»[162].

В 00 часов 45 минут данное постановление было передано по аппарату ВЧ в Сочи для Сталина. Конечно же, это не означало, что само решение принималось без ведома вождя.

Сталин уже давно был недоволен работой всего Агитпропа и особенно его начальника Георгия Александрова. К нему не раз возникали вопросы и как к организатору, провалившему не одну пропагандистскую кампанию, и как к учёному – историку философии, который в своих трудах преуменьшил значение русской традиции, вознеся некоторые западные учения.

Вопросы будущего Агитпропа ЦК и его руководства Сталин затронул во время встречи 15 августа 1947 года с тремя секретарями ЦК: Ждановым, Кузнецовым и Сусловым. Выйдя из Кремля, Суслов по памяти восстановил в своей записной книжке ход рассуждений вождя. Читаем:

«Оставлять ли Ал<ександр>ова? Кого вместо него

Может быть разделить внутр. и внешнюю пропаганду, т. к. Управление не справляется? Параллельно с разведкой.

– Нет. Там фиксировать, подмечать. Тут творить надо. И внеш. и внутр. пропаганда связаны и имеют одну теор. основу.

Шепилов, Ильичёв (нужно такого, чтобы знал п/организации, теорет. и полит. подготовку, чтобы имел опыт понимал <нрзб>)

Е.Жукова – в упр. пропаганды по вопросам метод. <нрзб> Надо определить, кто будет писать книгу по ист. философии.

Об Александрове. Ему надо <нрзб> и прочувствовать. Чего он боится. В душе он обещается.

…

Из Александрова ещё сделаем марксиста.

Уровень газеты «Культура и жизнь» падает.

Упр. проп. по вопросам агитации и проп. рассматривает себя как ЦК. Это – неправильно.

Надо назначить гл. редактора «Культуры и Жизни», чтобы подписывал и отвечал, и <нрзб>.

Еголин – утверждает, что М. Горький – идеолог пролетариата. М.б. следует «отгреть».

О фильме «Свет над Россией» – посредственный.

…

Надо написать что-то вроде задания, инструкции Агитпропу, чем он должен заниматься и…»[163]

Итак, Сталин в качестве замены Александрову рассматривал кандидатуры редактора газеты «Правда» по отделу пропаганды Дмитрия Шепилова, главного редактора газеты «Известия» Леонида Ильичёва и отчасти историка-международника Евгения Жукова. Но все эти кандидатуры, по мнению вождя, имели недостатки.

Если исходить из записей Суслова, главные претензии Сталина к претендентам сводились к отсутствию у них соответствующей теоретической подготовки, особенно у Ильичёва. А Шепилова, как выяснилось, подкачала и анкета: несколько близких его родственников подвергались репрессиям.

Позже Сталин подбором замены Александрову поручил заняться Жданову. А тот сразу же сделал свой выбор в пользу недавно демобилизованного молодого генерала Шепилова, который уже несколько месяцев занимал пост редактора главной газеты страны «Правды» по отделу пропаганды. Он даже успел провести со своим новым фаворитом установочную беседу. По словам Шепилова, Жданов признался ему, что в верхах разочаровались в руководстве Агитпропа:

«В последнее время товарищ Сталин, Политбюро, ставят один идеологический вопрос за другим. А что в это время делает Агитпроп: Александров и его «кумпания»? Не знаю. Они приходят ко мне и восторгаются решениями, которые ЦК принимает, чтобы духовно мобилизовать наш народ. И никакой помощи от них ЦК не видит.

И это не случайно. Ведь все эти александровы, кружковы, федосеевы, ильичёвы, окопавшиеся на идеологическом фронте и монополизировавшие всё в своих руках, это – не революционеры и не марксисты. Это – мелкая буржуазия. Они действительно очень далеки от народа и больше всего озабочены устройством своих личных дел.

Вы человек военный и знаете, что такое «запасные позиции». Создаётся впечатление, что по части квартир, дач, капиталов, учёных степеней и званий они подготовили себе первые запасные позиции, вторые, третьи – так, чтобы обеспечить себя на всю жизнь. В ЦК несколько писем насчёт этих деятелей поступило. Они словно чуют, что всплыли наверх случайно, и их лихорадит: могут прогнать, надо обезопаситься. Какие же это духовные наставники?.. Какая уж тут идеология?..

Вот почему в Политбюро пришли к выводу, что мы не сможем вести успешное наступление на идеологическом фронте, не почистив и не укрепив Агитпроп ЦК. Есть такие соображения, чтобы и вас привлечь к этому делу: назначить вас пока заместителем начальника Управления пропаганды и агитации ЦК. Начальником предполагается оформить М.А. Суслова, но он будет отвлечён другими делами, так что фактически вам придётся вести всё дело»[164].

Что следовало из беседы Жданова с Шепиловым? Первое. Жданов так и не смог полностью провести своё решение о замене Александрова Шепиловым. Он добился своего лишь отчасти, протолкнув назначение Шепилова в Агитпроп, но вынужден был согласиться с тем, чтобы его фаворита укрепили Сусловым. Значит, Суслова всё-таки Жданову и Агитпропу навязали. А это мог сделать лишь один Сталин. Это второй вывод. Но зачем вождю это понадобилось? На какие ещё дела, помимо Агитпропа, вождь (а вместе с ним и Жданов) собирались отвлечь Суслова? Это третье. И с этим третьим моментом до сих пор полная неясность.

Пока твёрдо известно одно. Суслов, продолжая находиться в статусе секретаря ЦК, получил под своё начало Агитпроп 17 сентября 1947 года. Но выполнил ли он другое решение Политбюро – сдал ли дела как начальник управления по проверке парторганов? И если сдал, то кому? А тут выясняется, что это подразделение ЦК из подчинения Суслова так и не ушло. Никому он не передал и отдел внешней политики ЦК. Будучи секретарём ЦК, Суслов возглавил сразу три отдела. Подтверждение этому можно найти в сохранившемся в РГАНИ его личном деле[165]. Там чётко указано, что вплоть до июля 1948 года Суслов занимал должности секретаря ЦК ВКП(б), заведующего отделом внешней политики ЦК, начальника управления пропаганды и агитации ЦК и начальника управления по проверке партийных органов.

Чем же объяснялось такое усиление Суслова? Уже в начале 1980 года на этот вопрос отчасти ответил известный дипломат Владимир Семёнов, точнее, не сам дипломат, Семёнов только привёл слова другого своего влиятельного коллеги по МИДу Андрея Смирнова, который одно время работал под началом Суслова и много что слышал из уст своего бывшего шефа. 1 марта 1980 года Семёнов записал в свой дневник:

«А.А. Смирнов рассказывал, со слов М.А. Суслова, что Сталин в последние годы жизни, чувствуя близость конца, проявлял беспокойство по поводу выращивания более молодых руководящих кадров партии. С этим был связан приход в ЦК целой группы молодых деятелей (Патоличев, Кузнецов из Ленинграда и др.). Стали считал, что от руководителей КПСС требуется сочетание теоретического взгляда на политику и практического таланта. В теоретическом плане он рассчитывал на потенциал Суслова и <Николая> Вознесенского. Сталин считал, что такое мировое государство, как СССР, должно располагать устойчивыми и многочисленными кадрами, которые должны обладать необходимыми деловыми и политическими качествами и должны быть партийно воспитанными. Он заботился именно о стабильности кадров, хотя и строго взыскивал с них за провинность в партийной этике. Но проверенных людей двигал смело, им доверял и обеспечивал их в материальном отношении»[166].

К слову, в одном только 1947 году Суслов побывал в Кремле у Сталина семь раз. Согласитесь, просто так к вождю даже секретари ЦК не ходили. Это свидетельствовало о высокой востребованности Суслова в высшем политическом руководстве страны.

Кстати, после принятия дел в Агитпропе Суслов первое задание получил не в пропагандистской, а в международной сфере: 19 сентября Секретариат ЦК назначил его руководителем делегации ВКП(б) на предстоявшем II съезде СЕПГ. В ее состав вошел и главный редактор «Правды» Пётр Поспелов.

Второе задание пришло уже по линии Управления по проверке партийных органов, и оно имело отношение к Агитпропу. Это создание суда чести в аппарате ЦК ВКП(б). Материалы по этому вопросу для Секретариата и Политбюро готовили два управления ЦК: кадров и по проверке парторганов. Партфункционеры предполагали сформировать в аппарате ЦК суд чести из семи человек, а выборы этих семи человек провести на общем собрании сотрудников ЦК, на котором кто-то из секретарей ЦК должен был выступить с соответствующим докладом. Дату собрания функционеры хотели назначить на 22 сентября. А вот фамилию докладчика должен был вписать уже Жданов.

В таком виде проект постановления ЦК попал к секретарям ЦК 20 сентября. Кто-то из них, очевидно Жданов, тут же вычеркнул пункт о дате проведения собрания и пункт о докладчике. Но это не помешало А. Кузнецову и А. Жданову расписаться внизу документа с внесёнными исправлениями в графе «Результаты голосования». Другой секретарь – Г. Попов – сам свой автограф не оставил, но кто-то из техсотрудников напротив его фамилии указал: «Т. Попов – за».

Почему отсутствовала на документе фамилия Суслова? А он в этот момент уже летел вместе с Поспеловым в Берлин на II съезд Социалистической единой партии Германии (СЕПГ). Да и сам Жданов уже сидел на чемоданах: он через день должен был вылететь в Польшу на первое совещание представителей коммунистических и рабочих партий стран Восточной Европы, а также Франции и Италии.

В итоге собрание сотрудников аппарата ЦК прошло только 29 сентября. Председательствовал на нём вернувшийся из Берлина Суслов, а основной доклад сделал другой секретарь ЦК – Кузнецов. В избранный суд чести вошли, как и обговаривалось, семь человек: заместители начальника Управления кадров В. Никитин и Е. Андреев, заместитель начальника Управления по проверке парторганов ЦК Н. Пегов, заместитель председателя Комиссии партконтроля при ЦК И. Ягодкин, инспектор ЦК С. Задионченко, работник Особого сектора ЦК В. Чернуха и завсектором Управления кадров ЦК А. Рюмина. Из своего состава семёрка на роль председателя выдвинула Никитина.

Как доложили 1 октября 1947 года Сталину Кузнецов и Суслов, суд чести приступил к следствию по делу бывшего заместителя начальника Агитпропа Кузакова, на тот момент занимавшего должность замминистра кинематографии, и заведующего отделом кадров печати Управления кадров Михаила Щербакова. Оба функционера обвинялись в покровительстве Борису Сучкову.

В аппарате ЦК его знали прежде всего как знатока литератур Запада. Он имел опыт работы в редакции журнала «Интернациональная литература» и в парткоме Союза советских писателей. После войны начальник Агитпропа Александров предложил ему перейти в свой аппарат. А весной 1947 года Сучков был выдвинут на пост директора только что созданного Издательства иностранной литературы.

К слову, все документы на очередное выдвижение бывшего сотрудника Агитпропа ЦК проходили через Суслова и Жданова. В РГАСПИ в фонде Жданова сохранился проект подготовленной от имени Суслова записки на имя Сталина с правкой Жданова. В проекте говорилось:

«Директором Государственного издательства иностранной литературы предлагаем утвердить т. Сучкова Б.Л., ныне работающего заместителем заведующего отделом Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б). Тов. Сучков – теоретически подготовленный, опытный работник, окончил Институт истории, философии и литературы и аспирантуру при нём. До работы в аппарате ЦК ВКП(б) тов. Сучков руководил Издательством литературы на иностранных языках. Последние месяцы он занимался в Управлении пропаганды изучением постановки перевода и издания иностранной литературы в СССР. Тов. Сучков знает немецкий, английский и французский языки»[167].

Летом 1947 года чекисты объявили Сучкова американским шпионом. Соответственно встал вопрос: кто же в своё время принимал этого знатока западных литератур на работу в ЦК? В Агитпропе все сразу стали кивать в основном на Кузакова и Щербакова. Однако в ходе начатого судом чести следствия всплыло также имя и бывшего начальника Управления пропаганды и агитации ЦК Александрова.

Испугавшись из-за дела Сучкова лишиться партбилета, Александров бросился каяться. «И вот теперь, – пожаловался он 10 октября 1947 года Сталину, – меня собираются ещё раз наказать в суде чести за мою крупнейшую ошибку, когда я не успел распознать в Сучкове врага».

Покаяние, похоже, сработало. Суд чести состоялся 23–24 октября 1947 года. Александрова никто не задел, а вот Щербаков и Кузаков получили по общественному выговору. Спустя полторы недели, 3 ноября, Секретариат ЦК исключил из партии обоих и за антигосударственные поступки, и как не оправдавших доверия. После этого Щербаков с трудом устроился заместителем директора в Издательство медицинской литературы. А Кузакова уже через полгода простили. Он ведь, как шептались в партаппарате, был побочным сыном самого Сталина.

Позже выяснилось, что главный виновник этого дела – Сучков – никаким шпионом не был. Он стал жертвой интриг руководства Министерства госбезопасности. По одной из версий, от него рассчитывали получить показания если не на Жданова, то как минимум на Суслова. Когда Сучков это понял, то сразу на допросах замолчал и никакие имена не назвал, что в общем-то и спасло ему жизнь. Если б какие-то имена из его уст прозвучали, он бы после этого сразу был устранён как отработанный материал и нежелательный свидетель.

К слову, Суслов не забыл этого молчания Сучкова. Когда настали другие времена, он помог ему выйти из лагеря и устроиться сначала на одну из руководящих должностей в журнал «Знамя», а потом возглавить Институт мировой литературы и стать членом-корреспондентом Академии наук СССР.

Одновременно с подготовкой суда чести над бывшими функционерами Агитпропа Суслов занялся укреплением аппарата Управления пропаганды и агитации. Первым делом он избавился от всех одиозных заместителей своего предшественника, сохранив на короткое время лишь Еголина и Птушкина. На руководящие должности были приглашены новые люди. В частности, Суслов забрал в аппарат Агитпропа из Ставрополя своего бывшего подчинённого Владимира Воронцова и взял из «Известий» Леонида Ильичёва, а из «Правды» Лазаря Слепцова. Насколько удачными оказались новые назначения – особый вопрос.

Кроме суда чести, у Суслова, естественно, было и много других дел. Напомню, он должен был выстроить работу сразу трёх подразделений ЦК: Управления по проверке парторганов, Агитпропа и Отдела внешней политики.

Что известно по первому управлению? Там в конце 1947 года Геннадий Борков составил план работы на ближайший квартал. В первые месяцы 1948 года ставились следующие вопросы:

«1. Об ограничении приёма в партию и мерах по улучшению политического просвещения членов и кандидатов ВКП(б).

2. Отчёт Чкаловского обкома ВКП(б) о выполнении постановления февральского пленума ЦК ВКП(б) об улучшении руководства сельскими райкомами партии.

3. Доклад Сталинского обкома КП(б) У о состоянии партийно-политической работы на угольных шахтах Донбасса.

4. Доклад Кемеровского обкома ВКП(б) о состоянии партийно-политической работы на угольных шахтах Кузбасса.

5. Отчёт о работе ЦК КП(б) Эстонии.

6. О работе заместителей директоров МТС по политической части.

7. Отчёт о работе Краснодарского крайкома ВКП(б).

8. О росте рядов ВЛКСМ и мерах по улучшению политического просвещения комсомольцев.

9. Доклад ВЦСПС о руководстве профсоюзными организациями.

10. Отчёт о работе ЦК КП(б) Узбекистана.

11. О работе Тувинской областной партийной организации.

12. О работе Рязанской областной партийной организации.

13. Отчёты обкомов, крайкомов и ЦК компартий союзных республик о подготовке к весеннему севу 1948 года.

14. О мерах по улучшению партийно-политической работы на железнодорожном транспорте»[168].

Вся подготовка этих вопросов возлагалась в основном на заместителей начальника управления по проверке парторганов и прежде всего на Василия Андрианова, Геннадия Боркова и Николая Пегова. За Сусловым оставался общий контроль.

В отделе же внешней политики ЦК Суслов всю текучку сбросил на Леонида Баранова и Василия Мошетова. А в Агитпропе он очень рассчитывал на энергичность молодого генерала Дмитрия Шепилова.

Но не всё оказалось так просто. Шепилов чуть ли не с первых дней работы в Агитпропе не захотел ограничиваться скромной ролью исполнителя. Он стал претендовать на ведущую в Управлении пропаганды и агитации ЦК роль. Без совета со своими прямыми начальниками молодой генерал поддержал под свою ответственность многие начинания разных композиторов, художников и учёных. Одновременно он допустил раскол подчинявшегося ему отдела искусств ЦК на несколько групп, одна из которых тайно симпатизировала проводникам авангардных течений в театре и музыке. А всё это вскрылось в общем-то случайно.

Дело в том, что 5 января 1948 года Сталин и Жданов побывали в Большом театре на опере Вано Мурадели «Великая дружба», которая исполнялась уже третий месяц. И услышанная музыка вождю страшно не понравилась. Ему показалось, что в опере возобладали мотивы левачества.

Уловив недовольство Сталина, Жданов уже на следующий день, 6 января, собрал совещание. Начался поиск виновных. Главные стрелы полетели в адрес председателя Всесоюзного комитета по делам искусств Михаила Храпченко. Одновременно возник вопрос: куда смотрел Агитпроп ЦК и конкретно отдел искусств?

Многое должно было решиться на открывшемся в ЦК 10 января совещании деятелей советской музыки. За четыре дня партработникам, композиторам, дирижёрам, музыковедам предстояло ответить на два исконно русских вопроса: кто виноват и что делать?

Ведущие композиторы очень рассчитывали на дипломатические способности Шепилова. Ведь первый заместитель начальника Агитпропа ЦК сам неплохо разбирался в музыке и не раз высоко отзывался о музыке Сергея Прокофьева и Дмитрия Шостаковича. Но Шепилов оказался трусом. Когда запахло жареным, он тут же бросился лебезить перед Ждановым и немедленно включился в словесное избиение и Прокофьева, и Шостаковича. Но и это не всё. Шепилов сразу согласился с идеей увольнения Храпченко и предложил новым председателем Всесоюзного комитета по делам искусств назначить подчинявшегося ему до этого заведующего отделом искусств ЦК Поликарпа Лебедева.

Разруливал ситуацию уже Суслов: 26 января 1948 года Политбюро назначило его председателем комиссии по передаче дел от Михаила Храпченко новому руководителю Лебедеву.

Десять лет спустя. Партия переоценивает оперу В. Мурадели. [РГАНИ]

Новый начальник советской культуры 12 марта 1948 года доложил (а точнее – донёс) Жданову:

«Комитет по делам искусств установил, что музыковеды И. Бэлза, Л. Мазель, И. Мартынов, Д. Житомирский, Г. Шнеерсон, C. Шлифштейн на протяжении ряда лет в печати и в публичных лекциях пропагандировали «идеи» современного упадочного буржуазного музыкознания, проповедовали низкопоклонство перед разлагающейся буржуазной культурой, умаляли роль и значение русской классической музыки, систематически пропагандировали формалистическое направление.

В выступлениях Житомирского, Мартынова, Мазеля неоднократно подчёркивался, как весьма положительный факт, что творчество, например, Шостаковича достигло «высокого развития» благодаря влиянию на него современных упадочных композиторов Западной Европы. Житомирский писал: «Но часто забываем одну «мелочь», что эти традиции стилистически обогащены у Шостаковича достижениями Малера, Скрябина, Хиндемита» (журнал «Советская музыка» за 1940 г., № 9, стр. 48). Мысль, что творчество Шостаковича, Прокофьева достигло своего «расцвета» в силу благотворного на них влияния современной буржуазной музыки, является главной во всех работах музыковедов-формалистов.

Музыкальный критик Мартынов в своих сочинениях о Шостаковиче, вышедших в Государственном Музыкальном издательстве в 1946 и 1947 гг., проявляя низкопоклонство перед извращённым творчеством западноевропейских композиторов Берга и Малера, расценивает, как положительное, влияние на Шостаковича ренегата без родины Стравинского и немецкого формалиста Хиндемита, оправдывает формалистические вывихи Шостаковича «новизной мелодического материала, далеко не сразу доходящей до сознания некоторой части музыкантов и не музыкантов» (Шостакович, 1946 г., стр. 90). Не критически подхватывая замечания американского рецензента, Мартынов утверждает крепкую связь творчества Шостаковича с традициями Чайковского и искажает при этом творческий облик великого русского классика.

Музыкальный критик Г. Шнеерсон пропагандировал на страницах советской печати современную упадочную американскую, английскую и французскую музыку, некритически восхваляя её. Его работы «Леопольд Стоковский» («Советская музыка», 1941 г., № 5), «Порги и Бесс» («Советская музыка», [1946 г.], № 5–6), «Музыкальная Франция» («Советская музыка», № 11) полны раболепного преклонения перед западной буржуазной музыкой и её деятелями. В 1945 году Шнеерсон писал: «Меня, как человека, много лет наблюдающего за успехами американского музыкального творчества, не может не радовать широкое признание нашей массовой советской аудиторией Джорджа Гершвина. Это настоящая музыка, которая никого не оставляет равнодушным. И при том это новая музыка, свежая, полнокровная, в которой бьётся пульс американской жизни».

Примеров, подтверждающих низкопоклонство перед упадочной буржуазной культурой, стремление подчинить развитие советской музыки интересам американской и западноевропейской буржуазной публики можно привести очень много.

Комитет по делам искусств считал бы целесообразным привлечь к суду чести Житомирского, Мартынова, Бэлзу, Шнеерсона, Мазеля, Шлифштейна, в первую же очередь необходимо было бы судить троих из них, остальные должны фигурировать в ходе суда в качестве свидетелей во время допроса, в речи общественного обвинителя и т. д.

Общественным обвинителем на судебном процессе целесообразно выдвинуть профессора Московской консерватории т. Келдыша Ю.В.

ЦК ВКП(б) утвердил состав суда чести при Комитете по делам искусств при Совете Министров СССР в составе: Сурин В.Н. (председатель), Тарасова А.К., Царёв М.И., Державин М.С., Покровский А.В., Рототаев А.С., Дорохин Н.И.

Целесообразно было бы т. Рототаева вывести из состава суда чести, так как он себя скомпрометировал строительством дачи (вопрос этот рассматривается в КПК), от работы заместителя председателя Комитета он будет освобождён.

Прошу вместо т. Рототаева ввести в состав суда чести тов. Беспалова Н.Н.

Председатель суда чести т. Сурин, работая ряд лет заместителем председателя Комитета по делам искусств, осуществлял руководство Управлением музыкальных учреждений Комитета и полностью отвечает за допущенные ошибки в области музыки. Прошу т. Сурина освободить от работы председателя суда чести. Председателем суда чести целесообразно было бы утвердить т. Беспалова Н.Н.»[169].

Предложения Лебедева вызвали у Жданова большие сомнения. Записку нового председателя Комитета по делам искусств он передал на рассмотрение Суслову. А тот от инициативы Лебедева пришёл в ужас. «Т<ов>. Лебедев, – заключил Суслов, – ставит вопрос неправильно. Т<ов>. Лебедеву разъяснено».

Спустя пару лет Поликарп Лебедев был с треском отправлен в отставку. Что же касалось Храпченко, то Суслов, когда подули новые ветры, всё сделал, чтобы вернуть того в руководящую обойму.

После проколов Шепилова на музыкальном фронте Суслов вынужден был часть мероприятий Агитпропа взвалить лично на себя. В частности, он взял под свой контроль всё, что имело отношение к прессе, хотя в Управлении пропаганды и агитации за это отвечал его новый заместитель Леонид Ильичёв.

22 марта 1948 года Суслов собрал в Агитпропе редакторов «Правды» П. Поспелова, «Комсомолки» А. Блатина, «Труда» Н. Куликова, «Литературки» В. Ермилова, «Московского большевика» И. Саутина, «Красной звезды» И. Фомиченко, руководителя ТАСС Н. Пальгунова, председателя Всесоюзного радиокомитета А. Пузина и других представителей центральной прессы. На совещание явились заместители заведующего отделом центральных газет Агитпропа В. Лебедев и Е. Худяков, консультанты В. Кундин, Ф. Николаев-Уралов, А. Потёмин, И. Петухов, А. Чумаков, другие сотрудники Управления пропаганды и агитации. Не было только заведующего сектором центральных газет. Предыдущий – Ваган Григорян – недавно отбыл в Бухарест, а новый ещё не был назначен.

Суслова прежде всего интересовало, как в газетах обстояли дела с критикой и библиографией. Казалось бы, это ли самая важная была тема? Или других не нашлось? Но Агитпроп прикрылся тем, что хотел посмотреть, какие изменения произошли после принятия в 1940 году постановления ЦК о критике и библиографии.

Однако кого Агитпроп собирался провести? Все приглашённые редакторы были тёртыми калачами. Тот же Ермилов из «Литгазеты» не забыл, что предшествовало принятию в 1940 году постановления ЦК. Одна группа писателей объявила войну другой. Фадеев, поддержанный критиками Ермиловым и Кирпотиным, задался целью уничтожить научную школу венгерского исследователя Г. Лукача и журнал «Литературный критик». Однако сведение личных счётов было в 1940 году подано Фадеевым как идейная борьба с врагами партии.

Но с тех пор прошло семь с лишним лет. Лукач из Советского Союза давно уехал, а журнал «Литературный критик» ещё перед войной закрылся. Зачем же понадобилось возвращаться к вопросу об исполнении давнего постановления ЦК? Объясним. В январе 1948 года Константин Симонов напечатал в «Новом мире» повесть Владимира Добровольского «Трое в серых шинелях», которая рассказывала о недовольстве вернувшихся с войны фронтовиков. А потом на неё откликнулся в «Правде» Осип Резник. Но как откликнулся? По сути, разнёс Добровольского.

Рецензия Резника возмутила даже Сталина. По указанию вождя критика, а заодно и «Правду» поправил новый заведующий отделом литературы Агитпропа ЦК Николай Маслин. Он опубликовал в газете Агитпропа «Культура и жизнь» статью «Дубинка вместо критики», взяв повесть Добровольского под защиту.

В редакторских рядах перепалка газеты «Культура и жизнь» с «Правдой» вызвала переполох. Все стали искать тайный подтекст в статье Маслина. А самое главное – у ряда редакторов возник вопрос: так кому и чему теперь поклоняться – Константину Симонову, который дал «зелёную улицу» в чём-то упадочнической повести Добровольского, или Фёдору Панфёрову, открывшему в литературе нового героя – кавалера «Золотой Звезды» Семёна Бабаевского? Вот для чего потребовалось совещание редакторов – дать прессе чёткие и ясные установки.

Доклад на совещании сделал Леонид Ильичёв, который до перехода в Агитпроп редактировал вторую по значимости газету в стране – «Известия». Он привёл такие цифры: в 1947 году в стране вышло свыше тридцати тысяч книг, а наша пресса дала информацию лишь о нескольких сотнях, при этом зачастую впадала в необъективность. И что интересно: первым делом Ильичёв лягнул газеты за пафосные публикации о повести Константина Симонова «Дым Отечества». Как утверждал Ильичёв, эта повесть страдала существенными недостатками.

Всё бы ничего, если не одно «но». Все знали, что Симонов пользовался поддержкой Сталина. И вряд ли Ильичёв лягнул Симонова по своей воле. Это означало, что Симонов не уловил перемены в генеральной линии партии. Но в чём конкретно прокололся писатель? Ильичёв прямого ответа не дал, но все и так поняли. В повести «Дым Отечества» он неверно расставил акценты и допустил низкопоклонство перед Западом.

Так, значит, вот в чём заключался главный смысл созванного Сусловым совещания. Агитпроп посылал редакторам недвусмысленный сигнал: с одной стороны, усилить критику Запада, а с другой – отколоть от Симонова молодых писателей типа Добровольского.

Итоги Суслов подвёл так:

«Я думаю, что не проходит ни одной серьёзной критико-библиографической статьи в наших газетах, которая бы не читалась товарищем Сталиным. Больше того, товарищ Сталин находит время прочитать книги и статьи и сказать своё мнение о них, дать совет о книгах, по которым газеты ещё не выступали. Он опережает нашу печать в этом отношении, подсказывает, указывает нам направление постоянно и повседневно. Именно товарищ Сталин обратил внимание на ошибочную, заушательскую статью критика Резника о повести «Трое в серых шинелях». Товарищ Сталин обратил внимание на неправильное восхваление в печати взглядов Веселовского. Это ещё раз показывает, какое значение партия и лично товарищ Сталин придают критике и библиографии. <…> Дело критики и библиографии надо решительным образом раздуть сейчас и покончить с таким положением, когда у нас критика и библиография носят совершенно случайный характер и читатели не в состоянии ориентироваться в выходящей литературе и выбрать себе нужное произведение»[170].

Но вернемся к Шепилову, правой руке Суслова по Агитпропу. Тот свою ненадёжность вновь показал в апреле 1948 года. Дело было так. В Москве по линии Агитпропа готовился всесоюзный семинар лекторов. Шепилов включил в его программу доклад подчинявшегося ему заведующего отделом науки ЦК Юрия Жданова о положении в советской биологической науке. Скорее всего, он даже не поинтересовался ни планом доклада, ни его сутью. А зачем? Ведь Юрий Жданов появился в Агитпропе не с улицы. Его в аппарат ЦК пригласил главный кадровик партии Алексей Кузнецов. Это первое. И второе. Все знали, кто у завотделом науки ЦК отец – второй в партии человек Андрей Жданов. Правда, позже Шепилов утверждал, что «программу семинара… доложил М. Суслову как начальнику Агитпропа»[171].

А что произошло уже на семинаре? Юрий Жданов задел любимца вождя – борца с генетикой Лысенко. Хотя, по словам Шепилова, никакого перехода на личности не было: «Всё изложено было с большим тактом. Критика Лысенко велась в строгом научном плане. Доклад встречен был на семинаре с большим сочувствием».

Однако Сталина уже сама попытка покритиковать Лысенко привела в неописуемую ярость. Он немедленно собрал Политбюро и в завершение гневной тирады выдал решение: «Нет, этого так оставить нельзя. Надо поручить специальной комиссии ЦК разобраться с делом. Надо примерно наказать виновных. Не Юрия Жданова, он ещё молодой и неопытный. Наказать надо «отцов»: Жданова (он показал мундштуком трубки на Андрея Александровича) и Шепилова. Надо составить развёрнутое решение ЦК»[172].

Почему Сталин в число виновных «отцов» не включил Суслова? Это до сих пор остаётся загадкой. Похоже, что Шепилов в своих мемуарах что-то недоговорил. Возможно, у Суслова изначально была другая позиция, которую Жданов-младший и Шепилов, прикрывшись именем Жданова-старшего, проигнорировали.

Всё это время Сталин продолжал наблюдать за тем, как адаптировался к новым условиям реформированный партаппарат. Напомню, в чём была суть осуществлённой весной 1946 года перестройки. Сталин отказался от отраслевых отделов ЦК. За основу он взял функциональный принцип. По его мнению, партаппарат должен был взять на себя распределение кадров и пропагандистское обеспечение избранного властью курса. Все функции по управлению конкретными отраслями вождь передал правительству и министерствам. Но сложившаяся в стране система к таким резким переменам оказалась не готова. Многие министерства стали пробуксовывать. Это привело Сталина к мысли, что некоторые управленческие реформы были затеяны преждевременно. Не поэтому ли он решил отыграть назад и восстановить в ЦК отраслевые отделы?

К проработке вопросов, связанных с новой реформой партаппарата, Сталин приступил, видимо, в начале 1948 года. Какие-то вещи он вынес сначала на обсуждение в узком кругу. Одно из таких обсуждений прошло в феврале 1948 года с участием Михаила Суслова.

Суслов зафиксировал указания вождя:

«Реорганизовать работу Секретариата <ЦК ВКП(б)>

Две задачи: кадры и проверка исполнения.

Секретариат должен иметь 10–11 секретарей ЦК.

1. Одному секретарю дать общее руководство и кроме того заботу о воспитании партийных кадров. Ему же поручить проверку исполнения пост. ЦК и Совмина (предупреждать прорывы).

2. Второму дать агитпроп, культуру, кадры этой системы и проверку решений.

3‐му. Связь с иностр<анными> партиями. Иметь досье, папки по деятелям иностр. партий. Изучить.

4. Изучать и давать сигналы по кадрам промышленности. Проверять исполнение.

5. Кадры и проверка исполнения по сель<скому> х<озяйст>ву.

6. Транспорты всех видов.

7. Торговля и финансы.

8. По чекистск<ой> работе. Кадры и проверка исполн<ения>. Кого выдвигают? Почему опытных освобождают (а молодые ещё не умеют). Надо знающих.

9. Кадры по военным делам и следить.

10. По внешним делам. М<истерст>во ин. дел и МВТ.

11. Секретарь. Зам. первого.

М.б., отдельно иметь секретаря по профсоюзам и КСМ.

Серьёзно продумать, чтобы избавиться от шпионов и дураков.

Зам. Министров по кадрам – ликвидировать. Ответственными за кадры сделать министров. Управления по кадрам м-в сократить, м.б. иметь отделы или секретариаты»[173].

Суслов в своей записной книжке перечислил названные Сталиным кандидатуры, при этом фамилии Андрианова и Ефремова зачеркнул. Вопрос: почему? Не потому ли, что вождь в ходе обсуждения отказался от дальнейшей поддержки этих функционеров?

«1. Промышленность – Черноусов,

Андрианов,

Ефремов.

2. Транспорт – Пономаренко,

Черноусов.

3. Сельское хозяйство – Скворцов,

Игнатьев.

4. Торговля – Пегов.

5. Чекистские дела – Никитин.

6. Военные дела – Голиков,

Шатилов,

Захаров,

Штыков.

7. Внешние дела – Шаталин,

Андреев.

8. Профсоюзы и КСМ (комсомол. – В.О.) – Пегов».

Кроме того, в сделанных Сусловым записях фигурировали также фамилии Попова, Кабанова, Комарова и Беляева, три фамилии разобрать пока не удалось.

Фамилия Суслова в списке возможных руководящих кандидатур не светилась. Более того, обсуждалась возможность передачи международных дел в ведение или Николая Шаталина, который считался человеком Маленкова, или заместителя начальника управления кадров ЦК Евгения Андреева, отвечавшего раньше за подбор дипломатов и руководителей внешней торговли. Но это вовсе не означало, что Сталин Суслова в обновлённом Секретариате ЦК не видел. Если б он в нём разочаровался, то вряд ли позвал на совещание.

Не исключено, что Сталин рассматривал Суслова в качестве секретаря, который будет осуществлять общее руководство. Почему Суслова, а, к примеру, не Жданова? Да потому, что Жданов всё чаще болел и уже не мог тянуть огромный воз не только по управлению всем партаппаратом, но даже по надзору за пропагандой. Быстро сдувался и Кузнецов.

Продолжилось обсуждение вопроса о реформе Секретариата и аппарата ЦК в начале 1948 года. Суслов по этому поводу сделал записи 11 и 28 июня. После очередного совещания у Сталина он кратко изложил позицию вождя:

«2. Надо бы секретарей ЦК освободить от шефства (видимо – непосредственного шефства) над Управлениями. Сделать начальников ответственными перед секретарями ЦК <…>

_________

Кандидатуры на Начальников Управлений <нрзб> Шепилов, Андреев, Никитин, Игнатьев <…>

_________

Количество секретарей ЦК увеличить <…> По военным кадрам Секретаря отдельно не иметь, иметь по чекистам, судеб. и внеш.»[174].

Естественно, возможное возвышение Суслова сильно встревожило как Берию, так и удалённого в 1946 году в правительство Маленкова. Они сами были не прочь всем порулить. Да и Жданов, несмотря на ухудшение состояния здоровья, сдаваться не собирался.

Сталин оказался в сложнейшем положении. Надо было запускать новую реформу партаппарата, а он всё никак не мог определиться, кто конкретно займётся реорганизацией Секретариата и отделов ЦК. Старая гвардия практически выдохлась. Жданов очень нуждался в длительном лечении. Маленков споткнулся весной 1946 года, и пока трудно было понять, готов ли он был к новому рывку. А Кузнецова вроде повело не в ту степь. Наверное, надо было двигать молодых. Но тем ещё не хватало опыта.

Терзаемый сомнениями, Сталин поздно вечером 1 июля 1947 года вызвал к себе почти всех членов Политбюро и Поскрёбышева. Видимо, он собирался объявить своё окончательное решение: Жданова отправить на лечение, а в Секретариат ЦК вернуть Маленкова. Вопрос был только в том, отдавать ли общее руководство партаппаратом одному Маленкову или кого-то назначить ему в заместители.

Из журнала посетителей кабинета Сталина известно, что в одиннадцать вечера 1 июля 1948 года к вождю, у которого уже собрались восемь членов Политбюро и Поскрёбышев, вошёл Вышинский. Но вряд ли он был вызван для того, чтобы получить назначение в Секретариат ЦК ВКП(б). Скорее всего, он понадобился для решения вопросов по внешней политике. Возможно, речь шла даже о замене Молотова на министерском посту.

Вышинский вышел из кабинета Сталина в 0 часов 50 минут, члены Политбюро остались. А через пятнадцать минут к Сталину зашёл по вызову уже Суслов. В кабинете вождя он находился всего десять минут. Видимо, решалось, чем дальше он будет заниматься.

Что же точно известно о ночном совещании членов Политбюро у Сталина? Вместе с Маленковым Политбюро утвердило секретарём ЦК Пантелеймона Пономаренко. При этом в Кремль его не вызывали, о новом назначении ему на следующий день сообщил Маленков.

Что же получалось? Сталин, когда рассматривал кандидатуру нового секретаря ЦК, даже не счёл нужным позвать соискателя, поручив проинформировать Пономаренко о принятом решении Маленкову. А вот Суслов был приглашён. Для чего?

Смотрим дальше. Почти сразу после ночного визита к Сталину Маленков взялся за формирование новой структуры партаппарата. Он предложил расширить список секретарей ЦК до восьми человек, введя в состав Секретариата бывшего заместителя начальника управления по проверке парторганов, переведённого в Белоруссию, Семёна Игнатьева и второго секретаря Московского областного комитета ВКП(б) Бориса Черноусова.

Далее Маленков предложил создать вместо трёх управлений в аппарате ЦК десять отделов. Одно из подразделений должно было получить название «отдел внешнеполитических органов». Маленков хотел, чтобы его возглавил очень близкий ему человек – Николай Шаталин. А прежний куратор отдела внешней политики ЦК по линии управления кадров ЦК Евгений Андреев предусматривался уже на другую роль – заведующего финансово-торговым отделом ЦК.

Суслов по плану Маленкова должен был пропаганду и агитацию передать Шепилову и остаться в качестве секретаря ЦК лишь наблюдателем за отделом Шаталина. Тем самым опасный соперник Маленкова как бы отодвигался в сторону. Однако Сталин, увидев, куда клонил Маленков, внёс свои коррективы. Во-первых, он воспротивился расширению состава Секретариата ЦК. Игнатьев так и остался в Белоруссии. А Черноусов получил в своё ведение только отдел ЦК – это бывшее подчинявшееся Суслову управление по проверке парторганов, реформированное в отдел партийных, профсоюзных и комсомольских органов. Андреева же вождь перекинул в административный отдел ЦК заниматься правоохранителями и судами.

Не повезло Шаталину. Он остался без отдела. А интрига с международным отделом продолжилась. Во-первых, эта структура получила новое название: отдел внешних сношений ЦК. Во-вторых, вместо Шаталина появилась идея бросить на него начальника Совинформбюро Бориса Пономарёва. Но в последний момент Поскрёбышев внёс в документ правку Сталина: Пономарёв утверждался заместителем заведующего отделом внешних сношений с сохранением занимаемого поста в Совинформбюро, а заведующим был вписан Суслов.

10 июля 1948 года Политбюро ЦК постановило:

«6. Утвердить следующее распределение обязанностей между секретарями ЦК по общему руководству отделами:

т. Жданов – отдел пропаганды и агитации;

т. Маленков – отдел партийных, профсоюзных и комсомольских органов и сельхозотдел;

т. Суслов – отдел внешних сношений;

т. Кузнецов – отдел машиностроения и административный отдел;

т. Пономаренко – транспортный отдел и планово-финансово-торговый отдел»[175].

С этого дня – с 10 июля – в ведении Суслова оставался только один отдел. Агитпроп полностью передавался Шепилову, а бывшее Управление по проверке парторганов – Борису Черноусову.

Дальше руководитель каждого отдела должен был разработать положение и структуру своего подразделения. Шепилов 13 июля 1948 года представил Жданову новую структуру бывшего Агитпропа. Он хотел, чтобы у него были четыре заместителя, два помощника (один – исключительно по вопросам пропаганды), четырнадцать секторов, инспекторская группа, газета «Культура и жизнь», Институт Маркса – Энгельса – Ленина и личный секретариат. По его мнению, общая численность отдела должна была составить триста человек. Но планы Шепилова вызвали у Жданова большие сомнения. Предлагавшиеся сектора дублировали Комитет по делам искусств, Министерство кинематографии и другие ведомства. И кому это было нужно?

Иначе подошёл к выстраиванию своего нового аппарата Суслов. 19 июля 1948 года он набросал тезисы «К очередным задачам работы Отдела вн<ешних> снош<ений>». Суслов записал:

«1. Решением ЦК ВКП(б) от 19/VII-48 г. «О реорганизации аппарата ЦК ВКП(б)» Управления ликвидируются, создаются отделы… Ликвидировано Управление кадров – работа по отбору и изучению кадров передана в соотв<етствующие> отделы:

парт. кадры – отделу парт. органов

кадры идеол. строит. – отделу парт. проп. и агитации

кадры внеш. снош. – отделу внешн. сношений.

Смысл решения – объединить в одном месте проверку исполнения директив Партии и Пр-ва, парт. контроль за работой определен. организаций с подбором и изучением кадров в этих организациях, тем самым ликвидировать существовавший разрыв в этом отделе…

2. В связи с реорганизацией аппарата ЦК претерпел значительные изменения и отдел внешней политики, преобразованный в отдел внешних сношений. В отдел вн. сношений целиком включён весьма важный отдел <нрзб> кадров иностр. дел и внешней торговли Управления кадров. <нрзб> подбором и изучением кадров внешних сношений, проверке пост. ЦК и Пр-ва, касающихся МИД, МВТ и др. отд., контроль за пост. полит. работы в сов. коллективах за рубежом.

На сектор советских обществ. организаций работающих на заграницу, возложены новые функции – подбор и изучение кадров в этих организациях, ответственность за состояние дел с кадрами в них. Сектор должен также заниматься антифаш. комитетами, ВОКСом и др. организациями, работ. на заграницу, не от случая к случаю, как это имело место до сих пор, а систематически и более глубоко, влезая во всю работу этих организаций. Контролировать работу, ставить перед ним новые проблемы (ВОКС, Межд. отдел <нрзб>).

Таким образом, в связи с реорганизацией аппарата ЦК, задачи отдела внешн. сношений, по сравн. с задачами б. отдела вн. пол. значительно расширились и усложнились, ответственность его раб-в возросла. Кроме того, возросли задачи и ответственность отдела также вследствие расширяющихся связей ВКП(б) с зарубежными компартиями.

К Отделу внешн. сношений предъявляются ныне более высокие требования»[176].

В отличие от Шепилова, Суслов проявил более умеренные аппетиты. Он попросил включить в штат своего отдела не триста, а сто пятьдесят работников, а своими заместителями по отделу предложил утвердить Бориса Пономарёва, Леонида Баранова, Фёдора Бараненкова и Василия Мошетова.

Кстати, почему Сталин летом 1948 года сузил поле деятельности Суслова, по сути, вернув его к тому, с чего тот начинал работу в ЦК в 1946 году? Неужели засомневался в нём? Нет. Вопрос о каком-либо недоверии к Суслову у Сталина даже не возникал. Иначе он его не вызывал бы к себе столь часто (Суслов только в первом полугодии 1948 года побывал в кремлёвском кабинете вождя 18 (!) раз). Скорее всего, у Сталина возникли новые виды на Суслова.

Какие именно? В конце 1947 года и всю первую половину 1948 года в Москве шли разговоры о перспективах Информбюро. Кремль обсуждал разные модели: ограничить его функции обменом мнений по актуальным вопросам или же наладить более тесную координацию деятельности зарубежных компартий. Соответственно встал вопрос о создании рабочего органа по управлению этим бюро. Сталин считал, что ВКП(б) в этом органе должен был представлять Суслов. Но на какой основе? Каким образом? Из Суслова собирались сделать челнока, постоянно курсирующего по столицам стран Восточной Европы? Или предполагалось усадить его на постоянной основе в штаб-квартире Информбюро?

Впрочем, при любом раскладе Суслов уже вряд ли мог бы полностью заниматься проблемами Агитпропа и Отдела партийных, профсоюзных и комсомольских органов. Ему предстояло сосредоточиться на чём-то одном.

Официально новые функции Суслова предполагалось закрепить во второй половине июня 1948 года на втором совещании Информбюро в Бухаресте. Вообще-то главным вопросом в повестке этого совещания значилось положение в Компартии Югославии. Кремль настаивал на единогласном осуждении политики Тито. А уже под занавес совещания делегация ВКП(б) собиралась поставить вопрос о создании постоянного аппарата Информбюро.

Секретариат Информбюро был создан 23 июня 1948 года. От ВКП(б) в него вошёл Суслов. Но пока осталось неясным, будет ли новая структура функционировать на постоянной основе или созываться по мере необходимости. Из-за этого повис в воздухе другой вопрос: имело ли смысл Суслову окончательно перебираться в Бухарест – для более тесной координации компартий Европы?

Точку поставил Сталин. 28 июня 1948 года он на совещании узкого круга в Кремле провёл следующее решение: «Т. Суслову не обязательно постоянно пребывать в Бухаресте (а периодически выезжать)»[177].

Выполняя волю вождя, Суслов в очередной раз отбыл в Бухарест 5 июля. Он провёл заседание Секретариата Информбюро, на котором был одобрен окончательный переезд редакции международной газеты «За прочный мир, за народную демократию!» из Белграда в Бухарест и рассмотрен вопрос о техническом аппарате недавно созданного Секретариата. По его предложению начальником канцелярии бюро все представители европейских компартий утвердили Леонида Баранова. Одновременно он остался заместителем Суслова по отделу внешней политики ЦК. В свою очередь Баранов предложил новые кадровые назначения: завотделом связи канцелярии Информбюро другого подчинённого Суслова – бывшего директора института № 205 Николая Пухлова, заведующим техсекретариатом – бывшего помощника Суслова Александра Антипова, а заведующим хозотделом – бывшего сотрудника Агитпропа Михаила Пашкова. То есть все важные позиции в техническом аппарате Информбюро заняли люди Суслова.

В последний день августа 1948 года стало известно о смерти на Валдае Жданова. Как потом выяснилось, ускорили уход одного из руководителей партии серьёзные ошибки врачей (это к тому, что печально известное письмо кардиолога Тимашук возникло не на пустом месте). По сути, лечившие Жданова доктора проморгали у своего пациента инфаркт и упустили драгоценное время. Но специально умерщвлять партийного деятеля никто не собирался.

После смерти Жданова сразу возник вопрос: кому осуществлять руководство идеологией? Маленков хотел поставить её под свой контроль. Но Сталин, видимо, дал указание некоторые направления идеологической работы передать в ведение Суслова.

Косвенно на желание вождя сделать главным идеологом партии Суслова указывало его назначение 22 октября 1948 года председателем комиссии по рассмотрению личного архива Жданова. Другими словами, Кремль вроде бы признал Суслова его преемником.

К слову, литератор Александр Байгушев в 2006 году в своей книге «Русский орден внутри КПСС» утверждал, что на усилении роли Суслова настоял член Политбюро Берия. Но это была неправда. Берия не забыл записку Суслова, направленную в 1942 году в Москву, с обвинениями органов НКВД и его тогдашнего заместителя Кобулова и только выжидал удобного случая, чтобы отомстить. Он не смог помешать передаче Суслову части функций умершего Жданова, но предотвратил избрание Суслова в Политбюро. А что это значило? Суслов не получил права на равных говорить ни с Маленковым, ни с Берией, ни с Молотовым.

После смерти Жданова Суслов вернулся к разработке новой структуры отдела внешних сношений ЦК. Надо было подготовить новое положение об отделе и определиться с кадрами – от кого избавиться и кого взять на имевшиеся вакансии и взамен проштрафившихся. Тут ему существенно помог Борис Пономарёв, занимавшийся международными делами ещё с коминтерновских времён.

Пономарёв прописал в проекте положения в качестве основных задач отдела улучшение связей с компартиями зарубежных стран, изучение руководящих кадров компартий и политических деятелей зарубежных стран, оказание помощи братским компартиям по созданию материально-технической базы для нелегальной партийной работы (типографии, радио, документы) и тщательное всестороннее изучение командируемых за границу лиц и подбор кадров по внешним сношениям[178].

Сложнее оказалось с кадрами. Кто-то рекомендовал Суслову закрепить румынское направление за бывшим офицером-пограничником Владимиром Лесаковым. Ещё весной 1948 года на него поступил компромат. Обнаружилось, что жена Лесакова происходила из семьи кулаков, а её отец был спецпереселенцем. Пономарёв предложил подыскать Лесакову замену. Но Суслов внял совету другого своего заместителя, Баранова, и дал команду не трогать этого сотрудника.

Потом возникли проблемы с завсектором Америки Борисом Вронским. Тот во время отпуска в Гаграх завязал курортный роман с дамой, которую чекисты заподозрили в шпионаже на американцев. Суслов и этого сотрудника в обиду не дал.

С другой стороны, образовались вакансии по итальянскому направлению. И тут вновь очень выручил Пономарёв. Он вспомнил про юриста Дмитрия Шевлягина, который вёл итальянскую тему ещё до войны в Наркомате внешней торговли, а после Победы занимался итальянскими военнопленными в институте № 99. Суслов оценил этот выбор. К слову, позднее Шевлягин стал многолетним неоценимым специалистом в цэковском окружении Суслова.

Все новые документы об отделе внешних сношений ЦК утверждал Маленков. После смерти Жданова он стал, по сути, вторым в партии человеком.

Сталин после похорон Жданова начал сильно сдавать и засобирался в длительный отпуск. В его отсутствие между другими членами Политбюро резко обострилась подковёрная борьба. Сразу появилось немало желающих стать преемником вождя. Кто-то в качестве трамплина для своего выдвижения попытался использовать начавшуюся в 1949 году кампанию по борьбе с космополитами.

Среди историков до сих пор нет единого мнения в вопросах о том, что спровоцировало эту кампанию, кто её возглавил в Кремле и кто был главным исполнителем.

На основании множества хранящихся в РГАСПИ, РГАНИ и РГАЛИ за 1948–1950 годы документов можно сделать вывод, что во многом данную кампанию спровоцировало острое столкновение разных группировок в Союзе советских писателей.

Напомним: к концу 1947 – началу 1948 года в этой творческой организации сформировались две мощные силы. За одной стоял Константин Симонов. Он замкнул на себя часть аппарата Союза писателей и целый ряд критиков, которые пытались определять литературную политику в большинстве печатных изданий, специализировавшихся на вопросах культуры и искусства. В аппарате Агитпропа ЦК эту группу поддерживал сектор искусств, которым руководил Борис Рюриков.

Лидерами другой силы были Анатолий Софронов и Николай Грибачёв. Правда, опыта участия в интригах они имели поменьше. И в литературной печати поддержки у них оказалось не вполне достаточно.

Генеральный секретарь Союза советских писателей Александр Фадеев до поры до времени находился как бы над схваткой. Но постоянно держать всё под своим контролем он из-за частых загулов не мог. Этим в конце 1948 года и воспользовались сторонники Симонова. Заручившись поддержкой в секторе искусств ЦК, они, пустив в ход слухи, объявили крестовый поход против Софронова и Грибачёва, в реальности метя в самого Фадеева. Цель этой группы была очевидна: посадить в кресло генсека Союза писателей Симонова.

Когда до Фадеева наконец дошёл смысл затеянной игры, он просто ужаснулся. Но кто мог бы за него заступиться в верхах? Суслов. Да, они были знакомы с начала 20‐х годов, вместе учились на рабфаке и состояли в одной парторганизации. Весной 1947 года оба оказались в одной делегации и несколько недель вместе путешествовали по Англии. Однако в какой-то момент Фадеев решил, что он сам ближе к Сталину и в присутствии вождя стал позволять себе пускать в адрес Суслова различные колкости. Простил Суслов ему те выпады или нет? В общем, в конце 1948 года Фадеев бросился совсем к другим людям. Он понадеялся найти поддержку у руководителя Московской парторганизации Георгия Попова, которому очень нравились пьесы Софронова и Сурова. И чутьё его не подвело. Когда Сталин вернулся из затянувшегося отпуска, Попов доложил вождю, что космополиты при попустительстве Агитпропа ЦК чуть не затравили Фадеева. После этого Сталин и дал команду: «Фас!»

Потом про это прослышал Шепилов. Он понял, что по полной программе вляпался в весьма некрасивую историю. Чтобы спастись от гнева кремлёвского начальства, он в спешном порядке инициировал записку о бедственном положении театральной критики, возложив вину за все беды на группу эстетствующих литераторов. Правда, в этой записке он забыл указать, а кто покровительствовал этой группе – разве не сектор искусств возглавляемого им отдела ЦК?

Из записей М.А. Суслова о театральных делах. 1949 г. [РГАНИ]

То, что упустил Шепилов, заметил главный редактор газеты «Правда» Пётр Поспелов. Он доложил в ЦК, что работники Агитпропа, «видимо, прозевали так называемую «творческую конференцию»» 29–30 ноября 1948 г., где Борщаговский раскритиковал современные пьесы и позволил себе «грубый, издевательский выпад в заключительном слове по адресу Малого театра». Указал Поспелов и на «недостойную позицию «Литературной газеты», присоединившейся к шельмованию и оплёвыванию Борщаговским К.А. Зубова, выступившего с правильными, патриотическими установками». Прокофьева, занимающегося вопросами театра в Агитпропе, он со слов Фадеева уличил в следовании линии Борщаговского. Тому «в конце сентября 1948 г. была представлена трибуна в газете «Культура и жизнь». Та же газета, «как бы «поправляя» «Правду», предоставила трибуну Г. Бояджиеву, которого С. Дурылин 2 декабря 1948 года в главной газете страны уличил в «клеветнических обвинениях» в адрес Малого театра[179].

На этом фоне Маленков срочно собрал оргбюро ЦК. Сохранились записи Суслова о том заседании.

«24/I-49 г.

Критика драматург<ических> произведений

Неблагополучие в театр. критике и драматургии.

Бояджиев, Юровский, Борщаговский, Айтман, Рудницкий, Варшавский, Гурвич: антипатриотическое течение в критике бульварно-эстетск. группа. Порочит советск. драматургию. Шельмуют пьесы идейно <нрзб> превозносят. Осудить.

Эта группа диктатурствует во Всер<оссийском> Театр<альном> Об<щест>ве.

(Критика с антисов<етских> позиций)

ССП (Фадеев) правильно поставил остро вопрос об отн. антипатриот. группе критиков.

Запоздали с оценкой этой группы работники АПО ЦК ВКП(б).

Плохо обстоит дело с кадрами критиков. Не терпит отлагательства дело выдвижения молод<ых> кадров критиков.

Прокофьев – с аппар<ата> ЦК сочувств<енно> относится к бульв<арно>-эстетск<ой> группе.

Монополия на театр<альную> критику у этой группы.

Театр<альной> критикой не занимается.

(Опасное положение с критикой и в области ИЗО, музыки, живописи).

Маленков

«АПО – не на высоте в эт<ом> вопросе, не проявил инициативы в разоблачении бульв. эстетствующей группы».

Поручение Политбюро М.А. Суслову. 1950 г. [РГАНИ]

Пробрались в театр. критики люди без родины и шельмуют советск<ие> пьесы.

Нужно: осудить, организ. меры, статья в «Правду», в Агитпропе – посмотреть (попали в плен к <нрзб> этой группе).

АПО просмотрел и не помог вскрыть.

Тов. Сталин указал…»[180]

В записях Суслова чётко зафиксировано, что Маленков дал Агитпропу команду по итогам заседания Оргбюро подготовить статью в «Правду». В своих мемуарах Константин Симонов утверждал, что первый вариант такой статьи написали Александр Фадеев и Давид Заславский. Редактор «Правды» Пётр Поспелов 27 января отдал текст Маленкову. Тот внёс свои правки.

Номер «Правды» со статьёй «Об одной антипатриотической группе театральных критиков» вышел 28 января. По сути, с неё и началась оголтелая кампания против космополитов. Агитпроп ЦК потом на протяжении нескольких недель чуть ли не в ежедневном режиме составлял сводки о ходе борьбы с космополитами. Ну а потом последовали первые наказания. Уже 14 марта 1949 года из аппарата Агитпропа ЦК были уволены Борис Рюриков и Владимир Прокофьев. Затем началась чистка в редакции газеты «Правда».

Первые итоги борьбы с космополитизмом Суслов подвёл 28 марта 1949 года на совещании с редакторами центральных газет и журналов. Он отметил:

«Проводя борьбу с космополитизмом, низкопоклонством и раболепием перед заграницей, разоблачая конкретных носителей вредоносной идеологии космополитизма, наша печать делает большое и важное дело. Наша печать имеет в этом отношении определённые успехи.

Вместе с тем нельзя не отметить некоторых недостатков и ошибок в нашей печати в деле освещения вопросов борьбы с космополитизмом, которые снижают идейный уровень борьбы с космополитизмом.

Первый недостаток состоит в том, что борьба с космополитизмом, низкопоклонством и раболепием перед иностранщиной не всегда проводится на высоком идейном уровне, что она нередко идейно принижается, а иногда низводится до маловразумительной ругани, крикливости. При этом некоторые газеты при освещении вопросов борьбы с космополитизмом впадают почти в истерию. Сказанное в особенности относится к газете «Советское искусство», «Литературной газете».

Некоторые газеты, увлёкшись, стали печатать из номера в номер под сенсационными, сногсшибательными заголовками статьи против тех или других конкретных космополитов, заполняя этим материалом целые страницы.

Это несомненно ненужное и вредное перехлёстывание, которое преподносит действительное положение в советской литературе, в советском искусстве, культуре и науке извращённо, в кривом зеркале как для советского читателя, так и для внешнего мира.

Это – гипертрофия.

Некоторые товарищи редакторы сенсационным и сногсшибательным освещением вопросов борьбы с космополитизмом и космополитами определённо сумели себя запугать и завопили караул.

Но что же случилось, почему такая истерия проявляется некоторыми товарищами? Разве в советском обществе космополиты, эти действительно идеологические диверсанты, не представляют собой лишь горстку жалких отщепенцев, лишь ничтожную группу?

Другой недостаток при освещении вопросов борьбы с космополитизмом состоит в том, что вместо сосредоточения своих сил на разоблачении идеологии космополитизма и её вредоносности, систематической работы по воспитанию советских людей, в особенности советской интеллигенции, в духе советского патриотизма, разоблачения действительных космополитов, наша печать в некоторых случаях стала сбиваться на огульные методы обличения в космополитизме честных и преданных нам деятелей, допустивших в своё время отдельные ошибки космополитического порядка.

Вместо того чтобы товарищеской критикой помочь этим деятелям исправить допущенные ими ошибки, иногда стали применять в отношении их «дубинку вместо критики», ту заушательскую критику на уничтожение, которой пользовались против наших людей подлые космополиты.

Следует отметить, что некоторые лица пытаются (об этом у нас имеются сигналы) использовать, так сказать, ситуацию для сведения личных счётов, пренебрегая партийной принципиальностью.

Нет ничего более вредного, чем этот метод огульного зачисления в космополиты, что только затрудняет борьбу с действительными космополитами, что только на руку действительным космополитам, которые хотели бы спутать в этом отношении карты и отвести от себя наш огонь.

Заушательская критика на уничтожение преданных нам людей, допустивших ту или иную ошибку, не имеет ничего общего с большевистской критикой и самокритикой. Если тот или иной товарищ допустил в прошлом ошибки, в том числе и космополитического или националистического характера, но в настоящее время становится на партийные, советские позиции, то наша задача с вами заключается в том, чтобы окончательно оторвать этого товарища от его прежних ошибок, от его прежнего груза, а не клеймить его без всяких оснований и без всякой меры космополитом и националистом, не загонять его в лагерь наших противников»[181].

Кампания по разоблачению космополитов наложилась на раскрутку так называемого «Ленинградского дела», в котором оказались замешаны секретарь ЦК Алексей Кузнецов, председатель Госплана Николай Вознесенский, председатель правительства России Михаил Родионов и первые лица Ленинграда.

Многие историки до сих пор продолжают подавать это дело как борьбу Кремля против якобы существовавшей русской группы, которая выступала за расширение прав РСФСР. Но это не совсем так. Тот же Кузнецов, давайте говорить правду, боролся не за интересы русского народа, а в первую очередь за укрепление своей личной власти. И в этом он мало чем отличался от главных своих оппонентов – Маленкова и Берии. Не стоит его идеализировать.

Вспомним, что послужило поводом для снятия Кузнецова. Он санкционировал без ведома Сталина и Маленкова проведение в Ленинграде Всесоюзной оптовой ярмарки, которая технически была организована из рук вон плохо, из-за чего сгнили тысячи тонн продовольствия.

«Ленинградское дело» спровоцировало масштабные перестановки во власти. С одной стороны, произошло резкое укрепление Маленкова. На фоне сильно физически сдавшего вождя он уже смотрелся, по сути, как главный преемник Сталина. Возросла также роль Берии. С другой стороны, существенно ослабли позиции представителей старой гвардии, и прежде всего Молотова и Микояна. А это значило, что следовало ждать перемен на внешнеполитическом фронте.

Перемены случились ранней весной 1949 года. Кремль отодвинул в сторону Молотова и Микояна. Новым министром иностранных дел был назначен Андрей Вышинский. А Микояна на посту министра внешней торговли сменил М.А. Меньшиков.

Затем произошло очередное реформирование партаппарата. 12 марта 1949 года Политбюро изъяло из аппарата Секретариата ЦК отдел внешних сношений и на его базе создало Внешнеполитическую комиссию ЦК. И возглавил эту комиссию уже не Суслов, а ранее работавший под его началом в Агитпропе Ваган Григорьян, который, однако, много лет считался доверенным лицом не Суслова, а Берии, с кем он вместе одно время работал в Тбилиси. При этом и наблюдение за работой комиссии Политбюро поручило не Суслову, а Молотову.

Со стороны это могло выглядеть как некая опала Суслова или даже начало его падения. Но на самом деле это было не так. Похоже, Сталин вновь озаботился тем, как бы подчинить Коминформбюро Москве, и подумывал, не направить ли Суслова на постоянную работу в штаб-квартиру этого бюро в Бухарест. Предполагалось, что он разработает программу и устав Коминформбюро и будет не просто координировать, а регулировать деятельность компартий Европы. Но на принятие окончательного решения ушли месяцы.

Суслов всё это время не бездействовал. Он продолжил неформально курировать Агитпроп, где дела шли всё хуже и хуже, поскольку Шепилов не знал, к кому примкнуть в ходе кампании борьбы космополитами. А кроме того, Суслов затормозил передачу в недавно созданную Внешнеполитическую комиссию некоторых структур и предложил на их базе создать новую – отдел кадров дипломатических и внешнеторговых органов ЦК. Дальше он выдвинул инициативу заново сформировать комиссию по выездам за границу при ЦК. И Кремль его начинания поддержал. Более того, в мае 1949 года Политбюро утвердило Суслова председателем этой комиссии.

Двадцатого июля 1949 года Политбюро постановило «утвердить Секретаря ЦК ВКП(б) т. Суслова М.А. заведующим Отделом пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), освободив от этой работы т. Шепилова Д.Т.»[182].

На выписке из этого документа остались факсимиле Маленкова и подписи о голосовании Берии, Кагановича, Андреева, Булганина и Микояна.

Но на этом перемены для Суслова не закончились. Спустя десять дней Политбюро постановило:

«1. Освободить т. Поспелова от обязанностей Главного редактора «Правды».

2. Назначить Главным редактором «Правды» т. Суслова.

3. Назначить т. Ильичёва первым заместителем Главного редактора «Правды», освободив его от обязанностей заместителя заведующего отделом пропаганды и агитации ЦК ВКП(б).

4. Назначить т. Кружкова заместителем заведующего отделом пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), освободив его от обязанностей директора ИМЭЛ’а.

5. Назначить т. Поспелова директором ИМЭЛ’а.

6. Назначить ответственным секретарём и заместителем Главного редактора «Правды» т. Сатюкова, освободив его от обязанностей редактора газеты «Культура и жизнь».

7. Тов. Гребнева назначить первым заместителем ответственного секретаря и членом редколлегии «Правды».

8. Назначить т. Орехова редактором иностранного отдела и членом редколлегии «Правды», освободив его от работы в МИД’е.

9. Обязать т.т. Суслова, Ильичёва и Сатюкова представить в недельный срок предложения о составе редколлегии и об укомплектовании отделов «Правды»[183].

Перед Сусловым встала новая задача: в кратчайшие сроки сформировать работоспособную команду, которая могла бы вывести «Правду» на качественно новый уровень.

Постановление Политбюро о назначении М.А. Суслова главным редактором газеты «Правда». 1949 г. [РГАНИ]

Уже очень скоро он внёс предложения утвердить редакторами ключевых отделов В. Воронцова и Л. Баранова. С одним Суслов работал ещё в Ставрополе, с другим – в отделе внешней политики ЦК.

Тем временем Маленков продолжал раскручивать «Ленинградское дело», к которому он был не прочь подверстать чуть ли не всех своих недоброжелателей во власти. Но при этом Маленков хотел, чтоб всё выглядело вполне пристойно. И тут ему понадобилась помощь Суслова. В августе 1949 года он поручил ему и другому секретарю ЦК, Пономаренко, подготовить проект постановления ЦК по Алексею Кузнецову. Чем всё закончилась – известно.

Вернемся к вопросу: кому было выгодно сначала удаление из высшего руководства страны Николая Вознесенского и Алексея Кузнецова, затем их арест и, наконец, расстрел? Большинство историков убеждены, что это отвечало прежде всего интересам Маленкова и Берии, которые очень боялись, что после смерти Сталина власть уплывет в чужие руки. Но вот в 2019 году известный историк сталинской эпохи Юрий Жуков назвал бенефициаром «Ленинградского дела» совсем другого политика – Михаила Суслова: «Ему, и только ему одному, уже разоблачившему в Будапеште «раскольническую клику Тито – Ранковича», связавшему её с широко разветвлённым, охватывавшим якобы все страны народной демократии заговором. Если бы «ленинградскому делу», процессу над Вознесенским и Кузнецовым удалось благодаря помощи Абакумова и Шкирятова придать нужный размах и огласку, то он мог бы сомкнуться с делом Ласло Райка, «вывести» на Белград. А Суслов получил бы возможность использовать процесс как трамплин для резкого взлёта, получил бы в руки самое действенное оружие, позволявшее ему, как в своё время Ежову, шантажируя членов узкого руководства, манипулировать ими»[184].

С этой версией трудно согласиться. Начнём со знаменитого дела Ласло Райка. Откуда оно взялось? Всё началось уже после того, как Кузнецов и Вознесенский потеряли свои высокие посты. Весной 1949 года венгерский чекист Геза Ревес передал руководителю Венгрии Матьяшу Ракоши информацию о своём швейцарском агенте. Тот сообщил, что бывший министр внутренних дел Венгрии, ставший действующим министром иностранных дел страны, Ласло Райк якобы имел связи с иностранными спецслужбами. После этого Райк был арестован, а затем и расстрелян. Ракоши в своих мемуарах рассказывал, что не раз по этому делу консультировался с советскими спецслужбами. Но имя Суслова в этой связи им не было даже упомянуто. Между тем Ракоши имел много поводов для, скажем так, недовольства Сусловым. Если бы наш герой действительно давал какие-либо советы либо приказы относительно Райка, он обязательно был бы упомянут как на главный виновник трагедии. К этому надо добавить, что Ракоши в то время находился в прекрасных отношениях со Сталиным и много раз с ним встречался (последний раз – 20 августа 1949 года). Наверняка в последней беседе поднимался вопрос и о Райке. И если б у советского вождя было иное мнение о Райке, то никакой Суслов бы не посмел повести свою игру. Или не так?

Теперь об участии Суслова в Будапеште в разоблачении «раскольнической клики Тито – Ранковича», на чём настаивает Юрий Жуков. В Будапеште Суслов появился через несколько месяцев после расстрела Райка. И к «Ленинградскому делу» эта его поездка в Венгрию не имела никакого отношения.

Вообще, если бы процессы по «Ленинградскому делу» организовывал Суслов, то это обязательно бы всплыло как минимум летом 1957 года. Напомню: тогда Маленков инициировал смещение Хрущёва, в ответ ему припомнили Кузнецова и Вознесенского, и он вынужден был оправдываться. А если б процессы организовывал Суслов, стал бы Маленков летом 1957 года молчать? Ему очень выгодно было бы взвалить всю вину за «Ленинградское дело» на Суслова. Значит, никаких фактов, которые свидетельствовали о том, что Суслов собирался шагать по трупам, не было. Кстати, ещё до окончания рассмотрения «Ленинградского дела» в Политбюро поступила анонимка о сомнительных действиях другого большого руководителя – первого секретаря Московского комитета партии Георгия Попова. Сталин потребовал проверить, действительно ли этот партаппаратчик пытался подмять под себя союзных министров. Выполняя указание вождя, Политбюро 1 ноября 1949 года создало комиссию для проверки работы Попова. В неё были включены Маленков, Берия, Каганович и Суслов. Кончилось всё тем, что Попова сняли, а на его место назначили Хрущёва, который оказался ещё амбициознее и очень скоро стал претендовать на первые роли в управлении страной.

Впрочем, есть и другая версия падения Попова. Якобы убрали его не потому, что он попытался взять под свой контроль работу союзных министерств. Вадим Кожинов утверждал, что Попову не простили инициирование кампании против космополитов. Это ведь он в январе 1949 года первым доложил Сталину об «антипатриотической атаке» группы Симонова на Фадеева, после чего резко усилились гонения на низкопоклонников перед Западом.

К слову, вопрос о снятии Попова со всех постов готовился к рассмотрению уже без Суслова. Его в середине ноября Сталин отправил в Венгрию на третье совещание Коминформбюро. А 16 ноября он выступал в Будапеште с докладом «Защита мира и борьба с поджигателями войны».

Ещё одна деталь. Именно с этого момента председатель Внешнеполитической комиссии ЦК Григорьян стал все справки, отчёты и предложения направлять прежде всего не своему куратору в Политбюро Молотову, а Суслову. Это свидетельствовало о том, что Сталин, по сути, возвратил Суслову полный контроль над связями ВКП(б) с иностранными компартиями.

Вообще, вождь, похоже, в конце 1949 – начале 1950 года стал всё чаще рассматривать Коминформбюро как важный инструмент усиления советского влияния на Восточную Европу. Именно поэтому у него появилась идея перестроить работу этого бюро в нужном направлении. Выполнение этой задачи он и возложил на Суслова. Не случайно тот вскоре стал как челнок курсировать между Москвой и столицами стран Восточной Европы.

Уже в начале апреля 1950 года Суслов прибыл в Будапешт, правда, не как представитель ЦК ВКП(б), а в составе советской делегации, направленной на празднование пятилетия освобождения Венгрии от гитлеровцев (возглавлял делегацию маршал Ворошилов). А 20 апреля он уже в Бухаресте принимает участие в заседании Секретариата Коминформбюро в качестве руководителя советской делегации. Еще через две недели, 4 мая, Суслов включается в состав руководимой Булганиным советской делегации, отправляющейся в Прагу. Еще через полгода его вновь видят в Бухаресте, где 23 ноября он читает доклад «О расширении функций информбюро коммунистических и рабочих партий».

В конце 1950 года в зданиях на Старой площади была затеяна очередная реорганизация партийного аппарата – произошло разделение Агитпропа. Кто это инициировал и осуществил – сильно физически сдавший Сталин или умелый царедворец и интриган Маленков, пока выяснить не удалось.

О результатах этой реформы Суслов 9 января 1951 года подробно проинформировал заведующих секторами Агитпропа:

«Важными решениями, с которыми вы по слухам уже знакомы, являются решения о разделе Отдела пропаганды и агитации ЦК на 4 отдела: Отдел пропаганды и агитации, Отдел науки и высших учебных заведений, Отдел художественной литературы и искусства, Отдел школ.

ЦК утвердил заведующих новыми отделами: Отделом науки и высших учебных заведений – т. Жданова, Отделом художественной литературы и искусства – т. Кружкова, Отделом школ – т. Зимина.

ЦК утвердил структуру этих отделов, я кратко вас с ней ознакомлю. Со структурой я считаю необходимым ознакомить вас потому, что мы совместно будем работать, в ряде случаев работа будет перекрещиваться и все отделы должны работать в контакте.

Отдел науки и высших учебных заведений будет иметь: сектор общественных наук, сектор естественных наук, сектор университетов и гуманитарных вузов, сектор технических вузов, сектор учёта. Основных 4 сектора.

Отдел художественной литературы и искусства будет иметь: сектор художественной литературы, сектор драматического и музыкального искусства, сектор изобразительного искусства, сектор кинематографии и проч.

Отдел школ будет иметь: сектор школ Российской Федерации, сектор школ союзных республик, сектор педагогических учебных заведений и научных учреждений, сектор учёта.

Вот краткая структура <…>

Создание новых отделов позволит ЦК более конкретно руководить идеологической работой, поднять эту работу на более высокий уровень. После выделения из Агитпропа трёх отделов Отдел пропаганды и агитации ЦК останется всё же очень крупным отделом. Его структура и штаты также утверждены ЦК.

Агитпроп по нынешней структуре имеет следующие секторы: сектор партийной пропаганды, сектор лекторских групп, сектор пропагандистских групп, сектор агитмассовой работы, сектор центральных газет, сектор местных газет, сектор издательств, сектор журналов, сектор распространения печати и книжной торговли, сектор радиовещания и радиофикации, сектор культпросветучреждений, сектор физической культуры и спорта, журнал «Партийное просвещение», сектор ИМЭЛ и Академии общественных наук, сектор учёта и секретариат.

«Культура и жизнь» становится органом всех отделов идеологической работы ЦК»[185].

Во время этого совещания многим бросилось в глаза, что Суслов вёл себя не как заведующий Агитпропом и уж тем более не как редактор главной газеты страны. Он выступал, по сути, как главный партийный идеолог. Значит, надо было ждать нового шага в проводимой реформе партаппарата. Этот шаг был сделан через две недели, 23 января 1951 года. Политбюро постановило «освободить секретаря ЦК ВКП(б) т. Суслова М.А. от обязанностей главного редактора газеты «Правда», обязав его улучшить свою работу по отделу агитации и пропаганды ЦК ВКП(б)», а на его место назначить Ильичёва[186].

Какие же задачи после этого решения Политбюро встали перед Сусловым? На чём конкретно он сосредоточился? Об этом отчасти можно судить по состоявшейся 7 июня 1951 года его встрече с сотрудниками аппарата ЦК Компартии Чехословакии. Зарубежные гости попросили Суслова рассказать о роли и месте Агитпропа в аппарате ЦК ВКП(б), а он в свою очередь не только детально проинформировал зарубежных коллег о работе отдела пропаганды и агитации ЦК, но и раскрыл многие детали функционирования всего центрального партаппарата.

Начну с Агитпропа. Суслов выделил пять основных задач этого отдела ЦК.

Первая. Неуклонное и систематическое повышение культурно-теоретического уровня и политической закалки всех коммунистов и в первую очередь руководящих кадров.

Вторая. Расширение массово-политической работы среди населения. Цели: преодоление пережитков капитализма в сознании людей и мобилизация трудящихся вокруг политических и хозяйственных лозунгов.

Третья. Руководство печатью, издательствами и радио.

Четвёртая. Обеспечение руководства развитием образования, науки, культуры и искусства.

И пятая. Подбор и расстановка кадров.

Под эти задачи была подогнана и структура отдела. В него вошло двенадцать секторов.

Особо Суслов остановился на правах и обязанностях Агитпропа. Он подчеркнул, что ни один отдел в ЦК никогда не наделялся полномочиями принимать решения и раздавать директивные указания. Агитпроп, как и любой другой отдел ЦК, являлся лишь служебным аппаратом ЦК, призванным обеспечивать проведение в жизнь решений ЦК и контролировать ход исполнения принятых в ЦК постановлений. Давать директивные указания, назначать и перемещать кадры – это уже входило в обязанности пленумов ЦК, Политбюро, Оргбюро или Секретариата ЦК. За отделами же закреплялись права как на оказание помощи регионам и учреждениям, так и на проверки. Инструментов у них для этого было немало, в частности инструктажи партактива, сигналы в ЦК. «К тому же, – признался Суслов коллегам из Чехословакии, – отделам ЦК предоставлено право, на основе глубокого изучения положения дел, подготавливать и вносить в ЦК ВКП(б) предложения по любым вопросам, которые они считают заслуживающими внимания в ЦК»[187].

Как же всё это воплощалось на практике? Об этом отчасти можно судить по тем указаниям, которые Суслов дал сотрудникам Агитпропа после изучения плана их работы на январь – апрель 1952 года. Читаем:

«1. Помощь парторганизациям в дальнейшем повышении идейного уровня партийного просвещения.

– Выезды на места.

– Разобраться с парткабинетами и разработать меры к повышению их роли в партпросвещении и помощи агитационным работникам.

2. Помощь парторганизациям в расширении и улучшении политической агитации.

– Пропгруппы. Определить области и республики, куда наиболее целесообразно направить их.

– Увеличить штат сектора пропгрупп и подобрать дополнительно кадры из политически подготовленных и провереных товарищей, в первую очередь из числа привлекавшихся к работе в пропгруппах.

– Поднять организаторскую роль пропгрупп в особенности в организации политической агитации местными руководящими работниками, агитаторами.

– В содержании полит. агитации необходимо устранить наблюдающиеся иногда неправильности и ошибки при освещении вопросов борьбы за мир.

3. Улучшение районных газет. Сумма мероприятий:

– улучшение содержания,

– увеличение периодичности,

– переподготовка редакционных кадров,

– улучшение положения редакторов.

4. Контроль и помощь Главполиграфиздату в деле планирования и издания книжной продукции в 1952 году, в первую очередь произведений классиков марксизма-ленинизма, социально-экономической литературы, массово-политической и художественной. Разобраться в планах и предотвратить серьёзные недостатки при издании книг, имевшие место в прошлом году.

5. Улучшение радиовещания на зарубежные страны.

6. Укрепление кадрами журналов «Большевик», «Вопросы экономики».

7. Глубже разобраться в деятельности Всесоюзного комитета по делам физкультуры и спорта, имея в виду устранить крупные недостатки в ней, обеспечить контроль над подготовкой советских спортсменов к Международной олимпиаде.

Сектор отдела физкультуры и спорта работает слабо.

1. Усиление связи всех секторов с работниками обкомов и ЦК компартий, ведающими соответствующими участками работы Агитпропа. Должны персонально знать этих работников, время от времени вызывать их для информации, отчётов, инструктажа.

2. Подтягивание всех секторов отдела по линии улучшения работы, связанной с разрешением вопросов, поставленных местными партийными органами (просьбы, кадровые вопросы и др.)»[188].

Здесь стоило бы выделить один пункт – об укреплении кадрами журнала «Вопросы экономики». Почему? Да потому, что это не был какой-то частный вопрос. Он имел прямое отношение к завершению эпохи Сталина и началу следующего важного этапа в советской истории. И этот этап готовил в том числе и Суслов.

Я имею в виду провозглашение нового экономического курса партии и страны. Помните, 1 февраля 1952 года Сталин опубликовал очень важную работу «Экономические проблемы социализма в СССР»? Но откуда она выросла? Что дало толчок?

Если кратко, то всё началось перед самой войной. Сталин дал поручение подготовить новый толковый учебник политэкономии. Однако за десять лет наши учёные ничего путного не предложили. Вождь вернулся к этому вопросу в 1950 году, 24 апреля и 30 мая он встретился с авторским коллективом и дал ему указания. Наконец осенью 1951 года учёные мужи что-то вымучили. Сталин поручил Маленкову провести обсуждение представленного проекта учебника. Дискуссия продолжалась с 10 ноября по 8 декабря 1951 года. В ней приняли участие 263 человека. Итоги обсуждения Маленков, Суслов и заведующий одним из отделов ЦК Юрий Жданов 22 и 23 декабря 1951 года доложили Сталину.

Понятно, что основную часть справки составили Юрий Жданов и Суслов. Они констатировали неблагополучие в экономической науке. Институт экономики явно оказался не на высоте. Его руководитель Константин Островитянов застрял где-то в прошлом. При нём семьдесят с лишним небезынтересных рукописей по экономической теории лежали без какого-либо движения в столах учёных. Надо было менять и дирекцию института, и редакцию журнала «Вопросы экономики».

Что же касалось проекта нового учебника политэкономии, то в нём остались нерассмотренными вопросы аграрных отношений при капитализме и национально-колониальная проблематика. Не устроил Суслова и Юрия Жданова и раздел о социалистическом способе производства.

Но кто бы мог всё это исправить и наконец написать толковый учебник? Суслов и Юрий Жданов предлагали ввести в авторский коллектив Л. Гатовского, И. Кузьминова, В. Переслегина и А. Румянцева. Кстати, у Гатовского Суслов учился в 1936–1937 годах в Институте экономики красной профессуры.

Однако Сталин, не дождавшись от учёных новых разработок, вынужден был засесть за свою книгу. По сути, с нее и начались подготовка к XIX партсъезду и поиски нового партийного курса.

В конце 1951 – начале 1952 года в центральном партаппарате пошли разговоры о том, что в парторганизациях заждались очередного съезда. Сроки его проведения постоянно переносились. Ладно, провести XIX съезд в плановый срок помешала война. А что Кремлю не давало возможности собрать форум после Победы? В принципе, три вещи. Отсутствие чёткой стратегии на будущее. Одного плана восстановления разрушенного войной народного хозяйства было недостаточно. Партии требовалась перспектива. А значит, появилась нужда в новой партийной программе. И наконец, давно пришло время принять новый устав партии. Только кремлёвская верхушка всё никак не могла чётко сформулировать, что она хотела. Бывший главный идеолог Жданов склонялся к одной модели, Молотов ратовал за другое. Своё видение будущего имел Маленков. А ещё свои представления были у Ворошилова, Кагановича, Микояна, которые тоже являлись в стране и партии не последними людьми. Поэтому тянуть до бесконечности с формированием нового курса становилось опасно.

Ближе к лету целому ряду секретарей ЦК, и прежде всего Хрущёву и Суслову, поступило указание Маленкова активизировать работу над проектом нового Устава партии. Соответствующие установки рабочая группа получила 9 июня 1952 года.

Что существенно нового предлагалось? Переименовать партию из ВКП(б) в КПСС, вместо Политбюро создать Президиум ЦК, ликвидировать оргбюро ЦК. Кроме того, Сталин дал указание учесть в новом Уставе то обстоятельство, что в партии появилось много лгунов, лицемеров и карьеристов. Вождь заявил, что нельзя иметь в партии две дисциплины: одну для народа, другую для начальства, и что начальство не должно думать, будто оно вне критики. Он даже продиктовал шесть зол, которые подтачивали партию.

Исходя из требований Сталина, Маленков, Хрущёв, Суслов и два орговика из аппарата ЦК, Пегов и Громов, в очередной раз переработали проект Устава.

Видимо, в июле 1952 года Сталин дал команду развернуть подготовку к XIX съезду по всем фронтам. Основная тяжесть по подготовке документов легла на второго в партии человека – Георгия Маленкова. Но вряд ли именно он планировался на роль идеолога будущих государственных и партийных реформ. «Маленков, – утверждал в 70‐х годах в беседах с поэтом Феликсом Чуевым Молотов, – очень хороший исполнитель, «телефонщик», как мы его называли, – он всегда сидел на телефоне: где что узнать, пробить, это он умел. По организационно-административным делам, кадры перераспределить – это Маленков. Передать указания на места, договориться по всем вопросам. Он нажимал – оперативная работа. Очень активный, живой, обходительный. В главных вопросах отмалчивался. Но он никогда не руководил ни одной парторганизацией»[189]. В другой раз Молотов добавил: «Маленков порядочный, безусловно. Он порядочный. Но, к сожалению, вот в этих условиях мало теоретически подготовлен. Не может, видимо, по-настоящему ориентироваться. Это сказывается очень. Очень педантичный человек, за порядком может последить, но разбираться в вопросах экономических, политических более глубоко и критически не может, по-моему. А без этого нельзя освоить дело»[190].

Скорее всего, задачи и концепцию развития определил лично Сталин. Вождь, видимо, на словах вкратце обрисовал программу действий, а Маленков должен был организовать оформление высказанных идей в установочный доклад. Сам доклад писала небольшая группа партаппаратчиков и несколько привлечённых учёных. Помощник Маленкова Дмитрий Суханов поимённо назвал «Федосеева П.Н., Пономарёва Б.Н., Ильичёва Л.Ф., Шепилова Д.Т., Хавинсона Я.С., Ицкова Н.Я., Коробова А., Старовского В.Н., Михайлова Н.А., Поспелова П.Н., Шаталина Н.Н., Митина М.Б., Островитянова К.В., Косяченко Г.П., Громыко А.А., Чеснокова Д.И., Пегова Н.М., Суханова Д.Н.»[191].

Маленькая деталь. Как потом выяснилось, кто-то из указанных Сухановым лиц внёс в доклад Маленкова положения о литературе, переписанные из статьи Д. Мирского, который в конце 30‐х годов был репрессирован как «враг народа». Но кто конкретно допустил плагиат, выяснить так и не удалось. По слухам, подставил Маленкова якобы главред «Правды» Леонид Ильичёв, но не сам. Вроде бы цитату из Мирского без указания первоисточника ему подбросили сотрудники из отдела литературы газеты «Правда».

Первый проект отчётного доклада ЦК XIX съезду Маленков представил 17 июля 1952 года. Но он оказался сырым. Второй проект был внесён на рассмотрение высшего руководства 2 августа. Потом прошёл пленум ЦК. А уже 20 августа «Правда» сообщила, что Центральный комитет ВКП(б) постановил 5 октября созвать XIX съезд партии, внеся в его повестку отчётные доклады ЦК и Центральной ревизионной комиссии (докладчики – Маленков и Москатов), директивы по пятому пятилетнему плану развития страны (докладчик – председатель Госплана Сабуров) и изменения в Уставе партии (докладчик Хрущёв).

Съезд оказался во многом сенсационным. Один доклад Маленкова чего стоил! Второй в партии человек озвучил несколько важнейших инициатив. Первое: Кремль признал возможность мирного сосуществования капитализма и коммунизма. Второе: власть наконец повернулась лицом к нуждам народа и предусмотрела равные темпы производства средств производства (группы А) и предметов потребления (группы Б). И третье: Кремль недвусмысленно намекал, что готов отдать управление экономикой правительству, оставив за партией в основном две функции – контроль за кадрами и пропаганду.

Во многом программным на съезде оказалось и выступление Лаврентия Берии. Он начал с оценки международного положения, что обычно было прерогативой идеологов партии. Дальше он коснулся внутренних дел. Но как? До него ещё никто на больших форумах так основательно не говорил о положении больших и малых народов Советского Союза. Это первый момент. И второе: Берия, который, с одной стороны, по линии партии курировал органы госбезопасности и внутренних дел, а с другой – по части правительства занимался атомным проектом, вдруг отдельно остановился на вопросах марксистско-ленинской теории и необходимости разработки новой программы партии. Получалось, что Берия заявил на съезде свои претензии на роль главного идеолога партии.

Много неожиданностей было и в докладе Хрущёва по новому партийному уставу, который готовился с участием Суслова. С одной стороны, Хрущёв объявил о многих важных новациях. Если в уставе 1939 года подчёркивалась руководящая роль партии (партия называлась «ядром всех организаций трудящихся, как общественных, так и государственных»), то теперь главной её задачей считалось повышение материального и культурного уровня общества. Но, с другой стороны, Хрущёв не удержался в своём докладе от шпиономании. И куда это годилось?!

Кстати, а что Суслов? Он-то сам выступал на съезде? Да, ему дали слово 12 октября. И он тоже сделал несколько программных заявлений. Но не по новому Уставу партии. Суслов предложил, по сути, продолжить культурную революцию, ввести в стране всеобщее семилетнее образование с переходом в перспективе к всеобщему среднему, а также увеличить численность студентов в вузе. Заодно он коснулся и вопросов перестройки печати и партийной пропаганды.

В свете всех докладов и главных выступлений на XIX съезде логичным было ожидать выстраивания новой конфигурации власти. В частности, после докладов и речей Маленкова, Хрущёва и Берии вырисовывалась следующая схема. Маленков, по сути, объявлялся преемником Сталина. К нему переходило управление правительством. Роль второго человека, а также главного идеолога и вершителя международной политики готовилась для Берии. А контроль над партаппаратом сосредотачивался в руках Хрущёва.

Но этот сценарий, как потом оказалось, абсолютно не устроил Сталина. Он, кстати, за всеми событиями наблюдал с Ближней дачи, на съезде вождь присутствовал только при открытии и закрытии.

Маленков, по мнению Сталина, был хорош лишь как исполнитель. На первую роль он никак не годился. Имелись у вождя вопросы и к Берии. А иначе зачем затевалось так называемое «Мингрельское дело»? Хрущёв, тот и вовсе вызывал одни разочарования. Сталин готовил совершенно другую кадровую революцию. Не случайно он укрепил репрессивный аппарат, утвердив новым министром госбезопасности вместо Абакумова Семёна Игнатьева. Другой вопрос: не совершил ли вождь роковую ошибку? Ведь Игнатьев много лет считался человеком, заточенным в основном на Маленкова. Или преданность Игнатьева Маленкову – это всего лишь миф, рассчитанный на усыпление как Маленкова, так и Берии?

На кого бы в реальности ни работал Игнатьев, возглавив госбезопасность, он повёл себя крайне решительно. Многолетний помощник Маленкова Дмитрий Суханов рассказывал:

«Нарком НКГБ Игнатьев, сообщил мне, что в 1951 году были выявлены непорядки в деятельности 9‐го Управления НКГБ – излишества в расходовании средств на спецдачи, их содержание и охрану, а также связанные с этим неблаговидные проступки со стороны Власика Н.С. и Поскрёбышева А.Н., выявленные КПК при ЦК ВКП(б) (Шкирятовым М.Ф.) (Суханов запамятовал, что наркоматы ещё в 1946 году были преобразованы в министерства. – В.О.). В результате после доклада об этом Сталину И.В. Шкирятовым М.Ф. и мне, представляется, не без участия Берии Сталин И.В. отстранил Власика Н.С. от руководства 9‐м Управлением госбезопасности и комиссара личной охраны, а Поскрёбышева А.Н. – от обязанностей заведующего Особым сектором ЦК ВКП(б). Поскрёбышев А.Н., являясь депутатом Верховного Совета СССР, стал секретарём Комиссии законодательных предположений Верховного Совета СССР, а Власик Н.С. направлен на работу по линии ГУЛАГа. В связи с сокращением штатов личной охраны у членов и кандидатов в члены Политбюро и у заместителей Председателя Совнаркома, Совмина ССР, в частности в приёмной Маленкова в ЦК ВКП(б) более 10–15 лет работали Фролов С.Л., Панков Н.Т., Борисов К.Ф., Кондратьев, которых пришлось заменить работниками госбезопасности, освободившимися из состава личной охраны Маленкова, а Фролова и Панкова перевели на работу в группу писем Управления делами ЦК, и я помог устройству на работу Борисову и Кондратьеву»[192].

Сталин не намеревался ограничиться сменой одного только министра госбезопасности. Он собирался серьёзно почистить и другие ведомства, а также партаппарат. В чиновничьей среде это чувствовали и, видимо, готовили какой-то отпор. Не поэтому ли вождь в последний день съезда выпустил на трибуну своего многолетнего помощника Александра Поскрёбышева?

Кем был Поскрёбышев по должности? Руководителем приёмной Сталина. Он решал, какие бумаги класть на стол вождю и о чьих звонках докладывать шефу. Но не ему было решать, кто переступил рамки закона. Для этого существовали прокуратура и суды. Однако на съезде Поскрёбышев выступил с угрожающими установками. Он строго предупредил всех делегатов, что партия не потерпит карьеристов и будет пресекать все злоупотребления властью. А это ничего хорошего многим аппаратчикам не сулило.

Гром грянул через день после закрытия съезда, 16 октября, когда на первый пленум собрался новый состав ЦК. Но странно – этот пленум почему-то не стенографировался. Как говорили, единственная стенографистка из техсекретариата оргбюро ЦК, которая, как правило, всё фиксировала на подобных мероприятиях, вроде ушла в декрет. Но почему не были приглашены другие? Трудно поверить, что в аппарате их больше не имелось. Может быть, существовали другие причины, по которым кто-то из партаппарата дал указание ничего на пленуме не фиксировать?

Историки, касаясь Октябрьского пленума ЦК 1952 года, вынуждены оперировать в основном воспоминаниями Хрущёва, Микояна и писателя Симонова. Председательствовал на пленуме Маленков. Он почти сразу предоставил слово Сталину. «Главное в его речи сводилось к тому (если не текстуально, то по ходу мысли), – рассказывал участник пленума писатель Константин Симонов, – что он стар, приближается время, когда другим придётся продолжать делать то, что он делал, что обстановка в мире сложная и борьба с капиталистическим лагерем предстоит тяжёлая и что самое опасное в этой борьбе дрогнуть, испугаться, отступить, капитулировать. Это и было самым главным, что он хотел не просто сказать, а внедрить в присутствующих, что, в свою очередь, было связано с темою собственной старости и возможного ухода из жизни.

Говорилось всё это жёстко, а местами более чем жёстко, почти свирепо. Может быть, в каких-то моментах его речи и были как составные части элементы игры и расчёта, но за всем этим чувствовалась тревога истинная и не лишённая трагической подоплёки»[193].

Дальше Сталин обрушился на Молотова и Микояна. Как утверждал Симонов, Сталин «бил предательски и целенаправленно, бил, вышибая из строя своих возможных преемников».

А потом Сталин перешёл к вопросу о новом руководстве. Эту часть выступления вождя зафиксировал участник пленума Леонид Ефремов (а потом опубликовал Ричард Косолапов). Сталин, как утверждал Ефремов, поставил вопрос: кто понесёт эстафету великого дела? «Для этого нужны, – подчеркнул вождь, – более молодые, преданные люди, политические деятели. А что значит вырастить политического, государственного деятеля? Для этого нужны большие усилия. Потребуется десять лет, нет, все пятнадцать лет, чтобы воспитать государственного деятеля».

Дальше Сталин объяснил, почему были освобождены некоторые министры, и, в частности, Молотов, Каганович и Ворошилов. Да потому, что они, по его мнению, устали и вместо них пришлось выдвинуть «новых, более квалифицированных, инициативных работников».

В первый состав Президиума ЦК КПСС вошли 25 человек. Из старого состава Политбюро в него не попал Андреев. Другой бывший член Политбюро, Косыгин, теперь оказался в списках лишь кандидатом в члены Президиума. Всего кандидатов стало одиннадцать человек.

Расширился и Секретариат ЦК. В него попали 10 человек.

Константин Симонов, по размышлении зрелом, решил, что «Сталин хотел создать себе свободу маневрирования внутри Президиума и Секретариата… Главное же удивление моё было связано с тем, что, несмотря на яростную по отношению к Молотову и Микояну речь Сталина, они оба оказались в составе Президиума, – у меня это вызвало вздох облегчения. Но вслед за этим произошло то, что впоследствии не стало известным сколько-нибудь широко: Сталин, хотя этого не было в новом Уставе партии, предложил выделить из состава Президиума Бюро Президиума, то есть, в сущности, Политбюро под другим наименованием. И вот в это Бюро из числа старых членов Политбюро, вошедших в новый состав Президиума, не вошли ни Молотов, ни Микоян»[194].

Интересная деталь. Симонов после пленума ожидал поступления в руководимую им тогда редакцию «Литгазеты» «тассовки» о кадровых переменах. Но в пришедшей по линии ТАСС информации о создании рабочего Бюро Президиума ЦК не было сказано ни слова.

Здесь возникают вопросы: как проходило формирование списков руководства, кто отбирал людей для Президиума ЦК и Секретариата – один Сталин или ещё в этом кто-то участвовал?

Одни исследователи полагают, что все списки вождь подготовил лично и якобы вплоть до открытия пленума ЦК никого в них не посвящал. Но помощник Маленкова Суханов утверждал, что все списки руководства были отпечатаны им лично по поручению Маленкова ещё до пленума ЦК. Если это так, то Сталин озвучил на пленуме уже согласованное в узком кругу решение. Отсюда напрашивается другой вывод: окончательно списки партруководства утряслись в присутствии Сталина на следующий день после съезда – 15 октября. Но в каком кругу? И каких кандидатов кто пытался протащить?

Кое-что по этому вопросу в лихие девяностые годы поведал сын Маленкова Андрей. В своей книге он дал понять, что в борьбе за формирование первого состава Президиума ЦК приняли участие прежде всего Берия и Маленков. Как утверждал Андрей Маленков, его отец смог провести в Президиум ЦК десять своих сторонников из двадцати пяти. Сын Маленкова привёл фамилии в таком порядке: М.Г. Первухин, В.А. Малышев, А.Б. Аристов, С.Д. Игнатьев, В.В. Кузнецов, О.В. Куусинен, Л.Г. Мельников, Н.А. Михайлов, П.К. Пономаренко, М.З. Сабуров. Из кандидатов в члены Президиума ЦК и секретарей ЦК в качестве выдвиженцев отца он указал Косыгина, Патоличева, Пегова, Пузанова, Тевосяна, Юдина и Чеснокова.

Берия, по словам сына Маленкова, провёл в руководящие органы Андрианова, Шкирятова, Вышинского и Багирова. Но он мог при необходимости парализовать действия некоторых маленковцев, и, в частности, Игнатьева, протолкнув в аппарат МГБ своего тайного агента Гоглидзе.

Не уверен, что сын Маленкова верно разобрался во всех хитросплетениях тогдашней партийной жизни и точно определил, кто чьим человеком являлся. Сомневаюсь, что Куусинен, к примеру, принадлежал к сторонникам Маленкова. Он давно вёл отдельную игру, в которую Маленков даже не был посвящён. Есть большие сомнения и в том, что к выдвиженцам Маленкова относились Косыгин, Пономаренко и Василий Кузнецов (не путать его с расстрелянным бывшим главным кадровиком Кремля Алексеем Кузнецовым).

Но, смотрите, сын Маленкова, давая свой анализ расстановки политических сил на Олимпе, ни слова не упомянул о таких фигурах, как Л. Брежнев, М. Суслов и Н. Игнатов. А они что, случайно попали в высшее руководство?

Очень вероятно, что Сталин исподволь готовил новую конфигурацию власти. Он явно подыскивал смену Маленкову. Тот, повторю, неплох был на вторых ролях, как исполнитель, но из него так и не получился генератор новых идей. Для экономики это оказалось минусом. Новым главой правительства, наверное, мог бы стать Пономаренко. В обновлении нуждалось и руководство партаппаратом. В числе кандидатов на роль главного парторганизатора вождь, видимо, видел Суслова. Не случайно на него всё чаще стали замыкаться уже не только идеологические и международные вопросы, но и организационные и кадровые. Большие надежды возлагались также на Аристова и Пегова.

Но почему Сталин сразу не дал своим новым выдвиженцам больше власти? Почему он пошёл на создание не предусмотренного новым уставом партии Бюро Президиума ЦК? Сталин сам ответил на эти вопросы в речи на пленуме ЦК, когда сказал, что политических деятелей не готовят за один день. Он надеялся, что у него ещё имелось время поднатаскать новичков.

Создавая неуставное бюро из девяти человек (куда вошли в основном «старики»), Сталин решил и вторую задачу. Он как бы бросал кость старой гвардии, чтобы та не вздумала взбаламутить весь аппарат и организовать против него бунт.

Но при этом Сталин приказал никакую информацию о создании Бюро Президиума в печати не помещать. Почему? Он не хотел, чтобы у народа появилось мнение, будто у власти осталась старая гвардия. Вождь полагал, что стране следовало привыкать к новым именам. По его мнению, страна должна была видеть, что партия дала старт новому курсу.

Спустя два десятилетия новое поколение историков партии попыталось преподнести XIX съезд как некое рутинное мероприятие, констатировав страшную отсталость тогдашних партработников. В начале 1973 года группа учёных подготовила вторую книгу пятого тома «Истории КПСС» со своими оценками событий начала 50‐х годов. Но выводы этих историков возмутили и Брежнева, и Суслова. Уж они-то отлично понимали, в чём заключалось истинное значение XIX съезда. «…это был съезд, – утверждал Брежнев в апреле 1973 года, – проходивший после двух одержанных нашей партией и народом исторических побед – победы над фашизмом и победы над разрухой, когда советский народ за невиданно короткий период поднял из пепла едва ли не половину разрушенной страны. Даже враги признают величие этих свершений»[195].

Брежнев был возмущён теми историками партии, которые считали, что в послевоенное время парторганизации не рассматривали коренные проблемы развития хозяйства и занимались в основном мелкими хозяйственными вопросами. А ведь именно они «приобретали большое политическое значение».

Не согласился Брежнев и с тем, будто в конце 40‐х – начале 50‐х годов существовала опасность перерождения партийных органов страны в какие-то распорядительные учреждения. Он заявил: «Либо мы все были слепцами, политически незрелыми, не заметившими этой опасности перерождения в послевоенные годы, либо надо признать, что такие обобщения непозволительны для наших партийных учёных. Я не спорю, может быть, в отдельных случаях действительно была такая опасность, но говорить так о партийных органах всей страны мы не можем позволить никому».

Забегая далеко вперед, приведу протокольную запись заседания Секретариата ЦК от 4 апреля 1973 года, где обсуждали освещение XIX съезда партии:

«4. О второй книге 5 тома «Истории КПСС»

СУСЛОВ. Все вы ознакомились с макетом второй книги V-го тома «Истории КПСС», а также с запиской Отдела науки и учебных заведений. Тов. Брежнев Л.И. ознакомился с книгой и высказал свою большую неудовлетворённость содержанием. Это он отметил в своей записке в Политбюро ЦК (она будет разослана), с которой вы ознакомитесь.

Когда читаешь этот том, вызывает удивление, как могли такие, казалось бы опытные товарищи, так изложить историю нашей партии в такой ответственный период, каким является 1945–1958 г.г.? На содержании тома лежит негативный оттенок. Недостатки, которые были присущи отдельным районам или отдельным областям по некоторым вопросам, в книге обобщаются и выдаются за общие недостатки в деятельности всей партии. Кадры нашей партии, которые прошли войну и период восстановления, которые приложили немало сил, преподносятся в очернительном виде, к ним предъявляются разного рода обвинения. Известно, что многие партийные и советские работники во время войны находились в партизанских отрядах, работали в исключительно трудных условиях, а им сейчас предъявляется обвинение в том, что они нарушали демократию. Я сам был секретарём крайкома партии и могу заверить, что как и повсюду в нашей стране обкомы, райкомы партии жили полнокровной жизнью, правда в условиях войны. Систематически проводились пленумы, партийные активы, несмотря на большие трудности. Конечно, было не так регулярно проведение пленумов и собраний, как в мирное время, но они проводились. В содержании книги всё это подаётся в таком духе, будто бы в партии была запрещена совершенно всякая демократия.

<…>

Правильно говорит Леонид Ильич о том, что нет ответственности за подготовку материала со стороны Главной редакции многотомной истории, со стороны редакции тома. И нет контроля со стороны Института марксизма-ленинизма. В связи с этим возникает вопрос, как поступить дальше? Что касается содержания тома, то его в таком виде, как он представлен, нельзя признать удовлетворительным. Книга требует коренной переработки. Но нельзя это делать тем составом редакции тома, который есть. Надо внести коррективы и в состав Главной редакции, и в редакцию тома. Например, т.т. Ильичёв и Назаренко по своему служебному положению не могут принимать участия в работе редакции.

Что касается редакторов тома, то они не могут выполнить свою задачу и их следует заменить»[196].

Иными словами, XIX съезд КПСС имел очень большое значение, в том числе и для закрепления новых статусов тех же Суслова и Брежнева.

Первое заседание нового Президиума ЦК КПСС Сталин провёл 18 октября 1952 года. На нём Суслову как секретарю ЦК были поручены всего лишь «выезды в республиканские, краевые, областные парторганизации по заданиям Секретариата ЦК». Куратором кадровой политики стал его бывший подчинённый Николай Пегов. Оргработа переходила в ведение Аверкия Аристова. Пропаганда превращалась в вотчину бывшего комсомольского вожака Николая Михайлова. А Леонид Брежнев получал под свой контроль политорганы армии и флота.

Следующее заседание Президиума ЦК состоялось через два дня. На нём Сталин подверг резкой, пожалуй, разгромной критике положение дел в сфере идеологии, которую ещё недавно курировали Маленков и Суслов. Досталось прежде всего редактору «Правды» Ильичёву. «Для руководства всей идеологической работой партии, – указал вождь, – надо создать при Президиуме ЦК постоянную комиссию по идеологическим вопросам». Базой для печатной пропаганды марксизма должен стать журнал «Большевик», без несчастного Ильичёва в составе редколлегии. Той же комиссии надлежало взять под наблюдение журналы «Вопросы философии», «Вопросы экономики», «Вопросы истории» и, возможно, другие. «Пора покончить с позорной практикой перепечатки в теоретических журналах разных постановлений партии и правительства, ведь это значит плестись в хвосте событий». Особое внимание обратить на развенчание Америки, ибо «мы – мировая держава», и негоже нам «рыться в мелких вопросах». <…> В идеологическую комиссию Сталин предложил включить «Шепилова, Чеснокова, Румянцева, Юдина, Суслова»[197].

Суслов действительно вошёл в новую комиссию лишь на правах рядового члена. Исходя из этого, некоторые партаппаратчики пришли к выводу, что акции Суслова поползли вниз, а Шепилов, наоборот, стремительно стал укрепляться и вновь полез в верха. О росте его влияния говорило и то, что вскоре именно он сменил в «Правде» раздражавшего Сталина Ильичёва. Но означало ли это, что Суслов попал в опалу? Нет. Те партаппаратчики, которые поспешили присягать Шепилову, не знали, что по поручению Кремля все переговоры с Шепиловым о назначении в «Правду» проводил как раз Суслов, которому Сталин тоже готовил новую, более важную роль.

Всё решилось поздно вечером 17 ноября 1952 года. В своём кремлёвском кабинете Сталин объявил, что отныне в его отсутствие председательствовать на заседаниях Секретариата ЦК поочерёдно будут Маленков, Пегов и Суслов. К этим трёх секретаря ЦК переходило рассмотрение всех текущих вопросов. Своё решение вождь озвучил в присутствии довольно-таки большой группы приглашённых партработников. Шепилова в той группе не оказалось. Это к вопросу о том, кто в конце 1952 года стал определять внутрипартийную политику и чей политический вес тогда был больше: Суслова или Шепилова.

К слову, несколько ранее Сталин провёл ещё одно решение – о председательствующих в его отсутствие на заседаниях Бюро Президиума ЦК. Эта миссия возлагалась на Маленкова, Хрущёва и Булганина. В правительстве же подменять первое лицо должны были поочерёдно Берия, Первухин и Сабуров.

Что из этого следовало? Костяк власти в партии и стране после XIX партсъезда составляли, не считая Сталина, восемь человек: Маленков, Хрущёв, Булганин, Берия, Первухин, Сабуров, Суслов и Пегов.

Кстати, одному из этой восьмёрки – Суслову – 21 ноября 1952 года исполнилось пятьдесят лет. В связи с этим Президиум ЦК опросом поддержал проект указа о его награждении орденом Ленина[198].

Вернусь к Секретариату. Бюро Президиума ЦК постановило, что заседания Секретариата должны проходить «один раз в неделю и по мере необходимости в зависимости от срочности вопроса»[199]. Но в реальности после XIX съезда Секретариат ЦК в полном составе ни разу до самой смерти Сталина не собирался. Все решения принимались, как правило, опросом. Правда, при этом всё оформлялось протоколом. Но как? Вот протокол № 1 заседания Секретариата ЦК КПСС. В нём значатся почти полторы тысячи вопросов. Первый был опросом решён 18 октября, последний – 9 декабря 1952 года. А подписали этот протокол Маленков, Пегов и Суслов[200].

Большая часть вносимых на Секретариат ЦК вопросов касалась изменений в структуре и штатах отделов ЦК, кадровых назначений и рассмотрения всевозможных жалоб. Крупные вопросы поднимали крайне редко. Скажем, 17 декабря 1952 года секретари ЦК дали ряд поручений по записке Вологодского обкома партии о мерах помощи строительству Череповецкого металлургического завода.

Кстати, протоколы Президиума ЦК в этом плане не сильно отличались от протоколов Секретариата ЦК. Они тоже во многом напоминали сводки о перемещениях номенклатурных работников.

Означало ли это, что высшие партийные органы после XIX съезда партии полностью отстранились от участия в управлении страной и не имели никакого отношения к формированию внутренней и внешней политики страны? Конечно же, нет. Просто изменились методы работы партаппарата.

С какого-то момента на Старой площади стало неписаным правилом практически все крупные вопросы оформлять соответствующими записками профильных отделов ЦК. Скажем, заведующий отделом школ ЦК П. Зимин осенью 1952 года поднял в своей записке проблемы низкого качества школьных учебников. Из представленных им материалов напрашивался вывод о необходимости перестройки всей системы народного образования. Другую записку подал заведующий отделом экономических и исторических наук и вузов ЦК Алексей Румянцев. Он констатировал проблемы в сфере подготовки кадров для высшей школы. Что было дальше? С этими записками вкруговую знакомились несколько секретарей ЦК, прежде всего Маленков, Суслов и Пегов. По некоторым вопросам кто-то из секретарей сразу давал поручения тем или иным ведомствам. Но если они требовали более основательного изучения и целого комплекса мер, то уже Суслов оформлял от имени Секретариата ЦК создание комиссии, которая должна была подготовить чуть ли не целую программу по развитию определённой сферы.

В феврале 1953 года во властных группировках вновь стал муссироваться еврейский вопрос. Один из сотрудников аппарата ЦК Николай Поляков позже рассказывал, будто Кремль даже разработал некую операцию по выселению евреев на Дальний Восток и начал готовить к этой акции эшелоны (эти рассказы с чужих слов позже привёл в своём очерке журналист З. Шейнис). Якобы Сталин дал команду создать специальную комиссию. Вроде бы эту комиссию возглавил Суслов, а Поляков стал её секретарём. Косвенно эту версию подтвердил в 1970 году в разговорах с Я.Я. Этингером Николай Булганин. Якобы в середине марта планировалось вынести смертные приговоры «врачам-убийцам», а потом осуществить выселение евреев. «По словам Булганина, – читаем Этингера, – главным организатором «дела врачей» и намечаемых антиеврейских акций были Сталин, Маленков и Суслов».

Однако дотошный исследователь данного вопроса Геннадий Костырченко, которого нельзя заподозрить в симпатиях к Суслову, перелопатил тысячи архивных документов и никаких подтверждений всему этому не нашёл.

После удаления из Кремля Власика и Поскрёбышева, а также разгрома руководства Министерства госбезопасности следовало ждать кадровых чисток и в других структурах власти. Нет сомнения, что Сталин готовил последний и решающий передел власти. Явно зашатались кресла под Берией, Молотовым, Микояном… Не совсем ясны были перспективы Маленкова и Хрущёва…

Но кто помогал Сталину в последние недели его жизни готовить последнюю кадровую реформу? Главные помощники до сих пор неизвестны. Можно лишь говорить о возможном участии в подготовке некоторых предложений нового министра госбезопасности Семёна Игнатьева, Николая Пегова, Леонида Брежнева и ещё трёх-четырёх человек. Наверняка в какие-то планы был тогда посвящён и Суслов, и, наверное, кое-что и он делал в этом направлении.

Остановил это движение внезапный удар, случившийся со Сталиным. Поздно вечером 1 марта охрана обнаружила своего хозяина бездвижно лежащим на кунцевской даче в малой столовой. Вождь не мог говорить, но находился ещё в сознании. Ему необходима была срочная врачебная помощь. Однако Кремль разрешил вызвать докторов лишь утром второго дня.

В десять утра 2 марта – ещё при полуживом вожде – начался и передел власти. Маленков и Берия, игнорируя молодое пополнение Президиума ЦК, созвали неуставное бюро главного парторгана. Старая гвардия явно торопилась. Уже на следующий день – 3 марта – оно постановило срочно созвать пленум ЦК.

К слову, в Российском госархиве новейшей истории (РГАНИ) до сих пор исследователям не выдаются протоколы заседаний Бюро Президиума ЦК № 9—12 за первые числа марта 1953 года. Историкам пока доступны лишь протокол № 13 за 4–5 марта 1953 года. Что в этом документе зафиксировано?

Во-первых, состав участников заседания. Из членов Бюро Президиума присутствовали Берия, Булганин, Ворошилов, Каганович, Первухин, Сабуров и Хрущёв, из рядовых членов Президиума были приглашены Микоян, Молотов и Шверник. Как видим, ставка делалась в основном на старую гвардию. Большинство введённых Сталиным на XIX партсъезде в высший парторган новичков никто на это заседание не позвал. Случайно ли?

Второе. Бюро постановило ещё при живом Сталине созвать 5 марта в восемь часов вечера совместное заседание пленума ЦК КПСС, Совета Министров СССР и Президиума Верховного Совета СССР. Официально это совместное заседание должно было на время болезни Сталина принять меры по бесперебойному руководству страной. Планировалось назначить нового председателя правительства страны Маленкова, новых министров: внутренних дел Берию и иностранных дел Молотова – и осуществить другие кадровые назначения. Намечались перестановки и в партийных органах. В частности, рекомендовалось избрать секретарями ЦК КПСС С. Игнатьева, П. Поспелова и Н. Шаталина, а Хрущёву сосредоточиться на работе в ЦК.

Суслов в новой структуре власти ни в каком качестве не фигурировал. Из высших органов, получается, он выпадал.

Совместное заседание трёх органов, как и намечалось, открылось в восемь вечера 5 марта. Суслов попал на него как член ЦК. А роль председательствующего на заседании взял на себя Хрущёв. Он доложил, что у постели умиравшего Сталина остался Булганин, после чего дал слово для краткого сообщения Маленкову. Ну а потом Берия внёс кандидатуру Маленкова для назначения новым главой правительства. Всё заседание было проведено за 40 минут. «М.А. Суслов, – рассказывал впоследствии бывший руководитель Узбекистана Нуритдин Мухитдинов, – на совместном заседании 4 марта (тут ошибка; не 4, а 5 марта. – В.О.) не вошёл в состав ни Президиума, ни Секретариата <ЦК КПСС>. Будучи членом ЦК и депутатом Верховного Совета, оказался «без работы»[201].

Однако Мухитдинов, похоже, поторопился Суслова отовсюду уволить. Принять решение далеко не всегда означало немедленно его исполнить.

Михаил Андреевич оказался незаменим. Вспомним, как заканчивался вечер 5 мая для высшей партноменклатуры. Все после пленума ЦК разошлись. Константин Симонов, к примеру, отправился вместе с Александром Фадеевым, Александром Корнейчуком и ещё с кем-то из писателей к Шепилову в редакцию газеты «Правда». Но не успели обменяться мнениями, как зазвонила «вертушка». Вызывал Суслов.

Спустя годы Шепилов так передал содержание разговора: «Товарищ Шепилов? Говорит Суслов. Только что скончался Сталин. Мы все на «ближней» даче. Приезжайте немедленно сюда. Свяжитесь с Чернухой (заместителем руководителя техсекретариата ЦК. – В.О.) и приезжайте возможно скорей»[202].

Шепилов понадобился для подготовки материалов о смерти Сталина для печати.

Важная деталь. Суслов вроде уже целых два часа был никем. Новым секретарём ЦК по пропаганде стал Поспелов, который до этого четвёртый месяц ходил у Шепилова в заместителях. Значит, организовывать все материалы ЦК о смерти Сталина для печати должен был в первую очередь Поспелов, опираясь на аппарат отдела пропаганды и агитации ЦК. Но к быстро изменившейся ситуации он оказался не готов, проявил растерянность. А медлить было нельзя. У Маленкова (или у Хрущёва) не оставалось другого выхода, как часть вопросов тут же взвалить на Суслова.

Дальше началась подготовка к похоронам Сталина. Суслову была поручена общая организация приглашений и встреч иностранных делегаций для проводов советского вождя. Ему предстояло согласовать, кто кого должен встретить в аэропорту и на железнодорожных вокзалах и где разместить иностранцев. Завкомиссией ЦК по связям с иностранными партиями В. Григорьян 7 марта доложил, в каком порядке главы зарубежных партийных делегаций должны были следовать за гробом Сталина во время траурного шествия и где размещаться на Красной площади во время траурного митинга. Непосредственно же за Сусловым руководство закрепило делегации ГДР и Италии. Первая во главе с В. Ульбрихтом и О. Гротеволем прилетела в Москву 8 марта на двух самолётах в 14.30, а вторая – во главе с Тольятти – добиралась на скором поезде из Вены.

Вообще, в дни прощания со Сталиным Кремль отводил Суслову не такую уж малую роль. О том, что он из руководящей обоймы не выпал, хотя вроде 5 марта официально лишился всех статусных должностей (кроме членства в ЦК и депутатства в Верховном Совете СССР), косвенно свидетельствовало то, что он постоянно находился вблизи нового руководства страны. В РГАКФД сохранилась фотография процессии, нёсшей гроб Сталина по Красной площади. И кто на ней оказался? Берия, Ворошилов, Хрущёв, Микоян и Суслов. Согласитесь, человека, совсем выпавшего из власти, в этот ряд никто бы и близко не подпустил.

Проект информационного сообщения о Пленуме ЦК КПСС для печати с пометами руководителей партии. 1953 г. [РГАНИ]

Практически сразу после похорон новое руководство вернулось к вопросу о перераспределении полномочий. Уже 13 марта 1953 года состоялось первое заседание Президиума ЦК в новом составе. На нём присутствовали Берия, Ворошилов, Хрущёв, Булганин, Каганович, Микоян, Сабуров и Первухин. Руководил заседанием Маленков.

Президиум постановил нецелесообразным в дальнейшем совмещать посты председателя правительства и секретаря ЦК и поэтому освободил нового главу кабинета министров Маленкова от обязанностей секретаря, однако возложил на него председательствование на заседаниях Президиума ЦК. Одновременно повысилась роль Хрущёва. Ему отныне поручалось вести заседания Секретариата ЦК. При этом он так и не получил статуса первого секретаря ЦК. Что это означало? Только одно – борьба за Кремль ещё не закончилась. Пока что элитные группы достигли лишь некоего компромисса. Больше всего власти оказывалось у Маленкова. Он получал в свои руки правительство и бюджет и одновременно в ранге руководителя Президиума ЦК мог, по сути, самостоятельно формировать внутреннюю и внешнюю политику страны. Кроме того, у Маленкова появлялся рычаг для воздействия на партаппарат через специально созданную Канцелярию Президиума ЦК, которую возглавил его многолетний помощник Дмитрий Суханов. По сути, к партии отходили в основном вопросы пропаганды. При этом соперник Маленкова – Хрущёв – как бы повисал в воздухе. Сегодня ему дозволялось председательствовать на заседаниях Секретариата ЦК, а завтра с таким же успехом место председательствующего мог занять любой другой секретарь ЦК.

Судя по всему, Хрущёв сразу же почувствовал шаткость своего положения. Но что он в тех условиях мог предпринять? Разве что попытаться уменьшить в новом Секретариате ЦК число сторонников Маленкова и разбавить его другими людьми. Но для этого требовалось время. А Маленков уже назначил на вечер 14 марта проведение пленума ЦК, который должен был одобрить все принятые накануне на заседании Президиума ЦК решения.

Дальше начались странности. В РГАНИ сохранился протокол № 2 состоявшегося 14 марта пленума ЦК[203], но до сих пор не нашлась стенограмма. Да и велась ли она во время пленума?

Как указано в протоколе, пленум рассмотрел вопросы Президиума и Секретариата ЦК КПСС, но не составы этих двух органов. Он подтвердил новые полномочия Хрущёва.

Что из этого следовало? Состав Секретариата ЦК оставался в том виде, в каком его утвердил предыдущий Пленум. Он, напомню, состоялся девятью днями раньше и проходил в форме совместного заседания с другими высшими органами страны. Пленум 5 марта постановил иметь четырёх секретарей ЦК. Их фамилии в алфавитном порядке: С. Игнатьев, П. Поспелов, Н. Хрущёв и Н. Шаталин. Правда, согласно Уставу партии, Шаталина перед этим следовало перевести из кандидатов в члены ЦК, а этого 5 марта в спешке не сделали. Значит, должны были оформить решение 14 марта. Но перечитаем протокол № 2. В нём о новом статусе Шаталина не сказано ни слова. Даже его фамилия не упомянута.

Через неделю главная газета страны сообщила, что вообще-то в ЦК КПСС теперь пять секретарей ЦК. Кто пятый? Суслов. Откуда же он взялся? «Правда» сослалась на решения состоявшегося 14 марта Пленума ЦК. Но, простите, в протоколе пленума о расширении состава Секретариата ЦК и конкретно об избрании Суслова ничего не сказано…

Так когда же появились дополнения? На пленуме ЦК или после? И кто их внёс?

В архиве на эту тему сохранился лишь проект информационного сообщения о пленуме для печати. Но что тут интересно? Этот проект аппаратчики подготовили лишь через шесть дней после проведения пленума. То есть целых шесть дней в кремлёвских кабинетах решалось, кого же включить в компанию Хрущёва.

После всех закулисных согласований в список, помимо Хрущёва, попали ещё три фамилии. Какие? Читаем в подготовленном проекте второй пункт:

«2. Избрать Секретариат ЦК КПСС в следующем составе: тт. Хрущёв Н.С., Суслов М.А., Поспелов П.Н., Шаталин Н.Н.»[204]. На этом проекте остались пометы:

«За – Г. Маленков.

20/III

тт. Берия Л.П. и Молотов В.М. – за этот текст.

тов. Сабуров за

тов. Каганович Л.М. – за

тов. Булганин Н.А. – за

т. Первухин М.Г. – за»[205].

Что же получалось? Вдруг исчез из списка секретарей ЦК Игнатьев, но появился Суслов, да ещё его указали не в алфавитном порядке, а поставили на второе место, что означало наделение человека функциями второго секретаря.

Теперь сравним этот проект с тем текстом информационного сообщения, который появился 21 марта в газете «Правда». Она указала не четырёх, а пятерых секретарей ЦК, поместив после фамилии Шаталина фамилию Игнатьева. Что же произошло за неделю после окончания пленума?

Известный публицист Фёдор Раззаков, многие годы специализировавшийся на поиске компромата на деятелей советской культуры, а в последние десять лет увлёкшийся историей советских элит, в одной из своих интернет-публикаций намекнул на роль Климента Ворошилова. Кстати, он не первый, кто выступает против опошления этой фигуры в советской истории. Ну не был Ворошилов каким-то безграмотным старичком, жившим одними воспоминаниями о Гражданской войне. Маршал оставался очень влиятельной политической фигурой вплоть до конца 50‐х годов, и от его слова очень многое зависело даже в послесталинское время. Почитайте хотя бы книгу Петра Балаева «Л.П. Берия и ЦК. Два заговора и «рыцарь» Сталина».

Так вот, судя по всему, изменить сложившийся в верхах к середине марта 1953 года расклад сил помог как раз Ворошилов. По разным причинам он, как и Хрущёв, не хотел, чтобы после смерти Сталина вся власть перетекла бы к Маленкову или к готовому вмешаться в схватку Берии. Правда, и Хрущёв его не во всём устраивал. Ворошилов считал, что к руководству страной должны были прийти национально ориентированные силы, воспитанные на любви к отечественной культуре. В это руководство, по его мнению, мог бы войти и Суслов.

Идею Ворошилова тут же поддержал Хрущёв. Но не потому, что жаждал укрепить Секретариат ЦК прорусски настроенными кадрами. На тот момент ему важнее было другое: создать некий противовес Маленкову, а Суслов как раз для этого очень подходил, ибо все в партаппарате знали, что в последние годы Суслов его сильно раздражал. А мог ли Маленков заблокировать возвращение Суслова в Секретариат ЦК? Теоретически – да. Но Маленков отлично знал, что за Ворошиловым стояли многие авторитетные военачальники, и не в его интересах в тот момент было ссориться с влиятельной частью армейской верхушки. Правда, за своё согласие вновь ввести Суслова в Секретариат ЦК Маленков потребовал сохранить в этом парторгане Семёна Игнатьева, который в последние месяцы жизни Сталина отвечал за безопасность вождя и, видимо, очень много знал, а Маленкову как раз очень нужен был для дальнейшей борьбы за власть компромат на всех членов советского руководства.

Какие полномочия получил Суслов в новом составе Секретариата? Уже 27 марта 1953 года Президиум ЦК постановил: «Поручить наблюдение за работой Отдела ЦК КПСС по связям с иностранными компартиями т. Суслову М.А.»[206].

Список участников совещания у М.А. Суслова. 1953 г. [РГАНИ]

Дальше Суслов был срочно командирован на берега Невы. Цель – добиться избрания вторым секретарём Ленинградского обкома и одновременно первым секретарём горкома Николая Игнатова. Формально необходимость направления в город на Неве ещё одного московского ставленника – Игнатова – объяснялась очень просто. Первый секретарь Андрианов часто стал болеть и уже не справлялся со всем объёмом возложенных на него задач. Но имелись и скрытые причины нового назначения Игнатова. Андрианов считался человеком Маленкова, а Хрущёв не хотел, чтобы одна из крупнейших парторганизаций страны оставалась в сфере влияния конкурента. Суслов должен был помочь взять Ленинград под контроль Хрущёва.

Одновременно в Москве Берия поставил ребром вопрос о прекращении раздутого в последние месяцы жизни Сталина дела о врачах-вредителях, которые, как выяснилось, никакими убийцами в белых халатах не были. Больше того, Берия всю вину за это дело взвалил на бывшего министра госбезопасности, а теперь секретаря ЦК Игнатьева. Под его давлением сотрудники соответствующего отдела ЦК организовали опрос членов ЦК, с тем чтобы, не собирая нового пленума, вывести много знавшего человека из состава ЦК. Другими словами, Берия не был уверен в молчании Игнатьева и поэтому добился его удаления из высших парторганов.

Но Берия рано праздновал победу. Ибо у Хрущёва тут же возникли вопросы уже к людям самого Берии. И первой жертвой стал В. Григорьян. Из аппарата ЦК его 13 апреля переместили на должность какого-то клерка в Министерство иностранных дел. Новым же заведующим отделом по связям с иностранными компартиями Хрущёв утвердил Суслова, сохранив за ним статус секретаря ЦК.

Два слова об этом отделе. Новую его структуру и штаты Секретариат ЦК утвердил 29 апреля 1953 года. Суслову как завотделом полагались два первых заместителя (ими стали Иван Виноградов и Василий Степанов) и два обычных зама (Андрей Смирнов и Дмитрий Шевлягин), два помощника на правах завсекторами и технический секретарь. В сам отдел вошли одиннадцать секторов: семь страновых – европейских стран демократии; Китая, Монголии, Кореи и Японии; Америки; Британской империи; Германии, Австрии и Скандинавских стран; Франции, Италии и других капиталистических стран Европы; Юго-Восточной Азии, Среднего и Ближнего Востока; а также секторы международных общественных организаций; по приёму и обслуживанию зарубежных партийных и общественных деятелей; сектор учёта кадров иностранных деятелей и политэмигрантов; особый (шифровальный). Всего отдел насчитывал 165 штатных единиц[207].

Таким образом, позиции Суслова вновь серьёзно окрепли. Но всех ли это устроило? Нет. Теперь он стал представлять серьёзную угрозу для Маленкова и для Берии. Один стремился всячески упрочить своё положение в стране, а другой жаждал перехватить власть. Многолетний помощник Маленкова Дмитрий Суханов рассказывал:

«Берия добился смещения секретаря ЦК КПСС Игнатьева С.Д., бывшего Наркома НКГБ (верно: министра МГБ. – Ред.) СССР и, развёртывая с целью захвата власти борьбу против Маленкова, провёл через Хрущёва Постановление Секретариата ЦК КПСС от 10 апреля 1953 года «О нарушениях советских законов министерствами госбезопасности СССР и Грузинской ССР». Это уже обвиняло Маленкова в фабрикации «мингрельского дела» и, по сути, было первой попыткой смещения Маленкова. Для пресечения попытки Берии совершить государственный переворот в период до 14 марта 1953 года Маленкову Г.М., при содействии маршала Жукова Г.К. и, опираясь на поддержку своих выдвиженцев в Секретариате ЦК КПСС и Правительстве, потребовалось взять на себя руководство Секретариатом ЦК КПСС и контроль за МВД СССР, отстранить Хрущёва Н.С. от обязанностей первого секретаря Московского горкома КПСС, утвердив на этот пост Михайлова Н.А.

После принятия Секретариатом ЦК КПСС 20 мая 1953 года постановления о строго индивидуальном обмене партдокументов с 1 января 1954 года Берия понял, что маленковский манёвр не даст ему выпутаться, Берия решил повторно организовать захват власти, что должно было совершиться 26 июня 1953 года. В заговоре Берия особую роль отводил Хрущёву и Булганину, с которыми у него были вполне доверительные отношения.

Пользуясь сложившейся ситуацией в Секретариате ЦК КПСС, Берия организовал в аппарате МВД СССР группу во главе с Мамуловым для подготовки инициативных вопросов для обсуждения и решения в ЦК КПСС (по «мингрельскому делу»; о русском языке в Белоруссии; о руководстве ЦК КП Украины; по национальным вопросам в прибалтийских республиках)»[208].

Берия, как мы помним, копал под Суслова с лета 1942 года. В какой-то момент он надеялся расправиться с ним руками Маленкова. Благо в начале 1953 года появился для этого повод. В Москву поступила анонимка на руководство Литвы, с которым Суслов одно время был очень тесно связан. Утверждалось, что в Вильнюсе якобы подняли голову еврейские националисты, имевшие выходы на первое лицо республики – Снечкуса, чья жена был по национальности еврейкой. Будто бы они создали в Литве целую шпионскую сеть. Маленков направил в Литву комиссию из куратора республики Юрия Андропова и инспектора ЦК Игоря Черноуцана. Как на склоне лет утверждал Черноуцан, установка Маленкова проверяющим была такая: подготовить почву для снятия Снечкуса, а заодно подобрать убойный компромат на Суслова. Но москвичи ограничились тем, что констатировали ошибки руководства Литвы в подборе кадров (это потом отметили в своей записке на имя Маленкова два секретаря ЦК КПСС: Пегов и Аристов). Снечкуса Андропов вопреки пожеланию Маленкова не сдал, за что Маленков вскоре удалил строптивого инспектора из аппарата ЦК на малозначимую должность в МИД. Что же касалось Суслова, то Андропов, по словам Черноуцана, что-то всё-таки накопал, но смерть Сталина вроде бы на какое-то время отложила расправу. Правда, с тех пор отношения между Сусловым и Андроповым якобы серьёзно осложнились, утверждал Черноуцан.

Первый секретарь ЦК КП Литвы А.Ю. Снечкус на заседании Верховного Совета СССР. [РИА «Новости»]

Многое говорит как раз об обратном. Андропов не только не привёз убойного компромата на Снечкуса, которого так ждал Маленков. Он не сдал и Суслова. Вопрос: почему? Неужели Андропов действительно ничего в Вильнюсе не нашёл? Вряд ли. Суслов в Вильнюсе каких-то ошибок, естественно, не избежал. Почему же Андропов умолчал о них? Сдаётся, что таким было указание негласного куратора Андропова – Отто Куусинена.

Есть основания полагать, что Куусинен одно время вёл и продвигал сразу нескольких молодых функционеров, в том числе Суслова и Андропова. В случае неудачи или провала одного проекта он собирался поддержать альтернативный. История с разбором вильнюсской анонимки должна была, по его мнению, подтолкнуть к образованию новой тесной связки Суслов – Андропов. Молодой инспектор ЦК Андропов помог Суслову выкрутиться из старых историй, а окрепший Суслов в свою очередь обязан был взять шефство над коллегой и поспособствовать его продвижению.

Когда не удалось подвинуть в сторону Снечкуса и Суслова руками аппарата Маленкова, Берия разработал другую хитроумную комбинацию. Маленков считал необходимой борьбу с засильем сионистов. Берия, уже успевший осудить борьбу с космополитами, теперь встал в позу защитника интересов титульных наций союзных республик. Подобрать соответствующие факты ему помог генерал Сазыкин. К слову, в отличие от Андропова и Черноуцана, Сазыкин с инспекцией в Литву ездил тайно, а потом об итогах своей командировки даже не посчитал нужным поставить в известность Снечкуса. Тот позднее рассказывал: «Этот Сазыкин шнырял по Литве, был в Литве два раза, но в ЦК не зашёл, и ЦК не знал даже, что он в Литве был инкогнито»[209].

Записку о положении в Литве Берия внёс в ЦК 8 мая 1953 года. Потом появилась справка заведующих. Смысл этих двух документов сводился к тому, что больше половины ключевых должностей в Литве за последние годы заняли приезжие русские, которые даже не собирались учить литовский язык, а национальные кадры были задвинуты на обочину.

Берия обвинил Центр и действующее руководство Литвы в массовых репрессиях против литовской интеллигенции и крепких крестьянских хозяйств (по его данным, в республике репрессии затронули 270 тысяч человек). При этом антисоветское подполье в республике, по мнению Берии, так и не было разгромлено. В итоге Берия предложил немедленно отозвать из Вильнюса всех высокопоставленных русских сотрудников, не выучивших литовский язык, а всё делопроизводство перевести в республике с русского на литовский. Конечно же, он собирался разобраться и со всеми бывшими кураторами Литвы, и прежде всего с Сусловым.

Под давлением Берии Президиум ЦК 26 мая 1953 года признал работу ЦК Компартии Литвы и Совета министров Литвы по укреплению советской власти в республике неудовлетворительной. Дальше стоило ждать оргвыводов. Не случайно Суслов срочно запросился в отпуск, чтобы где-то отсидеться в новые смутные времена.

Вообще, в конце мая и начале июня 1953 года всё шло к тому, что власть в стране и партии от Маленкова перетечёт к Берии. Ради этого он активизировался по всем линиям. Помимо «заступничества» за представителей титульных наций, он инициировал вопрос об образовании единого германского государства.

Хрущёв не без оснований боялся, что в случае победы Берии места в новой конфигурации власти ему не найдется. Поэтому он пошёл на опережение и организовал целую операцию с привлечением крупных военачальников по аресту и устранению опасного конкурента. Кстати, едва узнав об аресте Берии, Суслов тут же прервал отпуск и вышел на работу.

Итоги разработанной Хрущёвым спецоперации должен был подвести открывшийся 2 июля 1953 года пленум ЦК. Но что интересно: основной доклад «О преступных антипартийных и государственных действиях Берия» Президиум ЦК поручил сделать не Хрущёву, а Маленкову. Суслов же записался для выступления в прениях. Но очередь до него так и не дошла. Он был включён лишь в комиссию по разработке резолюции. Правда, Суслов по этому поводу сильно не расстроился. У него появились новые заботы.

Дело в том, что большая часть страны не понимала, что всё-таки произошло и какой курс выбрала партия. В растерянности была и творческая интеллигенция. Пантелеймон Пономаренко, возглавивший слитые в одно Министерство культуры кучу занимавшихся ранее пропагандой и искусством ведомств и организаций, объявил нечто вроде идеологического НЭПа. Но до каких пределов распространялись новые свободы?

По логике, разъяснить происходившее хотя бы партактиву должен был секретарь ЦК Пётр Поспелов, ведь это он курировал в партаппарате вопросы пропаганды и культуры. Но он сам не до конца мог уловить последние веяния. Судите сами. Сталин был для него всем. И вдруг Маленков, возглавивший Президиум ЦК, стал на всех давить и требовать отказаться от дальнейшей поддержки культа недавно умершего вождя. Какую взбучку он устроил Поспелову за то, что тот после похорон Сталина проморгал публикацию в «Правде» одной фотографии, где Сталин был запечатлён в компании с Мао Цзэдуном!

Поручение Политбюро М.А. Суслову об упорядочении авторских гонораров. 1950 г. [РГАНИ]

Не случайно часть пропагандистских функций Поспелова летом 1953 года перешла к Суслову. Уже 8 июля он провёл совещание с руководителями ключевых подразделений нового министерства культуры и учёными. А 9 июля состоялась его беседа с ведущими писателями и группой академиков.

Из писателей на встречу к Суслову были приглашены Илья Эренбург, Фёдор Гладков, Константин Федин, Анатолий Софронов, Николай Тихонов, Аркадий Первенцев и Владимир Ермилов. Из академиков позвали Виктора Виноградова, Николая Цицина, Всеволода Авдиева, Аркадия Мордвинова, Евгения Тарле и Александра Опарина.

Но, смотрите, при этом были проигнорированы несколько руководителей Союза писателей, в частности Фадеев, Сурков и Симонов. Случайно ли? Конечно, нет. Часть писательского руководства явно не вписывалась в новый курс Кремля. Не зря первым в списке приглашённых к Суслову значился Эренбург. Видимо, новое руководство страны возлагало на него особые надежды. Имея огромный авторитет и связи в Европе, он должен был стать символом новой политики партии в сфере культуры. Не исключено, что именно ему Кремль собирался поручить составление некоего перестроечного манифеста или даже целой программы по либерализации советского общества. Кстати, вполне возможно, что именно июльская встреча с Сусловым подтолкнула писателя взяться за повесть «Оттепель», которая и должна была провозгласить начало новой эпохи в советской политике.

Письмо М.А. Суслова И.В. Сталину по вопросам Союза советских писателей. 1950 г. [РГАНИ]

Одновременно Суслов как бы давал шансы встроиться в новый курс и некоторым другим художникам, причём как из лагеря охранителей, так и из группы прогрессистов. Однако, как и Поспелов, он не был тогда полностью свободен. Безусловно, его тоже во многом сковывало наличие, скажем так, нескольких хозяев: Хрущёва и Маленкова (а ещё раньше в это число входил и арестованный в июне Берия).

Поручение ЦК КПСС М.А. Суслову и другим о подготовке 2‐го съезда писателей. 1954 г. [РГАНИ]

Очередной шаг к устранению двоевластия в партии был сделан сразу после Июльского пленума. Уже 11 июля 1953 года Хрущёв, по сути, потребовал у Маленкова в награду за отстранение Берии поделиться с ним частью полномочий. А тот проявил мягкотелость, что в политике вообще-то недопустимо. В итоге было принято постановление: «Выработку повестки заседания и подготовку вопросов к рассмотрению на заседаниях Президиума ЦК возложить на тт. Маленкова и Хрущёва, в адрес которых и направлять материалы, подлежащие рассмотрению в Президиуме ЦК КПСС»[210].

Изменился и порядок проведения заседаний высших партийных органов. Президиум ЦК теперь должен был собираться не раз в две недели, а еженедельно по четвергам, Секретариат же решили созывать каждый понедельник.

Добившись от Маленкова одной уступки, Хрущёв попытался развить успех. На одном из заседаний Президиума ЦК он раскритиковал подготовленный Маленковым доклад для предстоящего пленума ЦК о сельском хозяйстве и взял инициативу в свои руки. Вариант его доклада включал несколько революционных положений, в частности уменьшение сельхозналога, списание части недоимок и увеличение размеров приусадебных участков для колхозов. А подсказал ему внести столь важные решения не кто иной, как Суслов. Это к тому, что Суслов умел не только агитацией заниматься. Он и в хозяйстве знал толк.

Маленков не ожидал от Хрущёва такого напора и на какое-то время растерялся. Потом попробовал было взять реванш и выступил на пленуме с речью об опасности перерождения партийного аппарата. Хрущёв тут же одёрнул его, но затем предложил новую сделку: учредить пост первого секретаря ЦК, взамен пообещав оставить за Маленковым полный контроль над правительством.

Сделка была оформлена 7 сентября. Хрущёв прямо перед самым закрытием работы пленума как бы мимоходом предложил ввести в партии новый пост – первого секретаря ЦК, а кандидата на этот пост тут же внёс сломленный Маленков. Кстати, в советской печати сообщений об избрании Хрущёва первым секретарём ЦК появилось лишь через шесть дней – 13 сентября.

Получив новый статус, Хрущёв вскоре засобирался в отпуск, а ведение заседаний Секретариата ЦК возложил на Суслова. Шаталину он не особо доверял, поскольку тот считался человеком, много лет заточенным в первую очередь на Маленкова. Поспелов был хорош для составления документов, но не всегда оказывался силён при рассмотрении вопросов экономики.

К слову, в правительстве не сразу уловили, что роль ЦК вновь стала усиливаться. В частности, происшедшим в сентябре переменам на пленуме ЦК не придал большого значения министр угольной промышленности СССР А.Ф. Засядько. Приглашенный 3 ноября 1953 года на заседание Секретариата ЦК, он без уважительной причины не явился. А рассматривать собирались вопрос об ошибках с подбором руководящих кадров для шахт. Засядько, видимо, решил, что назначенный председательствовать в отсутствие Хрущёва Суслов никаких полномочий не имеет. Суслов ему этого не простил и добился для строптивого министра серьёзного наказания.

Из обращения главного редактора альманаха «Дружба народов» к секретарю ЦК КПСС М.А. Суслову. 1954 г. [РГАНИ]

Вообще, вес Суслова в партии и прежде всего в центральном аппарате к началу 1954 года существенно возрос. Его уже нельзя было считать лишь куратором международного отдела или техническим председателем во время отсутствия Хрущёва Секретариата ЦК. Нет, Суслов получил полномочия вмешиваться практически во все сферы партийной деятельности и осуществлять контроль практически за всеми отраслями и регионами. Если ситуация требовала, он мог возразить и Хрущёву.

Здесь стоило бы рассказать, как решался вопрос о создании Комитета государственной безопасности. Поднял эту тему Хрущёв. В начале 1954 года он решил выделить из Министерства внутренних дел структуры, занимавшиеся государственной безопасностью и внешней разведкой. По его предложению возглавить новый комитет должен был генерал Иван Серов. Но это вызвало возражения у Суслова.

Присутствовавший 8 февраля 1954 года на заседании Президиума ЦК заведующий общим отделом ЦК В. Малин отметил, что в ходе обсуждения вопроса о создании КГБ Суслов выступил несколько раз. Первый раз напомнил, что Серов слишком ретиво выполнял в войну указания Берии и, не имея на то полномочий, вызывал к себе секретарей обкомов партии. Прежде всего имелись в виду события осени 1943 года, когда Серов, не очень-то интересуясь мнением Ставропольского крайкома и конкретно Суслова, организовывал выселение с родных мест карачаевцев. Во второй раз Суслов, поняв, что Хрущёв всё равно продавит кандидатуру Серова, уточнил: «Не всё хорошо у Серова. Предупредить его. Свысока к парторг<анам>»[211].

Кстати, с Сусловым в тот раз был солидарен много лет курировавший в ЦК кадры Шаталин: «Я не голосовал бы за Серова. В аппарате отзыв плохой. Малопартийный, карьеристичный. Нос по ветру. Из Германии – натаскал».

Споры на заседании Президиума ЦК кончились тем, что Хрущёв поручил Шаталину вместе с министром внутренних дел Кругловым определиться с будущим МВД, а заодно и с руководящими кадрами этого ведомства, а Суслову и Серову заняться структурой будущего комитета госбезопасности. Кстати, Суслову потом удалось пробить назначение своего давнего соратника Александра Панюшкина в новый КГБ в качестве начальника 1-го управления, отвечавшего за внешнюю разведку.

К слову, уже через несколько месяцев после вступления в должность председателя КГБ Иван Серов обнаружил, что спецслужбы много лет вели досье практически на всех членов высшего советского руководства. В тайных архивах содержались материалы на Калинина, Булганина, Мехлиса, Куусинена, Сабурова, Поспелова, Шверника и много на кого ещё. Имелся компромат и на Суслова. Но в июле 1954 года Хрущёв дал команду все эти досье уничтожить. Выполнил этот приказ Серов. «Составили опись, – признался он через годы, – доложили в ЦК, а затем сожгли, что не нужно, причём это делали вдвоём <с генпрокурором Руденко>»[212].

Но вряд ли компромат был уничтожен полностью. В 2018 году архив президента по поручению В.В. Путина передал в РГАНИ почти все дела из 58‐й описи фонда Политбюро, касавшиеся органов госбезопасности. В этой описи указано дело № 534 «Документы из архива Маленкова Г.М. Справки, списки НКВД – НКГБ СССР на работников, имеющих компрометирующие материалы». По некоторым данным, в этом деле есть и материалы на Суслова. Но исследователям это дело до сих пор для изучения не выдаётся.

Все первые шаги нового Комитета госбезопасности и его первого председателя Серова делались под контролем прежде всего Хрущёва и Президиума ЦК. А чем занимался Секретариат ЦК?

В РГАНИ, в фонде Суслова, сохранился список вопросов, рассматривавшихся в этом парторгане в 1954 году. Чтобы представить спектр полномочий нашего героя, стоит ознакомиться в ним. Итак:

«1. Общие вопросы

1. Отчёты о работе Башкирского, Северо-Осетинского, Дагестанского обкомов КПСС, ЦК КП Казахстана и др.

2. Вопросы работы профсоюзов и в частности съезда профсоюзов.

3. Вопросы выборов в Верховный Совет СССР.

4. О задачах партийных организаций в связи с проведением выборов в Верховные Советы союзных и автономных республик и в местные Советы депутатов трудящихся.

5. О недостатках в работе партийных организаций по обмену партийных документов членов и кандидатов в члены КПСС.

6. О структуре и штатах сельских райкомов партии.

7. О фактах зажима критики в Кромской районной партийной организации Орловской области.

8. О порядке рассмотрения персональных дел коммунистов и комсомольцев военнослужащих Советской Армии и Военно-Морского Флота.

9. Вопросы работы комсомола и в частности в связи со съездом комсомола.

II. Вопросы кадров

1. О недостатках в работе ЦК КП Таджикистана с руководящими кадрами.

2. О крупных недостатках и ошибках в работе с руководящими кадрами шахт Министерства угольной промышленности и мерах по их устранению.

3. О неправильной расстановке и плохом бытовом устройстве кадров, прибывших на освоение целинных и залежных земель.

4. О мерах по улучшению подготовки кадров физиков в Московском государственном университете.

5. Об отборе и направлении руководящих кадров и специалистов для вновь организуемых зерновых совхозов Казахской ССР.

6. О проведении курсов переподготовки секретарей и инструкторов райкомов партии по зонам МТС.

III. Вопросы идеологической работы

1. О политических ошибках журналов «Новый мир», «Октябрь».

2. Вопросы Союза советских писателей и в частности II съезд ССП.

3. Об ошибках в проведении научно-атеистической пропаганды среди населения.

4. Об учебнике политэкономии.

5. О втором издании Сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса.

6. О мерах по улучшению работы Академии общественных наук при ЦК КПСС.

7. О призывах ЦК КПСС к 36 годовщине Великой Октябрьской социалистической революции.

То же к 1 мая

1. О проведении празднования пятидесятилетия первой русской революции.

2. О серьёзных недостатках в работе Государственного издательства политической литературы.

3. О работе газеты «Советская Чувашия».

4. О журнале «Партийная жизнь».

5. О сокращении количества экзаменов в школах.

IV. Хозяйственные вопросы

1. О неудовлетворительном ходе заготовок хлеба и других сельскохозяйственных продуктов в Новгородской области.

2. О ходе заготовок хлеба и других сельскохозяйственных продуктов в Калининской области.

3. О неудовлетворительном руководстве Вологодского обкома КПСС и облисполкома заготовками хлеба и других сельскохозяйственных продуктов.

4. О журналах «Колхозное производство» и «Достижения науки и передового опыта в сельском хозяйстве».

5. О подготовке и проведении отчётных и отчётно-выборных собраний в колхозах.

6. О недостатках и мерах по улучшению работы Сельхозгиза и издательства Министерства сельского хозяйства РСФСР.

7. Обращение ЦК КПСС ко всем рабочим, работницам, инженерам, техникам и служащим, к партийным, профсоюзным и комсомольским организациям предприятий чёрной металлургии.

То же лесной промышленности.

То же угольной промышленности.

То же железнодорожного транспорта.

V. Вопросы культурной связи с заграницей

1. Вопросы культурных, спортивных и общественных связей с заграницей»[213].

Важное уточнение: большая часть этих вопросов готовилась и рассматривалась под руководством самого Суслова.

Остановимся более подробно на третьей группе вопросов, точнее на той части, которая имела отношение к писателям и художникам.

Как уже говорилось, Суслов очень большие надежды возлагал на Эренбурга и ещё на двух-трёх литераторов. Он ждал от них соответствовавших времени манифестов и программных заявлений. Эренбург же пошёл своим путём – написал повесть «Оттепель». Суслова эта вещь разочаровала. Писатель, по сути, рвал с классическим наследием и поднял на щит авангард. А это было вовсе не то, что требовалось власти.

Подкачал и другой большой художник – Александр Твардовский. Уловив перемены в настроении Кремля, в частности в отношении к наследию Сталина, поэт стал выступать, по сути, за пересмотр итогов коллективизации. А к этому не был готов не то что осторожный Суслов, но даже радикальный Маленков. Руками Поспелова Кремль организовал увольнение Твардовского из «Нового мира» (формально – за публикацию крамольных статей Фёдора Абрамова, Михаила Лифшица, Владимира Померанцева и Марка Щеглова). Однако новым главным редактором журнала власть утвердила не протеже Суслова Ермилова, а кандидатуру Маленкова – Константина Симонова.

Поручения Президиума ЦК КПСС в связи с подготовкой ко второму съезду советских писателей. 1954 г. [РГАНИ]

Обращение писателя Александра Чаковского к М.А. Суслову (с поручением Суслова завотделом пропаганды ЦК

В. Кружкову). 1954 г. [РГАНИ]

Писатели Шалва Дадиани, Михаил Исаковский, Илья Эренбург и Валентин Катаев. 1960 г. [РИА «Новости»]

Дальше началась подготовка ко 2-му съезду писателей. В преддверии этого форума власть кинула художникам кость и приняла решение о создании нескольких новых журналов, в частности «Юности», «Невы» и «Иностранной литературы». А что она получила в благодарность? Склоки на съезде. Особенно отличился Шолохов, который обрушился на Симонова и главреда «Литгазеты» Рюрикова. Возмущённый Суслов решил осадить классика. Но сам публично вступить в полемику он поостерёгся, а дал задание выступить с отповедью Шолохову Фёдору Гладкову. Однако получилось ещё хуже. Многие коллеги по цеху восприняли Гладкова как предателя русской партии в писательском сообществе, который ради каких-то призрачных благ переметнулся к либералам.

К слову, проведение 2-го съезда писателей совпало с 75‐летием Сталина. Партийная верхушка и тут оказалась в щекотливом положении. Она долго не знала, как отмечать эту дату. Ведь Маленков уже не раз призывал отказаться от возвеличивания бывшего вождя. Но поймет ли это народ?

После долгих колебаний партаппарат внёс проект специального постановления ЦК КПСС. Старая площадь предлагала:

«1. Провести 21 декабря 1954 года в г. Москве, Большом театре СССР, торжественное заседание ЦК КПСС, МК и МГК КПСС, Президиумов Верховного Совета СССР и Верховного Совета РСФСР, Московского областного и городского Советов депутатов трудящихся, ЦК ВЛКСМ, МК и МГК ВЛКСМ, Президиума ВЦСПС совместно с представителями партийных, общественных организаций и Советской Армии, посвящённое семидесятипятилетию со дня рождения И.В. Сталина.

2. Поручить открытие торжественного заседания, посвящённого 75‐летию со дня рождения И.В. Сталина, тов. Хрущёву Н.С.

3. Утвердить докладчиком на торжественном заседании 21 декабря 1954 года тов. Поспелова П.Н.

4. После торжественного заседания провести концерт. Организацию концерта поручить Министерству культуры СССР (т. Александрову)» [214].

Первыми в поддержку этого проекта расписались секретари ЦК М. Суслов, П. Поспелов и Н. Шаталин. Потом свои автографы на проекте оставили В. Молотов, А. Микоян и ещё несколько человек из руководства.

Сталинский юбилей показал, что единство в советском руководстве было мнимым. Двоевластие в партии полностью так и не исчезло. Но если Маленков с этим продолжал мириться, то Хрущёв только и искал повода, чтобы отодвинуть главного своего конкурента в сторону.

Новый коварный план у Хрущёва появился в конце 1954 года. Он задумал устранить Маленкова с первых ролей. Но требовался повод. А тут как раз подоспело время собирать очередной пленум ЦК.

Вообще-то этот пленум планировалось посвятить проблемам животноводства. Открывая 25 января 1955 года первое заседание, Хрущёв спросил, есть ли другие предложения по повестке дня. Никто ничего дополнять не стал.

Всё изменилось через четыре дня. Хрущёв во время работы пленума неожиданно собрал Президиум ЦК и ополчился на Маленкова, и в этом он неожиданно для многих нашёл поддержку даже у Молотова. Дальше этот настрой Хрущёва передался большинству участников пленума. Увидев, что власть стала уплывать, Маленков бросился каяться. Но было уже поздно.

Свою победу Хрущёв закрепил 7 февраля, протолкнув на заседании Президиума ЦК в председатели правительства вместо Маленкова безвольного Булганина и настояв на утверждении новым министром обороны Жукова.

Однако в Кремле возникли опасения, насколько правильно поняли решения состоявшегося пленума ЦК на Западе. Не случайно 14 февраля 1955 года Президиум ЦК постановил: «Считать необходимым ознакомить с постановлением пленума ЦК КПСС «О тов. Маленкове» руководителей Компартий Франции, Италии, Канады, Индии, Финляндии и Австрии»[215]. Тут же в Прагу был командирован один из сотрудников Суслова Дмитрий Шевлягин.

При этом в Кремле хорошо понимали, что одними разъяснениями не обойтись. Руководители иностранных партий захотят в обмен на лояльность получить и деньги, причём немалые. Президиум ЦК 24 февраля 1955 года постановил выделить Компартии Франции миллион двести тысяч долларов, а их итальянским коллегам два миллиона двести тысяч. Двумя неделями ранее хорошие суммы были зарезервированы и для финнов, по 30 тысяч – для норвежцев и для шведов, 15 тысяч – для датчан. Оставалось решить, как эти средства доставить. Президиум ЦК возложил эту задачу на КГБ. Он постановил: «Обязать т. Серова обеспечить, чтобы при передаче указанных средств было сообщено, что помощь оказывается из Международного профсоюзного фонда только левым рабочим организациям при Румынском Совете профсоюзов»[216].

Вскоре после Январского пленума ЦК началось наступление на людей, которые или входили в близкое окружение Маленкова и слишком много знали ненужного о прошлом Хрущёва. Первой жертвой стал министр культуры СССР Георгий Александров, которого когда-то не позволил добить Сталин. Ему в вину вменили сексуальные похождения, посещения тайных притонов и развращение студенток Литературного института.

К сексуальному скандалу Александрова тут же были пристёгнуты когда-то работавший под началом опозорившегося министра бывший директор Института мировой литературы Александр Еголин, директор Литературного института Сергей Петров и ещё несколько человек. Комитет партконтроля вместе с КГБ и прокуратурой провёл целое расследование, после чего Хрущёв дал команду вынести дело о развратниках на Президиум ЦК КПСС и примерно наказать всех виновных.

Партаппарат под руководством Суслова подготовил разгромное постановление. В проекте говорилось:

«…министр культуры СССР т. Александров систематически посещал притон, организованный Кривошеиным, устраивал у него на квартире любовные свидания с различными молодыми девушками и женщинами и даже имел у себя ключ от квартиры Кривошеина. Более того, т. Александров оказывал явное покровительство проходимцу и преступнику Кривошеину. Дошло дело до того, что вопрос о весьма посредственной инсценировке Кривошеина «Помпадуры и помпадурши» был предметом обсуждения коллегии Министерства культуры, после чего эта инсценировка была срочно поставлена в Ленинградском театре комедии, а в газетах появились хвалебные рецензии на неё. Александров рекомендовал Кривошеина как своего «друга», помогал Кривошеину протаскивать в печать свои статейки с целью популяризации этого авантюриста.

ЦК КПСС устанавливает, что т. Александров давал лживые и неискренние объяснения своего поведения при вызове в Комитет Партийного Контроля при ЦК КПСС и в своих письменных заявлениях в ЦК КПСС по этому вопросу. Неудовлетворительными являются и устные объяснения т. Александрова на заседании Президиума ЦК КПСС. Всё это свидетельствует о моральной и политической гнилости и недостойном поведении Г.Ф. Александрова.

Как установлено, притон Кривошеина систематически посещали также члены партии – профессор Еголин А.М., профессор Петров С.М. и другие с целью интимных встреч с девушками и молодыми женщинами»[217].

Но разве в партаппарате ничего не знали о сексуальных похождениях Александрова? Он что, только в 1954 году стал бегать по борделям, а до этого вёл себя как паинька? Нет, конечно, о пристрастиях Александрова знали многие. В курсе дела много лет был и Суслов. Но в проекте постановления ЦК из высокопоставленных персон был упомянут только заведующий отделом пропаганды и агитации ЦК Владимир Кружков. Все другие партийные вельможи, посвящённые в приключения Александрова и, по сути, покрывавшие утехи министра, из-под удара были выведены (их даже в материалах к заседанию Президиума ЦК никто не упомянул). Почему? Да потому, что из всех оставшихся после проведения весной 1953 года пертурбаций в аппарате ЦК заведующих отделами только Кружков давал поводы усомниться в безоговорочной верности Хрущёву. И его следовало под любым предлогом со Старой площади убрать. Что тут же и было сделано. Человека сослали редактором областной газеты на Урал.

Примерно тогда же Хрущёв расправился и с последним сторонником Маленкова в Секретариате ЦК – Николаем Шаталиным, который, к слову, одно время копал и под Суслова. Его из Москвы направили во Владивосток какое-то время поруководить Приморским крайкомом КПСС.

Ко всем этим чисткам, помимо Хрущёва, приложил руку и Суслов. Именно ему Хрущёв вскоре поручил разъяснить партаппарату, что произошло и почему потребовалась кадровая чистка.

Восьмого апреля 1955 года на Старой площади Суслов сделал доклад на конференции парторганизации при Секретариате ЦК КПСС. Сначала произнес много дежурных слов о реальных и мнимых успехах страны. А потом последовала критика нескольких отделов ЦК, которые курировали машиностроение, строительство и транспорт. Суслов ругал партчиновников за техническую косность, застой и игнорирование технического прогресса. Прозвучали грозные слова «правый оппортунизм» и «ревизия генеральной линии в отношении темпов развития тяжёлой промышленности». Все сразу поняли, в чей огород брошены камушки. Ведь кто до партконференции в Секретариате ЦК курировал эти промышленные отделы? Шаталин, считавшийся одним из самых преданных Маленкову людей. Вот в такой витиеватой манере Суслов объяснял народу, за что власть удалила Шаталина.

А дальше докладчик подробно остановился на секс-скандале с участием Александрова и Кривошеина. Последний был охарактеризован как «моральный урод, омерзительный тип»[218]. Александрова Суслов еще раз припечатал как «любителя клубнички» при разносе фильма «Княжна Мэри». Назвал он ущербные в идеологическом отношении литературных и критических опусы: «Гости», «Гибель Помпеи», «Оттепель», «Раки». Кстати, авторов Суслов не указал их. Случайность это? Или это было его стилем?

Досталось тогда от Суслова и комиссии ЦК по выездам за границу, пропустившим «некоего Смирнова», который «оказался потом изменником»[219].

Доклад Суслова у опытных аппаратчиков не оставил никаких иллюзий. Они всё поняли. Данная партконференция как бы подводила промежуточные итоги борьбы за власть в Кремле. Но не оставляла сомнений, что дальше последуют атаки на других явных и скрытых противников Хрущёва. А значит, надо было ждать новых важных кадровых перестановок и назначений.

Ждать оставалось недолго. Уже через три месяца состоялся новый, Июльский пленум ЦК. Главными на нём значились два вопроса: о подъёме промышленности и о планах весеннего сева. Но больше всего неожиданностей таил третий: итоги советско-югославских переговоров. Как потом выяснилось, именно этот вопрос должен был подготовить почву для полного развенчания Молотова.

Однако Молотов оказался не размазнёй. В отличие от Маленкова, подвергшегося атакам в начале 1955 года, он не стал каяться, а попытался перейти в наступление. При этом выступал он весьма убедительно. Многие участники пленума растерялись и не знали, как оспорить его аргументы. Ситуацию спас наш герой. В самый напряжённый момент он вмешался в дискуссию. «В связи с выступлениями тов. Молотова и попытками затушевать свои ошибки, – заявил Суслов, – я считаю необходимым напомнить некоторые факты»[220].

Собственно, последующие пояснения Суслова и переломили во многом настроение в зале. Хрущёв добился своего и публично указал Молотову его место. При этом он не позабыл отметить вклад Суслова в развенчание опасного соперника. Закрывая пленум, он сказал, что следовало бы пополнить состав Президиума ЦК, предложив сначала перевести из кандидатов в члены Президиума Алексея Кириченко, а затем «избрать в члены Президиума ЦК КПСС тов. Суслова М.А.»[221].

Одновременно Хрущёв увеличил число секретарей ЦК. Он вернул в Москву из Хабаровска Аверкия Аристова, пригласил с Алтая Николая Беляева и, кроме того, повысил статус Дмитрия Шепилова, прибавив ему к должности главреда «Правды» пост секретаря ЦК.

Перемены продолжились и после пленума. 8 августа 1955 года Президиум ЦК постановил «возложить председательствование на заседаниях Секретариата ЦК КПСС, а также рассмотрение материалов и подготовку вопросов на заседания Секретариата ЦК на т. Суслова М.А.»[222]. В отсутствие Хрущёва председательствовать на заседаниях Президиума ЦК будет Каганович, в отсутствие Булганина руководство правительством переходило к Первухину.

Означали ли эти перемены полную победу Хрущёва над своими противниками? Нет. Хрущёв, конечно же, понимал, что сковырнул только видимую часть айсберга. Но осталась подводная. Она действовала не так явно, но в любой момент могла нанести сокрушительный удар.

Окончательно решить судьбу партии и Хрущёва мог XX съезд, назначенный на февраль 1956 года. Хрущёв перебрал десятки вариантов по удалению из власти всех несогласных. Но предварительные расчёты показывали, что при любом раскладе полная поддержка на предстоящем съезде ему не гарантирована. И тут многообещающую идею подбросил долгое время находившийся в тени Куусинен. Он подсказал (или навязал) Хрущёву план по раскручиванию кампании с осуждением культа личности Сталина.

Внешне всё выглядело очень благородно. Партия должна была провести масштабное расследование о репрессиях 30–40‐х годов и реабилитировать тысячи невинно осуждённых, а дальше, заручившись поддержкой общества, объявить новый антисталинский курс.

Но что тут было необычного? Разве Кремль продолжал поддерживать культ Сталина? Ведь Маленков потребовал прекратить восхвалять Сталина ещё в 1953 году. Что же случилось спустя два с лишним года? Это первый странный момент.

Второй. Почему Куусинен, выдвинув план организации антисталинской кампании, тут же вновь ушёл в тень, предложив Хрущёву на роль главного исполнителя этой кампании секретаря ЦК Поспелова? Он что, не знал, что Поспелов всегда стоял на сталинистских позициях и слыл законченным догматиком? Знал. Тогда какую цель он преследовал? Общество должно было увидеть: раз убеждённый марксист Поспелов уверил себя в вине Сталина в репрессиях 30–50‐х годов, значит, Сталин действительно – преступник.

Третий странный момент. Куусинен тут же протолкнул в руководители архивного ведомства, на тот момент подчинявшегося Министерству внутренних дел, опытного партаппаратчика Николая Матковского, который никогда не имел дела с архивами. После войны он занимался у Суслова в отделе внешней политики ЦК британским направлением. Для чего Куусинен бросил своего человека на архивы – очевидно, чтобы в ходе расследования дел о репрессиях скрыть компромат на Хрущёва, дававшего в 30–40‐х годах приказы о расстрелах тысяч ни в чём не повинных людей.

Так что реальная цель плана Куусинена состояла не в том, чтобы раскрыть перед советским обществом масштабы беззаконий при Сталине и реабилитировать невинных. Через кампанию по осуждению культа личности Хрущёв должен был окончательно расправиться с противниками. Одновременно антисталинистский курс должен был помочь ему установить доверительные отношения с Западом и разрушить мировое коммунистическое движение.

Но, естественно, сохранить всю эту затеянную Куусиненом масштабную подготовительную работу к партсъезду в тайне было невозможно. Утечки о некоторых намерениях Хрущёва происходили регулярно. Вырывавшаяся из Кремля и со Старой площади информация, понятно, очень насторожила остававшихся в составе ЦК Маленкова, Молотова и их тайных сторонников. Поэтому Хрущёв за две недели до начала работы съезда вынужден был на Президиуме ЦК приоткрыть часть своих карт.

Не в этот ли момент в высшем партийном органе развернулась борьба за Суслова? Хрущёв понимал, что сильно обиженные им Маленков и Молотов ни при каком раскладе его надёжными союзниками не станут. Иное дело – Суслов. Многие руководители регионов уже воспринимали его как второго секретаря ЦК. К нему сходились многие нити управления центральным партаппаратом. Поэтому любое слово Суслова могло побудить делегатов предстоявшего съезда качнуться в ту или иную сторону.

Суслов же действовал весьма осмотрительно. С одной стороны, его далеко не всё устраивало в предпринимаемых Хрущёвым усилиях. С другой – возникал вопрос: кто мог бы стать альтернативой Хрущёву? В тех обстоятельствах перехватить власть в состоянии были лишь Маленков или Молотов. Только за ними могла пойти существенная часть делегатов съезда. Другие кандидаты набрали бы мизерное число голосов. Однако и Маленков, и Молотов, по мнению Суслова, были бы ещё хуже и для страны, и для него лично. Поэтому не оказалось другого выхода, как поддержать Хрущёва, но попытаться его хотя бы слегка притормозить.

Выступая 1 февраля 1956 года на заседании Президиума ЦК, он признался: «За несколько месяцев узнали ужасные вещи. Нельзя оправдывать это ничем». Дальше вставал вопрос: что делать со вскрывшимися фактами? Суслов на другом заседании Президиума 9 февраля согласился: молчать нельзя. «Надо, – заметил он, – делегатам съезда рассказать всё. О коллективности руководства говорим, а со съездом будем хитрить». И что же в итоге? – «Анонсировать нельзя»[223].

Суслов ещё рассчитывал по ходу съезда смягчить позицию Хрущёва и убрать из готовившегося доклада о культе Сталина целый ряд оценочных суждений.

Однако Хрущёв уже сорвался с тормозов. Остановить его было практически невозможно. К тому же его продолжал подзуживать Куусинен. Перед самым съездом он подсказал Хрущёву ещё один ход: предложить при открытии съезда во вступительном слове прекратить полномочия всех членов ЦК до новых выборов, которые должны были состояться уже в конце съезда, то есть через 12–14 дней. Что это давало? Вся партийная верхушка, в том числе и та её часть, которая могла инициировать смещение Хрущёва, на две недели превращалась в рядовых членов партии. По сути, Хрущёв получал некие гарантии собственной власти как минимум на весь период работы съезда. Ибо старый состав ЦК уже не мог добавить в повестку съезда вопрос о чьём-либо смещении.

Суслов получил съездовскую трибуну утром 16 февраля. Его выступление во многом походило на установочный доклад. В первой части своей речи он остановился на вопросах внешней политики и призвал делегатов усилить борьбу за мир и за социализм. Вторую часть посвятил особенностям организационно-партийной работы на новом этапе. А в заключение дал установки в сфере идеологии. Ни одного намёка на готовившуюся кампанию по осуждению культа Сталина он не сделал.

После речи Суслова напряжение среди высокопоставленных делегатов съезда отчасти спало. Публичное осуждение культа Сталина, как им показалось, отменялось. Но они ошибались. Главный удар Хрущёв собирался нанести под занавес съезда.

Проект своего доклада о культе Сталина Хрущёв распорядился послать всем членам распущенного в первый день съезда Президиума ЦК 23 февраля, когда корректировать какие-то тезисы и тем более менять концепцию доклада было уже поздно. За один вечер его полностью переписать никто бы не смог. Вопрос поэтому стоял по-другому: зачитывать этот доклад делегатам съезда или воздержаться.

Сохранились пометы на том экземпляре доклада, который был направлен Суслову. Две или три пометы носили чисто эмоциональный характер. Существенна вот эта запись Суслова на полях: «…этот вопрос мы не можем вынести за пределы съезда, а тем более в печать»[224]. После этого Суслов добавил: «Не обнажать язвы перед обывателем».

Но Хрущёв и не собирался работать на обывателя. Его главная задача заключалась в том, чтобы не допустить в партии и стране любого проявления несогласия с ним. Оставалось сделать последний шаг: зачитать подготовленный доклад о культе Сталина на съезде. Хрущёв при помощи Куусинена и тут всё просчитал. Чтобы застраховать себя от вотума недоверия, он решил сначала провести процедуру выборов нового состава ЦК и только потом выйти на трибуну со скандальным докладом. Почему выборы на том этапе оказались у него в приоритете? Да потому, что он заранее хотел обеспечить себе в новом составе ЦК полную поддержку. Он не исключал, что его доклад о культе Сталина вызовет возмущение оголтелых сталинистов, коих среди делегатов было не так уж и мало. И они могут поставить вопрос о его смещении. Однако шансов на успех у них уже не будет, ибо по уставу этот вопрос решает ЦК. А кто в этом органе имел преобладающее большинство?

К слову, на этом этапе Суслов подыграл Хрущёву весьма удачно. Именно он взял под свой контроль выборы нового состава ЦК. По его предложению съезд расширил новый состав ЦК со 125 до 133 человек, число кандидатов в члены ЦК поднял со 111 до 112 человек и чуть ли не вдвое увеличил Центральную ревизионную комиссию. Ради чего всё это делалось? Конечно же, чтобы провести в руководство как можно больше сторонников Хрущёва и обеспечить ему при любом раскладе подавляющее большинство. Кстати, основную массу кандидатур в новый состав ЦК тоже подобрал и заранее согласовал с Хрущёвым именно Суслов.

Когда съезд определился по количественному составу нового ЦК, состоялось голосование. В нём принял участие 1341 делегат. Секретарь ЦК Аристов, маршал Конев, Фурцева, сам Хрущёв и ещё несколько человек получили по одному голосу против, маршал Жуков – два, Молотова – три. Суслов же был выбран в состав ЦК единодушно.

После этого Хрущёву было уже ничего не страшно. Он знал, что при любом раскладе гарантированно остаётся руководителем партии. И уже ничего ему не мешало сделать следующий шаг для разгрома своих противников – выступить со скандальным докладом о культе Сталина.

Свой курс Хрущёв избрал. А Суслов?

Произнесённый Хрущёвым на XX съезде партии доклад о культе Сталина стал потрясением не только для многих советских коммунистов. Он вызвал шок у большинства руководителей иностранных компартий. Лидеру поляков Болеславу Беруту вообще стало плохо. Он, как говорили, на почве переживаний сильно заболел и уже так и не смог после съезда выехать к себе в Варшаву, скончавшись 12 марта 1956 года в Москве.

Хрущёвский доклад вызвал брожения, по сути, во всей Восточной Европе. Особенно остро события развивались в Польше и в Венгрии. Но если в Польше в конце концов многое удалось урегулировать политическими методами, то в Венгрии недовольство масс правящим режимом переросло в вооружённый мятеж, на подавление которого пришлось бросить советские войска.

Итак, Венгрия. С советской стороны там в урегулировании ситуации была задействована чуть ли не половина кремлёвской верхушки. При этом немалая роль отводилась конкретно Суслову. Почему? Он этой страной детально занимался более других членов Президиума ЦК КПСС – ещё с весны 1946 года, сразу с момента назначения заведующим отделом внешней политики ЦК ВКП(б).

В хранящемся в РГАНИ фонде Суслова отложились несколько дел с разными материалами о положении дел в послевоенной Венгрии и его рукописными пометами. По ним можно сделать вывод, что первое время главным консультантом Суслова и всего отдела внешней политики ЦК по Венгрии был крупнейший советский экономист еврейско-венгерского происхождения Евгений Варга, руководивший с 1927 года в Москве академическим Институтом мирового хозяйства и мировой политики (напомню: именно этот учёный в своё время предсказал мировой экономический кризис конца 1920‐х годов, чем заслужил уважение Сталина).

Так вот как раз Варга после очередной поездки на родину летом 1946 года согласился встретиться с сотрудниками отдела внешней политики и рассказать о сложившейся в Венгрии ситуации. На его выступлении присутствовали также стенографистки, которые потом свои записи передали Суслову. И что отметил учёный? По его мнению, в Венгрии так и не сформировалась крепкая власть, местная компартия в коалиционном правительстве действовала неэффективно ввиду острой нехватки квалифицированных кадров, зато очень сильные позиции в стране сохранила ориентированная на Запад венгерская буржуазия.

Естественно, наших партаппаратчиков интересовало, с кем следовало бы в Будапеште иметь дело. До этого они привыкли общаться в основном с Матьяшем Ракоши и его людьми. А Варга назвал чуть ли не десяток новых для наших партфункционеров имён, которые оказались в венгерских коридорах власти. Особое место в его списке занимал президент страны Золтан Тилди и премьер-министр Ференц Надь. Один из заместителей Суслова – Баранов, курировавший Восточную Европу, – хотел узнать от Варги, насколько эти руководители разделяли левые идеи. Раньше он опирался лишь на мнение Ракоши, который считал Ференца Надя человеком более близким к левым, нежели Тилди. Но Варга дал понять, что Ракоши вводил советских коллег в заблуждение. По его словам, Надь всегда был более правым и имел много недостатков, в частности, не обладал опытом государственной деятельности, не знал ни одного иностранного языка. Но, как считал Варга, советской стороне очень стоило бы с ним поработать, и это могло бы укрепить советско-венгерские отношения.

Чуть позже очень рекомендовал нашим партаппаратчикам поработать с Ференцем Надем и другой специалист по Венгрии – Р. Санто. Докладывая 2 ноября 1946 года Суслову о прошедшем в Будапеште III съезде Венгерской компартии, он особо отметил, что действующий венгерский премьер-министр настроен на сотрудничество с коммунистами и сохранение коалиционного правительства.

Помимо этого, Р. Санто предупреждал, что пока никто в Венгрии так и не смог существенно ослабить экономические позиции буржуазии. Зато произошло усиление реакции, которая взяла курс на раскол демократических сил. Безусловно, в той ситуации немало зависело от Венгерской компартии. Но, по мнению Р. Санто, большинство ее руководителей ещё не определились даже по главным вопросам, и у многих в головах идеологическая путаница.

Похоже, Суслова многие оценки и выводы как Е. Варги, так и Р. Санто очень удивили. Не случайно он попросил отвечавший за Венгрию сектор отдела внешней политики ЦК найти других – альтернативных – специалистов, которые могли бы дать свои характеристики венгерским коллегам. Выбор наших аппаратчиков пал на одного из учредителей Венгерской компартии – Бела Санто. А тот выделил лишь Ракоши и старого подпольщика Яноша Кадара. Другие ведущие функционеры, его мнению, не годились. Заместитель генсека Михай Фаркаш, к примеру, брался за всё, но ни в чём не разбирался, и поэтому в аппарате его не любили. Руководитель отдела государственной и экономической политики Эрне Герё предпочитал управлять по телефону. На этом фоне выделялся руководитель отдела по работе в деревне Имре Надь, который один из немногих в партии был очень хорошо образован. Но он был с ленцой и вообще считал себя политически оттеснённым и ущемлённым. К тому же Ракоши не считал нужным его популяризировать в венгерских массах, в том числе и в деревнях.

Рассказав о недостатках венгерских руководителей, Бела Санто выделил также два фактора, которые следовало учитывать советским коллегам при выстраивании отношений с венграми. Он обращал внимание на то, что значительная часть рабочего класса Венгрии заражена антисемитизмом в силу старого политического воспитания. И второе. Тот же Ракоши, немало лет проведший в Москве, считал, что многие бывшие венгерские политэмигранты, вернувшиеся после войны на свою историческую родину, мало на что были способны, и противился их выдвижению на руководящие посты. Может быть, он видел в них своих конкурентов. А может, опасался, что они распространят какой-то компромат, связанный с московским периодом его жизни.

Нашим международникам из центрального партаппарата прислушаться бы к мнениям осведомлённых специалистов. Но Москва в 1946–1947 годах сделала ошибочную ставку на Ракоши, который особо не скрывал стремления установить у себя на родине единоличную диктатуру. Кремль приложил немало сил для того, чтобы привести его к власти, и в 1947 году закрыл глаза на фальсификацию итогов прошедших в Венгрии выборов.

С чего же начал этот князёк? С арестов оппозиционных лидеров. И Москва его не остановила. Своего апогея репрессивная политика Ракоши достигла весной 1949 года. Удар обрушился на Ласло Райка. Сначала в коммунистическом правительстве Венгрии он занимал пост министра внутренних дел. Ракоши был очень недоволен тем, что Райк стремился в своём ведомстве проводить самостоятельную политику и многие свои шаги с ним не согласовывал. Но ещё больше он боялся, как бы Райк не докопался до тёмных страниц в его прошлом. Он резонно полагал, что Райк имел для этого очень много возможностей, ведь к нему перешли секретные архивы и часть сохранившейся агентуры бывших спецслужб. Однако убрать с политической арены сильного функционера оказалось непросто. И только в 1948 году ему удалось переместить Райка на другую позицию – министра иностранных дел. Но в новом качестве Райк стал представлять опасность уже не только для Ракоши, но и для Москвы. Дело в том, что Райк не раз высказывался за укрепление связей с Югославией, где бал правил личный враг Сталина маршал Иосип Броз Тито. Возникли подозрения в нелояльности нового министра иностранных дел Венгрии Кремлю. Эти подозрения оказались на руку Ракоши. Он обвинил своего бывшего соратника в шпионаже в пользу Америки, в насаждении в Венгрии титовского курса и в заговоре и бросил его в тюрьму.

Довольна ли была Москва? Не совсем. Наш посол в Венгрии Георгий Пушкин, который давно подозревал Райка в антисоветских настроениях, все же считал, что и Ракоши сильно доверять не стоило бы. Он видел, что венгерский лидер вёл свою игру, далеко не во всём отвечавшую советским интересам. Ему, в частности, очень не нравилось, что Ракоши попытался создать в Венгрии ручную политическую оппозицию, никак не связанную с Москвой. Пушкин не исключал, что Ракоши в перспективе отвернется от нашей стороны.

В свою очередь Ракоши видел в Георгии Пушкине угрозу своему курсу на установление безраздельной власти. И начал с Москвой торг. Он хотел, чтобы Кремль отозвал советского посла из Будапешта. Взамен Ракоши пообещал выставить Райка в роли организатора международного заговора и превратить суд над ним в громкую кампанию по осуждению политики Тито. И Сталин пошёл венгерскому лидеру навстречу.

Информационное сопровождение затеянного процесса с советской стороны должен был обеспечить Суслов. 9 сентября 1949 года Ракоши телеграфировал ему: «По делу Райка завтра 10‐го опубликуем обвинительный акт. Прошу сообщить об этом ТАСС, чтобы редакция могла подготовить соответствующие места. Процесс начнётся 16‐го сентября. Приглашаем советских специальных корреспондентов».

Как отреагировал Суслов? Он командировал в Будапешт в качестве специального корреспондента газеты «Правда» Бориса Полевого. А всего процесс над Райком освещали 47 журналистов из левых изданий четырнадцати стран. Конечно же, окончательно судьбу Райка решал отнюдь не Суслов. Позицию озвучил Сталин 22 сентября. В письме к венграм он сообщил: «Считаю, что Л. Райка надо казнить». Приговор был приведён в исполнение 15 октября.

Был ли Суслов убеждён в справедливости занятой Кремлём позиции? Не думаю. Всё говорит о том, что Ракоши никогда не внушал Суслову полного доверия. Но далеко не всё было в его силах. Суслов вынужден был осторожничать и зачастую своё мнение держать при себе. Один из главных его консультантов по Венгрии – Варга – в 1947 году был заподозрен в низкопоклонстве перед Западом и оказался в опале. Политбюро даже пошло на реорганизацию института Варги, который до этого поддерживал отношения со многими бывшими немецкими и венгерскими политэмигрантами. И Суслов знал, что за всем происходившим маячила фигура непосредственно Сталина.

А летом 1949 года не повезло уже Георгию Пушкину, которого Суслов помнил ещё по временам учёбы в Институте народного хозяйства имени Плеханова. Суслов, когда возглавил в аппарате ЦК отдел внешних сношений, сразу доверился давнему товарищу. Однако Кремль, как мы знаем, под давлением Ракоши убрал его из Венгрии.

Понятно, что Суслов не хотел стать следующим в очереди на удаление из коридоров власти. Поэтому он постоянно лавировал и часто исходил из политической целесообразности, а то и вовсе руководствовался лишь текущей конъюнктурой.

Ровно через месяц после расправы над Райком в Будапеште открылось третье совещание Коминформа, ставшее для этой организации последним. Из Москвы на него прибыл Суслов, объявивший в своей речи США поджигателями войны. А главное, он привёз утверждённую Сталиным резолюцию. Документ назывался: «Компартия Югославии во власти убийц и шпионов». Следующая поездка Суслова в Венгрию состоялась в апреле 1950 года. Он был включён в состав делегации, приглашённой на празднование пятилетия освобождения Венгрии от немецких войск. Саму делегацию возглавил заместитель председателя советского правительства маршал Ворошилов.

Сразу возник вопрос: зачем Москве понадобилось направлять в Будапешт сразу несколько высоких фигур? Неужели недостаточно было одного Ворошилова (или, наоборот, одного Суслова)?

Дело в том, что пятилетняя годовщина послужила только поводом для визита. У Москвы возникло подозрение, что Ракоши, устранив с политической арены возможных конкурентов, стал сворачивать с советского курса. Следовало вновь прощупать настроения венгерского руководства. Этим и должен был заняться Суслов. Но как на годовщину освобождения страны послать делегацию во главе с гражданским человеком, пусть и в статусе секретаря ЦК? Венгры могли этого не понять. Поэтому главной делегации, исключительно в представительских целях, назначили знаменитого маршала.

Похоже, по возвращении в Москву Суслов сумел заронить в Кремле зёрна недоверия к Ракоши. Но что венгерскому лидеру было сусловские сомнения! Вскоре он бросил в тюрьму старого подпольщика Яноша Кадара.

Гнев Кремля в адрес Ракоши вылился наружу лишь после смерти Сталина. В июне 1953 года венгерский лидер вместе с группой соратников был приглашён в Москву, где Хрущёв, Молотов и Микоян устроили ему сначала разнос за отрыв от масс и нехватку в стране продовольствия, а потом предъявили обвинения в необоснованных репрессиях. Венгерские гости в своё оправдание попробовали сослаться на указания советских советников.

Вскоре не без советского участия новым премьер-министром Венгрии стал Имре Надь, который тут же пошёл на кардинальные реформы в стране. Но из одной крайности его бросило в другую. Воспользовавшись многими промахами, Ракоши в начале 1955 года попробовал взять реванш. С его подачи Кремль вызвал венгерского лидера в Москву для разбора полётов. Дальше последовало отстранение Надя от власти. И вскоре Ракоши вернул себе все прежние полномочия. Но одно дело – вернуться к власти, и совсем другое – удержать ее. А с последним у Ракоши возникли серьёзные проблемы, что очень обеспокоило Кремль.

Москва весной 1956 года снова стала задумываться о том, следует ли изо всех сил держаться за Ракоши. Она очень хотела нормализовать наконец отношения с Югославией. Но Тито через свои каналы дал понять, что это невозможно, пока в соседней Венгрии будет находиться у власти долго его оплёвывавший Ракоши. Хрущёв вынужден был в конце мая лично отправиться в Белград, где намекнул, что, пока Ракоши не уйдёт в отставку, воздержится от дальнейшего сближения с Венгрией. Но советский лидер никак не мог просчитать реакцию венгров. Советский посол Андропов в своих телеграммах в Москву продолжал убеждать, что в интересах СССР сохранение Ракоши, а если кто из венгерских видных коммунистов и представлял для нас опасность, так это резко активизировавшийся Кадар.

Чтобы узнать реальное положение дел, Хрущёв по возвращении из Югославии направил в Венгрию для неофициальной инспекции Суслова (формально секретарь ЦК КПСС отбыл в отпуск с недельной остановкой в Будапеште). «8 июня 1956 года, – вспоминал советский переводчик Владимир Байков, – Михаил Суслов, член Президиума ЦК КПСС, уже в то время главный идеолог партии, по дороге на отдых прибыл в Венгрию, взяв переводчиком меня. Сначала он беседовал с Ракоши. Разговаривал и с Имре Надем, как раз перед этим отметившим своё 60‐летие. На юбилее присутствовало около 50 гостей, но ни одного члена Политбюро ЦК ВПТ. На беседах Суслова с Матьяшем Ракоши и Имре Надем я не присутствовал, они знали русский, а вот разговоры Суслова с Кадаром мне довелось переводить.

Янош Кадар к этому времени был избран первым секретарём Будапештского областного комитета Венгерской партии трудящихся. Придя на беседу, Кадар тепло поздоровался с Сусловым, а потом и мне крепко пожал руку. По неписаному протоколу это не очень-то было принято, переводчику полагается кивнуть, и достаточно – ведь он одно из последних лиц в политическом колесе. Выражение удивления, смешанное с неодобрением, промелькнуло на лице Суслова»[225].

По ходу разговора Кадар, как свидетельствовал Байков, не раз касался Ракоши, который в своё время его посадил в тюрьму. Кадар считал, что Ракоши действовал по приказу Кремля, и поэтому вроде бы обиды лично на него не держал. Однако он был уверен, что Ракоши тяжело болен и его следует убрать из руководства по состоянию здоровья.

Главное, что волновало Кадара, – отсутствие у венгерской компартии авторитета в Венгерском обществе. Но Суслову важно было другое: кто мог бы вместо Ракоши возглавить страну? «Когда Суслов, – рассказывал Байков, – поинтересовался у Кадара, кто может возглавить сейчас Венгрию вместо Ракоши – Герё, Надь, Мюнних или ещё кто-то из молодых политиков, Кадар ответил, что Герё не авторитетен, Надь постарается повернуть страну в проюгославском настроении.

Тогда Суслов спросил, не возьмётся ли Кадар сам повести Венгрию?

Тот с удивительной решительностью заявил:

– При такой прямой зависимости от Москвы и полной несамостоятельности страны в основных направлениях – куда и как развиваться Венгрии, у меня надежды на вывод из такого глубочайшего политического и экономического кризиса нет. Вам, советским руководителям, надо всё менять в корне и в отношениях со страной, и с нами.

Суслов сухо поблагодарил за содержательную беседу: на его почти всегда непроницаемом лице ничего не отразилось»[226].

Когда встреча с Кадаром закончилась, у Байкова сложилось впечатление, что Суслов остался недоволен и пришёл к выводу, что на данный момент для Москвы целесообразней было бы сохранить во власти Ракоши. Но советский переводчик ошибался. Суслов уже тогда стал рассматривать Кадара как возможного преемника Ракоши.

«После длительной беседы с Кадаром, – телеграфировал он 13 июня в Москву, – я сомневаюсь, что он (Кадар. – В.О.) отрицательно настроен против СССР. Введение же его в Политбюро <венгерской партии трудящихся> значительно успокоит <в Венгрии> часть недовольных, а самого Кадара морально свяжет <с Советским Союзом>»[227].

По-хорошему, Суслову следовало настоять на немедленном исполнении своих рекомендаций, ведь брожения в венгерском обществе уже грозили вылиться в нечто более страшное. Но никто не торопился.

Противники же правящей венгерской верхушки униматься отнюдь не собирались. Они в те дни создали «Кружок Петёфи», вокруг которого начали объединяться студенты и интеллектуалы. В ходе дискуссий о культуре и литературе интеллигенция приходила к радикальным выводам о необходимости смены любыми путями действующего режима.

Тут ещё пришли тревожные вести из Польши. Там 28 июня 1956 года недовольные рабочие вышли на улицы. А что Москва? Она решила продолжить смотрины венгерских кадров.

Следующим в Будапешт 13 июля 1956 года прибыл на неделю Анастас Микоян. После бесед с венгерскими политиками он предложил Яношу Кадару и Имре Надю объединиться вокруг Эрнё Герё. Тот одно время был министром госбезопасности Венгрии и не меньше Ракоши оказался замаран в масштабных репрессиях. Народ Венгрии его не любил.

Неудивительно, что новый ставленник Москвы надежд Кремля не оправдал. Позже это признал и Хрущёв, заявив 3 ноября 1956 года на Президиуме ЦК КПСС: «Моя и Микояна вина, что Герё предлагали, а не Кадара. Поддались Герё».

Позже Кремль пригласил Герё и Кадара в Москву. С нашей стороны в роли главных переговорщиков выступили Микоян и Суслов. Они приняли на Старой площади Герё, Кадара и двух их коллег 6 октября 1956 года. В ходе встречи Суслов убедился, что Герё – отработанный материал. Надо было дожимать Кадара, иначе власть в Венгрии перетечет в руки Надя.

Дожимать Кадара он решил не в своём кабинете, а в расслабленной домашней обстановке и без Герё. Суслов пообещал ему серьёзную экономическую экономическую помощь Венгрии. Кадар вообще-то был не прочь возглавить страну. Но он относился к прагматикам и понимал, что большинство народа пока готово пойти за Надем, но не за ним. Поэтому первое, что он спросил Суслова: почему Москва выбрала его, а не Надя? Суслов честно ответил: мол, есть опасность, что при Наде в руководстве Венгрии окажутся одни бывшие московские политэмигранты и страна быстро переориентируется на Югославию, чего Москве не очень-то, мягко говоря, хотелось.

Кадар дал Суслову весьма уклончивый ответ. Он предпочёл выжидательную тактику. Может, у него ещё была надежда как-то договориться с Надем. Но Кадар не учёл одного: упускалось драгоценное время.

Катализировали венгерские события новости из Польши. Там народ добился отставки Эдварда Охаба и прихода к власти недавно освобождённого из тюрьмы Владислава Гомулки. Многие венгры задались вопросом: почему такое нельзя повторить и в их стране?

Кремль плохо понимал, кто такой Гомулка и что от него можно ждать. Не случайно Хрущёв срочно вызвал находившегося в отпуске в Крыму Микояна и, захватив с собой ещё Молотова и Кагановича, 21 октября 1956 года вылетел в Варшаву, чтобы лично увидеть нового польского лидера. Правда, готовясь к встрече с Гомулкой, Хрущёв не стал делать ставку только на политические методы. Одновременно он дал указания нашим военачальникам, которые двинули на Варшаву танковую дивизию из состава дислоцированной в Польше Северной группы войск. Манёвры Хрущёва вроде бы подействовали на поляков отрезвляюще.

В Венгрии же всё пошло иначе. Когда народ 23 октября вышел на улицы Будапешта, Герё отказался уходить в отставку и решил удержаться в своём кресле на советских штыках. Он сам попросил Москву немедленно ввести в Будапешт дислоцированный в Венгрии с 1945 года Особый корпус. Хрущёв же хотел, чтобы Герё свою просьбу оформил письменно. Однако власть в Венгрии уже готовился принять Надь, у которого настроение менялось чуть ли не каждую минуту. В конце концов ответственность взял на себя премьер Хегедюш. Уже собираясь в отставку, он упросил парламент ратифицировать просьбу правительства ввести в Венгрию советские войска.

Вечером 23 октября ситуацию в Венгрии обсудил Президиум ЦК КПСС. Присутствовавшие Булганин, Каганович, Микоян, Молотов, Первухин, Сабуров, Хрущёв, Суслов, Брежнев, Жуков, Фурцева и Шепилов единогласно высказались за ввод войск. В Будапешт решили направить Микояна и Суслова. Хрущёв рассчитывал на дипломатические способности первого и знание венгерской специфики второго. Другой вопрос, насколько два кремлёвских посланца оказались готовы к возложенной на них миссии.

Анализ причин, приведших к трагедии, Москва сделала уже позже. Кое-что она потом озвучила зарубежным коллегам. Сошлюсь здесь на состоявшуюся 22 января 1957 года встречу в Москве Хрущёва и Суслова с представителями Итальянской компартии. Два наших руководителя подчеркнули, что Ракоши и Герё за годы своего правления наломали немало дров, допустив серьёзные ошибки в экономике и политике, и их ошибками воспользовались местная реакция и соседняя Югославия. Так, Суслов указал итальянцам, что контрреволюция в Венгрии использовала лозунг борьбы «против 200 еврейских семей»[228]. Хрущёв заявил, что протесты венгров были вызваны репрессиями, которые организовали в стране Ракоши и Герё, и снова подчеркнул интриги югославов, мечтавших свалить Ракоши и Герё и создать проюгославское государство во главе с Надем. Суслов же добавил: «Сказались и особенности чисто венгерского происхождения: многие годы фашизма, участие <Венгрии> в войне на стороне гитлеровской Германии»[229].

Этот анализ Кремль сделал, повторю, в начале 1957 года. А что последовало после выхода венгров 23 октября 1956 года на улицы Будапешта? СССР применил силу. Сразу после заседания Президиума ЦК, в 23 часа, начальник советского Генштаба маршал Соколовский приказал генералу Лащенко двинуть Особый корпус из Секешфехервара на Будапешт. В венгерскую столицу вступили почти 6 тысяч наших солдат, 120 БТРов и 156 орудий. Но их появление на улицах Будапешта мало кого из протестантов умиротворило. Наоборот, часть мятежников взялась за оружие.

Утром 24 октября на аэродром Секешфехервара приземлились два борта из Москвы. На первом находились А. Микоян, председатель Комитета госбезопасности И. Серов со своим первым заместителем С. Бельченко и первый заместитель начальника Генштаба М. Малинин. Главным пассажиром второго борта был Суслов.

Из штаба Особого корпуса московские эмиссары в сопровождении танков и БТР направились в Будапешт. «А.И. Микоян и М.А. Суслов, – рассказывал позднее сын тогдашнего советского посла в Венгрии Ю.В. Андропова Игорь, – остановились на том же проспекте Сталина, где предыдущим днём бунтовали демонстранты, в правительственной резиденции, названной с давних послевоенных времён «домом Ворошилова».

В эту резиденцию тут же прибыл Юрий Андропов. Микоян встретил его очень холодно. По рассказу сына Андропова, он с порога заявил послу, что тот сгущал тучи и явно преувеличивал силы повстанцев. Парадокс заключался в том, что заявление Микояна происходило под аккомпанемент пулемётной стрельбы на улице. Затем Микоян и Суслов отправились на встречу с Надем. Андропова они с собой не взяли.

Вечером 24 октября Микоян и Суслов отправили в Москву первую шифровку, повторив, что посольство, по их мнению, преувеличивало опасность. Как полагали московские эмиссары, достаточно было подавить очаг восстания на радиостанции, где собралось около четырёх тысяч протестантов, чтобы ситуация в Будапеште нормализовалась.

Неужели ни Микоян, ни Суслов не видели, что творилось на улицах Будапешта, не слышали пулемётные очереди? У меня есть только одно объяснение. Видимо, они рассчитывали быстро найти разумный компромисс с Надем без дальнейшей активизации советских войск. Генерал Лащенко тоже полагал, что все наши части следовало вывести из Будапешта.

Однако Андропов стоял на своём: в Венгрии произошел настоящий мятеж, венгерским коммунистам надо помочь защитить демократию. Выводить наши войска нельзя, иначе завтра их место займут американцы.

Новая ошибка с советской стороны была допущена 25 октября. Наши войска разогнали демонстрацию на площади Кошута. Погибли 60 человек. Это резко усилило антисоветские настроения во всей Венгрии.

Знал ли об этом Суслов? Безусловно, да. Сотрудники нашего посольства Владимир Крючков и Владимир Казимиров по нескольку раз в день приносили ему переводы статей из венгерской периодики и сводки сообщений будапештского радио. Эти переводы, кстати, до сих пор хранятся в РГАНИ в фонде Суслова[230].

Вечером 25 октября Микоян и Суслов отбили в Москву телеграмму. Они доложили: «Сегодня, 25 октября, после успокоения положения к утру, в середине дня вновь положение в Будапеште осложнилось. На парламентской площади собралась огромная толпа, которая на требования советских военных отказывалась расходиться. К тому же по нашим войскам было сделано несколько выстрелов с крыш прилегающих домов и был зажигательной бутылкой зажжён наш танк. В результате всего этого был открыт огонь и, как сообщают, было убито 60 человек венгров, не считая раненых.

Кроме того, у здания самого ЦК ВПТ на глазах у т. Серова разгорелась перестрелка между нашими танкистами и венгерской ротой, прибывшей для усиления охраны здания ЦК. Танкисты заподозрили в прибывших повстанцев. В перестрелке убито 10 человек из венгерской роты и 1 тяжело ранен. Это произошло, когда мы заседали с венгерскими товарищами в ЦК, причём пулемётчик из нашего танка дал очередь из крупнокалиберного спаренного пулемёта по окнам зала заседания»[231].

Надо было что-то предпринимать. Но что? По мнению московских эмиссаров, поменять настрой венгров мог только Надь. Но тот Суслову заявлял одно, а сам втайне договаривался мятежниками о другом.

Кто-то посоветовал шантажировать Надя компроматом. Суслов знал о старых связях Надя с нашими спецслужбами ещё с коминтерновских времён. Но Надь вновь всех обхитрил и вскоре сделал опасные заявления по радио.

Московские эмиссары были шокированы. Сохранились сделанные в Будапеште председателем нашего КГБ Иваном Серовым записи: «28 октября. В 7 часов 15 минут утра меня разбудил посол товарищ Андропов. Я немедленно разбудил Анастаса Ивановича и всё рассказал. Он стал будить товарища Суслова, одеваться, и поехали в президентский дворец говорить с Надем.

Товарищей Микояна и Суслова я оставил в броневиках, а сам пошёл во дворец. В этой громадине я еле нашёл радиокомнату. Дворец был пуст. Кроме радиста я никого не видел. Спросил, где премьер, он ответил, что приехал с кем-то, выступил по радио и уехал.

От дворца мы поехали в ЦК. Там был уже военный табор».

От встреч с русскими Надь предпочёл уклониться. Серов смог его разыскать и вытащить лишь ближе к вечеру. Надь снова понадавал много обещаний, но взамен попросил вывести из Будапешта войска. Микоян и Суслов сказали, что передадут эту информацию в Кремль.

Вечером 28 октября Серов записал: «Анастас Иванович сказал, что Никита <Хрущёв> посоветовал принять предложение венгров и вывести войска наши из Будапешта, а нам всем вернуться в Москву». Однако стоило начать отвод войск, как разъярённая толпа учинила самосуд над венгерскими чекистами, которые охраняли Будапештский горком партии.

В развитие венгерских событий неожиданно вмешались известия с Ближнего Востока: 30 октября Израиль атаковал Египет. Франция и Англия сразу полностью поддержали агрессию Израиля, и Хрущёв сильно занервничал. Он испугался, как бы пример Израиля не вдохновил Запад с оружием в руках выступить в поддержку венгерских мятежников. Поэтому он отказался от ранее принятого решения вывести из Будапешта наш Особый корпус. Более того, он стал склоняться к тому, чтобы ввести в Венгрию дополнительные войска, за что сильно ратовал всё последнее время посол Андропов. Перемены в настроении советского лидера очень огорчили Микояна. Он даже пригрозил Хрущёву своей отставкой, если Кремль его не послушает.

Окончательно вопрос был решён 2 ноября на заседании Президиума ЦК КПСС. На нём присутствовали Булганин, Ворошилов, Каганович, Микоян, Молотов, Сабуров, Суслов и Брежнев, а также венгерский гость Кадар. Министр обороны Георгий Жуков заявил: «…уходить нам оттуда нечего». Он предложил направить в Будапешт для подавления мятежа маршала Ивана Конева. Хрущёв добавил, что по линии ЦК в Венгрию следовало бы вернуться главному советскому чекисту Серову. Потом советский лидер пообещал, что, когда всё поутихнет, в Будапешт слетают Микоян, Суслов и Аристов.

Ещё одно заседание Президиума ЦК Хрущёв собрал 3 ноября. Оно также прошло с участием Кадара. Но когда заседание открылось, Хрущёв обнаружил, что «документы плохо подготовлены», и поручил доработать их Суслову, Микояну и Шепилову. Дальше началось обсуждение состава нового венгерского правительства. И тут настойчивость проявил Микоян, в этот раз в пользу Кадара. А затем партверхушка уточнила план новой военной операции под названием «Вихрь». Она началась 4 ноября и закончилась приходом к власти Яноша Кадара. Надя окончательно записали во враги.

Не дожидаясь окончания операции «Вихрь», Хрущёв дал Суслову новое задание – выступить во Дворце спорта перед партийным активом Москвы и представителями трудящихся с докладом в честь 39‐й годовщины Великого Октября. Главный в партии международник, воспользовавшись моментом, решил подвести итоги своей миссии в Будапеште. Он заявил, что все советские люди «радуются победе, одержанной венгерскими трудящимися над контрреволюцией». Правда, поверили ему не все.

Сразу после праздника Хрущёв вновь направил Суслова в Будапешт, но уже в компании Маленкова и Аристова. И что теперь увидели московские эмиссары? Бои в Будапеште прекратились. Но это не означало, что сопротивление было окончательно сломлено. Не принявшие Кадара политики призвали народ к забастовкам. Было очевидно, что забастовочное движение носило организованный характер. Но откуда оно управлялось, ни люди Кадара, ни наши чекисты сразу выявить не могли.

«Центром контрреволюции, – сообщали 14 ноября Суслов и Аристов в Москву, – остаётся Будапешт, где влияние мятежников среди населения продолжает быть ещё довольно сильным. Не исключена возможность того, что повстанцы попытаются ещё раз поднять население на демонстрацию или спровоцируют где-нибудь вооружённое выступление. В этих условиях особое значение приобретает вопрос усиления влияния наших друзей среди трудящихся Будапешта. Мы советовали тов. Кадару торопиться с оформлением Венгерской социалистической рабочей партии. Вчера был проведён партийный актив гор. Будапешта, показавший, что активисты поддерживают правительство Кадара и его программу. В беседе с т. Андроповым т. Кадар дал понять, что в ближайшее время друзья намереваются расширить состав правительства, введя в него наряду с коммунистами представителей других партий и беспартийных».

В этой обстановке многие кремлевские эмиссары считали себя вправе контролировать действия Кадара и раздавать указания новому венгерскому правительству.

Окружение Кадара с этим вынуждено были поначалу безоговорочно считаться, но, когда председатель КГБ Серов дал указание арестовать большие группы участвовавшей в мятеже молодёжи и эшелоном направить их для проведения следствия за пределы Венгрии, возроптало. Не случайно люди Кадара бросились к Серову спасать венгерскую молодёжь. Серов вместе с Андроповым вынуждены были доложить Суслову и Аристову детали запланированной спецоперации. Как отреагировали на эту акцию два секретаря ЦК КПСС, до сих пор неизвестно.

Оставался ещё нерешённым вопрос о Наде. Тот после поражения восстания укрылся в Будапеште в югославском посольстве. Но за него по-прежнему продолжала ратовать часть венгерской элиты.

Лучшим выходом из той ситуации могло бы стать включение Надя в коалиционное правительство Кадара. Это умиротворило бы многих. Кстати, Кадар какое-то время раздумывал, не стоит ли возобновить сотрудничество если не с самим Надем, то с людьми из его ближайшего окружения.

Однако советские эмиссары заняли другую позицию: 17 ноября Маленков, Суслов и Аристов внесли в ЦК предложение пообещать югославам Надя не трогать, но сразу после его выхода из посольства арестовать и переправить румынам.

Надь покинул югославское посольство 22 ноября. На следующий день Маленков, Суслов и Аристов доложили в Москву, что «Надь Имре настроен категорически против выезда из страны, не хочет делать никаких полезных нынешнему Венгерскому правительству заявлений, ссылаясь при этом на то, что он не на свободе. Как видно, Надь Имре основательно подготовлен югославами».

Надю выехать в Румынию всё-таки пришлось, но его сторонники стали лепить из него икону, что взбесило Кадара. Румынам пришлось Надя выдать Венгрии, где его ждал фальсифицированный судебный процесс и казнь.

Да, Хрущёв, когда в Венгрии страсти чуть поутихли, пытался отговорить Кадара от крайних мер. Но, оказалось, поздно. Джинн уже был выпущен из бутылки. Чтобы окончательно утвердиться, Кадар пошёл на физическое уничтожение своего оппонента.

Нельзя не сделать вывод, что трагическое развитие событий в Венгрии в большой степени объясняется непродуманными действиями советского руководства. И отчасти в этом повинен Суслов.

Надо признать, что решения XX съезда партии вызвали в обществе не просто разноречивые мнения, а чуть ли не раскол. Немало людей не согласилось с публичным осуждением культа Сталина. А сколько народу растерялось! Все хотели получить разъяснения.

Особенно нетерпеливой оказалась творческая интеллигенция. Расколотая на два лагеря – охранителей и либералов, она гадала, к чему готовиться: к возврату прошлого, отказу от «оттепели» или к новым послаблениям в искусстве. Не поэтому ли вскоре после XX съезда КПСС группа литературных генералов стала настойчиво добиваться встречи с высшим партруководством, чтобы из первых уст узнать позицию Кремля. В архивах отложились по меньшей мере шесть письменных обращений, поданных ими в ЦК с 29 февраля по 23 ноября 1956 года.

Однако верхам было не до писателей. Их самих раздирали противоречия. Далеко не все в Кремле приняли установки Хрущёва. Кто-то даже был не прочь организовать скрытый саботаж новому курсу советского лидера. Поэтому Хрущёв все силы бросил на укрепление своего положения. Встреча с литературным генералитетом несколько раз откладывалась. Состоялась она лишь в декабре 1956 года и проходила три дня на Старой площади. Из высшего руководства в ней участвовали пять секретарей ЦК: Брежнев, Поспелов, Суслов, Фурцева и Шепилов.

Как и предвидел Суслов, радикальные либералы продолжили гнуть свою линию. Им мало оказалось учреждения новых журналов. Они высказались за пересмотр постановления ЦК 1946 года об Ахматовой и Зощенко и замахнулись на цензуру. Охранители же надеялись взять реванш и вернуться к прежней политике запретов. При этом и консерваторы, и либералы рассчитывали, что секретари ЦК возьмут на себя роль арбитров. Но у секретарей ЦК у самих не было единого мнения. Сверхосторожный Поспелов, будь его воля, избавил бы советское искусство от любой крамолы. Достаточно вспомнить, как он отзывался о публикации в «Новом мире» романа Дудинцева «Не хлебом единым». А очень энергичный Шепилов, наоборот, очень даже сочувствовал многим прогрессистам и искал способы защитить главного редактора «Нового мира» Симонова. Не поэтому ли Суслов во время трёхдневной встречи с писателями предпочёл встать над схваткой и особо в ход дискуссии не вступал? Он позволил писателям из разных группировок выпустить пар, а раздачу обещаний возложил на нового фаворита Хрущёва – Шепилова.

Предложения партаппаратчиков по названию новой газеты. 1956. [РГАНИ]

Постановление ЦК КПСС о создании газеты «Советская Россия». 1956 г. [РГАНИ]

Похоже, что Суслов уже тогда предвидел, что партию и страну ждали ещё более жестокие раунды борьбы за власть. Ведь никуда не исчезли ни Молотов с Маленковым, ни Куусинен. Просто одних Кремлю удалось чуть поприжать, а другие по-прежнему старались находиться в тени. Не с этого ли момента Суслов всё чаще стал расходиться с Куусиненом, что заставило того сделать ставку на Шепилова? Суслов, однако, не дремал и сумел на этом этапе переиграть своего бывшего опекуна с его новым ставленником.

Впрочем, Шепилова особо и не надо было обыгрывать. Он сам постоянно подставлялся. Ему нравилось позировать художникам, щеголять перед фотографами, красоваться на обложках западных изданий. А это очень раздражало Хрущёва: Шепилов должен был понимать, что лицо у страны одно – это ее лидер. Остальным следует играть роль свиты, но не короля.

Сильно подвела Шепилова его обидчивость. Много лет занимаясь политикой, он так и не осознал, что нельзя поддаваться эмоциям и демонстрировать публике и начальству свои слабости. Ну пару раз накричал на него не по делу Хрущёв. Так зачем же сразу искать поддержку у Маленкова? Неужели Шепилов не знал, что затевался бунт против первого секретаря ЦК?

Кстати, чем конкретно были недовольны Маленков и его соратники? Скорее всего, «собака» была зарыта в майских решениях Кремля. Хрущёв взял курс на децентрализацию управления народным хозяйством, упразднил 25 отраслевых министерств и создал новые территориальные органы – совнархозы. Получалось, что значительная часть выдвинутых при Сталине руководителей лишалась власти.

Главными организаторами бунта были, скорее всего, Маленков и Молотов. Ещё несколько лет назад они враждовали, но принятые в 1955 году Хрущёвым меры по сокращению их полномочий побудили двух ветеранов советской политики объединиться. А на первую роль в путче старая гвардия выдвинула действующего председателя правительства Булганина.

На 18 июня 1957 года Булганин назначил заседание в своём кремлёвском кабинете президиума Совета Министров СССР. Повестка дня была самая рутинная. И вдруг по ходу дела кто-то предложил вернуться к вопросу о предстоявшем праздновании 250‐летия провозглашения города на Неве новой столицей России. Это очень удивило Микояна. Он напомнил, что ещё пару дней назад Президиум ЦК КПСС единогласно поддержал позицию Хрущёва, который предложил в торжествах принять участие всему руководству страны. Однако ремарка Микояна повисла в воздухе. Как оказалось, предстоявший юбилей был всего лишь поводом для того, чтобы вне плана срочно созвать весь Президиум ЦК. Булганин тут же позвонил Хрущёву на Старую площадь и предложил тому приехать к товарищам по партии в Кремль. Так заседание президиума Совмина СССР перетекло в заседание Президиума ЦК, на котором бразды председательствующего также достались Булганину.

Вопрос стоял однозначно: Хрущёв зарвался, и его следовало немедленно отправить в отставку. Кворум для этого у заговорщиков имелся. В Президиум входили 11 человек. За смещение Хрущёва готовы были проголосовать шестеро: пять членов Президиума правительства – Булганин, Каганович, Маленков, Молотов и Первухин – и председатель Президиума Верховного Совета СССР Ворошилов. Категорически же против были сам Хрущёв и Микоян.

Положение отчасти спас Микоян. Он обратил внимание на отсутствие трёх членов Президиума ЦК – зампреда правительства Сабурова, первого секретаря ЦК компартии Кириченко и Суслова, а также трёх кандидатов в члены Президиума – Шверника, Беляева и Аристова. Уточню: Суслов в тот момент находился в Варшаве, где участвовал в совещании стран – участниц Совета экономической взаимопомощи (СЭВ).

Микояну удалось убедить Булганина перенести обсуждение вопроса о Хрущёве на следующий день. Возможно, Булганин думал, что за одну ночь уже ничего не изменится, зато будут полностью соблюдены все демократические процедуры. Но он просчитался.

В игру вступил председатель КГБ Серов, который в случае смещения Хрущёва мог не только потерять свой пост, но и лишиться свободы. Уже вечером 18 июня он связался с двумя секретарями ЦК – Брежневым и Аристовым, чтобы к ночи выработать общую тактику. Во-первых, Брежнев как кандидат в члены Президиума ЦК мог бы на следующем заседании Президиума ЦК попытаться забаллотировать некоторые инициативы «старой гвардии». А во-вторых, Брежнев должен был помочь срочно вызвать в Москву отсутствовавшего Суслова. Расчёт делался на то, что пользовавшийся в партаппарате немалым авторитетом Суслов в качестве члена Президиума ЦК сможет отколоть от группы Булганина нескольких заместителей председателя правительства, а заодно и «примкнувшего к ним Шепилова».

«Я, – вспоминал позднее Серов, – подсказал Брежневу, что хорошо бы созвониться с ним (Сусловым. – В.О.), рассказать и прощупать его настроение. Вызвали Варшаву, и стал разговаривать <с Сусловым> вначале Брежнев, а затем Аристов. Когда они кончили, я спросил, как он. Они ответили, что он вроде за то, чтобы обсудить по-хорошему, но больше дельного ответа в отношении Хрущёва не сказал. Это похоже на Суслова, который держит нос по ветру, что я наблюдал не раз»[232].

Список кинематографистов, приглашённых к М.А. Суслову. 1962 г. [РГАНИ]

Насколько достоверны эти оценки? Как председатель КГБ Серов знал, что вести откровенные разговоры по телефону не стоило. Всё прослушивалось, даже по защищённым каналам связи. Тут важно было другое. Как только Суслов узнал о том, что происходило в Кремле, он немедленно вылетел в Москву, где сразу – без каких-либо колебаний – встал на сторону Хрущёва. Хотя на тот момент всё было ещё очень зыбко, баланс сил мог качнуться в любую сторону.

Вообще, власть Хрущёва с 18 по 21 июня 1957 года висела на волоске. Все заседания Президиума ЦК проходили очень нервно. Вот что рассказывал об одном из них секретарь ЦК Аверкий Аристов: «Первым взял слово Маленков, хотя мы подняли руки раньше всех: я, Беляев, Фурцева, Жуков, Шверник, Суслов, Кириченко, Мухитдинов и Козлов. Нам сказали: нет, вы посидите. Булганин, видно было, программу этого заседания разработал очень тщательно как председатель. Маленков выступил уверенно, со всеми жестами, присущими большому, крупному оратору. <…> Никому другому слова не было дано, кроме Маленкова, Молотова, Кагановича, Булганина, Ворошилова. Эта пятёрка нанесла остальным сидящим такой массированный удар, блицкриг, с таким ошеломляющим напором, речи были такие сильные, уверенные, что люди слабые могли дрогнуть и перейти на их сторону. Видимо, таков был расчёт»[233].

Известно, что старая гвардия собиралась перевести Хрущёва в министры сельского хозяйства, Суслова сослать на культуру, убрать из руководства председателя КГБ Серова и ряд других крупных фигур.

Переломить ситуацию помогли три человека: председатель КГБ Серов, блокировавший указание Булганина отправить во все обкомы, в ТАСС и на радио сообщения о смещении Хрущёва, министр обороны Жуков, который заявил, что без его приказа ни один танк не двинется в Москву для поддержки Булганина, и забытый ныне заведующий отделом сельского хозяйства по РСФСР ЦК КПСС Мыларщиков, собравший в своем кабинете 21 июня секретарей региональных обкомов для выработки консолидированной позиции. По сути, именно они подготовили нужную почву для пленума ЦК, которому и предстояло принять окончательные решения. Забегая вперёд, отмечу, что очень скоро вся троица оказалась победившему Хрущёву неудобна и была из руководящих органов убрана.

Пленум ЦК открылся 22 июня и продолжился ровно неделю. Его открыл Хрущёв, но с главным сообщением выступил Суслов. А он основной удар обрушил на трёх человек: Маленкова, Молотова и Кагановича, которые, однако, не являлись первыми фигурами в руководстве страны и партии. Получалось, что два человека из самого высшего руководства – Булганин и Ворошилов – сознательно выводились из-под огня критики. Почему? Умолчал Суслов и о том, что в оппозицию Хрущёву встала значительная часть руководства Совета Министров. Видимо, ему было невыгодно говорить о том, что курс Хрущёва не нашёл одобрения у половины правительства. Кстати, вскоре, объясняя руководству Венгрии суть происшедшего летом 1957 года, Суслов всё свёл к фронде нескольких человек: «За спиной ЦК и Президиума они всё больше и больше начали соревноваться между собой. И в июне месяце, воспользовавшись тем, что тов. Хрущёв был в Финляндии, меня и нескольких других членов Президиума не было по разным причинам в Москве, они пытались захватить руководство в свои руки. Отстранив тов. Хрущёва от руководства заседаниями Президиума ЦК, они поставили вопрос о коренном изменении состава Президиума и полной смене секретарей Центрального Комитета за исключением Шепилова. Таким образом, они встали на путь прямой агрессии против ЦК»[234].

Но в том выступлении на самом пленуме Суслов ни слова не сказал о главных причинах, которые спровоцировали у части высшего руководства недовольство Хрущёвым. И конечно же, не дал оценку осуществлённой Хрущёвым реорганизации управления экономикой. Зато сделал акцент на том, что группа Маленкова и Молотова собиралась не только ограничить полномочия руководителей региональных парторганизаций, но чуть ли не упразднить посты первых секретарей обкомов. Большинство членов ЦК составляли именно они, так что дружная поддержка линии Хрущёва и Суслова была обеспечена.

На этом роль Суслова не закончилась. Предшествующие события показали, как много зависело от того, кто вёл решающие заседания и ставил нужные вопросы на голосование. Ведь именно из-за того, что 18 и 19 июня на заседаниях Президиума ЦК председательствовал не Хрущёв, а Булганин, старая гвардия оказалась в шаге от победы. А кто мог дать гарантию, что на пленуме ЦК не нашлись бы желающие вступиться за поверженных Маленкова и Молотова? И Хрущёв сделал так, чтобы на всех заседаниях этого Пленума председательствовал лояльный Суслов.

Справился ли он с теми задачами, которые на него возлагались? Смотрим стенограмму пленума. Самые ударные речи в защиту Хрущёва произнесли Косыгин, Громыко, Устинов, Кириленко и Шелепин – люди, которые через десять с небольшим лет составят ядро в новом советском руководстве. Был ли Суслов настолько же убедителен?

«Именно Суслову, – писал историк Александр Пыжиков, – Хрущёв поручил атаковать «антипартийную группу» на июньском пленуме ЦК. Любопытно, что тот не справился с поручением: по стенограмме заметно, с каким трудом он говорит. В результате Хрущёв был вынужден перехватить инициативу, фактически прервав невнятное выступление Суслова»[235].

Почему же Суслов заминался? Разве ему было жаль Маленкова или Молотова? Да нет, с этими персонажами он давно уже ничего общего не имел. Сомнения у Суслова были по Ворошилову, Первухину и некоторым другим фигурам. Кстати, не он ли настоял на том, чтобы оставшийся у власти Хрущёв сохранил ещё на какое-то время в кресле номинального советского президента Ворошилова? А Хрущёв ещё долго помнил допущенную Сусловым в июне 1957 года неуверенность.

Теперь посмотрим, что стало с заговорщиками. Все потеряли только должности: кого-то совсем уволили, кого-то сильно понизили, но до арестов дело не дошло. Это потому, что Хрущёв оказался таким добреньким? Вряд ли он сильно изменился с 53‐го года, когда расправился с главным своим конкурентом – Берией. А как Хрущёв поступил с людьми Маленкова в 1955 году? Кто удалил из Москвы тогдашнего секретаря ЦК Николая Шаталина? И кто арестовал многолетнего помощника Маленкова Дмитрия Суханова?..

Летом 1957 года многое изменилось. Для уцелевшего во власти Хрущёва люди, работавшие прежде с Молотовым, Кагановичем, Ворошиловым, опасности уже не представляли. Или же кто-то посоветовал Хрущёву бунтарей раздавить морально, но не физически. При этом многие работавшие в окружении заговорщиков вообще никак не пострадали. Они либо остались на своих постах, либо перешли на аналогичные должности по горизонтали.

И самое главное: кто стал бенефициантом проведённых разборок? Об этом можно судить по новому составу Президиума ЦК. Из старого в нем остались Хрущёв, Суслов, Микоян, Кириченко, а также Ворошилов и Булганин. Но Булганин прежнее влияние утратил. Новыми членами Президиума стали сразу девять человек: Аристов, Беляев, Брежнев, Жуков, Игнатов, Козлов, Куусинен, Фурцева и Шверник.

Не будем подробно рассказывать о каждом, половина пробыла в Президиуме всего несколько лет. Похоже, они сыграли роль временных попутчиков. Однако снова обратим внимание на Куусинена. Престарелый политик занимал до этого малозначимую должность председателя президиума Верховного Совета Карелии. Почему его вытащили из политического небытия? Ответим так: во-первых, никогда в политическое небытие он не уходил. Да, находился вроде бы в тени, но это не означало, что он исчезал из большой политики. Может быть, появилась потребность в его теоретическом багаже? Но продвигать идею с отказом от диктатуры пролетариата в пользу общенародного государства он мог бы и без членства в Президиуме ЦК.

Значит, задачи у него были другие. Предположу, что из тени он вышел для того, чтобы обеспечить неприкосновенность Хрущёва и последующий переход власти к политикам следующего поколения. Вряд ли он делал ставку на Брежнева или Суслова, с которым разошелся ещё перед XX съездом партии. В преемники он, скорее всего, намечал Юрия Андропова или Бориса Пономарёва.

К слову, Микоян позже в своих мемуарах утверждал, что самый сильный состав Президиума ЦК был не после победы над Маленковым и Молотовым, а как раз до 1957 года. Почти всех вошедших в Президиум ЦК на Июньском пленуме новичков он называл работниками областного масштаба. К их числу он относил и Суслова, который вообще-то попал на политический Олимп намного раньше. По мнению Микояна, Суслов, Брежнев или Кириленко мало чем отличались друг от друга. «Только в политическом отношении, – утверждал он, – Суслов оказался гораздо хуже: не просто консерватор, а настоящий реакционер. Лично я с ним был в неплохих отношениях, на уровне членов Президиума он казался приличным человеком. Но очень скоро выяснилось, что он, по сути дела, саботирует десталинизацию, расправляется с неугодными ему прогрессивно настроенными работниками ЦК среднего уровня. Например, с Бурджаловым, который с благословения Льва Шаумяна опубликовал статью об отрицательных моментах роли Сталина на VI съезде. Я эту статью читал ещё в гранках, и она мне понравилась. Суслов же начал гонения на Бурджалова. Вообще, крупной ошибкой Хрущёва было сохранение Суслова на его прежнем посту – почти том же, что и при Сталине, только ещё более ответственном, ибо при Сталине он в области идеологии никогда не был на такой высоте, над ним стоял член Политбюро, в которое он не входил»[236].

Обращение М.А. Суслова в Президиум ЦК КПСС. 1957 г. [РГАНИ]

Материалы М.А. Суслова к беседе с писателями. 1958 г. [РГАНИ]

Разобравшись в июне 1957 года с антипартийной группировкой, Хрущёв вскоре решил избавиться от главного, как говорили, спасителя – министра обороны Жукова. Якобы из головы советского руководителя никак не уходила брошенная маршалом в запале фраза, что без его ведома в армии не сдвинется ни один танк.

Конечно, маршал определённую опасность для Хрущёва представлял. Но разве Жуков первый раз кичился своей ролью в спасении правителей? А до этого он разве никому не давал понять, что без него Хрущёв не смог бы летом 1953 года арестовать Берию? Но ведь тогда Хрущёв Жукова из Министерства обороны не убрал. Что же изменилось осенью 1957 года? Неужто и впрямь Хрущёва разозлило принижение Жуковым политорганов в армии? Как-то с трудом в это верится.

База под отставку Жукова была подведена 28 октября 1957 года на пленуме ЦК. Суслов обвинил министра обороны в отрыве Вооружённых Сил от партии, в «тенденции рассматривать советские Вооружённые Силы как свою вотчину». Примеры: «При Совете Обороны создан Военный Совет, в который входят члены Президиума ЦК, все командующие округами, а также командующие флотами. Тов. Жуков не счёл нужным ни разу собрать этот Военный Совет. Больше того, месяца три тому назад министр обороны внёс предложение в ЦК ликвидировать данный Совет за ненадобностью.

<…> Не менее вредным было предложение, внесённое т. Жуковым в ЦК, о пересмотре функций Военных Советов в округах. <…> Между тем, т. Жуков предлагал превратить эти Военные Советы в бесправные, совещательные органы при командующих. Тов. Жуков при этом не смущался тем, что членами Военных Советов округов у нас являются и секретари областных, краевых комитетов партии и Центральных Комитетов компартий союзных республик»[237].

Суслов лишь мельком сказал о главном, что привело к отставке Жукова. Маршал без ведома Кремля приступил к формированию школы типа диверсантов – сейчас бы её назвали школой спецназа.

Что же получалось? Втайне от советского руководства Жуков взялся за создание мощной воинской части, которая, обладая соответствующей подготовкой, могла скрытно нанести удар по любой цели как внутри страны, так и за рубежом. По сути, она могла, используя особые приёмы и технологии ликвидировать любой центр управления. А это означало, что Жуков или другие армейские командиры имели возможность в удобный момент перехватить власть. Вот чего высшее руководство не могло простить Жукову.

Вскоре после расправы над Жуковым в руководстве страны и партии начался новый передел полномочий. Хрущёв больше уже никому не хотел быть обязанным за своё сохранение у власти. В узких кругах он всё чаще стал выражать недовольство «советским президентом» Ворошиловым, главой правительства Булганиным, председателем КГБ Серовым и даже вроде бы полностью поддерживавшими его секретарями ЦК Сусловым, Брежневым, Аристовым, Поспеловым и Фурцевой. Тогда же у него появился новый фаворит – Алексей Кириченко, переведённый осенью 1957 года из Киева в Москву. А тот сразу стал подминать под себя одно из ключевых подразделений ЦК – отдел парторганов по союзным республикам, ведавший расстановкой руководящих кадров в партии и правительстве. Суслову недвусмысленно давали понять, что вряд ли он удержит за собой неформальный пост второго секретаря ЦК.

И Суслов допустил ошибку. Неудовлетворённый состоянием внешнеполитической пропаганды, он вместо того, чтобы подстегнуть уже существовавшие отделы ЦК, инициировал создание новой комиссии ЦК, в чём его, к слову, поддержал Куусинен. Два высокопоставленных партфункционера 27 ноября 1957 года предложили образовать комиссию ЦК по вопросам международной пропаганды. По их мнению, она могла бы заняться разработкой новых проблем международной научной пропаганды, наблюдать за профильными журналами и контролировать работу недавно созданного Госкомитета по культурным связям с заграницей. Председателем этой комиссии мог бы стать один из секретарей ЦК (Суслов рассчитывал эту функцию возложить как раз на Куусинена, чтобы тот не вмешивался в другие дела). А в штате комиссии предполагалось иметь десять освобождённых работников. В общем, всё выглядело логично.

Но у Хрущёва появился отличный повод перераспределить внутри Секретариата ЦК обязанности. Посмотрим, что получилось. Суслов инициировал создание новой комиссии. Хрущёв ответил: пожалуйста. Он даже расширил функции этой комиссии. Она стала называться совсем по-другому: «Комиссией по вопросам идеологии, культуры и международных партийных связей». В неё вошли сразу пять секретарей ЦК: Отто Куусинен, Нуритдин Мухитдинов, Пётр Поспелов, Михаил Суслов и Екатерина Фурцева. Председателем этого образования Хрущёв 3 января 1958 года утвердил на заседании Президиума ЦК Суслова. Однако при этом никаких серьёзных полномочий комиссия не получила. Она лишь рассматривала записки идеологических и международных отделов ЦК. Формирование политической линии и разработка теоретических вопросов в её компетенцию не входили. Короче, король, то бишь председатель новой комиссии, оказывался, как в сказке, голым.

Но это ещё не всё. В тот же день, 3 января 1958 года, Президиум ЦК создал не только новую ненужную надстройку. Он назначил другого председательствующего в Секретариате ЦК. Президиум постановил «возложить на тов. Кириченко А.И. председательствование на заседаниях Секретариата ЦК КПСС, а также рассмотрение материалов и подготовку вопросов к заседаниям Секретариата ЦК»[238]. Другими словами, Суслов со второй позиции в партии отодвигался куда-то в третий или четвёртый эшелон.

Однако Кириченко повёл себя не слишком умно. Он возомнил себя царьком и стал третировать почти всех секретарей ЦК, особенно тех, кто не входил в состав Президиума ЦК. К тому же в каждом втором секретаре ЦК он усматривал потенциального заговорщика. И в высших этажах партаппарата начались интриги, склоки и наушничество.

Вот один из примеров. Кириченко, по сути, установил слежку за секретарём ЦК Игнатовым, в ведение которого в 1958 году перешли вопросы сельского хозяйства. Ему не понравилось, что к тому зачастил председатель КГБ Серов. Он увидел в этом признаки готовившегося очередного заговора. Кончилось это тем, что Хрущёв, во многом настропалённый Кириченко, на всякий случай Серова решил переместить из КГБ в Министерство обороны (на должность начальника ГРУ), а Игнатова удалил со Старой площади, подыскав ему другое место работы. И это был не единственный случай интриг в ЦК.

Впрочем, у Суслова во вверенном ему хозяйстве тоже хватало склок и дрязг. Достаточно вспомнить дело Бориса Пастернака. Кто его в 1956–1958 годах создал и раздул? Разве Суслов? Нет. Напомню: первым струсил тогдашний главный редактор «Нового мира» Константин Симонов. Вместо того чтобы самому утрясти с автором все спорные в рукописи моменты, он предпочёл послать в ЦК жалобу. Во многом благодаря Симонову чисто литературное дело приобрело политический характер, а распутывать его пришлось руководству ЦК.

Спустя много лет Хрущёв во всём винил одного Суслова: «Он сообщил, что данное произведение плохое, не выдержано в советском духе. В деталях его аргументов не помню, а выдумывать не хочу. Одним словом, недостойная вещь, печатать её не стоит. Такое решение и приняли. Полагаю, что на той стадии событий кроме Суслова никто из ответственных лиц романа не читал. Я сомневаюсь в том, что и Суслов его прочёл. <…>

Роман запретили. Запретили…

Естественно, поднялся страшный гвалт и шум за границей. Рукопись оказалась там и её опубликовали. Не знаю, насколько это произведение отвечало критериям Нобелевской премии, но Пастернаку её присудили. Поднялся ещё больший шум: советское правительство не разрешает писателю получить премию. Я предложил коллегам: «Давайте сообщим публично, что Пастернак, если желает, может поехать за границу для получения своей премии». Но в силу определённых обстоятельств он ответил через газету, что не ставит вопрос о своей поездке за границу с этой целью.

Я и сейчас не могу быть судьёй этого произведения. Я его так и не прочитал. Но люди, которые со мной встречаются, говорят, что оно невысокого качества и в идейном, и в художественном отношении»[239].

Совершенно иначе освещал эту историю бывший руководитель советского комсомола Владимир Семичастный в интервью журналистам «Огонька» в 1989 году: «Я помню, нас пригласили к Хрущёву в Кремль накануне Пленума (Союза писателей. – В.О.). Меня, Аджубея. Там был и Суслов. И он сказал: «Вы не возражаете, я стенографистку позову?» Позвали стенографистку. Он говорит: «Ты завтра доклад делаешь?» Я говорю: «Да». – «Вот ты не возражаешь, в докладе надо Пастернака проработать. Давай сейчас мы наговорим, а вы потом отредактируете, Суслов посмотрит – и давай завтра…» Надиктовал он две странички. Конечно, с его резкой позицией о том, что «даже свинья не позволяет себе гадить…». Но начало было такое: «Не касаясь художественных достоинств этого произведения». То есть возмутителен факт, что человек тут вырос, воспитался, получил образование и плюнул нам в лицо – опубликовал роман за границей. Там такая фраза ещё была: «Я думаю, что Советское правительство не будет возражать против, э-э, того, чтобы Пастернак, если ему так хочется дышать свободным воздухом, покинул пределы нашей Родины». Когда он это диктовал, я говорю: «Никита Сергеевич, я не могу говорить от имени правительства!» Он мне: «Ты произнесёшь, а мы поаплодируем. Все поймут». Так и случилось.

На второй день после пленума в газетах появляется письмо Пастернака «В редакцию «Правды», в котором он отказался от Нобелевской премии»[240].

Как видно, Хрущёв в сложной ситуации вынужден был обращаться не к новому второму секретарю Кириченко, а по-прежнему к Суслову. И, уезжая в отпуск или в очередной заграничный вояж, председательство на заседаниях Президиума ЦК он поручал опять же не Кириченко, а, как правило, Суслову, а иногда Брежневу или Игнатову.

Мир всё это видел и делал свои выводы. Посмотрите, как принимали Суслова в марте 1959 года в Англии. По сути, как будущего руководителя Советского Союза. А ведь его визит в Лондон не носил государственного характера. Суслов летал на Туманный Альбион по приглашению горстки левых лейбористов, и его появление в Лондоне было неожиданным не только для правительственных кругов Англии, но даже для первых лиц лейбористской партии.

Английская печать подала пребывание Суслова в Лондоне как мировую сенсацию. «Он, – утверждала газета «Дейли экспресс», – контролирует коммунистические партии мира». Газета «Обсёрвер» добавила: «Этот страстный коммунист нынче является одним из двух или трёх наиболее могущественных деятелей Советского Союза». Кстати, в конце поездки Суслова в Англию та же «Обсёрвер» заявила, что Суслов является «преемником Хрущёва на посту секретаря ЦК КПСС». Правда, оставалось неясным, хотел ли сам Суслов стать этим преемником. Может быть, его устраивала иная роль? На это потом намекнула консервативная газета «Дейли телеграф». Она сделала вывод, что «г-н Суслов является силой, находящейся за троном, а не на самом троне».

Гадания о степени влияния Суслова сопровождались в английской печати характеристиками личного плана. Британские журналисты подчёркивали, в частности, улыбчивость и доброжелательность московского визитёра. А газета «Дейли геральд» отметила его разоружающие чары и почти эдвардианскую элегантность.

Единственное, что смутило английскую прессу, – нежелание Суслова вступать в откровенные разговоры с корреспондентами. Ведь ради чего Ассоциация иностранных журналистов собирала в гостинице «Дорчестер» на завтрак с участием Суслова двести пятьдесят своих коллег? Она жаждала каких-то откровений от московского гостя. А тот отделался одними общими фразами.

Естественно, Хрущёву было доложено о каждом сделанном Сусловым в Лондоне шаге. Проинформировали советского вождя и об откликах британской прессы. Разумеется, Первому не понравилось, что английские журналисты увидели в Суслове его преемника (сам он подбором преемников плотно ещё не занимался). Но он вынужден был терпеть Суслова, ибо заменить его было некем.

Как раз в это время стали осложняться наши отношения с Китаем. Похоже, Куусинен и его люди настойчиво советовали Хрущёву идти на конфронтацию с Пекином. Но этому всячески противился Суслов. Он стоял на том, что в наших интересах будет развивать сотрудничество с Поднебесной и использовать для этого любые возможности. Ради этого и затевался осенний визит советских лидеров в Китай. Суслов должен был стать главным мотором нашей делегации.

А что же Кириченко? В один прекрасный момент он как главный куратор местных парторганов чуть не прошляпил попытку нового заговора в партии, причём реального, а не искусственно сконструированного, как это было в случае Игнатова и Серова. Как выяснилось, среди части руководителей региональных обкомов появились недовольные новым курсом Хрущёва. Их не устроило то, что вождь оттеснил группу партработников, которая помогла ему летом 1957 года удержать власть, а на её место выдвинул каких-то выскочек. Лидером недовольных якобы стал первый секретарь Ставропольского крайкома КПСС Иван Лебедев. А Ставрополье, напомню, ещё с довоенной поры входило в зону влияния Суслова.

Вообще-то на Лебедева давно уже потоком шли жалобы в Москву. Его обвиняли в пьяных загулах и приставаниях к женщинам. Однако при нём край постоянно выполнял все планы по сбору хлеба, удоям молока и сдаче мяса, за что он три года подряд – в 1956, 1957 и 1958 годах – получал по ордену Ленина. Из секретарей обкомов никто так часто высшей наградой страны не отмечался.

Очередной донос на Лебедева направил обиженный им председатель одного из колхозов – некий Лыскин. Он попробовал «пришить» первому секретарю политику: пренебрежительные высказывания о Хрущёве и дружбу с заведующим сельхозотделом ЦК по РСФСР Мыларщиковым. Тот пользовался в Москве огромной поддержкой набравшего большую силу секретаря ЦК Аристова, который 17 марта 1959 года просил Хрущёва назначить его одним из заместителей председателя Бюро ЦК КПСС по РСФСР. Никита Сергеевич, опасаясь укрепления группы Аристова и наслышанный об амбициях Мыларщикова, эту идею отверг, а буквально через две недели Мыларщиков постановлением Президиума ЦК и вовсе был снят с работы. Как указывалось в решении, аппаратчика уволили «за допущенные неправильные действия, толкавшие местных работников на очковтирательство и обман государства, а также за непартийное поведение (грубость, оскорбление, угрозы) по отношению к местным работникам»[241].

В целом ряде регионов партфункционеры восприняли известие об отставке Мыларщикова очень болезненно. Особенно сильно переживал увольнение соратника Лебедев. В своём окружении он по пьяни заявил, что «русские секретари дадут бой». По его мнению, ЦК КПСС организовал поход против русских секретарей обкомов и это следовало остановить. К числу преследуемых секретарей Лебедев отнёс Ларионова из Рязани, Хворостухина из Тулы, Доронина из Смоленска и Киселёва из Ростова. По его мнению, все они готовы были выступить против Хрущёва. То есть дело явно шло к открытому бунту. Иными словами, готовился заговор.

Осенью 1959 года делом Лебедева занялся председатель Комитета партийного контроля при ЦК Шверник. Он выяснил, что о настроениях первого секретаря Ставропольского крайкома прекрасно были осведомлены выезжавшие на юг завотделом парторганов по РСФСР ЦК Виктор Чураев, который был известен в кругах партаппаратчиков как большой любитель выпивок, и его заместители Михаил Полехин и Михаил Севастьянов. Однако руководству партии они ничего об этом не доложили. Шверник предлагал всех строго наказать – вплоть до увольнения.

Одновременно возникли вопросы к председателю Центральной ревизионной комиссии Петру Москатову. Он вроде бы тоже покрывал Лебедева и секретарей некоторых других обкомов, которые в узком кругу выражали недовольство Хрущёвым. Но в отличие от Лебедева и Чураева Москатов не пил. Тогда его обвинили в пристрастии к сочинительству. Один из сотрудников отдела пропаганды ЦК Клавдий Боголюбов дал справку, что за три года главный ревизор партии издал почти десять книг на разные темы общим объёмом сто печатных листов и получил за них двести тысяч рублей гонорара, а партвзносы заплатил лишь с суммы 128 тысяч. Этого оказалось достаточно, чтобы в конце 1959 года Москатова выпроводить на пенсию.

Фрагмент проекта речи М.А. Суслова на XXI съезде КПСС. [РГАНИ]

По мере раскручивания дел о Лебедеве, Мыларщикове, Москатове и других крупных партработниках всё чаще стало всплывать имя Суслова. Логика была простая: одно время он работал в Ростове и Ставрополе и потом продолжал неформально опекать эти регионы. А значит, он не мог ничего не слышать о критических настроениях Лебедева и Киселёва в отношении Хрущёва. Кириченко уже начал готовить материалы для постановки вопроса об отставке своего коллеги. Однако Суслов не только умело отвёл от себя подозрения, но и сумел перевести стрелки на Кириченко. Его аргументы оказались более весомыми. Он напомнил, кто в Секретариате ЦК отвечал за расстановку руководящих кадров в регионах. Разве не Кириченко и Аристов? Аргумент сработал. Уже в начале января 1960 года Хрущёв дал команду убрать Кириченко из Москвы. По иронии судьбы всё проморгавший функционер был направлен в Ростов на смену близко сошедшегося со ставропольским секретарём Лебедевым Киселёва.

Кстати, когда Москва стала раскручивать дело Лебедева, Киселёв, знавший нравы Кремля, ждал репрессий, если не ареста. А спас его в той ситуации Суслов. Он под шумок перевёл ростовского секретаря в аппарат правительства России. Киселёв этого не забыл и потом поздравлял своего спасителя со всеми праздниками.

Относительно легко, во многом благодаря Суслову, отделались и другие секретари проштрафившиеся обкомов. Скажем, заводила всего процесса Лебедев в начале 1960 года был отправлен на пенсию по состоянию здоровья. Ему даже выговор не влепили. Подыскали потом другую работёнку и московским покровителям Лебедева – Чураеву, Полехину и Севастьянову.

Правда, за всех уличённых в нелояльности Хрущёву региональных руководителей потом вынужден был расплатиться секретарь ЦК Аристов. В назидание другим членам высшего руководства Хрущёв 4 мая 1960 года всё-таки отнял у него секретарство и оставил за ним лишь обязанности заместителя председателя в Бюро ЦК КПСС по РСФСР.

Кстати, вместе с Аристовым Хрущёв 4 мая вывел из секретарей ЦК также Фурцеву, Поспелова и Брежнева (из них только Брежнев получил весомый пост председателя Президиума Верховного Совета СССР). В числе пострадавших оказался и Ворошилов. Маршала без оповещения в печати исключили из состава Президиума ЦК КПСС. В газетах эту новость дали лишь через два с половиной месяца.

Суслов же уцелел. Почему? Только по одной уже многажды упомянутой причине. Его в очередной раз оказалось некем заменить. Ну кто мог составить ему конкуренцию? Отто Куусинен. Но он для Запада ассоциировался прежде всего с бывшим Коминтерном, который собирался экспортировать во все капиталистические страны революцию. А Запад уже по горло был сыт Восточной Европой. Ему не требовались кровавые восстания и всё такое прочее. Борис Пономарёв или Юрий Андропов? Но, во-первых, они ещё даже не имели статуса секретарей ЦК. А во-вторых, Андропов в глазах мира был одним из душителей свободы в Венгрии. И кто из мировых лидеров вступил бы с ним в переговоры? Нет, тут требовались фигуры совсем иного масштаба.

М.А. Суслов с Н.С. Хрущевым на озере Рица. Июнь 1960 г. [РГАНИ]

Однако и к Суслову прежнее доверие Хрущёва уже не вернулось. Вождь вообще поступил с ним иезуитски. Удаляя Кириченко из Москвы, он поручил Суслову разработать новый регламент функционирования Секретариата ЦК. Многие в партаппарате восприняли это как возвращение Суслову полномочий второго секретаря ЦК. Но очень скоро вождь передал эти функции своему новому фавориту – Фролу Козлову.

В конце же 1960 года Суслова сильно подставили в Узбекистане. Его пригласили на пуск Южно-Голодностепского ирригационного канала. Не подозревавший о подвохе московский гость перерезал ленточку. А потом выяснилось, что канал не достроили, и в Москву посыпались жалобы. Дело дошло до Хрущёва.

Суслову всё это грозило большими неприятностями. За сокрытие правды о канале и поощрение очковтирательства его и отправить в отставку могли. Можно припомнить скандал, который в конце 1960 года случился в Рязани. Все рапорты о сдаче областью трёх годовых планов по мясу оказались враньём. За это Хрущёв в январе 1961 года снял с должности первого заместителя председателя Бюро ЦК КПСС по РСФСР Аристова. А чем Суслов в этой ситуации был лучше?

Тем не менее входивший в конце 50‐х годов в высшее партийное руководство Мухитдинов уже в горбачёвскую перестройку утверждал, что, несмотря ни на что, после отставки Кириченко Суслов продолжал входить в число вершителей советской политики. Когда его спросили, на кого Хрущёв после 1960 года опирался, он заявил: «Самыми близкими к нему людьми стали в это время А.И. Микоян, А.М. Суслов, Ф.Р. Козлов. С ними он предварительно обсуждал почти все вопросы, которые затем выносились на Секретариат или Президиум ЦК»[242].

В последние дни XXII съезда партии Хрущёв произвёл очередное обновление партверхушки. Из нее вывели Аристова, Беляева, Игнатова, Мухитдинова, Поспелова, Фурцеву и ещё несколько человек. Суслова не тронули. Одновременно в Секретариат ЦК были введены Демичев, Ильичёв, Пономарёв и Шелепин.

К слову, из тех, кто покинул высшие парторганы, болезненней всех отреагировали Мухитдинов и Фурцева. Они оба, когда узнали об изменении своего статуса, демонстративно не явились на заключительное заседание съезда, а Фурцева даже попыталась покончить жизнь самоубийством. Разбирались потом с поведением двух смутьянов Фрол Козлов и Михаил Суслов. Они посчитали, что демонстрантов следовало опросом вывести уже из состава ЦК. Но в последний момент Хрущёв бывших своих соратников пожалел и добивать не стал.

Вскоре после съезда всё высшее партруководство отправилось в народ разъяснять принятые решения. Суслову было поручено встретиться с партактивом Московского университета. Собрался он 2 декабря 1961 года. Суслов подробно рассказал обо всех основных решениях съезда. Но народ всё, что сообщил секретарь ЦК, уже знал по газетным отчётам. Всех интересовало то, о чём печать умолчала. Суслова буквально засыпали вопросами, однако отвечал он округло. Вступать в откровенный диалог ни он, ни другие члены Президиума не собирались.

Конечно, Суслов отлично владел приёмами завоевания любой аудитории. Но он не без основания опасался, что его отход от казёнщины и догм в близких Хрущёву кругах будет истолкован как некая претензия на самостоятельную роль.

После XXII съезда у вождя появилась идея укрепить идеологический участок работы новыми людьми. По воспоминаниям Алексея Аджубея, «Хрущёв хотел перевести Суслова из ЦК на должность Председателя Президиума Верховного Совета СССР. Он советовался на этот счёт с Микояном, Косыгиным, Брежневым. Разговор они вели в воскресный день на даче и не стеснялись моего присутствия. Поручили Брежневу высказать Суслову по телефону это предложение. Брежнев вернулся и доложил, что Суслов впал в истерику, умоляя не трогать его, иначе он предпочтёт уйти в отставку. Хрущёв не настаивал. Кадровые перемещения на таком уровне отнюдь не просты и нелепо считать, будто одного слова первого лица достаточно, чтобы изменить положение человека. Формально пост Председателя Президиума Верховного Совета СССР был не меньший, чем у секретаря ЦК, но Суслов понимал, что в данном случае облегчалась бы возможность отстранения его от большой политики»[243].

Не будем настаивать на достоверности деталей, переданных через третьи руки, но факт остается фактом: идеологию Хрущёв собирался перепоручить новому секретарю ЦК по пропаганде Леониду Ильичёву, отрядив ему в помощь своего зятя Аджубея, главного редактора «Правды» Павла Сатюкова и, возможно, председателя Комитета по радио и телевидению Михаила Харламова. Но калибр всех его выдвиженцев оказался мелковат. Никто из них Суслову даже в подмётки не годился. Не тот масштаб, не тот интеллектуальный уровень и не тот авторитет.

Практически сразу после XXII съезда в партийной верхушке начался новый раунд борьбы за власть. На этот раз на роль жертвы был намечен Суслов. Он уже несколько лет не занимал в признанной партийной иерархии второго места, но продолжал оставаться весьма авторитетной и влиятельной не только в нашей стране, но и в мире фигурой, а это сильно не устраивало ни нового председательствующего на заседаниях Секретариата ЦК Фрола Козлова, ни остававшегося в руководстве партии с ленинских времён Анастаса Микояна, ни находившегося в тени Отто Куусинена.

Похоже, на замену Суслову был выбран Леонид Ильичёв. В его пользу говорило многое: относительно молодой для крупного партработника возраст, неплохое образование, начитанность, коммуникабельность, способность генерировать массу идей… Суслов-то с ним в конце 40‐х – начале 50‐х годов работал. И он знал не только его достоинства, но и недостатки. Ильичёв легко попадал под влияние больших людей и из-за этого часто совершал много глупостей. Из-за этого в 1952 году сам Сталин распорядился убрать его из «Правды». После чего он надолго застрял в отделе печати Министерства иностранных дел. Другой недостаток Ильичёва был связан с его пристрастием к алкоголю.

Кто же вытащил такого деятеля из забвения и привёл к Хрущёву? По одной из версий, Григорий Шуйский. В начале 50‐х годов, будучи помощником первого секретаря Московского комитета ВКП(б) Хрущёва, он приносил Ильичёву в «Правду» статью своего шефа об агрогородах. Во время подготовки материала два аппаратчика выпили не один литр горячительных напитков и сдружились. Но когда статья Хрущёва появилась на страницах газеты, на неё набросился Сталин. Ильичёв оказался в опале, но Шуйский контактировать с ним не прекратил.

В 1958 году Шуйский, желая помочь приятелю, убедил своего шефа, который уже пять лет руководил партией, вернуть Ильичёва из МИДа и назначить заведующим отделом пропаганды и агитации ЦК по союзным республикам. Заняв новое кресло, тот сразу же стал фонтанировать идеями, причём все идеи были исключительно в духе Хрущёва. Видимо, за это партийный вождь включил его на XXII партсъезде в число новых секретарей ЦК. Не исключено, что повышению Ильичёва поспособствовал и зять Хрущёва Алексей Аджубей.

Правда, не все этим переменам обрадовались. Я имею в виду не только Суслова, который хорошо знал цену Ильичёву. Очень удивился повышению Ильичёва бывший председатель КГБ Серов: «Секретарём <ЦК>, избран Ильичёв – это заведующий отделом МИД, который Сталину писал всякие проекты о Мурадели, Хачатуряне и других.

А в период поездки в Индию в 1956 году он всё время пьянствовал до того, что я предупредил, что выгоню, если будет продолжать компрометировать Советский Союз.

Через день он на одном приёме подходит пьяный ко мне и говорит: «Иван Александрович, ну чего вы на меня сердитесь. Люблю выпить, что ж поделаешь?» Я после этого спросил у Шуйского, знает ли об этом Хрущёв. Он ответил: «Знает».

Вот теперь он секретарь ЦК, и говорят, будет по идеологии. Ну, этот привьёт молодёжи идеологию, если будет так себя вести и в ЦК»[244].

Ильичёву в Секретариате ЦК было поручено вести вопросы печати, пропаганды, агитации, науки и культуры. Но черновая работа, текучка – всё это оказалось не для него. Он продолжал лишь фонтанировать идеями, не очень-то заботясь об их реализации. Ему нужны были прежде всего внешние эффекты.

Тем временем ситуация в сфере, за которую он нёс ответственность, ухудшалась. Художественная интеллигенция продолжала раскалываться и поляризоваться. И никто не хотел никому уступать. Левые требовали дальнейшей либерализации порядков, а правые так же рьяно выступали за сохранение старых.

Усиление нездоровых настроений в творческих кругах очень обеспокоило партаппарат и органы госбезопасности. Новый руководитель КГБ Владимир Семичастный и завотделом культуры ЦК Дмитрий Поликарпов не успевали подавать в верха записки о разборках среди деятелей искусств. Но Ильичёв по-прежнему в детали сильно не вникал и многое пустил на самотёк. Не поэтому ли многие художники шли для решения своих проблем не к нему, а к Суслову?

А проблем хватало. Возьмём киноиндустрию. Отдел культуры ЦК сигнализировал о непростом положении в кино ещё до XXII съезда. Партаппаратчиков беспокоило, что кинорежиссёры с магистральных тем переключились на проблемы маленького человека и семейно-бытовые вопросы или занялись экранизацией классики: «…по существу, режиссёры и сценаристы крайне слабо разрабатывают генеральные темы развития социалистического общества, бледно и невыразительно показывают образы советских людей, в характере которых раскрываются новые положительные черты»[245].

Ознакомившись с планами на съездовский 1961 год, партфункционеры не нашли в нём произведений о рабочем классе. Крупнейшая киностудия страны «Мосфильм» собиралась снимать фильмы «Алые паруса» (по Грину), «Внук Тальони» о скаковых лошадях в Гражданскую войну, «Вариола вэра» об излечении человека от горной оспы и прочую, по мнению партаппарата, ерунду.

Но более всего отдел культуры ЦК возмущало поведение именитых кинодеятелей и их молодых коллег. Почти все киношники стремились вписаться в некую «новую волну» и снять фильмы о маленьком человеке, чтобы через его душу преломить общечеловеческие проблемы. Большинство режиссёров стали держать равнение на Сергея Юткевича и Михаила Калатозова, чьи фильмы были включены в программы международных кинофестивалей. Именно для Канн, как полагали «наверху», снимали свою картину «Мир входящему» и молодые режиссёры Александр Алов и Владимир Наумов, которые, по их мнению, проявили равнодушие к подвигу советских солдат в последние дни войны, сделав ставку на опоэтизирование внешней уродливости наших воинов, их неуклюжести и разболтанности.

Вину за отсутствие ярких фильмов о нашем возложили на нетребовательную художественную критику, непрофессионализм редакций журналов «Искусство кино» и «Советский экран», групповые страсти в среде режиссёров и сценаристов и бонапартизм председателя Оргкомитета по созданию Союза кинематографистов Ивана Пырьева (тот отличался вспыльчивостью, нервозностью и предвзятым отношением к Сергею Герасимову).

Тогда, в феврале 1961 года, положение дел в киноиндустрии пообещала исправить недавно назначенная министром культуры Фурцева. Однако, по мнению киношников, в их отрасли за год ситуация только ухудшилась. Дошло до того, что 28 декабря 1961 года в ЦК обратилась группа ведущих кинематографистов: Иван Пырьев, Сергей Герасимов, Михаил Ромм, Сергей Юткевич, Александр Згуриди и Григорий Чухрай. На двадцати двух машинописных страницах они изложили своё видение состояния дел в кино. По их мнению, вместо художественного руководства отраслью министерское начальство по-прежнему делало ставку только на администрирование и, как и раньше, продолжало размахивать критической дубиной.

Что предлагали мастера искусств? Во-первых, разделить съёмки на творческий и технический процессы. Второе: изменить систему финансирования кинопроизводства и дать право киностудиям распоряжаться отчислениями от проката созданных ими картин. Третье: решить актёрскую проблему и наконец серьёзно заняться ВГИКом. Четвёртое: образовать научный киноцентр. Пятое: возобновить выпуск газеты «Кино».

По мнению режиссёров, Министерство культуры всё это осуществить было не в состоянии, и поэтому предлагалось создать новое ведомство – Госкино. Одновременно мастера просили ускорить выдачу разрешения на проведение всесоюзного учредительного съезда кинематографистов, коих в стране насчитывалось две с половиной тысячи, даже больше.

Суслов поручил рассмотреть предложения ведущих режиссёров заведующему отделом культуры ЦК Дмитрию Поликарпову, у которого кино с 1960 года курировал Владимир Баскаков. Но вместо этого партаппарат подготовил очередную справку, в которой продолжил нагнетать страсти, виня во всём исключительно самих киношников.

В новой справке отдела культуры было отмечено, что многие ведущие кинорежиссёры стали склоняться к поддержке опасных для нашего общества течений, таких как «дедраматизация», и увлекаться изображением «жизни, застигнутой врасплох».

Не понравилось аппаратчикам и то, как крупные деятели кино взяли за фильмы о современности. В частности, они набросились на Пырьева. Известный кинорежиссёр закончил фильм о современной деревне «Наш общий друг». Но вторых «Кубанских казаков» не получилось. У Пырьева парторг колхоза собрался уйти из семьи к молоденькой телятнице. Но руководству такой парторг был не нужен. Какой он мог подать пример народу?! Кстати, Пырьев отчасти в фильме использовал собственную ситуацию. У него тоже на тот момент стала разлаживаться личная жизнь, и он, выгнав Марину Ладынину, привёл в свой дом юную актрису Людмилу Марченко. Этот факт тоже вошёл в справочку отдела культуры ЦК о положении дел в советском кино.

Короче, что-то надо было с отраслью делать. То ли действительно менять систему управления киноделом и отделять производственные процессы в киноиндустрии от творческих, то ли искать новых руководителей для киноотрасли.

Чтобы узнать ситуацию из первых рук, за дело взялся Суслов. Он пригласил всех подписантов письма 5 февраля 1962 года в ЦК. Одновременно он позвал на эту встречу министра Фурцеву, завотделом культуры ЦК Поликарпова, первого замзава отдела пропаганды и агитации ЦК по союзным республикам Романова. А где в это время был Ильичёв? Ведь вопросы кино имели к нему самое прямое отношение.

Ильичёв вынужден был проявить интерес к кино только после вмешательства Кремля. 22 марта 1962 года Президиум ЦК постановил: «Поручить тт. Суслову и Ильичёву с учётом обмена мнениями на заседании Президиума ЦК подготовить предложения по улучшению работы кинопромышленности»[246].

Но что за обмен мнениями произошёл в Кремле 22 марта? Обычно все происходившие на заседании Президиума ЦК дискуссии фиксировал на отдельных карточках заведующий общим отделом ЦК Владимир Малин. Однако 22 марта он никаких помет о ходе обсуждения проблем киноиндустрии не сделал. Но зато сохранились черновые записи Суслова. Правда, они датированы другим числом: не 22, а 26 марта, и им предшествовала ремарка, из которой следовало, что все наброски делались во время заседания Секретариата ЦК. Так вот в этих материалах Суслов зафиксировал недовольство Хрущёва. Впрочем, обо всём по порядку.

Видимо, перед началом заседания все члены партверхушки получили некую справку. Из неё следовало, что у нас в стране в год выпускалось чуть больше ста художественных фильмов. Возникли вопросы: много это или мало? И все ли картины несли в себе мощные идейные заряды?

Хрущёв признал, что какие-то ленты его «усыпили». В частности, у него возникли претензии к фильмам «Девять дней одного года» и «Ночь без милосердия». Аджубей в своих мемуарах утверждал, что партаппарат якобы назло лично ему, поддержавшему в «Известиях» одну из этих картин, подготовил проект разгромного постановления.

Во время заседания Хрущёв начал искать причины появления плохих картин. Он поинтересовался, всё ли действительно упиралось в слабые сценарии, или киноотрасли не повезло с управлением. Короче, встал вопрос об ответственности Министерства культуры, в работе которого, по его мнению, отсутствовало плановое начало.

По идее, дальше Хрущёв должен был бы обрушиться на министра Фурцеву. Но из записей Суслова видно, что конкретно за все провалы в советском кинематографе досталось только одному человеку. Кому же? А ему самому[247]. Что именно Хрущёв вменил Суслову в вину, выяснить пока не удалось.

От кино Хрущёв перешёл к критике положения дел на радио и телевидении. Тут он уже указания дал не только Суслову. Но обратим внимание на то, в каком порядке Хрущёв упомянул фамилии: «Т. Суслову, т. Ильичёву». То есть главным в управлении культурой Хрущёв пока ещё считал всё-таки Суслова, а не Ильичёва.

Следующая часть поднятых на заседании вопросов касалась писателей и художников, а дальше началось обсуждение затронутых Хрущёвым проблем. И тут первым вылез уже Ильичёв. Судя по записям Суслова, новый секретарь ЦК по пропаганде, подыгрывая Хрущёву, потребовал усилить внимание к работе с молодыми писателями и художниками. Но к кому он относил эти требования? К Суслову, что ли? А разве это не входило в обязанности Ильичёва?

Зафиксировал Суслов также реплики председателя Радиокомитета Харламова, главного редактора «Правды» Сатюкова и главного редактора «Известий» Аджубея. Но к чему эти функционеры призывали? Сатюков жаловался на разброд и шатания в руководстве Союза писателей. О вреде групповщины в писательских кругах говорил и Аджубей. Ну и предложили бы Сатюков и Аджубей заняться сплочением творческих союзах новому секретарю ЦК по пропаганде. Нет же, отсутствие единства в секретариате Союза писателей СССР они подали как провал прежде всего команды Суслова (хотя прямо назвать эту фамилию команда Ильичёва побоялась, ограничившись намёками).

Александр Твардовский. 1961 г. [РИА «Новости»]

Подводя итоги обсуждения, Хрущёв заявил (цитирую по записям Суслова): «Надо встречаться с Союзами и секрет<арями> организаций…

О драчке писателей. Выслушать. Не пускать на самотёк <нрзб.>

Партия требует партийности»[248].

И снова: кто же должен был исполнить эти указания Хрущёва? Разве не Ильичёв? Нет, главный ответственным вновь оказался Суслов.

Приём литгенералов Суслов провёл в здании ЦК на Старой площади 4 мая 1962 года. Он позвал Н. Грибачёва, А. Корнейчука, В. Кочетова, А. Прокофьева, А. Суркова, А. Твардовского и М. Шолохова. Правда, последний накануне ушёл в запой и остался в Вёшенской.

На чём Суслов сосредоточился во время этого приёма? В первую очередь на разногласиях в оценках явлений советской литературы. Писательское сообщество по-разному тогда прореагировало на выход в Калуге сборника «Тарусские страницы», на «новомирские» статьи И. Виноградова, борьбу «Литгазеты» с газетой «Литература и жизнь», на публичные перепалки Твардовского с Кочетовым. Суслов счёл нужным дать свои оценки каждому из упомянутых фактов. Но при этом он тщательно следил за тем, чтобы не допустить перекоса в сторону какой-то одной группы. Если критиковался Твардовский за неверное понимание состояния и задач советской литературы, то ровно столько же критических предложений уделялось и Кочетову за якобы огульные обвинения целого ряда писательских начальников. При этом хозяин встречи находил немало ценного в творчестве как Твардовского, так и Кочетова. То есть никого с парохода современности не сбрасывал. Суслов всем давал возможность признать допущенные ошибки, косвенно обещая за это сохранить покаявшимся места в руководящих кругах.

Сняла ли встреча Суслова с литгенералитетом все проблемы? Умиротворила ли все писательские группировки? Нет. Шатания и разброд в писательском сообществе никуда не исчезли. Председатель КГБ Семичастный чуть ли не каждую неделю продолжал слать в ЦК новые депеши о сложном положении дел в Союзе писателей и в журналах.

Никуда не исчезли и киношные проблемы. Во исполнение решения Президиума ЦК Суслов и Ильичёв представили 23 мая 1962 года четырёхстраничную записку, в которой признали неудовлетворительным руководство художественным кинематографом, из-за чего, по их мнению, сразу в двух нашумевших фильмах – «Человек ниоткуда» и «Неотправленное письмо» – проявились формалистические тенденции. Исправить положение дел могло, как они считали, создание в составе Министерства культуры СССР Главного управления кинематографии, возглавляемого заместителем министра. Но Хрущёв внесёнными материалами остался недоволен. И Суслов с Ильичёвым потом ещё трижды всё переделывали. Постановление ЦК об улучшении руководства киноотраслью было принято лишь 19 июля. Но выполненной оказалась только первая часть. Правительство создало новый главк, которым в ранге замминистра культуры стал управлять бывший сотрудник партаппарата, подчинявшийся Поликарпову (Ильичёв ни одного из своих ставленников провести на образовавшуюся вакансию не смог). Вторая часть, обязывавшая Минкульт создать газету «Советское кино», исполнена не была: у страны не хватило ни бумаги, ни финансов.

Кстати, а на что тратились огромные средства? Всегда ли выделяемые на культуру миллионы расходовались как следует? Поликарпов выяснил, что много денег тратилось нерационально. Особенно поразила его Академия художеств.

Эта академия имела 45 действительных членов и 65 членов-корреспондентов и немалый аппарат. Так вот, все академики только за звание там ежемесячно получали по 350 рублей (членкоры – по 175 рублей). Те же, кто занимал должности академиков – секретарей отделений, получали ещё и внушительные оклады. А зарплата президента академии составляла ни много ни мало 900 рублей, плюс ему приплачивали за звание.

В записке от 26 июня 1962 года Поликарпов предложил реорганизовать Академию художеств в Академию искусств на общественных началах. Однако Ильичёв, у которого сын был живописцем, побоялся рассориться с влиятельными мастерами и снял записку завотделом культуры с рассмотрения на Секретариате ЦК.

Вообще, лето 1962 года выдалось для идеологических отделов ЦК, а также для Суслова и Ильичёва очень жарким. Председатель КГБ Владимир Семичастный буквально забросал их сообщениями о нездоровых тенденциях в среде художественной интеллигенции. Не отставала от главного чекиста и цензура. Главлит предложил снять из одного номера журнала «Новый мир» уже завёрстанную статью Вениамина Каверина «Белые пятна» и стихи Марины Цветаевой. Твардовский поначалу боролся за эти материалы. Но что он мог сделать против воли аппарата ЦК?

Что же касалось Суслова, он долго не мог определиться, что делать с Василием Гроссманом и его романом «Жизнь и судьба». Несколько экземпляров рукописи этой книги чекисты изъяли ещё в 1961 году. А 22 марта 1962 года Президиум ЦК постановил: «Принять Гроссмана и сказать ему: «Вы апеллируете к нам и готовитесь к борьбе. Ваше произведение за нас или против? Советуем быть осторожным». М.б., в два этапа: чтобы с ним поговорили его друзья, потом т. Суслову принять»[249].

Но легко было сказать: принять. Суслов помнил, как ждала наша армия очерки Гроссмана в войну. А потом несколько лет тянулась неприятная история с романом писателя «За правое дело». Ведь всё тогда могли своими силами решить сами редакторы. Но нет же, каждый хотел подстраховаться, и втянули в скандал аппарат Агитпропа ЦК. С тех пор прошло больше десяти лет. А что изменилось? В 1962 году Суслову, по сути, вновь предстояло, как несколькими годами ранее в деле Пастернака, разгребать чужие грехи. А кто всё затеял? Разве не трусливые литературные генералы?

Текст Постановления ЦК КПСС о литераторах, подписанный М.А. Сусловым. 1962 г. [РГАНИ]

Напомню: некоторые главы из эпопеи Гроссмана «Жизнь и судьба» в 1960–1961 годах прошли обкатку в печати. Они были опубликованы в «Красной звезде», «Вечерней Москве», в газете «Литература и жизнь» и никаких возражений ни у цензуры, ни у парторганов не вызвали. Ну да, в других главах писатель перегнул палку. А для чего существовали редакторы? Кто им мешал поправить романиста? Нет же, они побежали в инстанции. И чего добились? Рукопись изъяли чекисты. А как после этого что-то защищать?

Василий Гроссман. 1951 г. [РИА «Новости»]

Уже в горбачёвскую перестройку бывший председатель КГБ Владимир Семичастный в интервью журналу «Огонёк» утверждал, что его ведомство якобы никакого отношения к роману Гроссмана не имело. «…никогда в КГБ, – уверял он, – этот роман не был. Видно, цензура его дала Суслову»; «Суслов его запретил»[250].

Но это – ложь. В архивах сохранился доклад в ЦК партии предшественника Семичастного – Шелепина, который 15 февраля 1961 года сообщил, что его ведомство произвело на квартире Гроссмана обыск, в ходе которого изъяло семь экземпляров машинописного текста антисоветского, по его словам, романа «Жизнь и судьба».

Так что, повторю, не Суслов инициировал дело Гроссмана. Всё затевали другие люди. А он это дело лишь расхлёбывал. Встреча его с Гроссманом состоялась 23 июля 1962 года. Секретарь ЦК предложил писателю компромисс. Тот должен был надолго забыть о своей рукописи. Взамен власть давала художнику обещание переиздать старые его вещи и не задерживать публикации в журналах новых рассказов. Гроссман поначалу не соглашался на сделку, но потом дрогнул. Он не хотел остаток жизни провести в нищете. И можно ли его было за это осуждать?

Самым важным было то, что, во-первых, Гроссман сохранил свободу, его не арестовали, он вернулся к семье. Во-вторых, его не вычеркнули из литературы, ему гарантировали новые публикации и, наконец, оставили некие, пусть призрачные, надежды на роман.

Когда беседа уже заканчивалась, Суслов пообещал Гроссману взять его крамольную рукопись с собой в отпуск и месяца через три вновь встретиться с писателем. Правда, это обещание так и оказалось невыполненным.

Как же повлияли встречи и беседы Суслова с деятелями культуры на всю нашу творческую интеллигенцию? Насколько после этого изменилась атмосфера в творческих союзах? Здесь обольщаться не стоит. Существенных изменений не произошло. И не в последнюю очередь потому, что власть сама подавала не лучший пример. Там тоже отсутствовала монолитность.

Во-первых, почти все члены высшего руководства имели своих любимчиков из числа художественной интеллигенции. Скажем, второй в партии человек Фрол Козлов открыто покровительствовал Всеволоду Кочетову, который вывел влиятельного партаппаратчика в новом своём романе «Секретарь обкома». А главный редактор журнала «Знамя» Вадим Кожевников ещё недавно не вылезал из кабинета секретаря ЦК Петра Поспелова. И второе. Часть деятелей культуры научились ловко играть на разногласиях внутри партийной верхушки.

Вспомним Твардовского. Он наперёд знал, какие рукописи, готовившиеся к печати редакцией журнала «Новый мир», могли встретить сопротивление цензуры и отдела культуры ЦК. Конечно, он имел возможность обратиться по иерархии к начальникам следующего уровня. Но где была гарантия найти понимание, скажем, у секретаря ЦК Ильичёва? Зато у поэта давно сложились неплохие отношения с помощником Хрущёва по культуре Лебедевым. И он, минуя завотделом культуры ЦК Поликарпова и секретаря ЦК Ильичёва, не раз просил Лебедева решить все вопросы журнала непосредственно с Первым. Этот ход всегда давал свои результаты, в частности, помог публикации повести никому тогда не известного Солженицына «Один день Ивана Денисовича» и поэмы самого Твардовского «Тёркин на том свете». А Поликарпов, Ильичёв и Суслов каждый раз оказывались поставленными перед свершившимися фактами.

Действовал так не один Твардовский. Кто-то тогда же решал свои вопросы в обход Суслова с Ильичёвым, а кто-то действовал через Аджубея или Сатюкова. Получался бардак. Ладно: пробивные деятели, используя свои связи, в конце концов получали чего хотели. А непробивные? Нередко их таланты оставались невостребованными. И кто об этом знал?

Новое обострение борьбы в художнических кругах произошло в начале осени 1962 года. Семичастный прислал в ЦК по этому поводу в первой половине октября аж четыре записки. Он сигнализировал, что писатели, художники и режиссёры совсем распоясались. Скажем, поэт Семён Кирсанов договорился до того, что обвинил в плохой жизни народа систему и в кругу близких ему людей высказался за ее перестройку. Возмутило главного чекиста и проведение художниками, отвергавшими метод социалистического реализма, выставок на частных квартирах. Он считал «целесообразным поручить соответствующему отделу проведение новой встречи представителей творческой интеллигенции с руководителями КПСС и Советского правительства»[251].

ЦК подготовку такого мероприятия возложил на Суслова. В середине ноября подобную встречу запросили и сами деятели культуры. Первое их обращение поступило в ЦК 12 ноября. Его подписали тринадцать мастеров, в том числе поэт Твардовский, кинорежиссёр Пырьев и композитор Хренников. Второе пришло спустя восемь дней – 20 ноября. Под ним свои автографы поставила большая группа художников-реалистов.

На втором письме стоило бы остановиться чуть подробней. Подписанты возмущались тем, что подняли голову ревизионисты. По их мнению, исчез из повестки дня вопрос революционных русских традиций, а повсюду шла открытая проповедь формализма и нигилизма. Как пример реалисты привели редакционное предисловие к статье профессора А. Гончарова о юбилейной выставке Московской организации Союза художников (МОСХ) в Манеже, появившееся в приложении к газете «Известия» – в «Неделе». Художники заявили, что им осталась непонятной политическая платформа «Недели» и «Известий».

И вновь со всем этим разбираться обязали Суслова. Но у него на носу был юбилей. В честь 60‐летия Кремль присвоил ему звание Героя Социалистического Труда. По указанию Хрущёва на одной из государственных дач был организован банкет. Приглашённый на него молодой зять Суслова Леонид Сумароков вспоминал, как в разгар празднества Хрущёв то ли в шутку, то ли всерьёз заметил юбиляру: «Говорят, Михаил Андреевич, вы хотите меня сместить?» И что после этого Суслов должен был почувствовать?

Материалы М.А. Суслова к беседе с главным редактором журнала «Новый мир» А.Т. Твардовским. 1965 г. [РГАНИ]

Юбилей Суслова совпал с очередным пленумом ЦК. На нём Хрущёв инициировал очередную перестройку партийного руководства народным хозяйством и одновременно ряд кадровых изменений. Во-первых, он предложил поставить во главе задуманной им Идеологической комиссии при ЦК не Суслова, а Ильичёва. Суслову как бы посылался сигнал, что его время истекало. Во-вторых, Хрущёв решил окончательно отодвинуть в сторону Игнатова. И как он подал ему новость о понижении статуса?

«Я беседовал с тов. Игнатовым, в его настроении немножко заметна кислинка, но я думаю, что он, как старый деятель и партийный человек, понимает, что это правильно. Он, видимо, не хочет смириться с тем, что надо переходить в число людей, которым за шестьдесят. Можно понять его. Но шестидесятилетие мы Вам, тов. Игнатов, уже отпраздновали, сообщение об этом было опубликовано. Не преувеличивайте свои силы и возможности, у каждого человека они всё-таки ограничены. Это закон природы, ничего не сделаешь»[252].

Поскольку только что отпраздновали и 60‐летие Суслова, Хрущёв, выходит, и ему послал сигнал, что пора готовиться к отставке. Многим бросилось в глаза и то, что Хрущёв на Ноябрьском пленуме сделал секретарями ЦК руководителей двух подчинявшихся Суслову отделов ЦК – Бориса Пономарёва и Юрия Андропова. Вождь снова как бы намекал, что появился выбор из претендентов на замену Суслова.

Следующий разбор полётов с участием Хрущёва состоялся 29 ноября. На нём Хрущёв рассмотрел поступившее в ЦК письмо художников. Он завёлся с полуоборота. Также как и подписанты, он считал недопустимым поддержке формализма. Публикацию в газете «Неделя» Хрущёв назвал ошибкой. И за это крепко обрушился не только на Аджубея, но и на Суслова, хотя печать и живопись курировал все тот же Ильичёв.

Чтобы как-то умиротворить разбушевавшегося Хрущёва, возникла идея свозить его в Манеж на юбилейную выставку МОСХ и показать ему только реалистическую живопись.

Но тут Суслову донесли: только что в Москве в Доме учителя на Большой Коммунистической улице состоялся показ работ молодых художников из студии «Новая реальность» Элия Белютина, и он больше смахивал на демонстрацию абстракционизма, о чём уже успела раструбить на весь мир газета итальянских коммунистов «Унита».

Леонид Ильичёв с писателем Леонидом Леоновым на приеме по случаю окончания II съезда писателей РСФСР. [РИА «Новости»]

Выяснением всех деталей занялся заведующий отделом культуры ЦК Поликарпов. Всё оказалось так, как описала «Унита». Но запрещать экспозицию уже было поздно. Она провисела в Доме учителя то ли сутки, то ли двое.

И тогда у Суслова родился очень коварный план. А почему бы этот абстракционизм не показать самому Хрущёву? Пусть полюбуется и вздрогнет, а всю вину можно будет возложить на Ильичёва, который, как все знали, сам коллекционировал живопись, а его сын подвизался у этих абстракционистов.

Посещение Хрущёвым Манежа было запланировано на 1 декабря. С учениками Белютина Поликарпов по поручению Суслова сыграл втёмную. Он 30 ноября сделал ход конём: предложил Белютину за оставшуюся ночь в специально отведённом в Манеже зальчике на втором этаже смонтировать из работ студийцев небольшую экспозицию.

Никто подвоха не почувствовал. Поскольку наутро ожидали советское руководство чуть ли не в полном составе, уже ночью в Манеж приезжали и осматривали первый этаж с работами реалистов министр Фурцева, Аджубей и другие начальники. И никто не догадался подняться на второй этаж.

Утром 1 декабря Хрущёв, как рассказывали люди из его окружения, засомневался, стоило ли ему ехать в Манеж. Суслов убедил вождя, что менять планы уже поздно. На первом этаже Манежа Хрущёв долго не задержался. Его почти всё устроило. Но дирижировавший процессом Суслов потащил вождя наверх – к картинам студии «Новая реальность». И тут настроение вождя резко испортилось. Увиденное там он воспринял как сплошные уродства и извращения. «Я лично, – вспоминал один из участников выставки – Леонид Рабичев, – стоял рядом с Сусловым и Ильичёвым. Члены правительства с возбуждёнными и злыми лицами, один бледнея, другой краснея, хором кричали: «Арестовать их! Уничтожить! Расстрелять!» Рядом со мной Суслов с понятыми кулачками кричал: «Задушить их!»[253]

Летом 2021 года автор этой книги встречался с другим участником выставки в Манеже – Борисом Жутовским, на глазах которого происходило это импровизированное обсуждение, и спросил: действительно ли Суслов поднимал кулаки и кричал. Художник, не скрывавший своей ненависти к Суслову, дал понять, что Рабичев в своих мемуарах сильно сгустил краски. Правда состояла в том, что Суслов действительно всё время находился рядом с Хрущёвым и умело подбрасывал поленья в разгоравшийся костёр. Об этом впоследствии рассказывал бессменный руководитель студии «Новая реальность» Элий Белютин.

По словам художника, Суслов сознательно шёл на раскручивание скандала и, когда Хрущёв уже вроде отвязался от него и собрался перейти к картинам других авторов, начал сам допрашивать мастера. Читаем мемуары Белютина:

«– Вы не могли бы продолжить объяснения? – его (Суслова. – В.О.) голос был мягок и хрипловат.

– Пожалуйста, – сказал я, глядя в его умные холодные глаза, загоревшиеся, как у прирождённого игрока. – Наша группа считает, что эмоциональная приподнятость цветового решения картины усиливает образ и тем самым создаёт возможность для более активного воздействия искусства на зрителя.

– Ну а как насчёт правдивости изображения? – спросил Суслов.

– А разве исторические картины Сурикова, полные неточностей, образно не правдивы? – возразил я.

Возникла дискуссия, где недостаточные знания ставили Суслова в слишком неудачное положение ученика, и он круто повернулся.

– А что это изображает? – спросил он, указывая на жутковатый пейзаж Вольска Виктора Миронова.

– Вольск, – сказал я, – город цементных заводов, где всё затянуто тонкой серой пылью и где люди умеют работать, будто не замечая этого.

Хрущёв стоял рядом, переводя взгляд с одного на другого, словно слова – теннисные мячи и он следит за силой ударов.

– Как вы можете говорить о пыли! Да вы были когда-нибудь в Вольске? – почему-то почти закричал Суслов. В голосе его прозвучала неожиданная страстность, и я даже подумал, не был ли он там когда-нибудь первым секретарём городского комитета партии.

– Это не фантазия, а пейзаж с натуры, – сказал я. – Вы можете проверить.

– Да там все в белых халатах работают! Вот какая там чистота! – продолжал кричать Суслов.

На цементном заводе белые халаты… Я вспомнил этот город, серый, с чахлыми деревцами. Пыль, которая видна за много километров.

– Да что это за завод? – добивался конкретности Суслов.

– Тут изображён «Красный пролетарий». – Миронов вмешался в нашу перепалку.

– Так почему же у него столько труб? У него их только четыре, – не унимался Суслов. Его уже явно наигранное возмущение должно было показать, что «мазня» компрометирует советскую промышленность.

– При чём здесь трубы? Художник, создавая образ города, имел право для усиления впечатления написать несколько лишних труб, – не сдавался я.

– Это вы так думаете, а мы думаем, что он не имел права так писать, – продолжал напирать Суслов»[254].

К слову, Белютин угадал: Вольск действительно по-своему был Суслову близок и дорог – все же, по сути, его родина.

Уходя из Манежа, уже в гардеробе Хрущёв устроил выволочку Ильичёву. Она произошла на глазах Рабичева. Художник спустя годы вспоминал эту сцену:

«– Зачем вы меня сюда привезли? – обратился он (Хрущёв. – В.О.) к Ильичёву. – Почему не разобрались в этом вопросе сами?

– Вопрос получил международную огласку, о них пишут за границей, мы не знаем, что с ними делать.

– Всех членов партии – исключить из партии, – сказал Хрущёв, – всех членов союза – из союза, – и направился к выходу»

Хрущёв, видимо, подзабыл: в Манеж его завёл не Ильичёв, а Суслов. «Ильичёв, – рассказывал спустя годы в своих мемуарах сын Хрущёва Сергей, – о затее Суслова ничего не знал. О том, что на втором этаже Манежа собрали произведения художников-модернистов, ему сказали только в Манеже. Предпринять что-либо он уже не мог».

Противоположное мнение высказал искусствовед Юрий Герчук: «Хрущёв, уже будучи в отставке, сообщил одному из подвергнутых им разносу художников, Борису Жутовскому, «что вся эта свистопляска с разгромом культуры затеяна была Ильичёвым, чтобы из секретарей ЦК перебраться в Политбюро» (точнее, в Президиум ЦК, так назывался тогда этот высший партийный орган). Слова Хрущёва, снимающего с себя значительную долю вины за происшедшее, по-видимому, не лишены лукавства. Однако активнейшая роль Ильичёва, ставшего как раз в 1962 году председателем Идеологической комиссии при ЦК КПСС, в крутом повороте и зажиме в сфере художественной (и шире – культурной) политики в стране – несомненна»[255].

Вспышка ярости Никиты Сергеевича оставила яркий след в истории, но не столь заметный в судьбах жертв. Сильно никто наказан не был. У нескольких живописцев всё же отобрали билеты членов Союза художников. В партийном же аппарате никого не тронули, все остались на своих местах.

Итак, для чего же 1 декабря 1962 года в Манеже была устроена вся эта комедия? Вывод напрашивается один: ради резкого ослабления влияния Ильичёва.

В самый канун 2015 года автор встречался с женой Элия Белютина – искусствоведом Ниной Молевой. Она в своё время семь лет проработала у Поликарпова в отделе культуры ЦК и неплохо знала Суслова, и Ильичёва. Так вот Молева сразу сказала, что всё инспирировал Суслов. Приведу фрагмент нашей беседы:

«Всё срежиссировал Суслов. Ильичёв был всего лишь послушным исполнителем.

Я больше вам скажу: Ильичёв в скандале тогда никак не был заинтересован. Его сын Валентин в это же время учился живописи у моего мужа Элия Белютина. Он любил авангард и, кстати, неплохо рисовал. На Манеже были выставлены и его работы.

Дальше. Работы авангардистов на выставку отбирались при участии министра культуры Екатерины Фурцевой и заведующего отделом культуры ЦК партии Дмитрия Поликарпова. Понятно, что они всё заранее согласовали с Ильичёвым.

После этого скажите: зачем Ильичёву было подставлять и себя, и своего сына? Он ведь не производил впечатление сумасшедшего человека.

– Ваша версия: почему Ильичёв во время осмотра выставки Хрущёвым поддержал бранную речь вождя?

– У него не было иного выбора. Он боялся Суслова. Всё подстроил Суслов.

– А Суслову зачем это надо было?

– Когда Хрущёв начал затирать Суслова и выдвинул в фавориты Ильичёва, кое-кто в партаппарате (и не только там) решил, что время Суслова закончилось. И Суслов стал думать, как всем показать, что от него слишком рано захотели отказаться. Так появилась идея устроить показательную порку. Аппарат должен был воочию увидеть, кто имел реальные рычаги управления.

Я присутствовала на этой экзекуции и всё видела своими глазами. Хрущёвым манипулировали два человека: Суслов и Шелепин. Один постоянно Хрущёву что-то нашёптывал, другой разыгрывал из себя рубаху-парня. А Ильичёв вынужден был метаться, чтобы всем угодить.

– По идее после погромной речи Хрущёва в Манеже должно было полететь немало голов…

– Я сама так думала. Выставку одобрил мой непосредственный начальник Поликарпов. Он был опытным аппаратчиком и, перед тем как что-то разрешить, наверняка советовался с руководством. Что же произошло? Утром следующего дня я первым делом пошла к Поликарпову. Но он при встрече лишь развёл руками. Ему самому ещё ничего не было ясно.

Всё разъяснилось через несколько дней. Суслов хотел показать, кто главный в идеологии. Оргвыводы и смена кадров в его планы тогда не входили. Он добился главного: перепугал насмерть Ильичёва.

Кстати, через две недели после скандала советское руководство организовало на Ленинских горах приём творческой интеллигенции. Я ещё не отошла от всего случившегося. И вдруг ко мне подошёл Хрущёв и, видимо, чтобы как-то поддержать, виновато бросил мне, почему я не сказала ему, что Белютин – мой муж»[256].

Поручение ЦК КПСС М.А. Суслову о встрече с творческой интеллигенцией. 1962 г. [РГАНИ]

Упомянутый Молевой приём состоялся 17 декабря. К удивлению многих приглашённых, в правительственной резиденции на Ленинских горах оказались несколько обруганных советским лидером участников выставки в Манеже. Одни полагали, что вождь собирался продолжить разборки. Другие склонялись к тому, что власть решила срочно реабилитировать раскритикованных художников.

Как вспоминал один из участников приёма – кинорежиссёр Михаил Ромм, сначала распорядители всех приглашённых усадили за столы, после чего Хрущёв предложил публике хорошенько покушать. Застолье, но без спиртных напитков, продолжалось больше часа. Потом был объявлен перерыв. И только затем состоялся, как обещал Хрущёв, задушевный разговор. И началось… Скульптор Вучетич, например, пожаловался на редакцию «Литературной газеты», которая прохладно отнеслась к некоторым его работам. Это вызвало негодование у верхов, и уже через неделю главред этого издания Валерий Косолапов был заменён на Александра Чаковского.

На приёме досталось также Эрнсту Неизвестному, Илье Эренбургу и другим. Но кто выражал неудовольствие? Прежде всего Хрущёв. А другие руководители партии? Из них живо на всё реагировал в основном один Ильичёв. Михаил Ромм рассказывал: «Запомнилась фигура Ильичёва, который всё время кивал на каждую реплику Хрущёва, потому что все эти выступления <деятелей культуры> перемежались отдельными выступлениями самого Хрущёва, его длинными, развёрнутыми репризами и т. д. Ильичёв всё потирал руки, беспрерывно кланялся, смотрел на него снизу, хихикал и поддакивал. Очень такое странное <впечатление> было, как будто он его подзуживает, подзуживает, подзуживает. И поддакивает, довольно необыкновенно, прямо сияющий»[257].

Такое складывалось впечатление, что Ильичёв очень хотел или выслужиться, или замолить перед Хрущёвым допущенные ранее ошибки.

А как на всё происходившее во время приёма реагировал Суслов? А вот это осталось неизвестно. Кроме одной детали. Во время одного из перерывов он подошёл к Александру Солженицыну и засвидетельствовал ему своё почтение. Спустя годы писатель рассказывал в своей книге «Бодался телёнок с дубом»:

«Когда в декабре 1962 года на кремлёвской встрече Твардовский… водил меня по фойе и знакомил с писателями, кинематографистами, художниками по своему выбору, в кинозале подошёл к нам высокий, худощавый, с весьма неглупым лицом человек и уверенно протянул мне руку, очень энергично стал её трясти и говорить что-то о своём крайнем удовольствии от «Ивана Денисовича», так тряс, будто теперь ближе и приятеля у меня не будет. Все другие себя называли, а этот не назвал. Я осведомился: «С кем же…» – незнакомец и тут себя не назвал, а Твардовский мне укоризненно вполголоса: «Михаил Андреевич…» Я плечами: «Какой Михаил Андреевич?..» Твардовский с двойной укоризной: «Да Суслов!!» И даже как будто не обиделся Суслов, что я его не узнал. Но вот загадка: отчего так горячо он меня приветствовал? Ведь при этом и близко не было Хрущёва, никто из Политбюро его не видел – значит, не подхалимство. Для чего же? Выражение искренних чувств? Законсервированный в Политбюро свободолюбец? Главный идеолог партии! … Неужели?»[258]

Судя по всему, Ильичёв приём на Ленинских горах воспринял как знак восстановления доверия Хрущёва к его персоне. И видимо, решил закрепить этот небольшой успех. Уже 24 декабря он собрал первое заседание месяц назад созданной Идеологической комиссии КПСС, пригласив на неё большую группу из числа творческой молодёжи, включая некоторых художников, которых в партаппарате относили к бунтарям и возмутителям спокойствия.

Чего добивался секретарь ЦК? Он хотел, чтобы недавние бунтари прилюдно покаялись и пообещали власти впредь вести себя примерно. И многие приглашённые дрогнули и дали клятву верности начальству. Отказался в первый день публично признавать свои ошибки, кажется, один лишь Белютин. И похоже, об этом аппаратчики доложили не только Ильичёву.

Художник Леонид Рабичев спустя много лет рассказывал, как во время перерыва Белютин в присутствии художницы Виктории Шумилиной столкнулся с помощником Хрущёва по культуре Лебедевым: «Неожиданно откуда-то сбоку появился человек небольшого роста и, обращаясь к Белютину, с гневом и презрением произнёс: «До каких пор ты, мерзавец, будешь развращать наших молодых художников?»

Жена Рабичева Шумилина попыталась заступиться за Белютина. Когда в одиннадцать вечера Ильичёв объявил, что заседание комиссии продолжится через день – 26 декабря, и все стали расходиться, она наткнулась на уже покидавшую зал заседания Фурцеву и разрыдалась. Узнав, в чём дело, министр культуры потащила Шумилину в комнату для членов президиума заседания, где задержались Ильичёв и Аджубей, и, вытерая новой знакомой слёзы, заявила, что Белютин – вовсе не художник, а мошенник и гипнотизёр, с чем согласился стоявший рядом Ильичёв. Поражённая услышанным, Шумилина, когда вернулась домой, позвонила Белютину, и тот на следующее заседание Идеологической комиссии принёс и выложил на стол президиума огромную стопку своих научных трудов, которые должны были всех убедить, что он вовсе не шарлатан. И Ильичёв этот демарш со стороны Белютина вынужден был проглотить.

В те же дни другой секретарь ЦК – Поляков, отвечавший за аграрные вопросы, – явился на общее собрание секции живописи МОСК. А ради чего? Чтобы от имени власти объявить, что никто не собирался преследовать неугодных художников и, наоборот, все готовы оказать заблудшим душам необходимую помощь для прозрения и перехода от абстракционизма к реализму. «Не могу скрыть своей озабоченности, – признался художникам главный партийный надзиратель за сельским хозяйством страны. – Методами администрирования нельзя помочь искусству, а кое-кто истосковался по дубинке. Я думаю, таким не место в МОСХе. Не будем упрощать проблему, она достаточно сложна»[259].

На этом воспитательные акции, однако, не закончились. В Кремле решили, что не помешало бы устроить художникам ещё одну встряску. Новая встреча художественной интеллигенции с руководством страны открылась 7 марта 1963 года. «Хрущёв, – вспоминал Михаил Ромм, – всё время кипел, всё время вскидывался, и Ильичёв ему поддакивал, а остальные <из советского руководства> были недвижимы» (Огонёк. 1988. № 28).

Однако взрыва в первый день так и не произошло. Поэтому на следующий день закулисные режиссёры сего действа выпустили на кремлёвскую трибуну жену украинского драматурга Александра Корнейчука – писательницу польского происхождения Ванду Василевскую. А та доложила, как в Польше очень незрело повёл себя молодой поэт Андрей Вознесенский.

Выступление Ванды Василевской стало искрой, из которой Хрущёв разжёг огромный костёр. А дальше понеслось. Обвинения со стороны советского вождя стали сыпаться направо и налево. Вывод напрашивался один: у нас кругом – бардак. А кто этот бардак допустил? Кто виноват? Получалось, что в первую очередь ответственность должен был нести секретарь ЦК, курирующий пропаганду и культуру, то есть Ильичёв.

После двухдневной встречи в Кремле Хрущёв не без влияния Суслова всерьёз задумался, всё ли у нас нормально с культурой и с её руководителями. Кресло под Ильичёвым явно зашаталось. Чтобы уцелеть во власти, он попробовал подбросить Хрущёву несколько идей в его духе: что-то ликвидировать, что-то слить, что-то реорганизовать. В частности, пошли разговоры об упразднении Министерства культуры и объединении всех писателей и мастеров искусств в один творческий союз. Но вождь засомневался в полезности всех этих инициатив.

На заседании Президиума ЦК 25 апреля 1963 года Хрущёв признался, что очень недоволен тем, как у нас выстроилось руководство идеологической работой. «Сейчас у нас этот участок неуправляем, – констатировал он. – Аппарат, который существует, занимается этим вопросом символически, и он ничем не управляет»[260].

С этим трудно было спорить. Что же следовало предпринять? У Ильичёва была идея всё управление идеологией, культурой и наукой замкнуть на себя. Но это устраивало далеко не всех. В частности, этому пыталась сопротивляться Фурцева, которая ещё недавно сама претендовала на первые в партии роли. Чтобы сломать Фурцеву, Ильичёв бросил в своём кругу идею ликвидации Министерства культуры. Одновременно он стал настаивать на выделении в самостоятельные ведомства киноотрасли и книгоиздания с полиграфией и книжной торговлей. Не желая всё потерять, Фурцева бросилась в Кремль. Хрущёв на Президиуме ЦК высказался за сохранение Минкультуры, но дал понять, что этого недостаточно.

Дальше возникло некое подобие дискуссии (или некий обмен мнениями), после чего Хрущёв заявил: «Вот я думал, может быть, комиссию создать в составе Суслова, Ильичёва, Сатюкова, Романова, Фурцевой, Степанова, Аджубея, представителей с Украины, Москвы, Ленинграда, все республики привлечь. Подумайте, и надо подобрать серьёзных людей из республик в этот комитет. Надо создать, конечно, Совет, чтобы это было и демократично и чтобы это было руководство»[261].

Новая идея Хрущёва сразу насторожила Ильичёва. Он переспросил: «Как с Идеологической комиссией? Это что, независимо от неё или вместо?»

Хрущёв ответил: вместо. И ему тут же поддакнули Микоян и Косыгин.

Что же получалось? Похоже, Хрущёв отодвигал Ильичёва в деле руководства идеологией, культурой и наукой на вторую, если не на третью позицию и всё возвращал в руки Суслова?

Ещё один важный момент. По ходу заседания Президиума ЦК Хрущёв очень резко высказался о символе либеральных чаяний. «…сложилось и такое понятие о какой-то «оттепели», – заметил он, – это ловко этот «жулик» подбросил, Эренбург». Значило ли это, что Первый отказывался от прежнего курса?

Посмотрим, как воспринял новые веяния Суслов. С одной стороны, он остался очень доволен тем, что Хрущёв наконец публично щёлкнул Ильичёва по носу. А с другой – он не был заинтересован в резкой смене Ильичёва на кого-либо другого. Во-первых, в той ситуации очень трудно было просчитать, кого Хрущёв выдвинет на освободившееся место. Хорошо, если, скажем, очень понятного Суслову и вменяемого вице-президента Академии наук СССР по общественным дисциплинам Петра Федосеева (они вместе в конце 40‐х годов работали в Агитпропе ЦК) или главного редактора журнала «Коммунист» Василия Степанова. А если Ильичёва сменит Аджубей? Или близкий Ильичёву председатель Гостелерадио Михаил Харламов? Сразу возникнет много сложностей. Он уже добился главного – указал Ильичёву его место, заставил уважать негласную иерархию и отчасти сломал его волю. Кроме того, Суслов не хотел, чтобы в общественном мнении начавшийся отход от «оттепели» и приближение «заморозков» в идеологии связывали с его именем. Он рассчитывал, что большая часть ответственности за смену курса ляжет как раз на Ильичёва.

Однако совсем замотать новое поручение Хрущёва было нельзя. Раз вождь захотел, следовало что-то сконструировать хотя бы на бумаге. Нельзя же было прямо Хрущёву в глаза сказать, что он и так перемудрил со своими частыми реорганизациями.

В итоге 15 мая 1963 года Суслов представил проект постановления об организационных мероприятиях по усилению руководства идеологической работой и вопросами культуры. Что же именно предлагалось? Если коротко, то планировалось созданный в декабре 1962 года идеологический отдел ЦК преобразовать в Идеологическое управление, а все ранее имевшиеся в прежней структуре сектора переименовать в соответствующие отделы. Руководство же новым управлением возлагалось на некое бюро из 7–9 человек. Кроме того, вместо созданной осенью 1962 года Идеологической комиссии при ЦК Суслов хотел образовать некий Совет по идеологическим вопросам. Частично реформа должна была затронуть и ряд ведомств. Вносилось предложение руководителей нескольких государственных комитетов при правительстве приравнять к министрам и одновременно назначить их заместителями начальника Идеологического управления ЦК.

Похоже, Суслов и сам понимал ненужность разработанной им модели. Скорее всего, эту нежизненную конструкцию он предлагал только с одной целью – отчитаться о выполненном задании. Неудивительно, что Президиум ЦК несколько раз переносил рассмотрение внесённых Сусловым документов, а потом всё это дело замотал. Видимо, до Хрущёва дошло, что созданием новой надстройки накопившиеся в культуре проблемы не решить.

Более перспективной Хрущёву показалась идея посвятить один из ближайших Пленумов ЦК партии идеологическим вопросам – впервые в истории. Доклад на этом пленуме он поручил сделать Ильичёву. А тот, наученный горьким опытом, уже не посмел включить в него хоть что-то, что могло вызвать раздражение у Суслова. На какой-то момент Ильичёв вновь превратился в слугу двух господ: Хрущёва и Суслова, страшно боясь ненароком задеть и обидеть последнего.

Итак, свои позиции на идеологическом фронте Суслов сумел отстоять. За рубежом по-прежнему считали, что он курирует в партии международные дела через отделы Бориса Пономарёва и Юрия Андропова. Именно так думал и лидер британских лейбористов Гарольд Вильсон. Когда он 13 июня 1963 года приехал в Москву и пришёл на встречу с Сусловым, то попытался сразу взять быка за рога и даже не спросил своего собеседника, а как бы заявил: «Вы несёте ответственность за международные отношения вашей страны»[262].

Итак, англичанин был убеждён, что у нас за международные дела отвечал не министр иностранных дел Громыко, а прежде всего Суслов. Но московский собеседник быстро его поправил. «У нас, – подчеркнул Суслов, – коллективное руководство. Сейчас я занимаюсь внутренними вопросами партии».

Вильсон под внутренними вопросами понял, что Суслов в свободные от участия в международных делах время продолжал заниматься истолкованием марксизма. Но его и тут ждало разочарование. Суслов ему твёрдо заявил: «У нас ни у кого нет такой монополии».

Вильсон попытался сделать Суслову комплимент: мол, все его признали специалистом в этой области. Но Суслов отказался поддерживать эту тему. Он сослался на приближение пленума по вопросам идеологии и свою страшную занятость. После этого главный лейборист Англии вынужден был перейти к вопросам, ради которых он, собственно, и приехал в Москву.

Помимо всего прочего, Вильсон хотел узнать у Суслова, чего следовало ждать в отношениях СССР с другими проблемными, скажем так, странами и насколько в ходе децентрализации управления партией и страной (в частности, при разделении парторганов на промышленные и сельскохозяйственные) пригодился опыт Югославии. Суслов развивать эти темы отказался. По поводу Югославии он лишь заметил, что её опыт скорее ни на что у нас не повлиял. Албания же – «это вопрос семейный». К семейным делам Суслов отнёс и наши отношения с Китаем, оговорив, что «мы сделаем всё для ликвидации разногласий с Китаем».

Справка КГБ о настроениях творческой интеллигенции с указаниями Н. Хрущёва и пометами руководителей партии. 1963 г. [РГАНИ]

Самое главное, по мысли Суслова, было другое. Он подчеркнул: «Мирное сосуществование государств с различным социальным строем – наша основная внешнеполитическая линия». А во внутренних делах какая основная линия? Вильсона интересовало, стоило ли ждать на пленуме ЦК «принятия каких-то радикальных решений». Суслов его заверил: «Ломки никакой не предполагается, общая политическая линия остаётся, мы обсудим ряд наших вопросов»[263].

Суслов лукавил. Коренная ломка, может, и не ожидалась, но корректировка политического курса готовилась. А именно намечавшийся переход от «оттепели» к «заморозкам». Что означали ответы Суслова? Он чётко давал понять, что все импульсивные, мягко говоря, выходки Хрущёва на последних встречах с творческой интеллигенцией не следовало воспринимать как пересмотр ранее взятого курса и что в плане идеологии существенных подвижек ждать не стоит. Это, кстати, и продемонстрировал открывшийся через пять дней после встречи Суслова с Вильсоном пленум ЦК. Доклад по идеологии Ильичёва никаким потрясением не стал. И до оргвыводов в отношении кого-либо дело тоже не дошло.

Куда большее значение имела вторая часть Июньского пленума, касавшаяся серьёзного ухудшения наших отношений с Китаем. Шутка ли сказать: сразу три секретаря ЦК – Суслов, Пономарёв и Андропов – сделали по китайской проблематике весьма обстоятельные доклады. Правда, далеко не все оказались довольны тем, что Хрущёв вновь выделил Суслова. «Отношения у нас с Китаем, – рассказывал участник того пленума Пётр Шелест, – складываются сложные, острые, это не может не вызывать тревоги. Напрасно Суслов и Пономарёв так легко подходят к этому вопросу. Мы по взаимоотношениям с Китаем будет при такой постановке вопроса иметь много сложностей и неприятностей. А ведь их выступления «задают» тон отношениям с Китаем. Напрасно им – Суслову и Пономарёву – Хрущёв доверяется, особенно в вопросах взаимоотношений с Китаем. Это «актёры» большой политической сцены; когда-нибудь всё это откроется»[264].

К слову, Ильичёв на этом пленуме очень надеялся наконец-то войти в состав Президиума ЦК, но вновь пролетел. Ничего в этом плане для него не изменилось и в феврале 1964 года, на следующем пленуме ЦК. Впрочем, к Февральскому 1964 года пленуму мы еще вернемся.

Изменилось ли что-нибудь для Суслова? Внешне вроде бы ничего. Но возникли новые угрозы. В главную угрозу для Суслова очень скоро превратился непосредственно Хрущёв. Накануне своего 70‐летия вождь всё чаще стал впадать буквально в истерики. Он очень быстро заводился по любому поводу, и сложно было просчитать, кто станет жертвой его резко изменившегося настроения. А кому приятно зависеть от капризов, тем более первого лица?

Хрущёв, похоже, и сам понимал, что его время неумолимо уходит. Но кто его заменит, станет преемником? Одно время он присматривался к Фролу Козлову. У того имелось много плюсов. Во-первых, он прошёл все ступени партийной карьеры и приобрёл бесценный опыт руководства Ленинградской парторганизацией, одной из самых крупных в стране. Во-вторых, этот человек, вышедший из инженерной среды, хорошо знал производство и разбирался в экономике. Правда, он часто и много пил. С другой стороны, трезвенников всегда в высшем руководстве страны не хватало.

Михаил Суслов с Леонидом Брежневым после получения Звезды Героя Социалистического Труда в Кремле. 23 ноября 1962 г. [РГАНИ]

Возможное выдвижение Козлова устраивало далеко не всех. Хрущёву всё чаще стали нашёптывать на Козлова. И вождь сорвался. С Козловым случился инсульт. До сих пор в точности неизвестно, что произошло: действительно ли в приступе ярости Хрущёв бросил в Козлова тяжёлое папье, которое попало в висок и привело к инсульту, или Козлова сильно прихватило после обвинений в коррупции (хотя никто так и не доказал реальности инкриминировавшихся Козлову взяток).

После некоторых раздумий Хрущёв остановился на фигуре Александра Шелепина, вокруг которого уже тогда группировалось немало бывших комсомольских руководителей. Но вождь решил для начала обкатать его в регионе и предложил ему на пару лет поехать в Ленинград, поруководить вместо переведённого в Москву Спиридонова тамошним обкомом партии. Однако Шелепин покидать Москву наотрез отказался. Ему и в столице было неплохо. И тогда Хрущёв сделал ход конём. С одной стороны, он летом 1963 года предложил вернуть председателю Президиума Верховного Совета СССР Леониду Брежневу ещё и статус секретаря ЦК КПСС. А с другой – пригласил в Москву из Киева Николая Подгорного. И Старая площадь получила, по сути, сразу двух вторых секретарей ЦК. Хрущёв сознательно хотел столкнуть Брежнева и Подгорного, чтобы за пару лет выявить сильнейшего и окончательно определиться с преемником.

Поначалу пасьянс складывался в пользу Брежнева. Встречаясь 31 октября 1963 года с французским социалистом Ги Молле, Хрущёв, как рассказывал присутствовавший на беседе журналист Татю, указывал на Брежнева и Косыгина как на своих возможных преемников. А что в этих раскладах светило Суслову? Это выяснится очень скоро.

Когда над Сусловым нависла новая угроза отставки? Судя по всему, весной 1964 года.

Хотя поначалу всё вроде бы складывалось не так уж плохо. Хрущёв надумал в феврале 1964 года провести очередной пленум ЦК. В его повестку он собирался включить вопрос об интенсификации сельскохозяйственного производства и об удобрениях. Но потом возникла мысль поговорить на пленуме в целом и о внутреннем положении в стране, и о международных делах. И второй доклад был поручен Суслову. Готовил материалы к этому докладу консультант подчинявшегося Андропову отдела по связям с компартиями соцстран Фёдор Бурлацкий. Этот деятель рассказывал:

«На февральском пленуме ЦК 1964 года Хрущёв обязал Суслова выступить с речью о культе личности Сталина. Это поручение было передано мне и тому же Белякову. Речь надо было подготовить в течение одной ночи. Просидели мы в кабинете у Белякова безвылазно часов двенадцать. Вначале пытались диктовать стенографисткам, но ничего не получалось. А не получалось потому, что не знали, как писать для Суслова. Позиция его была известна – осторожненькая такая позиция, взвешенная, всесторонненькая, сбалансированная, лишённая крайностей и резких красок. А поручение Хрущёва было недвусмысленное: решительно осудить устами Суслова культ личности. Вот и метались мы в этом кругу полночи. Потом отправили стенографисток домой и засели сами. Беляков взял перо, а я диктовал под его подбадривание: «Ну, давай, давай, ну, полилось, давай, давай!»

К утру речь была готова, аккуратно перепечатана в трёх экземплярах, и мы отправились к Михаилу Андреевичу. Посадил он нас за длинный стол, сам сел на председательское место, поближе к нему Беляков, подальше я. И стал читать свою речь вслух, сильно окая по-горьковски и приговаривая: «Хорошо, здесь хорошо сказано. И здесь опять же хорошо. Хорошо отразили». А в одном месте остановился и говорит: «Тут бы надо цитатку». Ну я, осоловевший от бессонной ночи, заверил: цитатку, мол, мы найдём, хорошую цитатку, цитатка для нас не проблема. Тут он бросил на меня первый взглядец, быстрый такой, остренький, и сказал: «Это я сам, сейчас сам подберу». И шустро так побежал куда-то в угол кабинета, вытащил ящичек, которые обычно в библиотеках стоят, поставил его на стол и стал длинными, худыми пальцами быстро-быстро перебирать карточки с цитатами. Одну вытащит, посмотрит – нет, не та, другую начнёт читать про себя – опять не та. Потом вытащил и так удовлетворённо: «Вот, эта годится». Зачитал, и впрямь хорошая цитатка была. В этот момент я и сделал главную ошибку в своей жизни – видимо, сказалась бессонная ночь да и неуместная склонность к шуткам. Не выдержал я и всхохотнул, видя, как крупнейший идеолог страны перебирает цитатки, как бисер, или как в былые времена монахи чётки перебирали. Надо думать, рожа у меня при этом была самая непартийная, потому что бросил на меня второй взглядец Михаил Андреевич, маленькие серые глазки его сверкнули и снова опустились к каталогу. Подумал я ещё в тот момент: «Ох, достанет он тебя, Федя. Раньше или позже достанет!» И верно, именно он-то и достал меня. Случилось это в следующую эпоху. Он имел непосредственное отношение к расправе со мной в газете «Правда», учинённой за одну из моих публикаций. Но об этом я расскажу позднее…

А тогда Суслов дочитал текст, сказал спасибо, ручки нам пожал. И на Пленуме доклад в том же виде зачитал. Зачитал с выражением, заслужив полное одобрение Первого. Но нам-то, исполнителям, он не простил того, что мы участвовали в учинённом над ним идеологическом насилии. Пришлось ему сказать против Сталина то, о чём не думал и во что сам не верил»[265].

Не сводил ли Бурлацкий задним числом счёты с Сусловым? Тут ещё стоило бы уточнить: на Февральском пленуме ЦК Суслов не просто выступил с речью, он сделал важный четырёхчасовой доклад «О борьбе КПСС за сплочённость международного коммунистического движения». А ведь это далось ему очень непросто. Мало кто знал, что перед пленумом Суслов долго болел и ему делали операцию. «М.А. (Суслов. – В.О.), – отметил 15 февраля 1964 года в своём дневнике известный дипломат, германист Владимир Семёнов, – был долго в больнице, операция поджелудочной железы, а в последние дни занемог – вроде аппендицита. Доклад вёл хорошо, но к концу стал сдавать – побагровела шея, заострился и побелел нос, ушёл с трибуны, волоча правую ногу и опираясь о край стола. Потом тяжело отдувался и худые щёки опадали как у старика. Всё-таки постарел сильно за эти годы. Но сегодня он был на пленуме снова как здоровый»[266].

Впрочем, в одном Бурлацкий в своих мемуарах оказался точен: положение Суслова в начале 1964 года вновь сильно пошатнулось. Но опасался Суслов тогда не Андропова, как предполагал Бурлацкий, а совсем других людей и более всего – самодурства Хрущёва.

Если верить Петру Шелесту, управлявшему Украиной с 1963 до начала 70‐х годов, Хрущёв был крайне недоволен стариками из высшего руководства страны: «Нелестно <Хрущёв> отзывался о Брежневе и совсем убийственно – о Суслове»[267]. Так оно и было. Буквально в конце февраля 1964 года Хрущёв поблагодарил Суслова за очень содержательный доклад на пленуме, а уже через несколько недель стал на него накидываться.

«Я сам, – рассказывал Бурлацкий, – слышал его (Хрущёва. – В.О.) выступление перед активом аппарата ЦК, где он в обычной для себя развязной манере говорил примерно следующее: «За границей пишут, что я держу за спиной старого сталиниста и догматика Суслова, который спит и видит, чтобы спихнуть меня – верно это, Михаил Андреевич?» – обращается он к сидящему здесь же секретарю ЦК. А тот ни жив ни мёртв. Только шевелит белыми губами и ловит воздух (туберкулёзник!)»[268]. О несправедливых нападках на Суслова позже, уже в октябре 1964 года, на пленуме ЦК говорил и Алексей Косыгин.

Почему в таком случае Хрущёв медлил и не отправлял Суслова в отставку? Объяснение дал Аджубей: «И всё-таки Хрущёв нуждался в Суслове. В особенности когда речь шла о международном коммунистическом и рабочем движении, о разногласиях, возникших с Китайской компартией, компартией Албании и в ряде других случаев. «Непреклонность» Суслова олицетворяла верность КПСС ленинскому учению, а кроме того, волею обстоятельств Суслов был единственным в Президиуме ЦК специалистом по марксизму-ленинизму, Ю.В. Андропов, Л.Ф. Ильичёв и Б.Н. Пономарёв стали секретарями ЦК только после XXII съезда КПСС и ещё не набрали формы для активного противодействия Суслову. Выдвигая этих людей в секретариат ЦК, Хрущёв со временем предполагал, конечно, порушить монопольное положение партийного идеолога»[269].

Удержать Суслова во власти на тот момент могло только одно – уход Хрущёва. Кто знает, как долго партийная верхушка грызлась бы между собой под ковром, боясь при этом покуситься на вождя. Но 17 мая 1964 года умер один из серых кардиналов советской политики Отто Куусинен, в руках которого имелось множество скрытых ресурсов для удержания Хрущёва у власти. Эта смерть объединила и сплотила разные группы влияния.

Первый уже мало с кем считался, во многом утратил чувство реальности и нередко совершал непродуманные поступки. Скажем, в июле 1964 года он, ни с кем не посоветовавшись, срочно созвал пленум ЦК. А для чего? Вопросы дальнейшей перестройки управления экономикой и развития народного хозяйства ещё никем ни в партаппарате, ни в Кремле проработаны не были. А без этого что-либо обсуждать на Пленуме смысла не имело. Но Хрущёв загорелся идеей пересмотра полномочий Брежнева. Он решил забрать у него церемониальный пост председателя Президиума Верховного Совета СССР и оставить его только секретарём ЦК, а новым советским президентом утвердить Микояна, за которым маячил очень таинственный и могущественный клан, мечтавший взять, мягко скажем, рискованный курс под флагом конвергенции культур. А на задуманные перемещения и назначения надо было сначала получить одобрение Пленума ЦК.

Пленум начался утром 11 июля. Хрущёв открыл его в игривом стиле. Он признался, что никаких вопросов, связанных с развитием народного хозяйства, Президиум ЦК не готовил, после чего огласил свои кадровые предложения. Зал поддержал эти инициативы вождя аплодисментами. А Хрущёв продолжил шутить. «Это рады, – заметил он, обращаясь к Брежневу, – чтобы Вас освободить. Нельзя же назначать <Микояна>, не освободивши. Это обрадовались люди, что Вас освободили»[270].

Брежнев в той же шутливой манере уточнил: «Не думаю. Это они хорошо провожают». А Брежневу было не до шуток. Он вовсе не собирался отдавать один из занимаемых им постов Микояну и отлично понимал, что время Хрущёва истекает и пора определяться с преемником. Но он отдавал себе отчёт в том, что вряд ли Хрущёв уйдёт с миром, предложив кого-то на своё место. Значит, следовало ждать обострения подковёрной борьбы.

Сейчас уже ясно, что Брежнев готовился сам возглавить партию. Но для этого ему необходимо было заручиться поддержкой большинства членов Президиума и центрального партаппарата. А Хрущёв, когда решил отобрать у Брежнева один из постов, во-первых, вольно или невольно подрывал его авторитет в стране, отодвигая своего соратника с первых позиций в тень, во-вторых, явно сталкивал Брежнева с другим секретарём ЦК – Подгорным, за которым маячила одна из крупнейших в стране парторганизаций, украинская. В-третьих, он лишал Брежнева части административных ресурсов, коими обладал Президиум Верховного Совета СССР. Другими словами, Хрущёв неожиданным возвышением Микояна не то чтобы совсем выбивал Брежнева из дальнейшей борьбы за высшую власть в стране, но серьёзно ограничивал его возможности. И мириться с этим Брежнев не захотел. Он сразу же озаботился поиском контрмер.

Хрущёв на внеочередном, Июльском пленуме ЦК не ограничился только продвижением Микояна. Войдя в раж, он начал разглагольствовать на разные темы и проговорился о некоторых своих дальнейших планах. Признался, что собрался и дальше реформировать структуру управления сельским хозяйством. И тут он вернулся к тому, что в своё время, а именно сразу после смерти Сталина, предлагал Маленков. Помните?

Маленков намеревался перенести центр тяжести управления страной в правительство, а за партией оставить лишь кадровые функции. Проведи Маленков свои реформы до конца, Хрущёв утратил бы реальную власть. И вот через десять с лишним лет Хрущёв, по сути, стал повторять Маленкова. Он выдвинул идею отказа от сельских райкомов партии и ограничения полномочий парткомов сельских производственных управлений, которые должны были прийти на смену упразднённым райкомам. Выступая на пленуме, Хрущёв обронил: «У нас кто главный в сельском хозяйстве: начальник производственного управления или секретарь парткома производственного управления? Конечно, секретарь, а это безответственный человек за производство, он слушает, резолюции принимает, докладывает и прочее»[271].

Вывод напрашивался сам собой: этим секретарям парткома следовало полномочия существенно урезать. Кстати, в этом вопросе Хрущёв, как в свое время Маленков, был безусловно прав. Другое дело, могла ли партноменклатура добровольно расстаться со многими своими властными функциями? Ответ очевиден: нет.

Одновременно Хрущёв напугал участников пленума своими планами продолжить дробить управление экономикой и насадить главки по узким отраслям сельского хозяйства, всякие Главскотоводство, Главпшеница и прочие. А вот это явно было неразумно.

Но ещё больше всех насторожило обещание Хрущёва провести следующий пленум ЦК в ноябре 1964 года и обсудить на нём не только вопросы сельского хозяйства. Часть правящей верхушки усмотрела в словах вождя желание провести масштабную кадровую революцию, которая могла лишить их кресел в Кремле.

Недовольная самодурством сильно постаревшего лидера, партноменклатура пришла к выводу, что у них осталось три – максимум четыре месяца для того, чтобы отстранить Хрущёва от власти. В противном случае им самим грозило отлучение от Кремля.

До сих пор точно неизвестно, кто именно инициировал заговор против Хрущёва, в какие группы объединились недовольные и где разрабатывались планы по лишению Хрущёва его полномочий. Историк Рудольф Пихоя полагает, что центром заговора был созданный в 1962 году Комитет партийно-государственного контроля, которому Хрущёв весной 1963 года предоставил право контролировать также армию и органы госбезопасности и правопорядка. Возглавлял этот комитет Шелепин. Заодно с Шелепиным, по утверждению Пихои, выступил и председатель КГБ Семичастный. А надо сказать, что Шелепин и Семичастный имели мощную поддержку в ряде отделов ЦК и в некоторых ведомствах, которыми руководили их бывшие подчинённые по комсомолу. Кроме того, с Шелепиным давно приятельствовал и секретарь ЦК КПСС по химической промышленности Пётр Демичев, когда-то ходивший у Хрущёва в помощниках.

На ведущей роли Шелепина в борьбе против Хрущёва настаивал и Николай Егорычев, который с конца 1962 года руководил Московской парторганизацией и имел очень доверительные отношения со своим бывшим шефом по горкому Демичевым. Уже летом 2002 года он в интервью Евгению Жирнову рассказал, как Демичев попросил его прозондировать настроение Суслова и склонить его к сотрудничеству с группой Шелепина. Оставалось только улучить момент и свести Егорычев и Суслов наедине, без подслушивающих устройств. И такой момент настал практически сразу после завершения Июльского пленума ЦК, когда в Москву пришло известие из Крыма о неожиданной смерти лидера французских коммунистов Мориса Тореза. Кремль утвердил Суслова руководителем нашей делегации на похоронах Тореза, а Егорычев стал членом этой делегации. Егорычев рассказывал:

«Мы с ним (с Сусловым. – В.О.) поехали во Францию на похороны Мориса Тореза. Прилетели в Париж, пошли посидеть в садике после обеда. Я говорю: «Михаил Андреевич, что-то я не пойму, что у нас происходит в партии». Он встрепенулся: «А что такое?» «Вот, например, – отвечаю, – Хрущёв выступает на пленуме и говорит, что нам такая Академия наук не нужна. Такая академия была нужна царю. Это что, вы в Политбюро приняли такое решение?» Он замахал руками: «Что вы, что вы, товарищ Егорычев!» Я продолжил: «А для чего отнимают приусадебные участки у врачей и учителей, работающих в сельской местности? Я только что приехал из Владимирской области. Там по участкам сельской интеллигенции прошли тракторами, поломали заборы, перепахали посадки на огородах…» А тут начал дождик накрапывать. Суслов подхватился и говорит: «Пойдёмте, пойдёмте». И замял этот разговор. Испугался»[272].

По словам Егорычева, позже так же реагировали и некоторые другие конфиденты: руководитель Литвы Антанас Снечкус, с кем он как-то оказался на рыбалке, первый секретарь Ленинградского обкома партии Василий Толстиков, заявивший ему, что Хрущёв – «молоток». Поддержал его только президент Академии наук СССР Мстислав Келдыш.

Прав ли Егорычев в своих оценках? Не думаю. Ничего Суслов не испугался. А осторожность – да, проявил. Ведь кем в 1964 году был Егорычев? Только руководителем столичного горкома партии. Он не входил в состав Президиума ЦК и поэтому не имел большого влияния ни в центральном партаппарате, ни среди региональных партруководителей. Будь иначе, его позиция как минимум заинтересовала бы и Снечкуса, и Толстикова, и первых секретарей других обкомов. Ясно, что Суслов не захотел рисковать и вести разговоры на опасные темы со всеми подряд. Он мог что-то обсуждать с членами Президиума ЦК или с некоторыми теневыми, но очень влиятельными фигурами, однако не был готов поднимать тему возможного смещения Хрущёва в беседах даже с секретарями ЦК Шелепиным или Демичевым.

Есть основания думать, что с самого начала отнюдь не Шелепин неформально руководил мозговым центром по устранению Хрущёва с политического Олимпа. Самые важные инициативы исходили, видимо, от Суслова и, наверное, ещё от Брежнева. Косвенно это впоследствии подтвердил бывший партийный работник Пётр Родионов, одно время буквально дневавший и ночевавший на Старой площади. «Ключевую позицию среди заговорщиков, – писал он, – занимал, по всем данным, М.А. Суслов – самый многоопытный из них. Удивительно, но на каждом крутом повороте истории этот человек – фигура довольно сложная и даже загадочная – вдруг оказывался на «коне»[273].

Роль же начальника штаба заговорщиков или главного координатора возлагалась, надо думать, на заведующего отделом административных органов ЦК Николая Миронова. А Шелепина и Семичастного Суслов со своими людьми поначалу использовал втёмную, играя на их недовольстве Хрущёвым.

Катализировало события состоявшееся 17 сентября 1964 года заседание Президиума ЦК. На нём присутствовало шесть членов Президиума: Хрущёв, Брежнев, Воронов, Микоян, Полянский и Суслов. Само заседание, как и многие другие кремлёвские посиделки, не стенографировалось. Но кое-какие записи сделал присутствовавший на нём заведующий общим отделом ЦК В. Малин. Он отметил, что был затронут вопрос о Президиуме ЦК. Не указав ораторов, Малин передал суть проблемы. Цитирую: «Довольно много людей с двухмесячным отпуском. Три этажа в руководстве – молодых, средних и старших»[274].

Похоже, что Малин зафиксировал мнение самого Хрущёва.

Что же всё это значило? Только одно. Хрущёв собирался в ближайшее время почистить Президиум ЦК, убрать часть стариков (а именно они имели право уходить в отпуск не раз, а два раза в год и в общей сумме отдыхали не месяц, а два) и выдвинуть молодые кадры. Получалось, что советский вождь хотел повторить действия Сталина. Помните, тот осенью 1952 года ввёл в руководство большую группу людей, в частности Аристова, Брежнева, Пегова… А теперь Хрущёв планировал расширить Президиум ЦК, как рассказывал Микоян, за счёт секретаря ЦК Шелепина, председателя КГБ Семичастного, главного редактора «Правды» Сатюкова, генерального директора ТАСС Горюнова и своего зятя Аджубея. Правда, сын Хрущёва утверждал, что отец хотел повысить других людей: Андропова, Ильичёва, секретаря ЦК по сельскому хозяйству Полякова, председателя Гостелерадио Харламова и трёх людей из тех, что называл Микоян: Шелепина, Сатюкова и Аджубея.

Тогда же Хрущёв своими мыслями поделился с новым руководителем Украины Петром Шелестом. «Президиум наш, – передавал тот слова Хрущёва, – сообщество стариков. Надо думать. В его составе много любящих поговорить, а работать – нет».

Вспомним, чем закончилось для Сталина резкое обновление высшего партруководства: буквально через несколько месяцев его не стало. Понимал ли Хрущёв, что могло его ожидать?

Не случайно почти сразу после этого заседания Президиума ЦК срочно засобирались в Ставрополье, якобы на охоту, секретарь ЦК Суслов, председатель Президиума Верховного совета РСФСР Николай Игнатов, руководитель Комитета партийно-государственного контроля Шелепин и заведующий отделом административных органов ЦК Миронов. На курорте всех их встретил руководитель края Фёдор Кулаков. Так вот, в охотничьих домиках эти функционеры выработали консолидированную точку зрения по поводу возможного преемника Хрущёва. Выбор пал, надо думать, на Брежнева. А настоял на этом, судя по всему, именно Суслов. Оставалось убедить самого Брежнева и других членов советского руководства.

Вернувшись в Москву, «охотники» нашли способы посвятить в свои планы министра обороны маршала Малиновского. Военачальник возражать не стал. Ещё раньше заговорщики или их люди нашли подходы к новому номинальному советскому президенту Микояну, который согласился взять на себя во время отпуска Хрущёва в Пицунде миссию по изоляции вождя от внешнего мира (взамен ему пообещали сохранить за ним занимаемый пост и после удаления Хрущёва).

Повторю: до поры до времени главные организаторы готовившегося переворота старались себя сильно не светить. Не случайно в канун решающих событий Брежнев отправился в Берлин на празднование 15‐летия образования ГДР. Суслов тоже маскировался, показывая всем, что он очень занят международными делами и времени на интриги у него нет. В частности, 5 октября 1964 года он делал доклад в Москве по случаю годовщины создания ГДР. Кстати, о самой речи Суслова. Западногерманская печать уловила в ней нотки жёсткости по отношению к ФРГ. Газета «Штутгартер цейтунг» обратила внимание на предупреждение Суслова, что Бонну не следует питать глупых иллюзий по поводу возможности сделки между Советским Союзом и ФРГ за счёт ГДР.

Суетились же совсем другие люди, прежде всего Подгорный, Шелепин, Полянский и Демичев. Всё это потом дало основание некоторым политикам и историкам заявлять, будто Суслов или вообще ничего не знал о готовившемся смещении Хрущёва, или присоединился к заговору в самый последний момент.

Читаем книгу сына Хрущёва Сергея «Реформатор»: «В подготовке заговора против отца <Суслов> не участвовал. Когда ему, примерно за неделю до решающего заседания, сообщили о предстоящем смещении Хрущёва, в панике воскликнул: «Будет гражданская война!» Успокоившись и оценив расстановку сил, присоединился к заговорщикам»[275].

По мнению Сергея Хрущёва, во главе заговора стояли Брежнев и Подгорный и примыкавший к ним Полянский, которые опирались на заведующего отделом административных органов ЦК Николая Миронова, имевшего большое влияние на армию, спецслужбы и руководителей региональных обкомов.

Несколько иной точки зрения придерживался работавший в отделе Андропова будущий главный американист нашей страны Георгий Арбатов: «Но из всего, что я знаю и понимаю (сразу оговорюсь, что знаю и понимаю не всё), следует: очень активную роль играл не Брежнев, а более волевой, более напористый Н.В. Подгорный. Не мог «не участвовать» М.А. Суслов»[276]. В чём именно участвовал Суслов, Арбатов не сказал – видимо, не знал.

Кстати, некую поддержку инициаторам смещения Хрущёва оказал его многолетний старший помощник Григорий Шуйский, за что Брежнев сохранил его в аппарате ЦК, дав должность консультанта отдела пропаганды.

От слов к делу заговорщики перешли 12 октября. В тот день из Берлина досрочно в Москву вернулся Брежнев. На аэродроме его встретил Суслов. Два влиятельных деятеля тут же отправились в Кремль. А уже через несколько часов там собрался Президиум ЦК. Тема была одна: «О возникших вопросах по поводу предстоящего пленума ЦК КПСС и разработке перспективного народно-хозяйственного плана на новый период».

Брежнев сообщил, что ЦК забросали письмами по поводу будущего пленума, а членам Президиума ЦК самим многое было неясно. Верхушка посчитала нужным обсудить все проблемы с участием Хрущёва. И Президиум постановил: «Поручить тт. Брежневу, Косыгину, Суслову и Подгорному связаться с т. Хрущёвым по телефону и передать ему настоящее решение с тем, чтобы заседание Президиума ЦК провести 13 октября 1964 г.»[277].

Непосредственно с Хрущёвым разговаривал Брежнев. Вождь сильно артачиться не стал: утром 13‐го он вылетел в Москву и с аэродрома сразу отправился в Кремль на заседание Президиума ЦК.

Открылось это заседание в половине четвёртого. Хрущёв сидел в кресле председательствующего. Но первым слово взял не он, а Брежнев. Заведующий общим отделом ЦК Малин зафиксировал тезисы краткого сообщения Брежнева:

«1. Ставят вопрос секретари: что означает 8‐летка? (Хрущёв предлагал вместо семилетнего планирования перейти к восьмилетнему. – В.О.);

2. О подготовке к Пленуму;

3. О разделении обкомов <на промышленные и сельскохозяйственные>;

4. О частных структурных изменениях;

5. Т<ов>. Хрущёв, не посоветовавшись, выступил на совещании о 8‐летке;

6. Общение стало через записки;

7. Высказаться о положении в Президиуме ЦК;

8. Обращение с товарищами непартийное»[278].

Хрущёв пробовал оправдываться. Но его объяснения мало кого интересовали. Все последующие выступающие – а это Шелест, Воронов, Шелепин, Кириленко, Мазуров, Ефремов и другие партийные бонзы – его только ругали. Не остался в стороне и Суслов. Читаем дневниковые записи участника того заседания Президиума ЦК Петра Шелеста:

«Выступление Суслова М.А. Он начал своё выступление с того, что «в Президиуме ЦК КПСС нет здоровой рабочей обстановки, в практическом проведении в жизнь ленинских норм партийной жизни имеются серьёзные нарушения. Н.С. Хрущёв этого не понимает или не хочет понимать. Создаётся такая обстановка, когда унижается достоинство человека, это разрушает все помыслы «творческой деятельности». Вокруг Н.С. Хрущёва выросла группа подхалимов, льстецов, а он это поощряет, ему это нравится. В газетах, средствах массовой информации и пропаганды процветает культ Хрущёва. В средствах массовой информации извращаются истинная обстановка и положение в партии и стране». (Хотя ради справедливости надо заметить, что «организатором» всей шумихи в газетах и средствах массовой информации и пропаганды являлся не кто иной, как сам Суслов.)»[279].

Обвинениями Хрущёва в создании нового культа Суслов не ограничился. Он припомнил ему и вмешательство в дела партии и государства членов его семьи: «Сигналам придаёте больше <значение>, – от семьи. Семейные выезды. Поездки Аджубея неполезны. Талантливый – <но> торопливость есть, шумиха в печати, самореклама, во внешней политике – апломб».

После этого взбунтовавшаяся партверхушка дала Хрущёву ночь, чтобы ещё раз обдумать своё положение и принять нужное решение – без всякой борьбы, добровольно уйти в отставку. Однако у инициаторов до конца не было уверенности в том, что Хрущёв не попытается апеллировать к оставшимся своим сторонникам и не обратится на радио или телевидение. Не поэтому ли они заранее верных Хрущёву председателя Комитета по радио Харламова и редактора «Правды» Сатюкова на всякий случай отправили в заграничные командировки (в частности, Сатюкова 11 сентября неожиданно для него послали во Францию)?

Не дожидаясь наступления утра и возобновления заседания Президиума ЦК, Брежнев распорядился взять под контроль все главные средства массовой информации. В частности, он дал команду вызвать к нему заместителя заведующего отделом по связям с компартиями соцстран Николая Месяцева, с которым уже провёл необходимую работу заотделом административных органов ЦК. Как Месяцев рассказывал в своей книге «Горизонты моей жизни», он явился к Брежневу в ночь на 14 октября. В кабинете сидели Демичев, Ильичёв, Подгорный и Косыгин. У Брежнева был только один вопрос: кто поедет на Пятницкую улицу помогать Месяцеву принимать управление Радиокомитетом. Подгорный напомнил, что вообще-то пропаганда – это прерогатива Ильичёва, а значит, ему и следовало везти на Пятницкую Месяцева. Ильичёв к этому был готов. (Это к вопросу о том, все ли недавние фавориты Хрущёва готовы были биться за своего бывшего шефа.) Единственное, что уточнил Ильичёв у Брежнева, – продолжать ли упоминать в эфире имя Хрущёва. Ему ответил Демичев: нет. Официально же отстранение Харламова и новое назначение Месяцева было оформлено постановлением Президиума ЦК через день – утром 15 октября.

Перед этим решилась судьба Аджубея. Ему об увольнении из «Известий» Ильичёв сообщил сразу после окончания вечернего заседания Президиума ЦК 13 октября. На его место противники Хрущёва прислали Владимира Степакова, который до этого занимал пост заведующего идеологическим отделом ЦК КПСС по сельскому хозяйству РСФСР.

Не стали заговорщики торопиться с перестановками лишь в «Правде». На время отсутствия Сатюкова там заправлял первый зам главреда Козев, который тут же изъявил желание присягнуть Брежневу.

Избиение Хрущёва продолжилось на Президиуме ЦК 14 октября в одиннадцать часов. По нему сильно прошлись, в частности, Полянский и Косыгин. Последний поставил Хрущёву в вину создание невыносимых условий для работы членов Президиума ЦК и издевательства над Сусловым (Хрущёв Суслова публично то хвалил, то нещадно ругал).

Кстати, Косыгин в своём выступлении поставил вопрос о необходимости создания в партии должности второго секретаря ЦК. Об этом известно по сохранившимся карточками заведующего Общим отделом ЦК Малина. Очевидно, Косыгин полагал, что пост второго секретаря как раз займёт Суслов.

По другой версии, вопрос о посте второго секретаря поднял Подгорный.

В обед 14 октября Хрущёв смысла держаться за свои посты уже не видел. Наконец он согласился на отставку. Но его и тут унизили. Текст первого заявления о добровольном сложении полномочий ему поднёс для подписи не кто-нибудь, а недавний фаворит Ильичёв, который поспешил присягнуть Брежневу.

Покончив с Хрущёвым и выпроводив бывшего лидера из зала заседаний, цекисты перешли к следующему важному вопросу – делению портфелей. Этим они занимались после обеда около часа. Данную часть обсуждения Малин в свои карточки не занёс. Шелест в книге своих мемуаров утверждал, что на заседании Президиума прозвучали три кандидатуры: Брежнев, Подгорный и Косыгин.

Существует также версия, что первым после ухода с заседания Президиума Хрущёва слово взял Брежнев и выдвинул на пост первого секретаря ЦК Подгорного, который тут же отказался, предложив в свою очередь кандидатуру Брежнева. Можно ли полностью ей доверять?

Летом 2021 года юрист Вячеслав Сысоев поведал мне совсем другую историю, случайно услышанную им ещё в 1982 году, когда после окончания Академии общественных наук он получил назначение в отдел писем ЦК на должность консультанта. Одна из новых коллег ему призналась, что осенью 1964 года в качестве сотрудницы общего отдела ЦК присутствовала на историческом заседании Президиума ЦК и запомнила, как сначала прозвучало имя Суслова, однако тот сразу от сделанного ему предложения отказался, выдвинув Брежнева. И кому верить?

Судя по продолжению, роли были расписаны именно между Брежневым и Сусловым. После заседания Президиума в шесть вечера в Свердловском зале Кремля собрался Пленум ЦК. Вступительное слово на нём произнёс Брежнев. А дальше почти с двухчасовым докладом выступил наш герой. Позже некоторые участники заседания Президиума ЦК утверждали, что для большинства партийной верхушки это было неожиданностью.

«Против ожидания всех нас, – рассказывал Шелест, – доклад поручили сделать Суслову. И это далеко не было понятно – ведь Суслов почти в последнюю очередь был информирован о предстоящих крупных политических событиях, он, по сути, никакого отношения не имел к составлению доклада… Брежнев не хотел сам выступить из-за «скромности». Можно было бы поручить выступить Подгорному, но последний отказался. Поручить сделать доклад кому-либо из молодых – этого Брежнев просто побоялся, опасен рост их авторитета»[280].

Свою версию позже высказал и Геннадий Воронов (он в 1964 году возглавлял правительство РСФСР). По его мнению, якобы Брежнев хотел повязать Суслова чуть ли не кровью: мол, Суслов до последнего побаивался выступать против Хрущёва, вот ему и поручили зачитать чужой доклад, чтобы отрезать пути к отступлению.

Шелест и Воронов явно заблуждались. У Суслова давно уже всё было под контролем. В том числе и подготовка доклада, в котором предполагалось дать обоснование необходимости отставки Хрущёва. Составлял «болванку» заведующий сектором радио и телевидения отдела пропаганды ЦК Александр Яковлев. Спустя много лет он сам признал своё участие в подготовке доклада для Суслова. На эту тему у него в нулевые годы даже состоялся разговор с политологом Сергеем Кургиняном. «Яковлев, – сообщил Кургинян в интервью журналисту Евгению Черных, – тогда сказал, что в 1964‐м Суслов ему поручил написать речь по случаю снятия Хрущёва. Ещё до того, как Никиту Сергеевича убрали. Фактически включил молодого Яковлева в заговор. Это же как близко надо было находиться к серому кардиналу Кремля, чтобы стать участником заговора»[281].

Правда, сам Яковлев в своих мемуарах уточнил, что Суслов поручил ему сочинить не доклад, а набросать о прегрешениях Хрущёва текст передовицы для газеты «Правда». По его словам, когда он уже засучил рукава и стал делать первые намётки, к нему в кабинет зашёл секретарь ЦК Ильичёв, который признался, что вообще-то сначала Суслов поручил готовить текст ему, но он якобы отказался «сдавать» Хрущёва и на роль исполнителя посоветовал взять Яковлева.

В те же самые дни ряд аппаратчиков из ЦК и Лубянки вовсю снабжали разными справками другого члена Президиума ЦК – Дмитрия Полянского. А для чего? Брежнев и Суслов не исключали, что Хрущёв мог не принять предложение своих бывших соратников уйти в отставку. И что тогда? Тогда планировалось выпустить на сцену Полянского с докладом уже не об ошибках, а скорее о преступлениях Хрущёва. Однако до этого не дошло. Хрущёв добровольно сложил полномочия, и в ход пошёл доклад Суслова, подготовленный, как выясняется, Яковлевым.

О чём же конкретно говорил Суслов на Президиуме ЦК? Во-первых, о ненормальностях в работе высших партийных органов при Хрущёве, который «стал грубо нарушать ленинские нормы партийного руководства», «даже крупные вопросы он решал по сути дела единолично, грубо навязывая свою субъективистскую, часто неправильную точку зрения».

Суслов припомнил Хрущёву, как тот в течение года «с упрямством, достойным сожаления, стремился ликвидировать Тимирязевскую академию». Он поставил ему в вину и то, что вождь противился поездкам членов Президиума ЦК в регионы. По словам Суслова, Хрущёв «всячески стремился к тому, чтобы никакой связи, помимо него, с местами никто не имел». Суслов отметил, что Хрущёв всё больше терял чувство скромности и везде таскал за собой многочисленную родню и угодников: «Своего зятя Аджубея – политически незрелого человека т. Хрущёв превратил в своего рода министра иностранных дел на общественных началах, посылал его для бесед в Соединённые Штаты Америки, Западную Германию и другие страны. А что давали эти поездки? Большей частью они были вредными…»

Одновременно Суслов отметил, как бесцеремонно Хрущёв способствовал восхвалению своей личности. Всё это и побудило членов Президиума ЦК поставить ребром вопрос о первом секретаре ЦК.

Интересно, что никаких прений по докладу Суслова Брежнев открывать не стал. Он позволил только дать две короткие реплики советским послам Пегову и Аристову, которые когда-то входили в Секретариат ЦК. А почему? Организаторы смещения Хрущёва не исключали, что в зале могли найтись и защитники отставленного вождя. А любая дискуссия могла бы привести к незапланированному итогу. Не потому ли Брежнев сразу поторопился перейти к выборам нового лидера, то есть самого себя?

Кстати, предложил пленуму кандидатуру Брежнева Полянский. Другие имена на заседании пленума названы не были. Правда, заместитель председателя советского правительства Михаил Лесечко попробовал вернуться к вопросу о втором секретаре ЦК. Он напомнил, что сразу после XXII партсъезда на оргпленуме уже избирался второй секретарь (имелся в виду Фрол Козлов). Но Брежнев его поправил: не избирался, а проголосовался. И тут же дал понять, что в сложившейся ситуации вопрос о втором секретаре не поднимается. А почему? Брежнев знал, что на этот пост уже стали примериваться Подгорный, Шелепин и Кириленко, а кто-то хотел видеть в этой должности Суслова. Но новый руководитель партии пока ещё нуждался во всех четырёх претендентах и поэтому не был заинтересован в том, чтобы плодить недовольных.

Дальше возник другой вопрос: что сообщить о состоявшемся пленуме народу. Конечно же, надо было сказать обществу правду. Но Брежнев и Суслов побоялись этого. Они настояли на том, чтобы газеты дали лишь краткую информацию об отставке Хрущёва, но не из-за его волюнтаризма, а в силу преклонного возраста и ухудшения здоровья. Да и это известие попало в печать не сразу после пленума, а лишь 16 октября.

К слову, Брежнев, едва добился своего, тут же бросился обзванивать западных лидеров. Его очень волновало, как случившиеся в Кремле перемены восприняли за границей. А там реакция оказалась неоднозначной. Неудивительно, что вскоре в Москву поспешили различные эмиссары. На помощь Брежневу тут же пришёл Суслов. Уже 20 октября он, ещё один член Политбюро – Андрей Кириленко – и секретарь ЦК Борис Пономарёв приняли представителей Венгрии. Венгры, еще не забывшие отставки и назначения кровавой осенью 1956 года в своей стране, поинтересовались, неужели нельзя было потеснить Хрущёва с первых позиций в более мягкой форме и почему Кремль, выпроводив его на пенсию, ничего не сообщил народу о его заслугах. Ответ дал Суслов. Он подтвердил, что заслуги у Хрущёва имелись. «Однако мы считаем, – подчеркнул он, – что выступления сейчас с заявлением о заслугах т. Хрущёва нанесли бы ущерб и делу партии, и ему самому. Возможно, позднее придёт время, когда об этом можно будет сказать»[282]. Суслов же дал разъяснения, почему Хрущёва не оставили в Президиуме ЦК: «Необходимо было предпринять соответствующие меры предосторожности и проявлять либерализм было бы не нужным риском. Будь тов. Хрущёв оставлен в Президиуме ЦК, могло возникнуть недовольство и внутри партии, и в международных делах»[283].

После венгров встречу в Кремле запросили руководители Французской компартии. Предвидя, какие могли у французов возникнуть вопросы к Москве, Суслов заранее подготовил шпаргалку. Не помощники, а он самолично набросал на отдельных листках тезисы к беседе с Жоржем Марше и Роланом Леруа: кратко рассказать об успехах последних лет и затем поведать о хрущёвских прегрешениях перед партией[284].

Чтобы выработать выверенную позицию, 22 октября 1964 года Президиум ЦК создал новую Внешнеполитическую комиссию. В неё были включены три секретаря ЦК: Юрий Андропов, Борис Пономарёв и Леонид Ильичёв, а также министр иностранных дел Андрей Громыко и председатель КГБ Владимир Семичастный. Возглавил новую структуру Суслов. О чём это свидетельствовало? Один из самых сложных участков работы – международная сфера – вновь оказался в его руках.

Дальше надо было что-то решать с партаппаратом. Брежнев выступил за обратное слияние промышленных и сельских обкомов. Эту часть работы он поручил Подгорному. За Сусловым осталась чистка центральных газет.

Сразу после ноябрьских праздников Суслов вызвал из Праги в Москву шеф-редактора журнала «Проблемы мира и социализма» Румянцева. Тому предстояло заменить в «Правде» Сатюкова, которому поставили в вину помещение в газете только за один год 283 фотографий Хрущёва.

Расчищение авгиевых конюшен продолжилось 16 ноября на Пленуме ЦК. Со своего поста слетел секретарь по сельскому хозяйству Поляков, из состава ЦК был выведен Аджубей. Последний оправдывался совсем не в тех выражениях, какие употреблял в перестроечные годы: «Позвольте искренне сказать, что не выбирал себе жену по служебному положению. Когда я женился, т. Хрущёв был не в таком зените, работал на Украине. Я 15 лет прожил со своей женой, люблю её, у меня трое детей и, так сказать, реплика насчёт того: не имей сто друзей, а женись как Аджубей, неправильная. Я никогда не пользовался особым доверительным расположением т. Хрущёва. Это многие товарищи знают. Я не пользовался своим семейным положением».

Предложения М.А. Суслова по созданию Внешнеполитической комиссии ЦК КПСС. 1964 г. [РГАНИ]

На это Брежнев грозно заметил: «У вас были ошибки в работе. <…> Но ошибки у вас были серьёзные, грубые не только в работе, но и в поведении. И надо было бы на пленуме ЦК об этом сказать»[285]. Микоян тут же припомнил Аджубею пребывание в ФРГ, где тот просто упился до положения риз.

На этом же пленуме Брежнев согласился повысить статус нескольких человек, которые помогли ему прийти к власти. В частности, в Президиум ЦК был введён Шелепин, кандидатом в члены Президиума стал Демичев, а в состав ЦК попал главный чекист Семичастный, который ходил в кандидатах.

Одновременно началась чистка в обкомах, которые были заподозрены в нелояльности новому руководству. В частности, встал вопрос о замене начальства в Ростове-на-Дону. Брежнев и Суслов сделали ставку на работавшего вторым секретарём ЦК Компартии Казахстана Михаила Соломенцева.

«Утром (17 ноября 1964 года, на следующий день после пленума ЦК КПСС. – В.О.) я пошёл по делам в ЦК. Примерно в середине дня мне передали, что меня приглашает Л.И. Брежнев. Дежуривший в приёмной секретарь сказал, что у Леонида Ильича в кабинете Суслов и Кириленко. Как только они уйдут, Леонид Ильич меня примет. Через несколько минут вышел Суслов, а потом Кириленко. Тут же меня пригласили к Брежневу. Теперь мы встретились с ним как знакомые. Немного поговорили о прошедшем Пленуме 16 ноября и об октябрьском 1964 года. Он посетовал на множество проблем, возникших в связи с действиями Хрущёва, что многое надо исправлять, но не второпях, а продуманно. Очень важная работа – объединение партийных организаций. Работу эту следует делать уже сейчас. В некоторых областях промышленный и сельский обкомы передрались, перессорились. Вот сейчас с Сусловым и Кириленко обсуждали обстановку в Ростовской области. <…> сегодня вечером туда поедет Михаил Андреевич Суслов»[286].

Кадровыми перестановками дело не ограничилось. Конечно, всех интересовало, произойдут ли после смещения Хрущёва перемены во внутренней политике, в сфере идеологии, будет ли пересмотрен курс в отношении Сталина, вернётся ли «оттепель» или начнётся закручивание гаек в культуре. Короче, в партии и стране многие ждали программных заявлений если не от Брежнева, то хотя бы от Суслова или от пока ещё остававшегося в коридорах власти Ильичёва. Однако до программных речей дело не дошло. А что последовало? Различным группам влияния стали посылаться определённые знаки.

Во-первых, практически сразу после победы Брежнева в печати появились статьи, резко осуждавшие роман Ивана Шевцова «Тля». Это не было случайностью. «Тля» ведь появилась как одобряющий отклик на погромные речи Хрущёва перед интеллигенцией в Манеже и Кремле. Шевцов в форме романа поддержал атаку Хрущёва на абстракционистов. И хотя в критических статьях шла речь о слабом художественном уровне «Тли», элита сразу догадалась: таким образом посылался сигнал, что новая власть хочет с практикой хрущёвского волюнтаризма и охаивания без разбора разных течений в искусстве раз и навсегда покончить.

М.А. Суслов (слева в первом ряду) на сессии Верховного Совета СССР. 1965 г. [РИА «Новости»]

Возмущённый Шевцов попробовал поискать защиты у Ильичёва, который в своё время санкционировал публикацию «Тли». Но тот уже ничего не мог. Ведь указание осудить «Тлю» и приоткрыть шлюзы сторонникам разных художественных течений исходило от Суслова.

Второе. Власть послала творческой интеллигенции сигнал, что готова к разумным компромиссам. Она не пошла на поводу у радикально настроенных охранителей, которые, пользуясь моментом, попытались разделаться с неугодным им «Новым миром». Напомню, в чём состояла проблема. Недовольные линией Твардовского литгенералы собирались руками цензуры снять из журнала программную статью. «Новомирцы» пожаловались заведующему отделом культуры ЦК Поликарпову. Речь зашла об отставке главного редактора журнала. А спас положение Суслов. Он согласился принять Твардовского и предложил тому компромисс. Правда, не все оказались этим довольны – в частности, «новомирский» критик Владимир Лакшин.

После этого влиятельные охранители действительно какое-то время к «Новому миру» не приставали. У Твардовского во много благодаря Суслову появились возможности продолжить вести в журнале свою особую линию, в чём-то отличную от генерального курса.

Естественно, не всем начинания Суслова пришлись по вкусу. Кто-то вообще считал, что он стал вести себя не по чину. Нашлись и обиженные. Больше всех скрипел зубами, видимо, Шелепин. Он считал, что именно его усилиями Брежнев пришёл к власти, и ждал от него больше полномочий. Шелепин вообще воспринимал Брежнева как некую переходную фигуру. Он полагал, что рано или поздно должность первого в партии человека достанется ему. Оставалось продумать детали.

Тут интерес представляют мемуары будущего прораба горбачёвской перестройки Александра Яковлева. В своих воспоминаниях он привёл даже конкретную схему, которая была сочинена на основе циркулировавших тогда в партаппарате слухов: «Шелепин – генсек, Косыгин – предсовмина, Егорычев – его первый заместитель, Степаков – секретарь ЦК по идеологии, Месяцев – председатель КГБ»[287].

Яковлев умолчал, какое место в этом пасьянсе должен был занять он. Никак не упоминается в его рассказах и Суслов. Одновременно началась подковёрная борьба за неформальный пост второго секретаря ЦК. На эту роль помимо Шелепина стали претендовать также Николай Подгорный и Андрей Кириленко.

А Брежнев делать выбор не торопился. Лишь 29 апреля 1965 года он на Президиуме ЦК сделал весьма примерное распределение обязанностей среди секретарей ЦК. И что получилось? Читаем документ:

«Условились о следующем: 1. Тов. Брежнев Л.И. – общее руководство и административный отдел ЦК КПСС и пока сельское хозяйство. 2. Тов. Подгорный Н.В. – лёгкая, пищевая, текстильная промышленность и финансово-плановые органы. 3. Тов. Суслов М.А. – Внешнеполитическая комиссия. 4. Тов. Шелепин А.Н. – партгосконтроль, наблюдение за парторганами. 5. Тов. Устинов Д.Ф. – оборонная промышленность и химия. 6. Тов. Рудаков А.П. – тяжёлая промышленность и транспорт. 8. Тов. Пономарёв Б.Н. – Международный отдел. 9. Тов. Андропов Ю.В. – Отдел ЦК и вопросы СЭВ»[288].

В этом пасьянсе вообще не упоминались два других секретаря ЦК: Демичев, который ещё недавно курировал химию, и Титов, при Хрущёве отвечавший за кадровую политику. Суслову же, как видим, в новой иерархии Брежнев отводил третье место.

После свержения Хрущёва Брежнев сразу озаботился укреплением своей власти. Он уже давно знал, что ни одна победа невозможна без лояльного аппарата. А кто подбирал и расставлял кадры в Центре и регионах? Отдел оргпартработы. А кто обеспечивал связь аппарата с руководством? Общий отдел. Не случайно Брежнев сразу взялся за укрепление этих двух структур. В один отдел он вызвал из Иванова находившегося в опале Ивана Капитонова, а в другой перевёл из аппарата Президиума Верховного Совета СССР Константина Черненко, которого помнил ещё по совместной работе в Молдавии.

В свою очередь Черненко помог новому руководителю партии оформить личный секретариат, формально подчинявшийся общему отделу ЦК. Неформальным главой этого секретариата стал опытный производственник Георгий Цуканов (с ним Брежнев в своём время вместе работал на металлургическом заводе в Днепродзержинске). Помощником по пропаганде и сельскому хозяйству был назначен другой многолетний соратник нового первого секретаря ЦК – Виктор Голиков. А международная сфера осталась за Александровым-Агентовым.

При этом Брежнева вполне устроило, что его помощники придерживались разных взглядов. Скажем, Голиков тяготел к охранителям, а Цуканов ратовал за либеральные подходы в политике и экономике.

Но Брежнев нуждался не только в квалифицированном и верном ему аппарате. Он хотел иметь и предсказуемое высшее руководство. Ему требовались гарантии того, что сегодняшние соратники завтра не затеяли бы под него подкоп. Не поэтому ли Брежнев приступил к выстраиванию новой конфигурации власти?

Новый расклад политических сил в стране обозначился уже через год после свержения Хрущёва. «Идёт, – заметил в своём дневнике 7 декабря 1965 года удалённый из Москвы за близость к Шелепину в Пензу Георг Мясников, – новая расстановка сил в центре; выдвигается украинская группа; удерживаются наиболее активные Шел<епин>, Вор<онов>. Ходят слухи о председателе. Я не ошибусь, если скажу, что при нынешней расстановке сил им должен стать Подгорный. Переименование ПГК (органов партийно-государственного контроля. – В.О.) – удар по Шел<епину>, назначение Флорентьева министром сельского хозяйства РСФСР – удар по Вор<онову>. Вводят нейтралов: (Кул<акова>, Капит<онова>), ост<авили> Ефр<емова>, Гр<ишина>…»[289]

Мясников оказался прав только в одном. Брежнев действительно заменил председателя Президиума Верховного Совета Микояна на Подгорного. Но он это сделал в декабре 1965 года не потому, что страстно желал выдвинуть во власти на первое место украинскую группу.

В Подгорном Брежнев видел очень опасного соперника. Как куратор отдела оргпартработы ЦК тот имел, по сути, неограниченные возможности протолкнуть в ключевые ведомства и подразделения ЦК своих ставленников и сильно ослабить позиции первого секретаря ЦК в центральном партаппарате и в регионах. Но и совсем удалить Подгорного из власти Брежнев пока ещё не мог. Ведь за тем стояла достаточно мощная и влиятельная парторганизация Украины. Оставался только один способ нейтрализовать серьёзного конкурента – повысить его в должности. Хотя разве что-то могло быть выше неофициального статуса второго секретаря ЦК? Оказалось, могло. Это пост председателя Президиума Верховного Совета СССР. Формально именно этот пост считался высшим в стране, хотя реальных полномочий не предоставлял. Избранием Подгорного номинальным советским «президентом» Брежнев выбивал из дальнейшей борьбы за власть одного из самых серьёзных соперников.

Промежуточные итоги перераспределения власти Брежнев собирался закрепить весной 1966 года на XXIII съезде партии. По логике, основная тяжесть подготовки этого форума должна была лечь на Шелепина, который после избрания Подгорного новым советским «президентом» уже возомнил себя вторым в партии лицом. Зря, что ли, он перебрался на главный в здании ЦК пятый этаж и занял там кабинет по соседству с Брежневым? Однако Брежнев сделал ставку на более опытного в аппаратных делах Суслова. По сути, именно ему он отвёл роль главного дирижёра XXIII партсъезда.

Л.И. Брежнев беседует по телефону с космонавтами П. Беляевым и А. Леоновым. Справа от него – М.А. Суслов. 6 марта 1965 г. [РГАНИ]

Что конкретно зависело от Суслова? Начнём с главного. Он должен был помочь Брежневу расставить в подготовленном спичрайтерами докладе акценты по всем основным вопросам, а именно – в каком направлении будет развиваться страна, собирается ли «партия диктатуры пролетариата» продолжить строить общенародное государство, как будут развиваться отношения с капиталистическим миром, каковы перспективы курса на десталинизацию…

Каждая политическая группа пыталась навязать новому лидеру свою позицию. Возьмём идеологию. Заведующий отделом науки ЦК Сергей Трапезников, долгое время работавший помощником Брежнева, выступил за отказ от заявленного ещё Хрущёвым принципа мирного сосуществования государств с разными политическими системами. А историк Некрич опасался, что съезд мог бы проголосовать за полную политическую реабилитацию Сталина.

Суслов, за многие годы поднаторевший в закулисных войнах с различными интриганами, помог Брежневу сгладить существовавшие у разных групп противоречия, найти приемлемые формулировки и при этом сохранить принципы. В частности, один из старожилов Старой площади, международник Карен Брутенц, отметил, что Суслов «твёрдо и хитроумно отвёл претензии Трапезникова и К°, пытавшихся, используя близость к Брежневу, посягнуть на принцип мирного существования»[290].

Помимо готовившегося для Брежнева доклада, Суслов большое внимание уделил подбору людей, которых предстояло выпустить на съездовскую трибуну. Он понимал, что у Брежнева ещё не было того авторитета, который в разные годы имели в партии Сталин, Молотов и даже Хрущёв. Суслов лично собирался выступить в прениях, чтобы поддержать нового лидера. Однако в этом вопросе новый руководитель партии его не понял. По его убеждению, на съезде из партверхушки должен был блистать только один человек, и звали этого человека Леонид Ильич.

Похоже, этот эпизод вызвал в дальнейшем некую напряжённость в отношениях Брежнева и Суслова. Во всяком случае, идею переименования должности первого секретаря ЦК в пост генсека на съезде было поручено озвучить не Суслову, а главе московской делегации Егорычеву.

Вскоре после съезда, 16 мая 1966 года, Политбюро распределило между секретарями ЦК обязанности. Андрею Кириленко достались вопросы машиностроения, капитального строительства, транспорта и связи. В сферу Суслова по традиции попали внешнеполитические вопросы и загранкадры. Шелепину поручили курирование плановых и финансовых органов, а также лёгкой и пищевой промышленности, торговли и бытового обслуживания. И при этом Политбюро ни за кем официально не закрепило ведение текущих дел по Секретариату ЦК.

Без фиксации в протоколе Брежнев поначалу руководство Секретариатом ЦК поделил между Кириленко, Сусловым и Шелепиным. Но последнему он позволил провести лишь два заседания Секретариата – 19 и 25 июля 1966 года. Кириленко председательствовал на заседаниях Секретариата в 1966 году четыре раза, а Суслов – десять раз. Как говорится, почувствуйте разницу. Но, повторю, пока Брежнев не собирался передавать Секретариат ЦК под полный контроль Суслову. Холодок в их отношениях ещё не исчез.

Отодвигать же в сторону Брежнев начал Шелепина. Почему? Да потому, что тот со своими людьми стал плести интриги и вовсю вел вербовку партаппаратчиков.

Весной 1975 года работавший в 60‐х годах консультантом у Юрия Андропова Александр Бовин сильно расслабился в Доме кино и поведал сотруднику другого отдела ЦК – Анатолию Черняеву, как к нему подкатывали люди Шелепина. В дневнике за 26 апреля 1975 года Черняев записал: «Рассказал он мне такой эпизод из времён XXIII съезда, когда Шурик (Шелепин) был в центре внимания зарубежной прессы и слухов насчёт того, что Брежнев – это «временно», а грядёт «железный Шурик». Приходили, говорит, ко мне «его ребята» звать к себе. Нам, говорят, нужны умные люди. Что ты прилип к бровастому! Ему недолго было! А у нас всё уже почти в руках»[291].

Другой известный партаппаратчик – Георгий Куницын, занимавший в середине 60‐х годов должность заместителя заведующего отделом культуры ЦК, – признавался, что лично его на сторону Шелепина пытался привлечь коллега из отдела пропаганды ЦК Александр Яковлев.

Кстати, по поводу Яковлева. Многие исследователи до сих пор убеждены, что в 60‐х годах Яковлев состоял в клане Шелепина и именно поэтому его в начале 1973 года убрали из аппарата ЦК, хотя на Старой площади это удаление было подано как наказание за ошибочную статью «Против антиисторизма». Однако Сергей Кургинян в нашей беседе в июне 2022 года настаивал на другом: Яковлев был прежде всего человеком Суслова. Если это так, он был глазами и ушами Суслова в команде Шелепина. Другими словами, Яковлев оказался как бы двойным агентом. Тогда почему Суслов за него не вступился в начале 1973 года? Возможно, тогда ещё не пришло время раскрывать все карты. Факт: Суслов не позволил задвинуть Яковлева куда-то на периферию, как это планировалось некоторыми функционерами. Он пробил назначение Яковлева послом в довольно важную для нас страну – в Канаду – и потом не раз защищал его от нападок председателя КГБ Андропова.

Ни Бовин, ни Куницын уговорам не поддались. Неплохо зная людей Шелепина, они не верили, что за ними могло быть будущее. Шелепинцы пытались завербовать в свои ряды не только аппаратчиков среднего звена. Они обхаживали и фигуры покрупней, в частности Анастаса Микояна, о чем он сам впоследствии поведал в книге «Так было».

Люди Шелепина, уверенные в своей победе, вели себя крайне неаккуратно. Многие их шаги стали известны новому заведующему общим отделом ЦК Константину Черненко. Он, естественно, обо всём подробно проинформировал Брежнева. Разгневавшись, генсек дал указание разработать меры по нейтрализации Шелепина и всей его команды. Перед Черненко и новым главным партийным кадровиком Капитоновым была поставлена задача выдавить связанных с Шелепиным функционеров не только из аппарата ЦК, но и из всех министерств, ведомств и ведущих органов печати.

Из записей М.А. Суслова об А.Н. Яковлеве на Секретариате ЦК КПСС. 1973 г. [РГАНИ]

Тем не менее затеянная генсеком чистка рикошетом ударила и по Суслову. Ведь что получилось? После прихода Брежнева к власти он столько потратил сил, чтобы добиться воссоздания отдела информации ЦК, а генсек через пару лет приказал эту структуру упразднить. Но она ведь была крайне необходима для усиления внешнеполитической пропаганды. К тому же этот отдел возглавил неслучайный человек – Дмитрий Шевлягин, который понимал Суслова с полуслова. Но Брежнев посчитал, что в этом отделе собралось чересчур много людей, которые по прошлой работе были связаны с Шелепиным.

Периодически у Брежнева возникали сомнения и в лояльности Суслова. Не случайно он время от времени устраивал ему разного рода проверки с одной лишь целью: выяснить, появились ли у того амбиции стать партийным вождём.

Одну из таких проверок Брежнев организовал 10 ноября 1966 года. После обсуждения на заседании Политбюро плановых вопросов, он неожиданно для всех присутствовавших обратился к проблемам идеологии. Генсек заявил, что партаппарат мало сделал в сфере кино, литературы и искусства. Он обрушился на писателей, занявшихся под благовидными предлогами развенчанием славного прошлого страны. В частности, досталось Константину Симонову за его дневник «Сто дней войны», который, по мнению Брежнева, заводил народ в какие-то дебри. Заодно генсек высказал непонимание, почему до сих пор не появился учебник по истории партии.

Материалы М.А. Суслова к встрече с дочерью Сталина Светланой Аллилуевой. 1966 г. [РГАНИ]

Брежневу тут же подыграл Демичев, которому полтора года назад было поручено вместо Ильичёва вести вопросы пропаганды, культуры и науки. Он прошёлся и по писателям, которые, по его подсчётам, образовали три враждебные группы, и по журналам, обругав «Новый мир», и по кино, предложив срочно уволить председателя Госкино Романова. Но генсек его одёрнул. «Я, – подчеркнул Брежнев, – никого в личном плане не критиковал».

Некоторые члены Политбюро после этой ремарки растерялись. Они так и не поняли, ради чего Брежнев завёл разговор об идеологии. Взявший после Демичева слово Суслов признался: «Я не подготовлен к подробному разбору во всех аспектах состояния идеологической работы». Неподготовленными оказались к такому разговору также Андропов, Шелепин, Кириленко, другие члены высшего руководства.

И чего добился Брежнев своим экспромтом? А вот чего. Ему важно было нащупать слабые места у других руководителей страны и перед всем Политбюро выставить того же Суслова в не совсем приглядном виде. Он как бы говорил: видите, человек метит на вторую роль в партии, а не знаком даже с нынешним состоянием идеологической работы. И ведь Суслов стерпел все упрёки и намёки, не стал возражать и чего-то добиваться. Он продемонстрировал полную послушность Брежневу, что и требовалось генсеку, ибо он исподволь готовил новую кадровую революцию, а без послушных аппаратчиков высокого ранга её провести было невозможно.

Решающие шаги Брежнев предпринял весной 1967 года. Сначала он удалил из КГБ близкого Шелепину Семичастного. А помог ему в этом как раз Суслов, что потом отметил в своих мемуарах и сам пострадавший. Потом из Московского горкома партии был убран Егорычев. Кстати, и тут не обошлось без Суслова, который провёл в Московском горкоме пленум по замене Егорычева на Гришина. А уже осенью генсек поставил точку и в судьбе Шелепина, сплавив опасного конкурента в ничего не решавшие профсоюзы.

После этого вторую и третью позиции в руководстве партии стали делить между собой Суслов и Кириленко. Они поочерёдно начали вести заседания Секретариата ЦК, а иногда даже и Политбюро. Однако Брежнев вновь приоритет никому отдавал не стал.

Безусловно, партия, да и вся страна многое бы выиграла, если бы два секретаря ЦК в середине 60‐х годов объединились и образовали крепкий тандем. Но слишком разными оказались эти люди. Жизнь давно уже научила Суслова умерять свои амбиции и публично не лезть на рожон. У него хватало ума в каких-то случаях уходить в тень. А вот Кириленко был совсем другим. Ему очень часто хотелось подчеркнуть свою значимость.

В постсоветское время многие бывшие влиятельные партаппаратчики, а вслед за ними и иные историки стали выставлять Кириленко в роли этакого дурачка, ни черта не смыслившего в политике и экономике и приведшего нашу промышленность к пропасти. Но Кириленко таковым отнюдь не был. Пусть ему не хватало теоретических знаний, в экономике и в особенностях управления промышленностью он неплохо разбирался. У него имелся авторитет в оборонке. Он не был чужаком для армии и, в частности, для влиятельных генеральских кругов. Ему в плюс ставилось также знание специфики разных регионов страны. Он успел поработать на Украине и Урале, а с 1962 года курировал в партии многие вопросы развития России. И кроме того, человек не чурался искусства и литературы и пользовался поддержкой в некоторых художественных кругах.

Вкалывал он – дай бог всем так пахать! Это подчеркнул в беседе с историком Геннадием Марченко много лет проработавший в партаппарате Ричард Косолапов. По его словам, Кириленко был грубоват и не очень образован, но – трудяга. Другое дело, очень сильно его подводила невоспитанность, о чем не преминул упомянуть партаппаратчик Александр Яковлев, который считал Кириленко человеком «полуграмотного, бульдозерного типа». Оставим эту оценку на совести усопшего.

Так вот об амбициях Кириленко. Он, конечно же, стремился к тому, чтобы стать главным заместителем Брежнева в партии. И его претензии касались не только экономики и промышленности, но и идеологии, которая вообще-то считалась зоной влияния Суслова. А как можно было подорвать авторитет Суслова в его вотчине? Видимо, следовало придумать что-то такое, чтобы обнаружилась его никчёмность.

Кириленко действовал разными методами и способами. Он пытался продвинуть в идеологические и международные отделы ЦК своих людей, передавал через голову аппарата Суслова указания партийной прессе, ловил пропагандистов на ошибках. Но успехи были мизерными. Большая часть партаппарата продолжала ориентироваться на Суслова. Значит, сделал Кириленко вывод, следовало реорганизовать аппарат. «Стремясь подорвать позиции второго секретаря М.А. Суслова, – рассказывал в 2020 году Ричард Косолапов, – Кириленко решил реформировать идеологический аппарат ЦК. Летом 1968 г. он внёс в Политбюро записку об улучшении идеологической работы ЦК, которая была разработана специальной комиссией»[292].

Чуть позже Кириленко внёс предложения о реорганизации и экономических отделов ЦК. Ряд новаций Кириленко поддержал секретарь ЦК по кадрам Капитонов. Но главный кадровик партии исходил из того, что в ходе всех реорганизаций существенно бы сократился аппарат, а значит, и уменьшились бы расходы на его содержание. Возможно, повысилась бы и эффективность партийных управленцев.

Однако Суслов сумел убедить Брежнева в несвоевременности предложенных Кириленко новаций. Его главный аргумент сводился к тому, что реорганизация партподразделений с последующими массовыми увольнениями в преддверии готовившегося XXIV партсъезда настроила бы аппарат против верхушки и прежде всего против Брежнева, а это значило, что на съезде к власти могли прийти уже совсем другие люди.

В ходе подковёрной борьбы вскрылся главный недостаток Кириленко – отсутствие стратегического мышления. Неудивительно, что в конце 1968 – начале 1969 года Брежнев всё чаще в делах партии стал опираться на Суслова. Это заметили как в Кремле, так и в регионах. Многие руководители республик и областей, когда приезжали в Москву, старались попасть для решения своих вопросов именно к нему. Хотя нередко испытывали разочарование. Побывавший у него на приеме первый секретарь ЦК Компартии Украины Пётр Шелест записал 31 января 1969 года в своем дневнике: «Ещё раз убедился, что Суслов – человек в футляре: как будто всё понимает, поддакивает, поддерживает, но ничего не решает… Трудно с такими «руководителями» работать, от них всегда можно ждать чего угодно. Неизвестно, когда, но будет предано гласности, чего больше принёс партии такой «деятель», как Суслов, – пользы или вреда. Скорее второго».

Да, Суслов, в отличие от других секретарей ЦК, никого в своём рабочем кабинете с объятиями не встречал. Он действительно часто помалкивал и больше слушал. Но это ничего не значило. Важно, какие Сусловым принимались решения и насколько эти решения были стране и партии полезны. А в этом плане Суслов сильно отличался от многих других обитателей Кремля и Старой площади. «Суслова по сравнению с коллегами по Политбюро и Секретариату, – утверждал Ричард Косолапов, – отличали ум, лаконичность, жестокость, начитанность и интеллигентность, но вовсе не мелочность и суетность» (Свободная мысль. 2020. № 1). Не потому ли Суслов для части ближайшего окружения Брежнева оказался очень и очень неудобен?

Одна из попыток бросить тень на Суслова была сделана в начале 1969 года. Страна праздновала нашу очередную космическую победу. В Кремле готовились встречать возвратившихся из космоса героев. И вдруг при въезде в Боровицкие ворота кто-то обстрелял кортеж машин. Водитель одной из машин погиб, а космонавт Георгий Береговой получил ранение. Стрелком оказался 21‐летний младший лейтенант Виктор Ильин.

Расследованием дела занялся лично новый председатель Комитета госбезопасности Юрий Андропов. Выяснилось, что главной целью стрелка был вовсе не космонавт, а Брежнев. Но наши спецслужбы поменяли порядок прохождения машин, а Ильин этого не знал. Во время допроса Андропов поинтересовался у стрелка, чем ему не угодил Брежнев и кого бы он хотел видеть руководителем страны. «На данный момент, – сообщил Ильин, – люди считают наиболее выдающейся личностью в партии Суслова».

Очень маловероятно, чтобы в столь юном возрасте (ему был всего двадцать один год) самый младший офицер Советской армии был в курсе сложных раскладов «в верхах». А в широких массах Суслов никогда особых симпатий не вызывал. Вся страна знала Брежнева, Подгорного и Косыгина – и только потому, что они были первыми лицами. Значит, кто-то руками Ильина сознательно хотел столкнуть Брежнева и Суслова, посеять у Брежнева недоверие к Суслову и попытаться на этой волне организовать смещение Суслова. А кому это могло быть выгодно? Одни указывали на Андропова, который вел допрос. Однако тогда глава КГБ был очень заинтересован в сохранении Суслова у власти. Ему не хотелось надолго застрять в предбаннике Политбюро. Так что остается предположить, что еще до встречи с Андроповым кто-то нашептал Ильину «правильный» ответ. Кто и в чьих интересах мог запустить подобную версию – тайна сия велика есть.

На беду, застопорились экономические реформы. Кстати, до сих пор не выяснено, инициировал ли их исключительно Косыгин после свержения Хрущёва, или толчок дал Брежнев (не надо думать, что новый генсек был в экономике полным профаном). Экстенсивные способы роста экономики себя почти полностью исчерпали. Надо было быстрей переходить к интенсификации. Но как? У правительства Косыгина имелся соответствующий план. Но люди Косыгина, похоже, не готовы были присягнуть днепропетровским варягам из окружения Брежнева. Возможно, это обстоятельство усилило внутриэлитные конфликты.

Личный секретариат Брежнева и, видимо, прежде всего Георгий Цуканов стали давить на шефа и внушать ему, будто Косыгин себя исчерпал, Суслов – тоже никто и что Брежневу пора всё брать в свои крепкие руки и менять команду. По просьбе Цуканова бывший сотрудник Андропова Александр Бовин осенью 1969 года набросал Брежневу речь для выступления на Декабрьском пленуме ЦК.

Обычно декабрьские пленумы носили во многом формальный характер. На них рассматривались контрольные цифры по экономике на следующий год. Поэтому и основные доклады на этих пленумах делали, как правило, председатель Госплана Николай Байбаков и министр финансов Василий Гарбузов. А потом эти цифры подтверждала сессия Верховного Совета СССР.

Но 15 декабря 1969 года привычный сценарий изменился. После докладов и прений неожиданно для большинства участников пленума слово для заключительной речи взял генсек. Но говорить он стал не о докладах Байбакова и Гарбузова. Акцент был сделан на проблемах в области внешней и внутренней политики. При этом Брежнев вопреки существовавшим неписаным правилам предварительно не стал свою речь согласовывать на Политбюро. А дальше понеслось.

Брежнев бросил много упрёков Госплану. Главное обвинение заключалось в том, будто этот орган работал по старинке и не сумел устранить межотраслевые диспропорции. По мнению генсека, правительство не овладело наукой управления и не научилось пользоваться индустрией информации. А кто в Совете министров курировал эти направления? Первый заместитель Косыгина Кирилл Мазуров, переведённый из Минска в Москву в 1965 году. Отдельно Брежнев остановился на вопиющих провалах в сельском хозяйстве. В Совете Министров за этот участок отвечал член Политбюро Полянский, тот самый, который осенью 1964 года очень активно помогал Кремлю сваливать Хрущёва.

Выступление Брежнева произвело эффект разорвавшейся бомбы. После этого следовало ожидать как минимум громкого увольнения председателя Госплана Байбакова, за которым маячили фигуры Косыгина, Мазурова и Полянского.

Парадокс заключался в том, что Брежнев (а точнее, те, кто готовил ему эту речь) во многом был прав. Но ведь и Косыгин с Мазуровым и Байбаковым тоже считали, что надо быстрей осуществлять экономическую реформу и менять подходы к управлению экономикой. Разница была в методах и способах достижения поставленных целей. Тут следовало не громить Госплан, а совместными усилиями искать приемлемые компромиссы. А Брежнев под давлением своего личного секретариата, похоже, решил поиграть мускулами. Уловив это, Косыгин тоже закусил удила. Но пошло ли это на пользу общему делу?

Кто-то должен был, исходя исключительно из государственных интересов, снять возникшее напряжение и разрешить непростую конфликтную ситуацию. Но одни не имели должного статуса, чтобы предлагать решения генсеку или председателю правительства, а другие предпочли занять выжидательную позицию. Реально в ситуацию могли вмешаться, видимо, Суслов, Кириленко, Подгорный, ну, может быть, ещё два-три человека. Никто этого не сделал.

Нападки на Косыгина наложились на другое событие: через несколько дней наступало 90‐летие со дня рождения Сталина. А Кремль всё никак не мог определиться, отмечать эту дату или замолчать. Партаппарат по этому вопросу внёс предложение ещё 31 октября 1969 года. Завотделом пропаганды ЦК В. Степаков, директор Института марксизма-ленинизма П. Федосеев и зам. завотделом науки и учебных заведений ЦК Е. Чехарин полагали, что игнорирование этой даты газетами могло бы дать повод для различных ненужных инсинуаций, и советовали подготовить взвешенную статью для «Правды». Такое же мнение сложилось у Суслова. Он полагал, что замалчивание юбилея Сталина породило бы множество ненужных слухов. Народ мог расценить это как проявление трусости.

По поручению Суслова люди Поспелова из Института марксизма-ленинизма сочинили о Сталине 12‐страничный текст, который заранее был разослан всем членам партийного руководства. Однако обсудить его у обитателей Кремля всё не хватало времени. Возможность появилась только 17 декабря во время перерыва на сессии Верховного Совета СССР, которая, кстати, должна была утвердить контрольные цифры развития страны на 1970 год.

Брежнев думал, что на всё про всё понадобится 5—10 минут. Но дело затянулось. Возникла бурная дискуссия. Открыл её Суслов:

«Я считаю, что такую статью ждут в нашей стране вообще, не говоря о том, что в Грузии особенно ждут. Нам, очевидно, не нужно широко отмечать 90‐летие и вообще никаких иных мероприятий проводить, кроме статьи, но статью дать надо, тем более что вы помните, что в связи с 80‐летием или вскоре после этого (я не помню) была передовая «Правды», и тогда все успокоились, всё встало на свои места.

Мне кажется, молчать совершенно сейчас нельзя. Будет расценено неправильно, скажут, что ЦК боится высказать открыто своё мнение по этому вопросу.

На мой взгляд, тот вариант статьи, который разослан, в целом подходящий. Он говорит и о положительной работе Сталина, и о его ошибках. Говорится это в соответствии с известным решением ЦК КПСС. Если что-либо нужно привести в соответствие с этим решением, нужно об этом подумать. Я думаю, что нас правильно поймут все, в том числе и интеллигенция, о которой здесь некоторые товарищи упоминали. Неправильно могут понять Солженицын и ему подобные, а здоровая часть интеллигенции (а её большинство) поймёт правильно. Нам не нужно обелять Сталина. Сейчас в этом нет никакой нужды, но объективно, в соответствии с уже известным всем решением ЦК, надо сказать»[293].

Суслову решительно возразил Подгорный. В его понимании Сталин был исчадием ада, поэтому ни о какой статье, даже весьма умеренной, он и слышать не хотел. Категорически против того, чтобы как-либо отметить юбилей Сталина, выступили также Пельше, Кириленко и Пономарёв. За публикацию высказались Косыгин, Устинов, Воронов, Шелест, Кунаев, Рашидов, Андропов, Капитонов, Шелепин, Машеров, Гришин и Мазуров. Одни ограничились одной-двумя короткими фразами, не приводя аргументов (тем самым они как бы давали понять, что лично у них весьма сдержанное отношение к Сталину), другие же отыскивали всё новые и новые доводы в пользу публикации в «Правде» специальной статьи о Сталине. Яростнее других агитировали за материал Шелепин, Машеров и Мазуров. «Я, – заявил Машеров, – совершенно однозначно и без колебаний считаю, что статью, безусловно, нужно дать в том духе, как говорили здесь товарищи. Народ примет <её> хорошо. Отсутствие статьи вызовет много разных недоумённых вопросов». Мазуров пошёл ещё дальше и добавил, что надо обязательно установить бюст на могиле Сталина.

В общем, Политбюро раскололось. Такой разнобой в мнениях сильно встревожил Брежнева. Он стал искать компромисс. Позиция генсека свелась к тому, чтобы найти примиряющее всех начало. «Если мы дадим статью, – заметил Брежнев, – то будет каждому ясно, что мы не боимся прямо и ясно сказать правду о Сталине, указать то место, какое он занимал в истории, чтобы не думали люди, что освещение этого вопроса в мемуарах отдельных маршалов, генералов меняет линию Центрального Комитета партии. Вот эта линия и будет высказана в этой статье».

В итоге Политбюро поручило Суслову, Андропову, Демичеву, Капитонову и Пономарёву доработать текст статьи. Сам материал появился в «Правде» 21 декабря 1969 года. Но из двенадцати первоначальных страниц в нём осталось лишь пять. То есть объём статьи сократился в два с половиной раза. А через год власть пошла и на установление бюста на могиле Сталина.

Чем же закончился скандал с правительством и Госпланом? Неожиданно он получил новое продолжение. Одно время ходили слухи, что сразу после состоявшегося в декабре 1969 года пленума ЦК три члена Политбюро встали в оппозицию к Брежневу. Якобы Мазуров, Шелепин и Суслов направили в Кремль записку с осуждением речи генсека и со своим видением того, как развиваться стране. Вроде бы три члена Политбюро высказались за созыв нового пленума ЦК, с тем чтобы поставить вопрос о смене руководства страны, и в этом их якобы поддержали ещё три члена Политбюро. А распространял эти слухи известный на Западе диссидент Рой Медведев, который, как впоследствии выяснилось, имел связи с начальником ведавшего идеологией 5-го управления КГБ генералом Филиппом Бобковым. К слову, в 1991 году Медведев повторил эти слухи уже в письменной форме – в своей книге о Брежневе «Личность и эпоха».

Кстати, в том же 91‐м году эти слухи журналисты попросили прокомментировать бывшего председателя правительства России Геннадия Воронова, а он тоже одно время состоял в Политбюро. И что ответил этот ветеран советской политики? «Лично мне, – признался он, – ничего об этом известно не было. Да и была ли подобная докладная записка? Сомневаюсь. И время было уже упущено. И Суслов не мог стать в таком деле инициатором. И Мазуров навряд ли способен был на такую активность»[294].

Действительно, до сих пор ни в одном архиве записка трёх членов Политбюро с выражением их несогласия по поводу прозвучавших в декабре 1969 года оценок Брежнева не найдена. Но значит ли это, что Медведев или сам был сознательно введён в заблуждение своими кураторами с Лубянки, или всё выдумал? Конечно, такие варианты исключать нельзя. Но вполне возможно и другое. Во-первых, три члена Политбюро могли в какой-то момент отозвать свою записку и уничтожить её. А во-вторых, у нас до сих пор многие материалы, касающиеся Политбюро, не рассекречены и, соответственно, исследователям не доступны.

Важно понять другое. Могли в принципе члены Политбюро открыто возмутиться речью генсека и в письменной форме сообщить в Политбюро свои возражения, то есть решиться на бунт против руководителя партии? Было ли это в конце 1960‐х годов реально, или любое несогласие с позицией нового вождя автоматически вело к выметанию смельчака из коридоров власти? А если некий бунт всё же имел место, то действительно ли инициатива исходила от Мазурова, Шелепина и Суслова? Фигуры слишком разные, не говоря уже о многолетней чрезмерной осторожности Суслова. Допустим, наконец, что три члена Политбюро выступили против Брежнева. Но тогда почему никто из них после победы генсека не был тут же отправлен на пенсию или директором какого-нибудь заводишки в далёкую Читу?

Не исключено, что речь Брежнева на Декабрьском пленуме действительно вызвала в Политбюро некие разногласия, но явно не раскол. Все споры, если они имели место, велись в узком кругу, носили исключительно рабочий характер, не преследовали цели покуситься на авторитет первого лица и уж тем более не ставили задачу подорвать позиции Брежнева в партии и стране. Однако, похоже, кому-то в Кремле очень не терпелось столкнуть генсека с Политбюро и раздуть возможные мелкие разногласия в высшем руководстве до вселенских масштабов. На что делался расчёт? Подозрительный Брежнев не смирился бы с появлением в Политбюро какой-либо оппозиции и попробовал бы всех протестантов из власти убрать, а там уж кто кого: Брежнев выдавит раскольников или те одолеют генсека и приведут в Кремль новую фигуру.

По Рою Медведеву, Брежнев, будучи опытнейшим интриганом, вновь всех переиграл. Якобы, получив записку трёх членов Политбюро, он тут же отправился в Белоруссию на военные учения «Двина», которые проводил недавно назначенный министром обороны СССР маршал Гречко. В отношении военных учений – тут всё верно. Они действительно имели место. А вот просил ли Брежнев у Гречко помощи и, если попросил, пообещал ли маршал ему поддержку армии (как в 1957 году другой маршал – Жуков) – эти вопросы пока остаются без ответов.

К слову, Брежнев, по версии Роя Медведева, после возвращения с военных учений в Москву созывать пленум ЦК для обсуждения каких-либо записок членов Политбюро не стал. В этом никакой надобности не было.

А теперь отодвинем в сторону версии Роя Медведева. Поговорим о конкретных фактах. А они таковы, что начиная с весны 1970 года Запад периодически запускал слухи о грядущих в Москве отставках и эти слухи охотно публиковала иностранная печать. Это уже в наше время подтвердила немецкая исследовательница, профессор Бременского университета Сюзанна Шаттенберг. Читаем выпущенный в 2018 году русский перевод её политической биографии Брежнева: «…в апреле 1970 г. «секретный канал», установленный между Западной Германией и Москвой, сообщал в Бонн, что в недалёком будущем вероятно исключение из Политбюро Суслова, Подгорного, Шелепина и Косыгина. Слухи о кризисе в руководящей тройке распространялись и в Париже»[295].

Правда, Шаттенберг ничего не сказала, откуда западная пресса почерпнула эти сведения. Но мы-то уже знаем одно из мест, где сочинялась подобная информация и как она утекала на Запад. Вспомним истории с двумя члена брежневского Политбюро конца 70‐х годов – с Кулаковым и Романовым (а ещё раньше была история во времена Хрущёва с Шепиловым). На Западе появились статьи о Кулакове как о возможном преемнике Брежнева с импозантными фотографиями претендента на главное место в Кремле. Эти публикации вызвали у генсека негодование и ревность. И чем всё закончилось? Кулаков очень быстро при странных обстоятельствах ушёл в мир иной. И так и осталось непонятным, действительно ли Кулаков имел амбиции стать новым советским вождём, или просто он кому-то очень мешал… А что случилось с Романовым? Запад сообщил о том, какую пышную свадьбу он закатил своей дочери в Эрмитаже, во время которой упившиеся в стельку друзья молодых поразбивали историческую посуду. Правда, потом выяснилось, что ничего подобного не было, но неприятный осадок остался, а главное – Романова удалось вышибить из дальнейшей гонки за пост генсека. А кто сфабриковал свадебную историю с битьём антиквара? Наша Лубянка.

Так вот, скандал конца 70‐х годов с Романовым не был каким-то ноу-хау. Соответствующие службы всё отрепетировали ещё в начале 70‐х годов, когда организовали на Западе шум вокруг некоторых перспективных членов Политбюро.

Шаттенберг утверждала, что в конце концов наш генсек избавился от Подгорного, Шелепина и Мазурова. Но вот Суслова он оставил. Почему? «Когда Брежнев вернулся <с военных учений> в Москву, Суслов был первым среди пресмыкавшихся перед ним»[296]. То есть, по версии Шаттенберг, Суслов принёс Брежневу раболепные извинения, и якобы это помогло ему удержаться во власти. А что, Шелепин или Мазуров тоже что-то вымаливали у генсека? Нет. А ведь все они продолжили пребывать в Политбюро. Брежнев вывел их оттуда много позже.

Не исключено, что Брежнев попробовал проявить характер и показать, кто в доме хозяин, даже обратился за помощью к армии. Но мы ведь точно так и не знаем, что ему в Белоруссии сказал маршал Гречко: пообещал полную поддержку или настойчиво посоветовал в вопросе о Косыгине и Байбакове учесть предложения Суслова.

Более правдоподобна другая версия. Вся возня вокруг Госплана была лишь прикрытием другой многоходовой комбинации, главная цель которой заключалась в том, чтобы столкнуть лбами Брежнева и Суслова и добиться удаления последнего из власти. Но этот план не установленным на сегодняшний день заказчикам удалось исполнить лишь отчасти. Они лишь добавили в отношения двух членов высшего советского руководства холодка.

Впрочем, и этого оказалось достаточно, чтобы по Москве загуляли слухи о возможном увольнении Суслова. Один такой весной 1970 года привёл в своём дневнике отставленный из журнала «Новый мир» Александр Твардовский. В чём-то подтвердил их и один из сотрудников международного отдела ЦК Анатолий Черняев. По его мнению, угроза отставки Суслова сохранялась вплоть до весны 1973 года. «Наслышаны, – рассказывал он в своих мемуарах, – были также о прохладных отношениях между ним (Сусловым. – В.О.) и Брежневым»[297].

М.А. Суслов (второй слева) на сессии Верховного Совета СССР. 1967 г. [РИА «Новости»]

Однако инстинкт подсказал Брежневу, что разрыв отношений с Сусловым может серьёзно ослабить лично его. Ведь Суслов во многом олицетворял стабильность. Не поэтому ли в какой-то момент у Брежнева появилось ощущение, что, пока Суслов жив и находится рядом с ним, его никакая сила от власти не отстранит (а разве не так с лета 1957 по май 1964 года было и у Хрущёва, которого негласно опекал и отстаивал Куусинен?).

Впоследствии у Брежнева с Сусловым по большинству вопросов возникло полное взаимопонимание. Это не раз подчёркивал многолетний помощник Брежнева по международным делам Андрей Александров-Агентов, который к Суслову никогда тёплых чувств не питал:

«Леонид Ильич больше доверял его догматическим установкам в теоретических делах, сам не был склонен к новаторству в этой области. Осторожность Суслова вполне соответствовала осторожности Брежнева. А то, что сусловский догматизм тяжёлым грузом лежал на развитии нашей культуры, нашего искусства, мешая росту всего нового, прогрессивного и критического в этой сфере, Брежнева беспокоило мало, культурой он не особенно интересовался.

На возложении венка к памятнику В.И. Ленину в Кремле. 1967 г. [РИА «Новости»]

Не очень тревожило Брежнева и откровенно отрицательное отношение к Суслову руководителей тех зарубежных компартий, которые были склонны, критикуя догматы Москвы, искать свои пути развития: титовской Югославии, Италии, Чехословакии периода «пражской весны».

Зато Леонид Ильич высоко ценил способности Суслова в другой сфере – в области контроля и налаживания работы партийного и государственного аппарата. Требовательный, принципиальный, сам аскетически честный, Михаил Андреевич все брежневские годы, до последнего дня своей жизни руководил работой Секретариата ЦК, занимался кадровыми делами.

И хотя в чисто личном плане Брежнев и Суслов никогда не были близкими друзьями – слишком разные это были люди по натуре, – Леонид Ильич относился к Суслову с неподдельным уважением и искренне горевал о его кончине»[298].

Добавлю: в середине 70‐х годов перед Брежневым уже не стояло вопроса, кто должен вести в партии всю текучку. Он больше не выбирал между Кириленко и Сусловым. Почти сразу после XXV съезда партии, 27 апреля 1976 года, он решением Политбюро официально закрепил за Сусловым организацию работы Секретариата ЦК КПСС, по сути, наделив его статусом второго в партии человека. Суслов же быстро довёл заседания Секретариата ЦК практически до автоматизма. «Однажды, – рассказывал Карен Брутенц, – он поставил своего рода рекорд, завершив заседание за 11 минут. Может, потому, что слабо разбирался в хозяйственных делах, а может, не считал нужным тратить время, понимая, что многословное обсуждение, не подкреплённое материальными ресурсами, ни к чему не приведёт»[299].

Брежнева это вполне устраивало.

Первоначально XXIV партийный съезд намечался на конец 1970 года. Брежнев страшно хотел встретить его победителем во всех смыслах этого слова, и более того – триумфатором. А для этого ему нужны были весомые показатели в промышленности и сельском хозяйстве, а также достижения на международной арене. Иначе возникли бы сложности с закреплением статуса безусловного лидера партии и государства.

К концу 1969 года Брежнев весьма серьёзно поменял в стране конфигурацию власти. Под разными предлогами он вывел из высших коридоров большую часть функционеров, которые вызывали у него немало опасений и которые давали поводы усомниться в своей лояльности. Шелепина в 1967 году, как мы знаем, отправили руководить профсоюзами, а верный Шелепину председатель КГБ Семичастный отправился из Москвы в Киев на пост одного из заместителей председателя правительства Украины. Вслед за ними высокие кабинеты ЦК покинули десятки бывших сотрудников комсомола и Лубянки. В частности, ушли со своих постов первый секретарь МГК партии Егорычев, гендиректор ТАСС Горюнов, председатель Комитета по культурным связям с зарубежными странами Романовский и заместитель управделами ЦК Григорян. Весной 1968 года генсек упразднил в аппарате ЦК отдел информации, сплошь состоявший из шелепинцев. А ещё раньше он убрал из партаппарата нескольких секретарей ЦК, в частности амбициозного Ильичёва, отвечавшего за парткадры Титова и куратора сельского хозяйства Полякова. В Кремле и на Старой площади появились новые лица. В 1965 году Брежнев пригласил из Минска в Москву Мазурова, чтобы было кому присматривать за новым председателем правительства Косыгиным, и сразу ввёл его в Политбюро. А в 1968 году по инициативе Брежнева в ЦК появился новый секретарь Катушев, которому в обязанность вменили курирование отношений с социалистическими странами вместо перешедшего в КГБ Андропова.

Однако завершить к съезду задуманную чистку высших эшелонов власти Брежнев не успевал. И тому было несколько причин. Во-первых, генсека сильно подкосила «Пражская весна» 1968 года, спровоцировавшая у него гипертонический криз. Во-вторых, имелись опасения, что попытка ускоренного удаления из Политбюро целой группы людей, в которую попадали в том числе первый зампред Совмина СССР Полянский и председатель правительства России Воронов, могла подтолкнуть недовольных к объединению и даже к заговору. Значит, следовало возможных конкурентов и их потенциальных пособников вытеснить с политического Олимпа поодиночке. А это требовало времени.

И с чем, точнее, с кем Брежнев подходил к XXIV партсъезду? На кого он мог в Политбюро опереться? Как выяснилось, выбор у него оказался не так уж велик. Вспомним тогдашний состав Политбюро. Подгорный и Шелепин ещё не оставляли надежды сами возглавить партию и страну (кстати, близкий к Шелепину и Семичастному первый секретарь Мордовского обкома КПСС Елистратов собирался на съезде открыто выступить против генсека, но это стало известно людям Андропова, и возможного оппозиционера накануне открытия партийного форума специально подпоили, чтобы человек не смог попасть в Кремль). Полянский? Но тот в узких кругах продолжал бравировать тем, что якобы именно он помог Брежневу занять место Хрущёва. Председатель советского правительства Косыгин и руководитель Совета Министров России Воронов? Но у генсека всё чаще возникали вопросы к их работе. Впрочем, у него не было на тот момент полного доверия даже к Кириленко и к Суслову. Не поэтому ли Брежнев сразу после XXIV партсъезда на первом организационном пленуме нового состава ЦК инициировал введение в высший парторган четырёх новых членов: Щербицкого, Кунаева, Гришина и Кулакова? Но стало ли Политбюро ЦК после этого монолитней?

Между тем положение дел в стране продолжало ухудшаться. Хозрасчёт, на который так уповал Косыгин, себя не оправдал. Страна вновь стала испытывать страшную нехватку продовольствия. А на увеличение закупок зерна за рубежом казна лишней валюты не имела. Надо было изыскивать внутренние ресурсы. Не случайно в конце августа 1972 года Брежнев лично отправился мобилизовывать партийный актив в Сибирь и Центральную Азию. За две недели он посетил Кокчетав, Барнаул, Красноярск, Новосибирск, Омск, Алма-Ату и Ташкент. Эти поездки сильно подорвали его здоровье, и уже в октябре он на полтора месяца вынужден был лечь в больницу.

Удостоверение М.А. Суслова – делегата XXIV съезда КПСС. 1971 г. [РГАНИ]

Естественно, перед Брежневым сразу возник вопрос: кого оставить на хозяйстве? Более всех для этого годились Кириленко и Суслов, которые одновременно являлись членами Политбюро и секретарями ЦК. В принципе, из этих людей мог бы сложиться замечательно работающий тандем. Кириленко хорошо знал народное хозяйство и особенно промышленность. Не зря Брежнев в 1970 году поручал ему общее руководство по подготовке для отчётного доклада XXIV партсъезду разделов по экономике. А Суслов считался докой в международных делах и в вопросах идеологии. Кроме того, Суслов со времён работы в Ставрополье слыл также большим специалистом и в области сельского хозяйства. А как он разбирался в вопросах внутрипартийной жизни!

Однако изначально шансов на слаженность нового тандема было мало: слишком уж разными людьми оказались Кириленко и Суслов. Прямолинейный Кириленко нередко проявлял нетерпимость и грубость в отношениях с сотрудниками центрального партаппарата и руководителями министерств и регионов. Манеру Суслова мы изучили. К тому же Суслов и Кириленко друг друга недолюбливали, хотя старались это от посторонних скрывать.

Знал ли всё это Брежнев? Безусловно. Но, похоже, именно это обстоятельство его очень даже устраивало. Став генсеком, Брежнев повёл себя по рецептам Макиавелли. По сути, он создал вокруг себя несколько центров сдержек и противовесов. Расчёт был на то, что в условиях скрытого противостояния никто не сможет перетянуть одеяло на себя.

Имевшиеся в Политбюро и Секретариате ЦК серьёзные противоречия, тщательно скрываемые даже от центрального партаппарата, не позволили Кремлю быстро и правильно опеределить приоритеты. Отвечавший за сельское хозяйство Кулаков считал, что на намечавшемся на июнь 1971 года пленуме ЦК следовало поговорить о развитии животноводства. Другой секретарь ЦК – Соломенцев, курировавший тяжёлую промышленность, – 21 апреля предложил коллегам рассмотреть на будущем пленуме вопросы научно-технического прогресса или строительства[300].

Безусловно, в первую очередь надо было все силы бросить на решение проблем, тормозивших развитие страны. Без проведения серьёзной научно-технической революции Советский Союз ждала гибель. Страна остро нуждалась в новых моделях управления экономикой с широким использованием электронно-вычислительной техники, в ускоренном подъёме электронной промышленности и в подготовке соответствующих кадров. Но Кремль в какой-то момент вообще в июне 1971 года отказался проводить пленум ЦК, а на ноябрьский вынес вопросы международной деятельности партии.

Что же произошло? Тема НТР утратила свою актуальность? Или аппарат не успел подготовить программные документы?

Уже в постсоветскую эпоху Соломенцев в своих мемуарах утверждал, что все материалы к пленуму по НТР были представлены в Кремль ещё летом 1971 года (а вообще он этой темой занимался с 1967 года). О высокой степени проработанности документов по вопросам НТР рассказывал в воспоминаниях и философ, бывший главный редактор газеты «Правда» Виктор Афанасьев, а он возглавлял одну из групп по написанию доклада Брежнева для готовившегося пленума. Правда, выкладки Афанасьева вызвали в верхах сомнения, и генсек потом попросил взяться за второй вариант доклада директора Института мировой экономики и международных отношений Николая Иноземцева. Но и материалам Иноземцева хода не дали. Почему? И кто всё отверг?

Встречая делегацию СЕПГ. Март 1971 г. [РГАНИ]

В лихие девяностые годы академик Арбатов и его окружение грешили на Суслова. Мол, он сильно отстал от жизни, не понимал роли НТР, действовал по старинке и умел лишь читать проповеди о ленинизме. А это не так.

Суслов лучше других понимал, что у нас на обе ноги хромала система управления народным хозяйством. А почему? В том числе и потому, что почти все ключевые должности продолжали занимать люди, которых стали двигать во власть ещё при Сталине. Это и председатель Госплана Байбаков, и министр связи Псурцев, и министр путей сообщения Бещев и много кто ещё. Наверное, для сталинской эпохи это были лучшие кандидатуры. Но время сильно изменилось. Появились новые вызовы. А вся ли старая гвардия могла управлять по-новому?

Суслов одним из первых поддержал идею председателя Госкомитета по науке и технике академика Кириллина о создании принципиально новой организации по обучению руководящих кадров в промышленности – Института управления народным хозяйством. Не было возражений по этому вопросу и у Кириленко. Но всю обедню испортил завотделом науки ЦК Трапезников, имевший прямой доступ к Брежневу. Сначала он попытался протолкнуть на должность ректора создававшегося института бывшего председателя Куйбышевского совнархоза Лисицына, который абсолютно не разбирался в современных технологиях. И чему он мог научить действующих министров? Когда же Суслов и Кириленко отвергли эту кандидатуру, Трапезников пролоббировал уже чиновника из Минвуза Шорина. А что тот понимал в системном анализе или в электронно-вычислительной технике, без которой никакое нормальное управление ни одной отраслью экономики было уже невозможно? Неудивительно, что новый институт оказался неэффективным. А кто в этом был виноват? Суслов? Или всё же Трапезников, пользовавшийся покровительством Брежнева?

Вообще-то возглавлявшийся Трапезниковым отдел ЦК должен был в первую очередь информировать Кремль обо всех научных новшествах, способных привести к существенному подъёму экономики страны. Но этот аппаратчик много лет прежде всего оберегал от всякой крамолы общественные науки. Социология и кибернетика оставались для него чуждыми дисциплинами. И получалось, что значимую информацию о мировых достижениях в сфере управления экономикой, как и самые точные прогнозы развития человеческого общества, Суслов получал по другим каналам, в обход отдела науки ЦК и курировавшего это подразделение секретаря ЦК Демичева.

По сохранившимся в архивах документам видно, что Суслову напрямую существенно важную информацию по вопросам НТР очень часто посылали академики Кириллин и Иноземцев, социолог Гвишиани, философ Афанасьев, кибернетик Глушков, другие учёные. И он всё внимательно читал, нередко с карандашом в руках. Об этом свидетельствуют его многочисленные пометы, в частности, на полях материалов, присланных в 1972 году Иноземцевым и Гвишиани.

Два слова о самих материалах (они оба отложились в РГАНИ, фонд 81, опись 1, дела 522 и 523). Первый представлял собой подготовленный Институтом мировой экономики и международных отношений прогноз основных тенденций и направлений экономического развития до 1990 года. Наши учёные показали, что Запад за двадцать лет значительно укрепит свои экономические позиции (только общий объём валового внутренного продукта возрастёт в два с половиной раза). Они предсказывали также милитаризацию экономики Америки и их союзников и резкое увеличение в будущем в ведущих странах мира безработицы. А что нас ждало? Этого тогда ещё никто не знал.

Одновременно наши учёные информировали Суслова об усилении на Западе внимания к высшему образованию. Они сообщали, что в США, Англии, Франции и ФРГ наметились «математизация» и «социологизация» образования и эта тенденция распространилась и на гуманитарные науки. Мы же в этом плане сохраняли девственность.

Второй материал Суслову прислал заместитель председателя Госкомитета по науке и технике Гвишиани. По сути, это был выполненный сотрудниками ВИНИТИ перевод представленного в Римский клуб доклада американских учёных о тенденциях развития человеческого общества. Американцы считали, что в перспективе жизнь планеты и состояние мировой экономики будут определять пять факторов: народонаселение, промышленное производство, производство продовольствия, запасы природных ресурсов и загрязнение окружающей среды. Они полагали, что в первой половине XXI века на планете произошли бы две вещи. Во-первых, уменьшилась бы численность населения. А во-вторых, ухудшилось бы качество жизни.

Но Суслова более всего интересовали не расчёты и выводы американцев. Его сильно встревожила сопроводиловка Гвишиани. Зампред Госкомитета СССР по науке и технике информировал, что американские учёные при подготовке своих прогнозов использовали новейшие методы системного анализа и современную электронно-вычислительную технику. А мы в этом плане от них серьёзно отставали. Кроме того, Гвишиани предупреждал, что научно-технический прогресс может в ближайшей перспективе привести к созданию на Западе принципиально новых технологий в самых разных сферах и прежде всего в сфере управления обществом. А мы и тут плелись в хвосте.

Нам, безусловно, следовало по примеру Римского клуба и учёных Массачусетского технологического института создавать свой проект преодоления трудностей.

Почему же Суслов в начале 70‐х годов не проявил настойчивости в созыве пленума ЦК по вопросам НТР? Чего или кого он опасался?

Конечно, нельзя совсем исключать имевшиеся у Суслова разногласия с Кириленко. Но они не носили принципиального характера. Поначалу материалы для пленума ЦК по НТР Соломенцев готовил как раз под руководством Кириленко.

Скорее всего, Кириленко раздражала многолетняя связка Суслова с Косыгиным. Ещё с начала 60‐х годов (если не раньше) он относился к нему весьма критически и уже несколько лет вёл подкоп под председателя правительства, Суслов же этому мешал.

В конце 1971 года Брежнев переместил Соломенцева из ЦК в кресло председателя Совмина России. Кириленко рассчитывал, что часть нагрузки Соломенцева ляжет на плечи одного из заместителей Косыгина – Владимира Новикова, которому он полностью доверял. Но у того не оказалось нужного политического веса.

Не сумев разрушить альянс Косыгина с Сусловым, Кириленко пошёл другим путём. Он приоритет отдал новой идее – реформированию партийного и советского аппарата. Надо отметить: Кириленко поставил очень важные вопросы. В частности, он усомнился в необходимости существования в аппарате ЦК отделов по целому ряду отраслей промышленности, которые, по сути, дублировали работу соответствующих министерств. По его мнению, достаточно было иметь в ЦК вместо отраслевых один экономический отдел. В перестройке нуждались также иделогические и международные подразделения ЦК. И вообще, аппарат ЦК должен был отходить от диспетчерских функций к организаторской и контрольной миссиям.

На что же рассчитывал Кириленко? Он надеялся в ходе реформ подмять под себя большую часть центрального партийного аппарата, а заодно и все министерства, занимавшиеся народным хозяйством. Но это не отвечало интересам других секретарей ЦК, в частности Кулакова и Устинова. Кириленко сам нажил в Кремле новых влиятельных недругов.

А что же Суслов? Он понимал, что движение страны невозможно без эффективной научно-технической революции с учетом западного опыта. Но чтобы реформы стартовали, следовало прежде привести на ключевые посты новых людей. А вот тут Суслов пока ещё полной свободы не имел.

Приведем пару примеров. Первый. Весной 1970 года освободилось место председателя Гостелерадио. Суслов рассчитывал подобрать на появившуюся вакансию кого-нибудь из своего круга. Но Брежнев его опередил. Он назначил Сергея Лапина, с которым у Суслова были весьма натянутые отношения (говорили, что кошка между ними пробежала ещё в 1946 году, но тогда Лапина от недовольства Суслова защитил Молотов). Второй пример. После отставки Хрущёва одна из кремлёвских групп очень хотела отомстить за прежние унижения Алексею Романову и не раз предлагала его уволить из Госкино. Но Суслов всячески тянул с отставкой, рассчитывая со временем подыскать Романову адекватную замену. Кончилось же всё тем, что в Госкино посадили Ермаша, который Суслова устраивал куда меньше, чем Романов.

Чтобы сохраниться в Кремле, да ещё иметь возможность проводить свою политику, Суслов вынужден был периодически вступать в самые разные альянсы. По большому счёту, Суслов никогда в Политбюро друзей не имел. Да, он уважал Косыгина, и было за что. Но это не была дружба. С Пельше его, по слухам, связывали родственные – через жён – связи. Когда требовали интересы дела, он вступал во временные союзы, носившие тактический характер. Но не более. Такие, кстати, не раз складывались с Андроповым и Устиновым.

Почему же Суслов осторожничал, а иногда даже отступал, в частности в кадровых вопросах? Чтобы не дать повода генсеку для подозрений в претензиях на лидерство.

Брежнев вышел из больницы в середине ноября 1972 года и уже двадцатого числа лично собрал весь Секретариат ЦК. С одной стороны, он констатировал, «что у нас всё идёт нормально, каждый работает на своём посту много и плодотворно, в общем целом все задачи решаются своевременно и правильно, решаются как оперативные вопросы, так и проблемные»[301]. А с другой – дьявол был скрыт в деталях.

Брежнев в конце своего выступления вроде вскользь заметил, что его не устроила записка председателя Госплана Байбакова по перспективам 1973 года. Прогноз был неутешителен. Страну вновь ждали перебои с продовольствием. Но Брежнева обозлили не выводы главного плановика Советского Союза. Он спрашивал: как правительство собиралось выправлять экономику? Где могли крыться резервы? Выяснилось, что ведомства никак не анализировали вопросы производительности труда, эффективности производства, качества продукции, решение которых могло дать не миллионы, а миллиарды дополнительных средств.

Перед этим Брежнев повторил давно вынашиваемую Сусловым мысль об обновлении кадров в аппарате и привлечении новых, молодых сил. Многие обратили внимание и на такую деталь. Генсек, выступая на Секретариате ЦК, помимо того, что расчехвостил Байбакова, задел ещё исполнявшего обязанности заведующего отделом пропаганды ЦК Яковлева и дал указания секретарю ЦК Демичеву и председателю КГБ Андропову, а похвалил лишь одного Суслова. Кто-то решил, что это просто совпадение: Суслову на следующий день исполнялось 70 лет. Но нет. Предстоявший юбилей был лишь поводом. Брежнев ничего не делал спонтанно. Ему важно было найти форму, как донести до всех секретарей ЦК, что роль второго человека в партии возвращается к Суслову.

Кстати, вскоре после того заседания Секретариата ЦК последовали и новые серьёзные кадровые перемены. В частности, был резко понижен Полянский (он освободил кресло первого заместителя председателя советского правительства и стал министром сельского хозяйства СССР, но сохранил членство в Политбюро) и выведен из высшего парторгана Воронов, до этого перемещённый из правительства России в Комитет народного контроля.

К слову, у нас до сих пор эти два кадровых события подаются как продолжение Брежневым политики избавления от возможных конкурентов. Наверное, доля правды в этом есть. Но в понижении политического веса Полянского и Воронова был заинтересован не один Брежнев. Полянского недолюбливала команда Шелепина, нередко именовавшая его Остапом Бендером. К нему много претензий имел и глава правительства Косыгин. Очень недоволен Полянским был также Кириленко. Удаление же Воронова отвечало интересам как Суслова, так и Кириленко. А самое главное: ни Полянский, ни Воронов уже не могли эффективно реагировать на вызовы времени.

По сути, в Политбюро и в Секретариате ЦК стал резко крепнуть альянс Брежнева с Сусловым. Уже с конца 1972 года генсек советовался с Сусловым практически по каждому значимому для партии и страны вопросу. Когда он не мог что-то обговорить с Сусловым в личной беседе или по телефону, то направлял ему или короткие записки или надиктованные обращения, но, подчеркнём, не указания, как другим. Писал он ему по поводу и выделения комбикорма, грузовых автомобилей и автопокрышек для Алтая, и освобождения определенных групп выезжающих евреев без взимания налога.

Всех ли в Политбюро это устраивало? Нет. Очень недоволен был, к примеру, Кириленко. И он потом не раз пытался перетянуть одеяло на себя. Но это ему удавалось лишь на время отпусков или командировок Суслова. Да и то Суслов сразу после возвращения на работу большинство принятых в его отсутствие коллегой решений своей властью отменял. Другое дело: как бы Кириленко ни соперничал с Сусловым, затевать бунт внутри Политбюро он без одобрения Брежнева никогда бы не посмел. А другие? А тут уже гаранитий никто дать не мог. Смотрите, что в начале 1973 года записал в свой дневник сотрудник международного отдела ЦК Черняев: «Итак, в Политбюро довольно крупная теперь группа недовольных, обиженных: Шелепин, Шелест, Воронов, Полянский, да и премьер с генсеком не друзья, ещё того хуже отношения «президент» – премьер (т. е. Подгорный и Косыгин)».

Судя по всему, Суслов, даже объединившись вместе с Кириленко, в случае чего вряд ли бы смог нейтрализовать обиженную часть верхушки. Не поэтому ли Брежнев на ближайшем же пленуме ЦК разбавил Политбюро силовиками – председателем КГБ Андроповым и министром обороны Гречко, а также министром иностранных дел Громыко?

Теперь пришла очередь заволноваться уже Суслову. Ведь раньше он после Брежнева был главным действующим лицом, которое определяло внешнюю политику страны. Ему как члену Политбюро подчинялись не только все подразделения в ЦК, отвечавшие за связи с братскими партиями капиталистических и социалистических стран и подбиравшие кадры для дипломатических и внешнеторговых органов. По сути, он во многом руководил и Министерством иностранных дел. Как член Политбюро Суслов мог также давать указания первым лицам Комитета госбезопасности и Министерства обороны СССР. А теперь Андропов, Гречко и Громыко получили такие же статусы, как и он. Действовать в обход их было уже нельзя. И это создало для Суслова определённые проблемы.

Было очевидно, что совсем конфликтов с новыми членами Политбюро и прежде всего с Громыко вряд ли удастся избежать. И тут многое зависело от того, чью сторону примет Брежнев. А как можно было добиться поддержки генсека? Суслов придумал интересный ход. Зная о любви Брежнева к похвалам, он на Апрельском пленуме ЦК, на котором решался вопрос о пополнении Политбюро, пропел генсеку целую оду.

«Суслов, – записал 29 апреля 1973 года в свой дневник Анатолий Черняев, – выступал очень чётко, с отточенно ортодоксальными формулами, в которых тщательно взвешены были признание «нового подхода» к мировой политике и классовая бдительность, упор на усиление идеологической борьбы. О роли Генсека сказал сдержанно (не так разливанно, как Подгорный), но увесисто. Вообще, выглядел верным самому себе, своему реноме, сложившемуся в партии. По тому, как зал его слушал, можно было почти физически ощутить силу авторитета, которым он пользуется: что-то в нём от прежней «тайны», окружавшей руководителей сталинской эпохи».

Выступление Суслова на пленуме собрало бурю аплодисментов. А главное – оно положило конец всем недомолвкам в отношениях между Брежневым и Сусловым. «Суслов, – утверждал в своих мемуарах Черняев, – стал главной опорой Генерального».

Вывод Черняева подтверждается и сохранившимися документами. Брежнев после апреля 1973 года взял за правило, прежде чем принять решения как по важнейшим вопросам развития страны, так и по кадровым перестановкам в ключевых ведомствах и регионах, обязательно советовался с Сусловым. Приведу одну из его записок. 20 ноября 1973 года он писал Суслову:

«Уважаемый Михаил Андреевич!

Во время моего пребывания в Киеве тов. Щербицкий советовался по ряду кадровых вопросов. Спрашивал на этот счёт моё мнение и мнение ЦК. С его предложениями я в основном согласился. Они сводятся к следующему.

1. Они хотят выдвинуть министром госконтроля Украины секретаря Львовского обкома т. Куцевола В.С., так как нынешний министр постарел и по состоянию здоровья нетрудоспособный. Секретарём Львовского обкома они рекомендуют т. Добрика В.Ф., первого секретаря Ивано-Франковского обкома партии. Кандидатура эта хорошая, тем более, что он знаком с условиями работы в западных областях Украины.

2. Тов. Моргун Ф.Т., первый секретарь Полтавского обкома партии, поставил вопрос о замене председателя облисполкома т. Бойко С.К. с переводом его на пенсию. Тов. Щербицкий, как я понял, с этим согласен. Если память мне не изменяет, председателем облисполкома выдвигают второго секретаря обкома партии – т. Кравченко А.В.

3. В Ворошиловграде работала Комиссия ЦК КП Украины, в которой принимали участие работники Отдела ЦК и от т. Пельше. Вскрыты очень крупные серьёзные недостатки в работе обкома, в частности, в работе первого секретаря обкома. До сих пор не решено, где рассмотреть этот вопрос – в ЦК КПСС (на Секретариате) или в ЦК КП Украины. Не знаю всех деталей, но в общем, как я узнал от т. Щербицкого, дело выглядит таким образом, что т. Шевченко В.В. за допущенные ошибки и даже злоупотребления, очевидно, следует снять с работы.

Этот вопрос можно решить двояко: передать на рассмотрение ЦК КП Украины, а может быть, целесообразнее рассмотреть и решить в ЦК КПСС. На мой взгляд, это было бы полезно и поучительно для наших руководящих кадров. Кроме того, это показало бы, что ЦК КПСС следит за деятельностью обкомов партии и не мирится с недостатками в работе и тем более злоупотреблениями.

Желательно этот вопрос решить как можно быстрее. Т.т. Капитонов и Пельше, очевидно, в курсе этого.

4. Тов. Щербицкий также информировал меня о работе т. Назаренко, директора Института марксизма-ленинизма. Сообщил в общей форме о неправильных концепциях в изложении истории Украины. Желательно помочь тов. Щербицкому и в этом вопросе. Может быть, наши товарищи из Отдела ЦК или в Институте марксизма-ленинизма ознакомились бы с положением дел в Институте марксизма-ленинизма на Украине, после чего можно было бы сделать соответствующие выводы.

5. Тов. Щербицкий просил поддержать его в вопросе создания в Киеве Музея истории Отечественной войны. По-моему, стоило бы поддержать эту просьбу. Я не знаю только, из каких источников профинансировать строительство музея – то ли за счёт средств нашего партийного бюджета, то ли за счёт государственного бюджета. Надо обдумать этот вопрос.

Кроме того, тов. Щербицкий просил увеличить штат КПК на 3 человека.

Вот те вопросы, которые он поставил передо мной и на которые я в принципе дал согласие обсудить у нас на Секретариате ЦК. Если ты согласен, прошу действовать.

С уважением Л. Брежнев»[302].

Что следовало из этой записки (а в архивах отложилось немало и других, подобных этой записке, документов)? Прежде всего что в отсутствие Брежнева именно к Суслову, а не к Кириленко с весны 1973 года перешло ведение всех текущих дел в Политбюро и Секретариате ЦК. Суслов продолжил заниматься не только международными отношениями и идеологией. Генсек дал ему полномочия решать также вопросы по сельскому хозяйству, по взаимодействию с армией, по кадрам… А как Суслов воспользовался новыми возможностями?

Напомню: страна тогда подошла к опасной черте. Из-за острой нехватки топлива могла остановиться промышленность. Нельзя было исключать и голод. И если после смерти Сталина часть правящей верхушки в качестве одного из вариантов решения продовольственных проблем страны видела подъём и освоение целины, то теперь целый ряд политиков устремили свои взоры на Нечерноземье как на серьёзный источник увеличения производства зерна, мяса и молока. Генератором новых идей выступил сменивший Воронова Соломенцев. Но ему не хватило административного ресурса, на что потом намекнул в своём дневнике Черняев.

«Во вторник, – записал 21 июля 1973 года Черняев, – был на Секретариате ЦК. Слушалось о нечерноземной зоне. Оказывается, ничего там не делается. Избрали мальчиком для битья министра сельскохозяйственного строительства. Он жалко лепетал».

А потом все удивлялись, почему страна по итогам 1973 года не выполнила планы по энергетике, металлу, химии, лёгкой промышленности и многим другим отраслям (эти факты приведены в дневнике Черняева).

В той системе, которая сложилась в стране к 1974 году, по-крупному, а не по мелочам что-то могли организовать лишь лица, наделённые неограниченными полномочиями. Это, кстати, хорошо понимали представители нашей элиты, включая творческую. Солженицын, отвечая 21 января 1974 года на вопросы иностранных журналистов, заметил: братья Медведевы, имевшие репутацию диссидентов, пришли к мнению, что реформы в СССР могли произойти только изнутри и сверху. Эта часть интервью писателя тут же попала в закрытый служебный вестник иностранной информации ТАСС и немедленно была разослана всем членам Политбюро.

Но кто конкретно в верхах мог выступить с идеей реформ? Теоретически – пять-шесть человек. В первую очередь многое зависело, естественно, от позиции Брежнева. Но генсек всё чаще болел. Это первое. А второе: не в его правилах было лично подставляться. Когда успех какого-то дела не казался очевидным, он предпочитал находиться в тени и на арену выходил лишь в решающие моменты. Оставались Кириленко, Косыгин и Суслов. Однако Кириленко имел дар мобилизовывать управленцев, но не генерировать идеи. Вспомним, как в ноябре 1973 года о нём язвительно отзывался сотрудник аппарата ЦК Черняев («Четвёртое место в партии и стране… не знает, что надо и чего не надо»).

Знали, что и как надо, Косыгин и Суслов. Историк Вадим Теплицын утверждал, что они были врагами. Это не так. Посмотрите, как тепло Косыгин поздравлял Суслова с его 70‐летием 21 ноября 1972 года:

«Сердечно поздравляю тебя с днём славного юбилея, с большой наградой. Мы радуемся, что ты прошёл большой славный путь, он навсегда останется в истории нашей партии.

Желаю тебе и в дальнейшем большой творческой деятельности, здоровья и успехов в будущем.

Жму крепко руку. Целую.

А. Косыгин»[303].

Согласитесь, люди так трогательно своих врагов не поздравляют.

Что сближало Суслова и Косыгина в 70‐х годах и особенно в 1973–1974 годы? Только ли тревога за будущее страны? Они вместе очень упорно искали выходы из кризиса. Косыгин больше не уповал на повсеместное внедрение хозрасчёта. Он и Суслов сделали ставку на модернизацию зарубежного опыта.

Что это означало? Мы с конца 20‐х годов, признавая свою отсталость в промышленности, не раз пытались купить на Западе новые технологии. Но очень часто Европа и Америка вместо передовых производств нам подсовывали морально устаревшие проекты, да ещё навязывали последующее обслуживание. Не поэтому ли мы так и не смогли вырваться вперёд, скажем, в автомобилестроении? В этом плане совершённая в 60‐х годах закупка технологий у итальянцев, позволившая с нуля выстроить завод по выпуску «жигулей» в Тольятти, тоже мало что дала.

К чему же склонялись Косыгин и Суслов? Оба считали, что надо не просто слепо клонировать зарубежные технологии, а, отталкиваясь от них, создавать собственные. По линии правительства новое дело они поручили председателю Госкомитета СССР по науке и технике академику Кириллину. Известный учёный и управленец должен был обеспечить задуманный проект необходимым финансированием и прочими ресурсами, в том числе прикрыть исполнителей академическим «иммунитетом». На участников проекта не распространялись требования нашей цензуры (они могли оперировать любыми понятиями и имели доступ практически ко всем запрещённым у нас публикациям).

И тут самое интересное: кого же взяли на роли главных исполнителей? Это в первую очередь зять Косыгина – перспективный социолог Джермен Гвишиани, занимавший одну из руководящих должностей у Кириллина в Госкомитете. Именно ему было поручено совершить поездки в Рим и в Вену, которые привели к созданию Международного института прикладного системного анализа и его неформального филиала в Советском Союзе. А кто был вторым ведущим исполнителем? Зять Суслова – Леонид Сумароков, уже успевший постажироваться в Лондоне и занять одну из кафедр в Московском инженерно-физическом институте. По сути, двум зятьям ключевых членов Политбюро предстояло создать советскую фабрику мысли.

До сих пор неизвестно, что именно они рекомендовали. Сумароков в своих воспоминаниях намекал на разработанные при его участии новые модели управления экономикой. А если это так, что помешало Косыгину и Суслову внедрить эти модели?

Есть версия, что воспротивились этому Кириленко и некоторые влиятельные партаппаратчики. Якобы они боялись потерять в ходе реформ часть своих полномочий, а то и вовсе оказаться не у дел.

Думается, эта версия справедлива лишь отчасти. Действительно, и у Косыгина, и у Суслова имелось немало влиятельных, но не явных, а скрытых недругов. К их числу следовало бы отнести заведующего общим отделом ЦК Черненко и помощника генсека по международным делам Александрова-Агентова (хотя они придерживались противоположных взглядов, один симпатизировал охранителям, а другой – либералам).

В чём была суть противостояния этих людей? Каждый хотел приумножить своё влияние на генсека. Особенно старался Черненко. Дело порой доходило до того, что иной раз никто из кремлёвской верхушки в обход его не мог включить в повестку заседания Политбюро тот или иной воспрос. Что получалось? Руководитель партийной канцелярии, по сути, командовал высшим партийным органом. А он, напомню, на тот момент не входил ни в Политбюро, ни в Секретариат ЦК.

Записка генсека К.У. Черненко по кадровому вопросу

Показательны в этом плане две записки Черненко. Одна из них была направлена генсеку 26 февраля 1972 года, вторая – Суслову в ноябре того же года. Приведем их вместе, чтобы проследить за дирижером:

«Уважаемый Леонид Ильич!

Несколько вопросов для совета с Вами.

1. О заседании Политбюро. Чтобы ещё раз не откладывать заседание Политбюро, может быть следовало бы его провести 29 февраля, во вторник, в 3 часа дня, так как в среду, четверг и пятницу будут переговоры с Рахманом.

Если Вы к 29 февраля не будете в Москве, тогда следовало бы, по-моему, поручить провести заседание т. Суслову М.А. Он прибыл в Москву сегодня в 13.30 и сейчас, очевидно, находится на даче.

Если заседание Политбюро будет проводить т. Суслов, тогда можно было бы исключить такие вопросы: Ваш отчёт о беседах в т. Кадаром; отчёт т. Семёнова. Ну и, очевидно, отчёты тт. Гречко и Громыко по поездке в Японию (т. Громыко просит минут 5 сделать сообщение и соответствующую запись в протокол Политбюро). Остальные вопросы повестки дня и некоторые другие текущие вопросы можно было бы рассмотреть.

Если Вы сочтёте целесообразным поручить проведение заседания Политбюро т. Суслову, тогда, наверное, ему нужно сегодня позвонить с тем, чтобы он готовился, а я мог бы подобрать ему материалы по повестке.

2. Тов. Шелепин А.Н. представил материалы к очередному съезду профсоюзов:

Доклад (68 стр.), резолюция, заявление по Ближнему Востоку и др. материалы.

В прошлом подобные материалы всегда рассылались по Политбюро. Поэтому я, посоветовавшись с секретарями ЦК, дал указание разослать их по Политбюро.

3. Тов. Андропов Ю.В. представил (и очень просил разослать по Политбюро) «Программу украинской националистической партии». Она по размерам большая (142 стр-цы). Я её пока не рассылал, но, наверное, надо разослать, хотя бы членам Политбюро ЦК «особой папкой».

В целом она представляет интерес. Вас я не хотел бы загружать сейчас этим материалом, может быть разрешите посоветоваться с т. Кириленко А.П. и решить вопрос о рассылке.

4. Вчера поздно вечером тт. Кулаков и Полянский представили проект постановления о рассмотрении вопросов, поднятых на совещании первых секретарей обкомов, крайкомов КПСС РСФСР.

Члены Политбюро, находящиеся в Москве, проголосовали. Я его Вам направляю, если не будет возражений, то можно было бы завтра выпустить решение.

С приветом К. Черненко»[304].

«Уважаемый Михаил Андреевич!

Направляю Вам предварительный проект повестки заседания Политбюро. Её (повестку. – В.О.) можно было бы разослать в понедельник.

С тов. Брежневым Л.И. я говорил, он просил Вас в этот четверг провести Политбюро, на следующей неделе, может быть, удастся провести заседание Политбюро по народнохозяйственному плану.

С приветом К.Черненко»[305].

Обратите внимание: не члены Политбюро решали, кому, когда и по каким вопросам провести заседание. Очень многое определял всего лишь завотделом ЦК. Похоже, он получил от Брежнева полномочий не меньше, чем Суслов, а, может, в чём-то и побольше.

Кстати, в партаппарате сильное влияние на Брежнева имел не только Черненко. Стоило бы отметить руководителя секретариата генсека Цуканова и помощника генсека по международным делам Александрова-Агентова. Последний вообще иногда вёл себя довольно-таки бесцеремонно и чуть ли не впрямую давал Косыгину и Суслову указания рассмотреть различные материалы.

В году 1974‐м Косыгин, следуя рекомендациям Гвишиани, собирался вступить в деловые переговоры с греческим олигархом Онассисом. Но вмешался Александров-Агентов. Он доложил Брежневу:

«В записке тов. Косыгина предлагается провести переговоры с фирмой известного греческого миллиардера Онассиса о строительстве в Греции нефтеперерабатывающего завода и завода по производству глинозема и алюминия, – в дополнение к уже ведущимся с этой фирмой переговорам о строительстве электростанций.

Всё это производит несколько странное впечатление. Ведь речь идет о строительстве объектов явно стратегического значения не просто в стране НАТО, но в государстве с реакционным, по существу фашистским режимом, против которого ведут настойчивую борьбу коммунистические партии и все прогрессивные силы Европы, да и не только Европы.

Нас уже критиковали довольно остро в ряде коммунистических партий западных стран за такую линию в контактах с Грецией. Нет сомнения, что новые сделки такого солидного характера с миллиардером Онассисом (нынешним супругом Жаклины Кеннеди) вызовут и новую серию критики в адрес Советского Союза и КПСС в прогрессивных кругах многих стран.

Неужели в этом есть острая необходимость. Неужели у нас не найдётся других точек приложения капиталов, кроме Греции?»[306]

Любопытная ситуация: руководитель правительства считает, что проекты с Онассисом могут принести стране большую пользу, а некий помощник, не разбирающийся в экономике, нашептывает генсеку, что член Политбюро проявляет политическую незрелость! И не такие же ли помощники заблокировали разработки Гвишиани и Сумарокова? Конечно, полностью этого исключать нельзя. Но, думается, главная причина состояла в другом. В 1973–1974 годах изменилась конъюнктура мировых рынков. Резко вверх поползли цены на нефть и газ. Продажа этих ресурсов в Европу принесла поток валюты в казну. Соответственно у страны появились деньги на закупки как новых технологий, так и продовольствия и ширпотреба.

Оценила ли это страна? Да как сказать. Именно в это время страна впервые дала немало голосов против целого ряда членов и кандидатов в члены Политбюро. На состоявшихся в 1975 году выборах депутатов Верховного Совета РСФСР 537 избирателей выразили недоверие Демичеву, 458 – Пельше, 346 – Пономарёву, 202 – Соломенцеву, 172 – Устинову и 169 – Кириленко. Нашлись недовольные и Сусловым. Он получил против 133 голоса. Больше повезло Косыгину. Против него проголосовали лишь три человека[307].

За год до XXV съезда Кремль столкнулся с проблемой лидерства в партии. Вновь серьёзно пошатнулось здоровье генсека. «Болезнь Брежнева, – записал 9 февраля 1975 года в свой дневник Черняев. – Слухи о необратимости и о преемниках, по «голосам» и в народе».

Насчёт преемников Черняев явно преувеличивал. Брежнев кому-либо передавать власть не собирался. Но его работоспособность действительно существенно снизилась. По-хорошему генсеку нужен был заместитель с соответствующими полномочиями. Но официально пост второго секретаря ЦК так и не был введён. К тому времени неформальным вторым человеком в партии считался Суслов. Но с этим никак не хотел смириться Кириленко. Он не оставлял надежду переиграть и обойти Суслова. Многие в центральном партаппарате это знали и вынуждены были работать, образно говоря, на два фронта.

Учитывали это обстоятельство и помощники генсека, готовившие материалы к XXV съезду. Если раньше они свои тексты сразу направляли Брежневу, то теперь всё проходило через Суслова и Кириленко.

Помощники генсека Александров-Агентов и Блатов 13 августа 1975 года доложили Суслову, что под их руководством группа сотрудников ЦК завершила первый этап по подготовке международного раздела отчётного доклада ЦК предстоявшему съезду. «Проспект <раздела>, – сообщили они, – составлен после подробного обсуждения с учётом материалов, подготовленных ранее Международным отделом и Отделом ЦК <по связям с компартиями соцстран>. Материалов МИД СССР пока ещё нет, мы рассчитываем на скорое их получение от тов. Громыко»[308].

Письма генсека М.А. Суслову. 1975 г. [РГАНИ]

Сам проспект международного раздела составил почти 60 страниц. Александров-Агентов просил Суслова дать замечания, соображения и правки. Одновременно подготовленный проспект они направили Кириленко. В письме Суслову помощники генсека отметили, что проспект «больше никому пока не посылался».

По получении замечаний Александров-Агентов и Блатов собирались, по их словам, «приступить к превращению проспекта в проект текста».

В таком же ключе шла работа и над другими разделами отчётного доклада ЦК. Так, отдел Трапезникова в сентябре 1975 года представил Суслову текст на 38 страниц о науке, образовании и здравоохранении. А отдел оргпартработы ЦК передал Суслову проект раздела «Партия в условиях развитого социализма. Совершенствование политической системы общества», объём которого составил 62 страницы.

Суслов все материалы прочитал с карандашом в руке и по многим позициям внёс правки. Позже он ознакомился и с первым вариантом всего доклада. И именно Суслов настоял на том, чтобы в отчётном документе всё было сбалансировано. Доклад разбавили критикой некоторых внутренних дел и убавили демагогию, касавшуюся внешней политики.

Так же тщательно Суслов работал и с предложениями отделов ЦК по кандидатурам для руководящих органов партии. Борис Пономарёв хотел, чтобы из аппарата международного отдела в новый состав ЦК или Центральной ревизионной комиссии попали несколько его заместителей, в частности Черняев и Шапошников. Суслов же оставил в списках для голосования одного Черняева. Кто-то из помощников генсека хотел в главные редакторы «Известий» и в ЦК протолкнуть Бовина. Но Суслов Бовина отовсюду вычеркнул, хотя ему много лет благоволил Брежнев.

Незадолго до съезда решилась и интрига с новым секретарём ЦК по пропаганде. Некоторые люди из окружения Брежнева навязывали на это место заведующего отделом ЦК по работе с загранкадрами Абрасимова. Но Суслов настоял на назначении Абрасимова послом в ГДР, а в секретари ЦК по пропаганде выдвинул Зимянина. Чуть позже по его же инициативе главным редактором «Правды» утвердили Афанасьева (того самого, который участвовал в конце 60‐х – начале 70‐х годов в подготовке несостоявшегося пленума ЦК по НТР), отвергнув рекомендованную Пономарёвым кандидатуру Загладина.

Заведующий международным отделом ЦК КПСС Б.Н. Пономарев на 2-й Всесоюзной конференции ССОД. 1967 г. [РИА «Новости»]

Знал ли всё это Брежнев? Разумеется. Он хоть и частенько болел, но за всем пристально наблюдал и вожжей не отпускал.

Какие выводы генсек сделал? Первое. Он ещё раз убедился, что Суслов не собирался его подменять и уж тем более не претендовал на лидерство. Суслова вполне устраивала роль второго человека. Исходя из этого, Брежнев стал искать форму, как, не меняя устав партии и официально не вводя посто второго секретаря ЦК, закрепить создавшееся положение дел. И придумал интересный выход.

Газета «Правда» 6 марта 1976 года проинформировала своих читателей, что состоявшийся сразу после закрытия XXV съезда первый пленум нового состава ЦК выбрал высшее руководство.

«Секретарями ЦК КПСС, – сообщила «Правда», – избраны товарищи Брежнев Л.И, Суслов М.А., Кириленко А.П., Кулаков Ф.Д., Устинов Д.Ф., Пономарёв Б.Н., Капитонов И.В., Долгих В.И., Катушев К.Ф., Зимянин М.В., Черненко К.У.».

Что в этой информации было необычного? Ведь генсек и раньше всегда указывался первым. Но остальные-то секретари ЦК много лет указывались в алфавитном порядке. То есть после Брежнева «Правда» должна была упомянуть Долгих. Может быть, на сей раз в верхах решили перечислить сначала секретарей ЦК, вошедших в Политбюро, затем тех, кто получил статус кандидатов в члены Политбюро, и уж потом «рядовых» секретарей ЦК? Но смотрите: в каком порядке «Правда» разместила «рядовых» секретарей: Капитонов, Долгих, Катушев, Зимянин, Черненко. Тут тоже алфавитный принцип не был соблюдён.

Записка главного редактора газеты «Правда» М.В. Зимянина секретарю ЦК КПСС М.А. Суслову о писателе Л.М. Леонове. 1967 г. [РГАНИ]

Так что же всё это означало? Только одно: Кремль таким необычным способом давал всем понять, кто в партийной иерархии какое занял место. Первое место оставалось, естественно, за Брежневым. Второе закреплялось за Сусловым. А Андрею Кириленко была отдана третья позиция.

Запись просьб и поручений генсека Суслову из Ялты. 1976 г. [РГАНИ]

Спустя три недели, 27 апреля, Политбюро окончательно распределило обязанности между секретарями ЦК. Суслову была поручена организация работы Секретариата ЦК и идеологических отделов, а также замещение генсека на заседаниях Политбюро в его отсутствие. За Кириленко осталось курирование отделов машиностроения, строительства, транспорта и связи, плановых и финансовых органов, торговли и бытового обслуживания.

Самое время подробнее остановиться на работе Секретариата ЦК и роли в нём Суслова. В брежневскую эпоху этот орган функционировал по регламенту, разработанному Черненко. Ещё в 1967 году он составил целую инструкцию «О порядке подготовки заседаний, представления документов и ознакомления с постановлениями Секретариата ЦК». Согласно этому внутрипартийному документу, все ведомства все свои просьбы предварительно излагали соответствующим отделам ЦК. Те готовили записки с проектами постановлений ЦК на 4–5 страницах, а секретари ЦК на своих еженедельных заседаниях всё это рассматривали.

Все вопросы в партаппарате делились на несколько категорий. Главными считались плановые, то есть те, которые попадали в план работы Секретариата ЦК на то или иное полугодие. Обычно их набиралось от тридцати до сорока. Но полностью эти планы никогда не выполнялись, что очень злило Суслова. Вот только один пример. Подводя итоги работы Секретариата ЦК за 2‐е полугодие 1967 года, Суслов заявил: «Очень многие вопросы не выполнены, хотя отделы брали в своё время обязательство подготовить их. Видимо, надо проявлять больше активности. Если записываешь в план вопрос, то нужно его готовить»[309].

В другую категорию входили вопросы, которые подбрасывала сама жизнь. А ещё много внимания занимали кадры: назначения, перемещения, отставки. Ведь в номенклатуру ЦК входило до двадцати тысяч должностей. И попробуйте за всем этим хозяйством уследить.

В общем, дел хватало. Только с 9 апреля 1966 по 9 апреля 1971 года, в 23‐м созыве Секретариат ЦК провёл 127 заседаний, рассмотрев на них 2796 вопросов. Это не считая 18 187 вопросов, решённых путём опроса.

После XXIV партсъезда эти показатели существенно возросли: за 24‐й созыв, с апреля 1971 по март 1976 года состоялись 205 заседаний Секретариата ЦК. За эти пять лет Секретариат рассмотрел 26 987 вопросов, из них на заседаниях 4808, путём голосования 16 740 и 5561 вопрос был решён без оформления протокола – через записки на согласие секретарей ЦК.

Общую схему внесения и рассмотрения вопросов на Секретариате как-то обрисовал помощник председателя КГБ Юрия Андропова Игорь Синицин. В своих мемуарах он писал: «За несколько лет работы в аппарате ЦК у меня сложилась общая картина, как этот механизм работал. Прежде всего, вопреку закрепленному в Уставе КПСС принципу коллективного руководства, высший орган правящей партии принимал решения для всей страны исходя из мнения трёх-четырёх членов партийного ареопага. Первичная инициатива исходила при этом от одного-двух секретарей ЦК, мнения которых далее не подвергались сомнениям. Важным, но не уставным мотором аппарата был общий отдел, формально остававшийся лишь технической канцелярией Центрального комитета.

Удостоверение М.А. Суслова – члена ЦК КПСС. [РГАНИ]

Далее к подготовке вопроса и решению его на секретариате подключался весь аппарат ЦК, который, в свою очередь, снова требовал бумаги от заинтересованных ведомств. Бумаги совершали свой оборот, обрастая визами заведующих секторами, заведующих отделами, министров, глав многочисленных ведомств, иногда по многу раз будучи переработанными. При этом партийные функционеры пытались руководить крупными специалистами.

Затем «готовый», то есть приглаженный и беззубый, чтобы никого не обидеть или, не дай бог, выйти за рамки предполагаемого понимания этого вопроса высшим начальством документ передавался помощникам Брежнева, Суслова или Кириленко для определения реакции их шефов на возможное решение.

После этого проект решения и пояснения к нему ставились на секретариате. Там при обсуждении господствовала точка зрения тех же Суслова, Кириленко, а позже, в его бытность секретарём ЦК, Дмитрия Фёдоровича Устинова. Остальные секретари ЦК, как правило, «не возникали»[310].

Синицин, явно указавший на второе место Суслова в партийной иерархии, не касался того, чем отличались заседания Политбюро и Секретариата ЦК. Это сделал Александр Яковлев, также отметивший ведущую роль Суслова: «Власть у него была несусветная. На Политбюро ходили, как на праздник. Там ничего не случалось: хихоньки и хахоньки, Брежнева заведут, и он давай про молодость и про охоту рассказывать. А на Секретариатах Суслов обрывал любого, кто на миллиметр отклонялся в сторону от темы: «Вы по существу докладывайте, товарищ». Когда Суслов был в отъезде, за него Секретариаты вёл Андрей Павлович Кириленко. Так Суслов, возвращаясь, первым делом, отменял скопом все решения, принятые без него. Он был очень самостоятельным в принятии решений на Секретариате. Ни с кем не советуясь, объявлял: «Решать будем так!» Когда некоторые хитрецы говорили, что другое решение согласовано с Брежневым, отмахивался и отвечал: «Я договорюсь». А боялись его прежде всего потому, что кадровые решения он принимал очень резко».

Естественно, я не буду здесь останавливаться на всех восьмидесяти с лишним тысячах вопросах, рассмотренных на Секретариате ЦК с участием Суслова с 1966 по 1982 год. Да и нет в этом надобности. Изложу лишь некоторые, которые могут дать представление о стиле работы Суслова и о том, какие вопросы он выносил на обсуждение Кремля.

Первое. В 70‐х годах Суслов пытался держать под своим контролем все вопросы, связанные с политическим устройством советского общества. Он вникал во всё, что касалось разработки новой Конституции СССР и создания нового гимна страны. Нередко именно с его подачи происходило разграничение компетенций партийных и советских органов. В зону его пристального внимания входили и проблемы партийного строительства.

Правда, несмотря на существенное расширение полномочий, Суслов не всё мог определять и решать в одиночку. По некоторым важным вопросам как внутренней, так и внешней политики его позиции расходились с мнениями Кириленко, Громыко, Андропова и ряда других влиятельных членов Политбюро. Находились несогласные и в аппарате ЦК. Но открыто высказывать сомнения в правильности курса Суслова там иногда позволяли себе лишь те сотрудники, которые имели прямой выход на Брежнева.

Впрочем, и Суслов был не так прост. Он со сталинских времён поднаторел в интригах. Когда возникала опасность принятия на заседании Секретариата ЦК неугодного ему решения, он до голосования успевал вбросить другие предложения: или поручить ещё раз проработать тот или иной вопрос кому-нибудь из секретарей ЦК, или обратиться за советом к Брежневу. А кто мог возразить против обращения к генсеку? Другое дело, что Брежнев не всегда безоговорочно поддерживал только Суслова. В каких-то вещах точка зрения, скажем, Громыко выглядела для него наиболее убедительной. И публично выступать против воли Брежнева Суслов никогда себе не позволял. Но по мелочам он потом укусить того же Громыко не забывал. Именно Суслов после подписания в Хельсинки знаменитых договорённостей вычеркнул первого заместителя Громыко Ковалёва из списка людей, которые должны были получить золотую звезду Героя Социалистического Труда.

Второе. Безусловно, для народа всё-таки самым важным была не структура центрального партаппарата, которая в 70‐х годах вызывала столь много споров между Сусловым и Кириленко, а более насущные вопросы: наличие хлеба, мяса, одежды… Надо было в первую очередь ускоренно развивать экономику. Однако Секретариат ЦК во второй половине 70‐х годов (да и раньше) крайне редко рассматривал крупные инфраструктурные проекты, которые могли бы стать локомотивами в промышленности и сельском хозяйстве.

С одной стороны, это можно было объяснить тем, что экономикой вообще-то занимались правительство, Госплан, отраслевые министерства. Но все знали, что без согласия ЦК в советское время ничего не решалось. Так где же проходили обкатку предложения красных министров и директоров? На совещаниях в отделах ЦК или сразу на Политбюро? Неужели всё проходило мимо Секретариата ЦК? Как-то не верится.

Нет сомнений в том, что Кремль проявлял интерес и к масштабным инфраструктурным проектам. Вспомним хотя бы начатое в середине 70‐х годов строительство Байкало-Амурской магистрали. И всё-таки Кремль отдавал приоритет сырьевым отраслям, добыче нефти и газа, тому, что регулярно пополняло казну валютой. Масштабная научно-техническая революция продолжала откладываться. Стабильность вела к застою.

Понимал ли это Суслов? Да. Ради мнимой стабильности он на многое закрывал глаза. Один пример. В середине 70‐х годов председатель Госкомиздата СССР Стукалин доложил Суслову о провалах в полиграфии. Мы не могли в своих типографиях печатать качественные глянцевые журналы и красочные книги и альбомы. Стукалин просил надавить на руководителей нашей машиностроительной отрасли с тем, чтобы они разработали и наладили выпуск современного печатного оборудования. Суслов вынес этот вопрос на Секретариат ЦК. Но Кириленко, который считал, что машиностроение – это его тема, а не Суслова, придрался к тому, что Стукалин предварительно свои предложения не согласовал ни с правительством, ни с отделом машиностроения ЦК, и настоял на том, чтобы рассмотрение вопроса отложить. Ну а советские типографии так и остались без современного отечественного оборудования. Все машины у нас что тогда, что сейчас закупаются исключительно за границей.

М.А. Суслов (первый справа) на возложении венка к Мавзолею В.И. Ленина. 1972 г. [РИА «Новости»]

В таком же ключе решались и другие злободневные вопросы. Скажем, учёные били тревогу: построенный в 60‐х годах Байкальский целлюлозно-бумажный комбинат загрязнял и гробил уникальное озеро. Выхода было два: или вообще закрыть целлюлозное предприятие, или срочно его перепрофилировать. Суслов и Кириленко поначалу в этом вопросе действовали заодно. Они склонялись к тому, чтобы за несколько лет комбинат перенацелить на выпуск более щадящей природу продукции. Но вмешалось лесное и химическое лобби, нашедшее поддержку у Устинова. И Суслов, не пожелав осложнять отношения с главным оборонщиком страны, отступил и дал редакторам команду больше тему Байкала в печати не поднимать.

Полагают, что Суслов с какого-то момента стал всерьёз опасаться Устинова. Никто не спорит: в своём время этот сталинский нарком сделал чрезвычайно много полезного для укрепления обороноспособности страны. Но в 70‐х годах он к новым вызовам эпохи оказался, давайте говорить правду, не готов. Нужны были новые модели управления оборонными отраслями. Кое-что в этом направлении в 1976–1977 годах предпринял Рябов, ставший новым секретарём ЦК по оборонке вместо перешедшего в Министерство обороны Устинова. Но его инициативы директора некоторых крупных заводов встретили в штыки. Взвился и Устинов. Кто мог бы разрулить конфликтную ситуацию? Тот же Суслов. Но он предпочёл уйти в тень и не стал выносить этот вопрос ни на рассмотрение в Секретариате ЦК, ни на Политбюро. И чем всё кончилось? Рябова подловили на неосторожных высказываниях, сделанных в одну из поездок на Урал, которые задевали непосредственно генсека. Этого оказалось достаточно, чтобы перспективного деятеля переместить из ЦК на третьестепенную роль в Госплан.

Приходится вновь и вновь констатировать, что ни в Политбюро, ни в Секретариате ЦК никакой сплочённости не существовало. Каждый там был сам за себя и чаще всего думал не о развитии страны, а о собственном выживании во власти. Это, кстати, не раз отмечал в своём дневнике Черняев. Он нередко расходился во мнениях с коллегами из отдела ЦК по связям с компартиями соцстран, в чём, собственно, ничего страшного не было. Но где и как разрешалось большинство его споров с коллегами? В открытых дискуссиях? Если бы. Коллеги, как правило, бежали к своим непосредственным начальникам. А те нередко переносили споры рядовых аппаратчиков на свои отношения с другими руководителями партии. Черняев возмущался: «…даже в рамках Политбюро политику делают не открыто, а путём умолчаний и «нежеланием волновать» высшее начальство». Под высшим начальством имелся в виду Брежнев.

Естественно, Суслов огромное внимание уделял идеологии. Он основательно вникал во всё, что было связано с главными символами страны, воспитанием патриотизма, разработкой школьных и вузовских программ по истории и литературе и многим другим. В частности, досконально вникал в работу над гимном Советского Союза.

Мало кто, однако, знает, что Суслов очень долго искал компромиссы с ястребами по поводу опального Солженицына. Он выступал против принятия самых крутых мер против писателя, хотя и считал, что контроль за ним ослаблять не стоит. В этом плане ему ближе была позиция министра внутренних дел Щёлокова, чем председателя КГБ Андропова:

«СУСЛОВ. Есть записка т. Щёлокова относительно Солженицына. Вы с нею знакомились. Суть вопроса заключается в том, чтобы решить вопрос о месте жительства Солженицына. Музыкант Ростропович, у которого он сейчас проживает на даче в Жуковке, ставит вопрос о том, чтобы Солженицына выселить из его дачи. Но для того, чтобы выселить, нужно разрешить ему где-то проживать. Сейчас он не имеет московской прописки. Квартира у него находится в гор. Рязани, но на той квартире живёт жена, с которой он развёлся. Сейчас Солженицын женат на другой гражданке, которая живёт в Москве, имеет двухкомнатную квартиру и фактически Солженицын всё время проживает у неё.

ПОНОМАРЁВ. Но в Рязани у него нет квартиры.

КАТУШЕВ. Разрешить построить ему дачу на садовом участке под Малым Ярославцем, где у него есть летний домик, но едва ли это будет целесообразно, так как там живут многие работники из Москвы и других городов.

СУСЛОВ. А можно поступить пока и так: этого вопроса не решать сейчас, посоветоваться с КГБ, как будет лучше – то ли выслать Солженицына за пределы Москвы, то ли ему разрешить проживать в московской квартире у новой жены, что обеспечит лучшее наблюдение за ним. Потом можно будет ещё раз обсудить этот вопрос.

РЕШИЛИ: Ограничиться обменом мнениями»[311].

Ещё более активно Суслов, который в силу занимаемого поста вроде бы обязан был быть атеистом, отстаивал интересы православия. 10 сентября 1974 года он включил в повестку Секретариата ЦК вопрос «О русском монастыре в Греции». «Мы, – заявил он, – не должны потерять ценности, находящиеся в монастыре. Рассказывают, что до революции в нём было до 2 тысяч монахов, сейчас же несколько человек. Военная хунта уже пыталась прибрать к рукам ценности монастыря»[312].

Всё, что касалось идеологии, партаппарат старался замкнуть непосредственно на ЦК. В частности, в 1970 году заведующий отделом науки и учебных заведений ЦК С. Трапезников, недовольный либерализмом академика А. Румянцева, в прошлом редактора «Правды», попытался вывести Институт конкретных социальных исследований из подчинения Академии наук СССР и передать в ведение своего отдела. Суслов все поползновения партфункционеров весьма искусно пресёк на заседании Секретариата ЦК 8 октября 1970 года[313].

По-прежнему самое активное участие он принимал в решении кадровых вопросов. Вообще в номенклатуру ЦК входило свыше двадцати тысяч должностей. Естественно, Суслов не мог детально отследить назначения по каждой. Да это и не входило в его намерения, этим занимался отдел оргпартработы ЦК и его куратор – секретарь ЦК Иван Капитонов. Однако ключевые назначения Суслов старался держать под контролем. Это касалось руководства стратегическими регионами страны, важнейшими ведомствами и учреждениями. В частности, в Академии наук СССР обнаружилась «слишком большая концентрация среди кандидатов в академики и члены-корреспонденты лиц определённой национальности»[314].

Очень внимательно и строго отслеживал Суслов и представления к наградам, если это не касалось близкого окружения Брежнева. Когда Полянский предложил к какому-то юбилею дать писателю Семёну Бабаевскому (который, к слову, приятельствовал с многолетним помощником Суслова Воронцовым) орден Ленина, Суслов сказал, что достаточно отметить его орденом Трудового Красного Знамени[315]. Он же отвёл философа Фёдора Константинова от награждения золотой медалью Героя Социалистического Труда, хотя и признавал важность трудов этого учёного.

Ещё более категоричен Суслов был в вопросах избрания номенклатурных работников членами Академии наук. Ему самому сколько раз предлагали стать то членкором, то академиком. Но Суслов всегда категорически все эти идеи отвергал. Да, в своё время он не смог воспрепятствовать попаданию в академию Ильичёва, Пономарёва, Поспелова и некоторых других крупных партийных работников: не было ещё той власти. Но в 1975 году, когда ему сообщили, что министр сельского хозяйства России Флорентьев выставил свою кандидатуру в академики ВАСХНИЛ, он этот вопрос вынес на рассмотрение Секретариата ЦК и сделал всё, чтобы отвести притязания чиновника.

Стоит отметить, что Суслов, как и Брежнев, очень не приветствовал нарушение субординации и неписаных правил, а когда сталкивался с несоблюдением иерархии, прибегал к самым суровым мерам. Вспомним историю с газетой «Советская Россия». В годы, когда это издание редактировал В. Московский, возникла острая конфронтация между охранителями и либералами. Газета не пропускала ни одного выпада против ценимых ею людей. И когда «Комсомольская правда» напечатала разгромную статью о романе И. Шевцова «Во имя отца и сына», редакция тут же поместила материал с противоположными оценками. Хозяин отдела пропаганды ЦК А. Яковлев по-товарищески посоветовал одному из заместителей Московского в полемику с «Комсомолкой» не вступать. А что на аппаратном языке означал совет Яковлева? Прямое указание. Однако «Советская Россия» поступила иначе. И разгорелся скандал.

Вопрос «О некоторых выступлениях газеты «Советская Россия» по вопросам науки, литературы и искусства» Секретариат ЦК рассмотрел 17 июня 1970 года. Докладывал Яковлев. Он отметил, что «газета хочет занять особую линию среди органов советской печати, у неё какая-то своя особая позиция во всех этих вопросах». Московский попробовал огрызнуться. А дальше выяснилось, что редакция давно уже вела двойную игру, по сути, подталкивала партаппарат к групповщине. Не разделяя некоторых взглядов и установок Яковлева, она стала во всём ориентироваться на другого заместителя завотделом пропаганды ЦК – Дмитрюка – и искать поддержку у члена Политбюро Полянского, который вообще-то курировал не печать, а сельское хозяйство. Это и вызвало гнев Суслова. Если бы главред обратился к кому-нибудь из секретарей ЦК и обжаловал действия Яковлева, это было бы одно. Но когда главред стал действовать в обход правил, на пощаду рассчитывать было нельзя.

Читаем рабочую запись заседания Секретариата:

«СУСЛОВ. Можно было бы подвести итоги. Газета «Советская Россия» допустила крупный политический промах. Сам тов. Московский оказался не на высоте, а заместители – т.т. Бардин и Морозов – не на месте. Их нужно менять, это безусловно. Тов. Дмитрюк, который ведает вопросами печати, не сумел исправить своевременно положение.

Нам надо думать о редакторе, причём, не затягивать это дело.

Тов. Демичеву в течение 2–3 дней надо представить предложения.

Что касается тов. Московского, то ему нужно будет дать работу.

КИРИЛЕНКО. Его не следует обижать.

СУСЛОВ. Да, он известный работник печати. Надо серьёзно подумать о перемещении его на другую работу.

Я считаю, что следует по этим вопросам доложить Политбюро»[316].

После Московского газету «Советская Россия» редактировали Алексеев, Волынец и Ненашев. Все они по долгу службы не раз присутствовали на заседаниях Секретариата ЦК и имели возможность наблюдать, как ими руководил Суслов. Так вот Ненашев считал, что как тактик Суслов всем давал фору: «М.А. Суслов по своему опыту, знаниям, общей культуре был на голову выше других секретарей, таких, как А. Кириленко, И. Капитонов… Он был изощрённым тактиком, олицетворяющим всю практику и все изменения политики партии от Хрущёва к Брежневу, где он, несомненно, играл первую скрипку. Именно он был тем человеком, который больше других сделал, чтобы застудить «оттепель» и предать забвению всё то, что было провозглашено на XX съезде КПСС. Со смертью Суслова ушла целая эпоха, ибо он был одним из последних представителей сталинской школы, её наследником и продолжателем в позиции, в стиле и методах работы»[317].

Наверное, не со всеми оценками Ненашева можно согласиться. Но в одном он оказался прав: Суслов, конечно же, был ещё тем тактиком, а я бы добавил – и игроком. Правда, не всегда избранная им тактика давала эффективные результаты. Некоторые его расчёты позволяли сохранить видимость сплочённости в Политбюро и Секретариате ЦК, но отодвигали решение острейших проблем. Это в своё время отметил Черняев. После одного из заседаний Секретариата ЦК он записал в свой дневник: «Убогость уровня обсуждения, некомпетентность в одних вопросах, которые предлагают другие, мелочность самих вопросов – повергают в отчаянье. Ведь из 20 с небольшим вопросов, внесённых на этот Секретариат, около дюжины были посвящены награждениям людей или учреждений. Или всяким приветствиям».

Суслов, конечно же, и сам всё прекрасно понимал. Но в нём нередко срабатывал комплекс осторожности, без которого сохраниться во власти было нереально. Уже в 1998 году проработавший много лет на Старой площади и хорошо изучивший Суслова Брутенц писал: «Отрицательные и даже отталкивающие черты Михаила Андреевича были не только и не столько особенностями его характера, сколько оттиском пороков системы. Скажем, Суслов, хотя, по наблюдениям, «понимал» всё или очень многое, был, как известно, догматически жёсток и даже жесток. Но не потому ли, прежде всего, что «понимал» и включался охранительный рефлекс, действовала охранительная реакция?»[318]

Брутенц недвусмысленно намекает: следовало менять систему. А готов ли Суслов был к этому, скажем, в конце 70‐х годов? Видимо, ему, как и Брежневу, следовало вовремя уйти. Оба стали сдавать.

Ещё в 1961 году Никита Хрущёв, представляя на XXII съезде КПСС проект новой программы КПСС, заявил, что в нашей стране сложилась новая историческая общность – советский народ. Кто придумал для тогдашнего советского лидера эту формулировку, в точности выяснить не удалось. По одной из версий, идея исходила от Отто Куусинена. Но через десять лет, 30 марта 1971 года, эту формулу подхватил уже другой лидер – Леонид Брежнев (впервые он её повторил в своём докладе на XXIV партсъезде).

Однако означало ли это, что в нашей стране к тому времени удалось решить хотя бы самые острые национальные противоречия? Нет. И в Кремле это лучше других понимал Михаил Суслов. Хотя прямо он никогда не выступал ни против лозунгов по этому вопросу Хрущёва, ни против тезисов Брежнева.

То, что с национальной политикой не всё обстояло гладко, Суслов, видимо, понял ещё в середине 30‐х годов, когда по линии Комиссии партконтроля был командирован в Чернигов для чистки местных кадров. Там имели очень сильные позиции украинские националисты. Потом он столкнулся с множеством сложнейших проблем на национальной почве на юге России, когда руководил Ставропольской краевой парторганизацией, в которую входили коммунисты Карачаевской и Черкесской автономных областей. А какую головную боль ему после войны доставляли националисты в Литве?!

Однако Центр много лет не имел ни в органах партийного, ни советского управления структур, которые всерьёз занимались бы вопросам национальной политики. Так, в центральном партаппарате эта тематика вроде бы входила в сферу деятельности отдела организационно-партийной работы. Но на практике он занимался в основном подбором и расстановкой руководящих кадров в союзных и автономных республиках. Во внутренние же процессы в регионах отдел вникал лишь от случая к случаю. Поэтому чуть ли не все вспышки на окраинах страны оказывались для него полной неожиданностью. Что касается правительства, то оно отказалось от ведомства по делам национальностей ещё в 20-х годах. В спецслужбах также очень долго отсутствовали соответствующие подразделения, которые работали бы только по националистам. Знаменитое 5-е управление КГБ с отделом, специализировавшимся по националистам, появилось лишь в 1967 году. По сути, в распоряжении властей был лишь один академический институт – этнографии, где профессионально исследовали межнациональные отношения. Но кто в Кремле прислушивался к выводам учёных?

Суслов плотно стал интересоваться вопросами формирования и реализации национальной политики на уровне Центра уже после прихода к власти Брежнева. Первое время он в основном через разные структуры собирал и анализировал материалы. И уже тогда его сильно встревожила ситуация, которая складывалась в одной из самых, казалось бы, благополучных республик – на Украине.

Вспомним лето 1965 года. Руководитель Украины Пётр Шелест внёс в Президиум ЦК КПСС записку по внешнеполитическим вопросам. Речь шла о том, чтобы дать Украине право самостоятельно, без санкций и одобрения Москвы выступить на внешних рынках. Одной внешней торговлей дело не ограничивалось, по сути, Шелест требовал для республики особых прав.

Судя по всему, руководитель Украины рассчитывал на всемерную поддержку своего предшественника Николая Подгорного, который претендовал на роль второго в компартии человека, тесно связанного, по мнению Шелеста, с украинскими кадрами. Подгорный действительно многое сделал для того, чтобы все предложения Шелеста получили в Москве одобрение. Получив от Шелеста записку, он дал необходимые поручения заместителю председателя советского правительства Новикову и министру внешней торговли Патоличеву. И хотя у двух видных функционеров оказалось несколько возражений, Шелест с Подгорным не сомневались в успехе. Осечка случилась на заседании Президиума ЦК. При рассмотрении записки Шелеста фактически обвинили в потакании национализму.

Что же произошло 2 сентября 1965 года? Сам Шелест в своих мемуарах «Да не судимы будете» главную вину возложил на Брежнева. По его мнению, новый лидер очень боялся, что Подгорный перехватит у него власть, и искал поводы как минимум одёрнуть возможного конкурента и всю его группу поддержки, которую негласно возглавлял Шелест. Якобы Брежнев поручил Шелепину, Демичеву, Суслову и Косыгину осудить на Президиуме ЦК Шелеста. А те дружно вменили руководителю республики вину в засилье украинских кадров и в сплошной украинизации.

Однако не всё было так просто. Брежнев, похоже, в той истории пытался сыграть примиренческую роль. Главными же обвинителями Шелеста на заседании Президиума ЦК были Шелепин и Демичев. К слову, Шелепин даже предлагал сделать оргвыводы в отношении руководства республики. А Суслов, видимо, из-за кулис дирижировал процессом. Защищал же Шелеста в основном один Подгорный.

Во многом из-за примиренческой позиции Брежнева до серьёзных выводов осенью 1965 года дело не дошло. Возможно, новый лидер страны надеялся, что простого внушения, сделанного Шелесту, будет достаточно. Правда, Брежнев на всякий случай вскоре укрепил Шелеста новым председателем правительства республики – Щербицким, который отличался более взвешенными подходами к национальным вопросам.

Однако ситуация на Украине после этого мало изменилась. Суслов это видел и пытался разными способами уменьшить влияние Шелеста и подправить украинского руководителя. Кстати, перекосы на Украине замечал не один Суслов. Отдыхавший летом 1967 года в Ялте другой член Политбюро – Полянский – во время одного из телефонных разговоров попенял Шелесту на министра торговли Украины Сахновского, давшего указание на всех торговых точках Крыма переписать названия на украинский язык. Шелест жаловался, что «Полянский только отражал мнение и настроение высокопоставленных, но убогих и ущербных «идеологов» <…> Только ограниченность, бескультурье, шовинистический душок у недальновидных работников, и в первую очередь это относится к М. Суслову»[319].

Шелест оставался верен себе до конца. Суслов же понял, что дальше во главе Украины оставлять Шелеста было просто опасно. Но в этом ещё предстояло убедить Брежнева. Искушённый в аппаратных интригах, Суслов не стал действовать напролом. Он предпочёл другие методы, помня о том, что капля камень точит.

Первые подвижки случились осенью 1969 года. Выслушав очередной доклад Шелеста 3 ноября, Брежнев вдруг заговорил о поступавших в Москву жалобах: «<Он> передо мной поставил вопросы о якобы существующих фактах национализма в республике, что по этому вопросу якобы много поступает писем в ЦК КПСС. И из разговоров я понял, что главный «национальный» вопрос – это языковой вопрос. Брежнев мне задал вопрос, почему наш Политиздат и издательство «Молодь» издают литературу не на русском языке. Я ответил: «Да потому, что есть украинский язык, и на нём разговаривают 75–80 % населения республики»[320].

Шелест сильно приврал, и Брежнев наверняка это знал, но вновь ограничился только внушением. А что толку было от всех этих внушений? Чувствуя свою безнаказанность, Шелест вскоре выпустил за своей подписью книгу «Украина наша советская», которая недвусмысленно поддерживала многие идеи украинских националистов. О разгуле национализма в республике свидетельствовала и почта Кремля. Расскажу об одном письме. Его в начале 1971 года прислал в Москву старый член партии А. Мищенко, который попал на Западную Украину ещё в 1939 году.

Как утверждал ветеран, во Львове появилась организация «Щирых украинцев», объявившая беспощадную войну русскому языку. По его словам, часть местной интеллигенции вынашивала мечту создать самостоятельное правительство для западных областей республики. Он же рассказывал, что львовские власти никуда не допускали русских.

Это письмо попало к Суслову. Он предложил направить на Западную Украину бригаду сотрудников ЦК, с тем чтобы после XXIV партсъезда обсудить на Секретариате ЦК доклад Львовского обкома о политической работе среди населения. Сам же Секретариат состоялся только 28 сентября 1971 года. Он фактически признал разгул национализма в регионе. Но как его остановить, партийные бонзы, судя по всему, не знали.

Как потом выяснилось, на Украине уже давно существовали силы, состоявшие не только из маргиналов, которые разрабатывали планы отделения республики. Этим силам сочувствовало немало лиц, занимавших в Киеве высокие посты. Константин Черненко 26 февраля 1972 года доложил Брежневу: «Тов. Андропов Ю.В. представил и очень просил разослать по Политбюро «Программу украинской националистической партии». Она по размерам большая (142 стр-цы). Я её пока не рассылал, но, наверное, надо разослать, хотя бы членам Политбюро ЦК «особой папкой»[321].

Материалы Андропова вызвали в Кремле шок. Сотрудник Международного отдела ЦК КПСС Анатолий Черняев 22 апреля 1972 года записал в свой дневник:

«Когда я был последний раз у Б.Н. (секретаря ЦК партии по международным делам Пономарёва. – В.О.) в больнице, он мне кое-что порассказал о том знаменитом Политбюро, которое заседало с утра до вечера по национальному вопросу.

Обсуждался доклад Андропова в связи с обнаруженным на Украине документом. Написан он ещё в 1966 г. группой националистов. Суть – против «русификации» и за отделение.

Между тем, как говорил на ПБ Пономарёв, никогда за всю историю Советской власти не было такой «украинизации» Украины. Я, говорит, привёл такой факт – ведь со времён Мануильского и ещё раньше Пятакова и др. первыми секретарями на Украине были не украинцы: Каганович несколько раз, Постышев, Хрущёв и др. Так было до Подгорного.

А теперь – единственное «деловое» и «политическое» качество при подборе кадров – является ли украинцем? Если да – значит, уже хороший. Это сказал Щербицкий, который гораздо резче и самокритичнее выступал на ПБ, чем Шелест.

Брежнев: Я, говорит, общаюсь с Петром Ефимовичем (Шелест) по телефону почти каждый день, говорим о колбасе, пшенице, о мелиорации и т. п. вещах. А ведь с 1966 г. ему и ЦК КП Украины известен этот документ, известна деятельность националистов, и ни разу ни одного слова он об этом мне не сказал. Не было для него тут со мной проблемы. Или: когда уже стало всё это известно, поднимаю трубку, спрашиваю у Петра Нилыча (Демичев), что он об этом думает. Он стал заверять, что ничего особенного, разобрались, мол, и т. д. Такова позиция нашего главного идеолога.

Вот так. А вообще-то надо смотреть в корень»[322].

Только после этого Брежнев наконец разрешил Суслову убрать Шелеста из Киева. Но что это дало? Одним кадровым решением искоренить так глубоко пустивший щупальца национализм было невозможно. Тут требовалась целая программа. И не только по борьбе с националистическими уклонами на Украине. Нужна была внятная программа по национальной политике. А кто её мог разработать? Напомню: центральный партаппарат тогда даже не имел подразделения, заточенного на решение национальных проблем.

Понятно, что Суслов отслеживал ситуацию не только на Украине. В других регионах тоже всё складывалось непросто. Суслов регулярно получал сводки от разных структур о вспышках национализма то в Прибалтике, то в Закавказье, то в Средней Азии. Также оставалось множество нерешённых проблем, связанных с крымскими татарами, турками-месхетинцами и другими народами.

К слову, о каких-то вещах Суслов узнавал не только из справок КГБ и местных парторганов. В январе 1971 года он прочитал в журнале «Наш современник» статью 33‐летнего иркутского писателя Вячеслава Шугаева «Тунгусский берег». Сибиряк рассказывал о трудном положении, в котором оказались ербогаченские эвенки. Суслова материал озадачил, и 12 февраля 1971 года он коснулся журнальной публикации на заседании Секретариата ЦК. В результате Капитонову, Кулакову, Соломенцеву поручили «подготовить проект постановления по данному вопросу. Указать в нём, в каком направлении следует нам вести подготовку этого вопроса. Следовало бы принять меры по оказанию помощи северным районам»[323].

Прозвучавшее на заседании Секретариата ЦК КПСС предложение Суслова было воспринято как указание к действию. К анализу проблем малочисленных народов Севера немедленно приступили заместитель заведующего отделом оргпартработы ЦК Е. Разумов, заместитель председателя Совета Министров России В. Демченко, шесть министров РСФСР, председатель Роспотребсоюза М. Денисов и начальник Главка охотничьего хозяйства и заповедников Н. Елисеев. Эта группа уже через неделю представила трём названным Сусловым деятелям подробную справку. Но большая часть этой справки заняли перечисления успехов. И лишь в конце справки через запятую были указаны недостатки. В частности, сообщалось о недостаточной работе органов власти по завершению перевода народов Севера на оседлый образ жизни. В итоге Секретариат ЦК через три недели поручил Совету Министров РСФСР и Госплану РСФСР «изучить назревшие проблемы дальнейшего всестороннего развития экономики районов Севера»[324].

Что тут можно сказать? Конечно, спасибо товарищу Суслову, что он прочитал в «Нашем современнике» статью Шугаева и обратил внимание на эвенков. После этого центральные и местные власти, это сущая правда, наконец кое-что сделали для народов Севера полезного. Но всё ли они решили? Нет. А почему? Не хватило денег? Не только. Люди, разбиравшиеся по указанию Суслова с проблемами эвенков и других народов Севера, не выясняли главного – что же мешало развитию малочисленных этносов. Им оказалось неведомо, что часть потомственных тундровиков вовсе не стремилась к оседлому образу жизни. Эвенки и другие народы Севера были заинтересованы не в получении квартир на центральных усадьбах совхозов, а в закреплении за ними территорий традиционного природопользования. Они на тот момент ещё не утратили надежд на изучение родных языков. Но это было немыслимо без сохранения оленеводства и других дедовских отраслей. Власть же продолжала навязывать им стандартные школьные программы. И получалось так, что дети эвенков не понимали материнскую речь и родной язык изучали в школах с нуля – как иностранный.

Знал ли всё это Суслов? Похоже, нет. Об этих нюансах никто из аппарата ему не доложил. Получалось, что все благие пожелания повисали в воздухе, а жизнь народов Севера продолжала ухудшаться.

Другое дело, что северные этносы в силу их малочисленности никак не могли нарушить сложившийся в стране баланс сил. Ну да, находились среди них недовольные. Но что они по большому счёту могли? Организовать массовый протест? Поднять бунт? Не смешите…

Много разных неприятностей следовало ожидать в других регионах. К примеру, периодически нехорошие сигналы поступали в Москву из Закавказья. Вот где могло рвануть так рвануть! А понимал ли это хоть кто-то в Кремле? Разбирался ли там хоть кто-то в сложнейших азербайджано-армянских отношениях?

Не будем углубляться в древние века, остановимся на событиях второй половины 60‐х – начала 70‐х годов прошлого столетия. 24 апреля 1965 года в Ереване состоялся многолюдный митинг. Люди просили Москву помочь решить проблему Карабаха. (За это ещё в 1945–1946 годах ратовал тогдашний руководитель Армении Арутюнов, вроде бы находя понимание у Маленкова. По одной из версий, в ответ Берия и руководитель Азербайджана Багиров предложили отдать Азербайджану Дагестан, а Сочи включить в Грузию.)

Спустя год Кремль получил письмо от армянской интеллигенции, в котором ставился вопрос о передаче Нахичеванской АССР и Нагорно-Карабахской автономной области из Азербайджана в состав Армении. Среди подписавших обращение был великий художник Сарьян. 9 августа 1966 года Секретариат ЦК КПСС направил это письмо в Баку и Ереван, поручив руководителям Армении и Азербайджана подготовить и внести в ЦК КПСС предложения по поднятым вопросам. Однако спустя какое-то время Москва это поручение отозвала.

Конечно же, конфликтная ситуация от этого не исчезла. Поэтому Москву продолжили долбить армянские руководители Кочинян и Мурадян. И кажется, лидеры Армении немного преуспели, найдя некое понимание у члена Политбюро Кириленко. Отделы ЦК получили указание изучить проблему.

Позже о той ситуации кое-что рассказал работавший заместителем заведующего международным отделом ЦК КПСС К. Брутенц. Он писал: «В 1972 году руководство Армении, улучив момент, когда М. Суслов был в отпуске и Секретариат <ЦК> вёл А. Кириленко, официально выступило с инициативой воссоединения Карабаха с Арменией. Постановлением Секретариата руководителям Армении и Азербайджана было поручено совместно изучить поставленный вопрос и предложить его решение. Руководящие «четвёрки» (1‐й и 2‐й секретари ЦК, председатели Совминов и Президиумов Верховного Совета) с обеих сторон провели в один из уик-эндов двухдневную встречу (по одному дню на территории каждой из республик), но ни к какому соглашению не пришли. Азербайджанские представители, как и следовало ожидать, приняли предложение Еревана в штыки. В конце концов, под давлением армянской стороны условились, что встретятся вновь, но в более узком составе для выработки, учитывая постановление Секретариата, хоть какой-то совместной записки. Однако запланированная встреча не состоялась: руководители Азербайджана съездили к отдыхавшему в Минеральных Водах Суслову, и тот по возвращении в Москву добился от Брежнева указания Еревану «отозвать свою записку», что и было сделано»[325].

Так вот, о роли Суслова. Он редко действовал с бухты-барахты. Во многие проблемы он пытался вникнуть до самой сути. В его фонде, хранящемся в РГАНИ, отложилось целое дело за номером 215 с десятками справок партработников и учёных двух республик с взаимоисключающими суждениями. Обе стороны приводили вроде бы убедительные аргументы, но каждая, естественно, в свою пользу.

Похоже, Суслов так и не смог разобраться, за кем же была историческая правда. Не поэтому ли он не решился открыто поддержать одну из сторон? Суслов предпочёл сохранять статус-кво и с этой идеей пошёл к Брежневу, после чего Еревану пришлось свою записку о Карабахе отозвать. Правда, потом Суслов дал команду руководству Азербайджана расширить культурную автономию армян в Карабахе.

Умиротворил ли такой подход обе стороны конфликта? Нет. Каждая затаилась и стала ждать удобного момента. В частности, армянская сторона очень активизировалась в 1977 году во время обсуждения проекта новой Конституции СССР. Она настойчиво предлагала внести в основной закон страны положение о новом статусе Нагорного Карабаха и кое в чём преуспела. В частности, секретарь ЦК КПСС Борис Пономарёв, прислушавшись к мнениям влиятельных сотрудников аппарата ЦК и прежде всего Георгия Шахназарова и Карена Брутенца, выразил готовность признать наличие проблемы и дал согласие обсудить её в Конституционной комиссии. Это вызвало страшное недовольство у руководителя Азербайджана Гейдара Алиева. Назревал грандиозный скандал. И вновь вмешался Суслов, который, по сути, приказал Пономарёву снять вопрос с обсуждения.

Но снять вопрос не означало снять проблему. Это понимали секретари ЦК Кириленко и Пономарёв. А Суслов? Не хуже их осознавая остроту ситуации, он не мог найти приемлемых рецептов. Ему проще оказалось на какое-то время ситуацию подморозить. Ну и сколько продлилась «заморозка»? Шестнадцать лет. Зато потом рвануло так рвануло.

До этого случились серьёзные потрясения в некоторых других регионах. Надо отметить, что каждая новая в стране вспышка на национальной почве оказывалась не только для Кремля, но даже и для неплохо информированной Лубянки неожиданностью. Вспомним события в январе 1973 года в Грозном, когда в 27‐градусный мороз на улицы города вышли митинговать тысячи ингушей. А какие волнения прокатились весной 1978 года по Абхазии…

И как действовала Москва? Сначала она посылала в охваченные смутой регионы своих эмиссаров. Одновременно к изучению обстановки приступали кураторы регионов из соответствующих секторов в отделе оргпартработы ЦК. А дальше собирался, как правило, под председательством Суслова Секретариат ЦК.

Давайте посмотрим, как проходили эти Секретариаты. Самый точный анализ причин, побудивших в регионах выйти людей митинговать, обычно давал секретарь ЦК по кадрам Иван Капитонов. Он умело оперировал историческими справками и статистическими данными. Хорошо известны ему были и настроения масс. Приведем фрагмент из его выступления на Секретариате ЦК 13 марта 1973 года:

Встреча М.А Суслова в Ташкентском аэропорту во время празднования 50‐летия образования Узбекской ССР. 1974 г. [РИА «Новости»]

«Корни антиобщественных выступлений в Чечено-Ингушетии лежат значительно глубже, чем требование о присоединении Пригородного района. С 1924 по 1934 г.г., как известно, существовала Ингушская автономная область. Ингуши и до сих пор считают это время «золотым веком». Теперь ингуши вынашивают мысль снова создать Ингушскую автономную область с центром в правобережной части г. Орджоникидзе. Т.т. Апряткин и Кабалоев почему-то не говорят об этом и обкомы партии не делают соответствующих выводов.

В Чечено-Ингушской АССР в партийных органах руководящие работники из ингушей назначаются единицами. В то же время руководящий состав в республике должен соответствовать национальному составу населения.

Выступление т. Апряткина является либеральным. Вы, т. Апряткин, кроме того допустили ошибку, когда собрали 600 человек из числа выступавших на площади и вместо того, чтобы разъяснить им вред этого выступления, обещали довести требования антиобщественных элементов до сведения ЦК и Совета Министров СССР.

В Чечено-Ингушской АССР очень много преступлений. Борьбы с преступностью должной не ведётся.

Тов. Кабалоев также не занимается должным образом кадрами. У них на основных постах в областном и районном звене находятся работники главным образом из числа русских, а осетины насчитываются единицами. Должен сказать, что ни один человек из числа осетин за последний год не был принят в партию.

В Пригородном районе людей, особенно из числа ингушей, встречают очень неприветливо. Работники Северо-Осетинского обкома не имеют должных контактов с ингушами, нет согласованности в работе между Северо-Осетинским и Чечено-Ингушским обкомами партии, наблюдается ослабление партийной и государственной дисциплины, особенно это характерно для Чечено-Ингушской АССР.

Я считаю, что нужно укрепить кадрами районы как в Чечено-Ингушетии, так и в Северной Осетии»[326].

Капитонов занимался кадрами и принимал решения в меру своей компетенции. А поднятый в январе 1973 года на улицах в Грозном вопрос носил прежде всего политический характер, а значит, и решить его могли только люди более высокого ранга.

Суслов же к резким шагам был не готов. Как он подвёл итоги на Секретариате ЦК:

«Я также не удовлетворён докладами т.т. Апряткина и Кабалоева. Они всё дело свели к наличию группы антисоветски настроенных людей и всё. А то, что за этими людьми стоят значительные слои населения, об этом ничего не сказали. Значит, политическая работа в республиках не носит наступательного, боевого характера. Националистические проявления, жульничество, взяточничество – всё это процветает и должной борьбы с этим злом не ведётся.

Главное состоит в том, что руководство областных партийных организаций не находится на должном уровне, как-то товарищи смирились с обстановкой. Нет у них должной бдительности. Нет также должной требовательности в органах КГБ и МВД.

Тов. Кабалоев неправильно показал, что у него только выступления в одном Пригородном районе, высказал какое-то высокомерие. Это совершенно неправильно.

Я считаю, что проект должен быть переработан. Если он будет возвращён, то можно было бы поручить т.т. Капитонову, Андропову, Соломенцеву, Георгадзе и Шумилину с участием т.т. Апряткина и Кабалоева, а также соответствующих отделов ЦК переработать проект постановления по данному вопросу с учётом обсуждения его на заседании Секретариата ЦК.

Срок 7 дней»[327].

На этом всё и закончилось.

Ничего, по сути, не решилось и в 1978 году в Абхазии, когда народ вышел на улицы протестовать против притеснений со стороны Тбилиси и требовать перехода из состава Грузии в состав РСФСР. А что Москва?

При обсуждении этого вопроса 19 мая 1978 года на Секретариате ЦК предложили направить в Абхазию очередную бригаду ЦК во главе с Иваном Капитоновым. Он же сразу дал установку не допустить перехода автономии из одной союзной республики в другую. А вместо аргументов произвел форменное заклинание, где «дружба» народов прозвучала пять раз в одном абзаце. На нее же сослался и Суслов, однако он предложил и конкретные шаги: «Постановление ЦК Компартии Грузии, принятое в связи с некоторыми недостатками в руководстве экономикой и культурой Абхазской АССР, правильное постановление. И намеченные мероприятия надо активно проводить в жизнь. Об абхазском языке, о создании университета – безусловно, эти вопросы вполне разрешимы. Тов. Андропову надо продумать о целом ряде мер, таких, как обеспечение порядка в столице во время работы сессии.

Как вариант, может быть, иметь приветствие Л.И. Брежнева, которое перед сессией Верховного Совета республики передать по местному радио»[328].

Последствия этих полумер – те же, что и в армяно-азербайджанском конфликте.

Огромную осторожность Суслов проявлял и тогда, когда перед Кремлём ставились вопросы о сохранении и развитии русской культуры. Кстати, зря некоторые радикалы, именовавшие себя патриотами, зачисляли его в русофобы (к таковым относился, в частности, писатель Иван Шевцов). Суслов-то как раз очень ценил и почитал русскую культуру. Но публично провозгласить русский народ государствообразующим он действительно опасался. Во-первых, Суслов не забыл, как в своё время Сталин болезненно отреагировал на предложение Жданова подчеркнуть в новой программе партии роль русского народа. Известно, что Сталин заслуги его признавал, однако боялся посеять национальную вражду. И во-вторых, Суслов знал, что вокруг Брежнева давно уже вертелось немало людей, которые почему-то не хотели укрепления русского народа и не раз пытались скомпрометировать защитников русских интересов. Поэтому он помогал сохранять русскую цивилизацию не столь открыто, как это раньше делали некоторые другие члены Политбюро, в частности Шелепин и Полянский, потерявшие в итоге высокие посты.

Два слова об интригах в Кремле и спекуляциях вокруг русского вопроса. Одно время его активно поднимал секретарь Московского горкома партии по пропаганде Ягодкин, который имел полную поддержку со стороны своего шефа – члена Политбюро Гришина. Но его активность по этому вопросу сильно раздражала помощника Брежнева Александрова-Агентова. Влиятельный функционер не упускал ни одного промаха московского партаппаратчика и раздувал каждую его ошибку до вселенских размахов, не забывая рассказать о ней генсеку. При этом в непосредственные обязанности Александрова-Агентова входили не идеологические вопросы (ими занимался другой помощник Брежнева – Голиков), а международные дела. Но вмешивался он повсюду. После очередной докладной записки Александрова-Агентова о Ягодкине терпение Брежнева лопнуло и он в раздражении поинтересовался у Суслова, когда же строптивого секретаря горкома отодвинут в сторону. И что Суслов? Попытался отстоять партчиновника? Нет. Он взял под козырёк. Бросаться грудью на амбразуру было не в его правилах, зато действовать в тени он умел. Именно так и поступил Суслов в истории с Михаилом Шолоховым.

Весной 1978 года классик обратился с письмом к Брежневу. Шолохов возмущался усилением нападок на русскую культуру и просил дать указание разработать конкретные планы по защите духовных богатств нашего народа. Потом выяснилось, что тревогой писателя проникся член Политбюро Кириленко. Он дал указания двум секретарям ЦК – Зимянину и Капитонову, трём завотделами ЦК, министру культуры СССР и некоторым другим чиновникам представить предложения по поставленным Шолоховым вопросам. Кстати, все люди, получившие от Кириленко поручения, слыли в партийных и иных кругах как русофилы. То есть должны были разделять мысли Шолохова. Но смотрите, как поступил Зимянин. Он в своей записке оценил обращение Шолохова к Брежневу как тенденциозное, объяснив его пагубным влиянием на писателя каких-то сил, и вместо разработки программы по защите русской культуры предложил разъяснить классику, как у нас всё хорошо, запретив затевать дальнейшие дискуссии на эту тему.

Зимянина вполне мог бы поправить Суслов. Но он оказался более осторожным. На заседании Секретариата ЦК 27 июня 1978 года Суслов произвёл, по сути, подмену, предложив обсудить не письмо Шолохова, а подготовленную по поручению Кириленко записку Зимянина и шестерых других аппаратчиков.

«СУСЛОВ. Товарищи Демичев, Капитонов, Зимянин и другие подготовили правильные предложения. Безусловно, что наши враги усилили нападки на русскую культуру, искажают её высокие гуманитарные принципы, пытаются тем самым опорочить русский народ как главную интернациональную силу Советского многонационального государства. Политика нашей партии в отношении русской культуры, русского народа правильная. Нам надо постоянно проявлять заботу о сохранении русских традиций, национального колорита. Враждебная пропаганда в России ведёт агитацию против культуры других национальных республик страны, а в национальных республиках, против культуры России. Империализм преследует своей целью внести раздоры среди интеллигенции России и интеллигенции других союзных республик.

Считал бы целесообразным в основном согласиться с предложениями, изложенными в записке т.т. Демичева, Капитонова, Зимянина, Маркова, Тяжельникова и Шауро и поручить т.т. Демичеву, Соломенцеву, Зимянину, Шауро с учётом обмена мнениями на заседании Секретариата ЦК проводить практические меры и вносить соответствующие предложения в ЦК КПСС, если в этом возникнет необходимость»[329].

При этом все в партаппарате знали, что Суслов от поднятых Шолоховым проблем не отмахнулся. Вот только решать он их предпочёл, скажем так, аккуратно, без лишнего шума.

Очевидно, эту тактику Суслова должно было применять и его окружение. Один из ближайших помощников Суслова – Степан Гаврилов – именно так и работал. Он многим борцам за русскую культуру помогал, но по-тихому, как правило, аппаратными методами. А вот другой, Владимир Воронцов, иногда забывался и думал, что высокая должность в случае чего спасёт. Однако в 1979 году случилась осечка. Против открытого участия Воронцова в интерпретациях наследия Маяковского выступил влиятельный литератор Константин Симонов. Писатель, понимая, что вряд найдет поддержку у Суслова (они давно скрытно конфликтовали), решил через работавших с Брежневым Александрова-Агентова и Самотейкина напрямую выйти на генсека. Накрученный своими помощниками, Брежнев встал на сторону Симонова. И Суслов Воронцова, с которым тесно работал ещё с довоенных лет, тут же сдал, отправив на пенсию.

Резюмируем. Суслов, конечно же, знал, что национальная политика была, мягко говоря, несовершенна и требовала серьёзных корректив. Надо было очень многое менять, а не только тасовать в республиках и автономиях кадры. Видимо, следовало решительнее пересмотреть административно-территориальное деление страны, не допуская, конечно, повторения хрущевского волюнтаризма. Суслов же продолжал осторожничать. Кончилось это тем, что Советский Союз получил на своих окраинах опаснейшую дугу нестабильности, которая в конце 80‐х – начале 90‐х годов прошлого века вся оказалась в сполохах кровавых пожаров.

Существовала ли у нас в 60–70‐х годах прошлого века коррупция? И если да, то как глубоко она проникла? В частности, поразила ли она высшие эшелоны власти?

Теперь-то известно, что злоупотребления властью в эпоху Брежнева имели место как в Центре, так и в регионах. И Кремль о многих фактах знал. Многое знал и Суслов. Как же он реагировал? По-разному.

Для начала остановимся на так называемом «деле комсомольцев». В конце 1967 года Старая площадь была завалена жалобами на руководство ВЛКСМ. Функционеры обвинялись в организации пышных приёмов зарубежных коллег и наших деятелей науки и культуры, которые нередко перерастали в пьянки с купеческим размахом, при этом ящики со спиртным поставлялись на эти гулянки в основном за казённый счёт. Проведённая Комитетом партийного контроля при ЦК проверка этих жалоб подтвердила: попойки действительно давно вошли в рабочие графики комсомольских лидеров. Большую часть вины за пьяные загулы проверяющие возложили на председателя Комитета молодёжных организаций Владимира Ярового.

На 23 января 1968 года был назначен Секретариат ЦК КПСС. Предполагалось, что Яровой и покрывавший многие его проделки первый секретарь ЦК комсомола Сергей Павлов покаются и дадут слово больше коллективных пьянок не устраивать. Но оба были убеждены, что много лет благоволивший им секретарь ЦК Александр Шелепин их непременно отстоит. Поэтому оба на Секретариате ЦК КПСС поначалу даже не оправдывались, а в основном апеллировали к неким успехам, по большей части мифическим. Это, естественно, разозлило многих секретарей ЦК партии, и партбоссы устроили комсомольской верхушке сильнейший разнос. Но приглашённых на Старую площадь комсомольских вожаков даже гневные реплики члена Политбюро Кириленко и главного партийного кадровика Капитонова не очень-то остановили. Они продолжали упорствовать в том, что, мол, ничего страшного не произошло. В частности, Ярового взял под защиту один из секретарей ЦК ВЛКСМ Юрий Торсуев. Кончилось тем, что партбоссы стали склоняться к тому, чтобы Ярового снять с работы, а Павлова серьёзно предупредить.

Итоги обсуждения «комсомольского дела» на Секретариате подвёл Суслов:

«Чувство горечи вызывает такое положение. Я согласен с секретарями ЦК КПСС. Мы собрали узкий Секретариат, чтобы с вами с глазу на глаз, откровенно переговорить по всем вопросам, которые возникают в связи с теми фактами, которые вскрыты в работе т. Ярового и КМО, чтобы поговорить о том, как покончить с этим делом.

Правильно критиковали т.т. Ярового и Павлова. В своих выступлениях они сосредоточили внимание на успехах комсомола, на успехах КМО. Это делалось, по-моему, для того, чтобы преуменьшить те недостатки, о которых рассказано в представленных материалах. Допустимо ли, например, делать приём по случаю дня рождения жены секретаря ЦК Союза молодёжи ГДР? Если не пресечь такую практику, то могут получиться очень плохие результаты. Чувство ответственности у вас, товарищи, притупилось. Приёмы устраивались систематически. Может быть, и не выпито столько бутылок на приёмах, сколько показано в отчётах, они были, видимо, просто украдены. Плохо то, что ведь это всё видят зарубежные делегации, которых вы приглашаете. Какое впечатление в связи с этим складывается у них? Дети собирают металлолом, макулатуру, а на что идут эти деньги? Это же недопустимо.

Мы вас предупреждаем, что это плесень, и эту плесень надо снять.

Тов. Яровой показал себя плохим руководителем. Это серьёзный вопрос. Мы подойдём дифференцированно. Мы не позволим бросить тень на комсомол.

Тов. Ярового надо снять с работы и наказать.

Тов. Павлова надо серьёзно предупредить.

Не развёртывая кампании, следует посмотреть и в низовых организациях, как устраняются недостатки с организацией приёмов, подарков.

Приём с хоккеистами, организованный вами, товарищи, вредный. Нельзя так воспитывать наших спортсменов.

Перед ленинградской встречей т. Павлов был у меня. Он рассказал, как они думают организовать встречу. Он сказал, что после встречи представители молодёжных организаций зарубежных стран будут приглашены в Москву. Я предупреждал, чтобы не делать приёмов, но, несмотря на это, они организовали приём.

Я считаю, что над проектом постановления нам следует ещё поработать с учётом замечаний, которые были здесь высказаны»[330].

Итак, Суслов признал, что Секретариат ЦК не намеревался придавать вскрытым фактам широкую огласку. Партруководство без лишних глаз и ушей попыталось разобраться не с порочной системой, а всего лишь с одним-двумя зарвавшимися функционерами. Часть приглашённых на этот секретариат людей из этого сделала вывод, что всё затевалось для того, чтобы ударить по близкому Павлову человеку и, соответственно, бросить тень на самого Павлова. Другими словами, Яровому досталась роль козла отпущения.

Дело о Комитете молодёжных организаций подготовило почву для последующей отставки Павлова. Ему Кремль позволил уйти по-тихому, без скандала и обвинений в пьяных загулах и финансовых растратах. Суслов на Секретариате ЦК КПСС 31 мая 1968 года как бы невзначай сообщил, что появилась подходящая фигура для комсомола: «Состоялся обмен мнениями о кандидатуре т. Тяжельникова, рекомендуемого на должность секретаря ЦК ВЛКСМ»[331].

Перед этим партийные кадровики подобрали Павлову новую синекуру – Комитет по спорту, откуда он уже никак не мог влиять на большую политику и помогать Шелепину, не оставлявшему амбициозных планов.

Узнав об отставке комсомольского лидера, заместитель главного редактора журнала «Новый мир» Алексей Кондратович 3 июня 1968 года записал в свой дневник: «Как сняли Павлова, о котором, кстати, газеты всё ещё молчат. Оказывается, он со своей свитой и девочками летал на самолётах и устраивал пирушки. Так они прилетели в Днепропетровск на какой-то комсомольский слёт. Конечно, на этом слёте произносились самые высокие слова. А потом оргия. Да такая, что весь город подивился. Тогда секретарь обкома махнул письмо Брежневу. Павлов ходил к этому секретарю и просил, уговаривал его. Но тот оказался непреклонным. Была создана комиссия, включавшая финансовых работников. Эта комиссия и выяснила всё. Растраты – что-то около 40–50 т.

Коррупция. И удивительнее всего, что она не считается чем-то уж очень предосудительным.

– Зато он хорошо воевал на идеологическом фронте, – сказал кто-то, не чувствуя ужасной фальши этих слов.

Но Павлов останется. «Свой»[332].

Когда слухи о комсомольском деле всё-таки просочились за стены Старой площади, в некоторых кругах сразу вспомнили другую историю, случившуюся тремя годами ранее. Тогда секретариат ЦК КПСС обсуждал статью в «Комсомольской правде» Аркадия Сахнина о злоупотреблениях капитан-директора антарктической китобойной флотилии Соляника. Власти Одессы были сильно возмущены той линией, которую заняла «Комсомолка», и грудью встали на защиту зарвавшегося китобоя. Сначала они обратились в Москву к Суслову. Однако тот от разбора уклонился, не желая защищать самодура. А главное, он хорошо знал расклад сил в верхах. За публикацией в «Комсомолке» маячила фигура Шелепина, который тогда негласно конкурировал с другим секретарём ЦК КПСС Подгорным за неформальное место второго в партии человека. Ему не терпелось ослабить влияние Подгорного, и поэтому он очень хотел ударить по Солянику, считавшемуся чуть ли не личным другом Подгорного. Брежнев усиления и возвышения Шелепина отнюдь не желал. Да, Подгорный его тоже теперь не устраивал, но передавать его полномочия Шелепину он не намеревался. Напомню: украинская группа в КПСС на тот момент находилась в большой силе, и Брежнев был тогда ещё заинтересован в сохранении хороших отношений с Подгорным и руководившим Украиной Шелестом.

Как Суслов и предполагал, Брежнев лично вмешался в ситуацию с появлением в «Комсомолке» разгромной статьи о Солянике. Он даже сам пришёл на секретариат ЦК, на котором планировалось рассмотреть газетную публикацию. И зачем Суслову было встревать в этот скандал? Брежнев распорядился так: Соляника наказать, но одесские власти и министра рыбного хозяйства Ишкова не трогать, а газету предупредить, чтобы впредь не разжигала ненужные страсти. Вскоре главред «Комсомолки» Юрий Воронов был удалён с понижением в «Правду», а потом задвинут в Германию (брошен на берлинский корпункт главной газеты советских коммунистов).

Расцвет бюрократии. Материалы рассмотрения обращения писателя Бориса Лавренёва Михаилу Суслову. [РГАНИ]

А что же Суслов? Он дал понять, что вообще-то – за справедливость, но в случае обострения подковёрной борьбы в верхах будет исходить не из представлений о добре и зле, а прежде всего из политической целесообразности.

Вспомним дело о всесильном брежневском министре путей сообщения Бещеве. В какой-то момент руководитель целой отрасли вышел за все рамки приличий. Собравшись летом 1970 года в отпуск, он выбрал для отдыха Берлин. При оформлении документов в аппарате ЦК министр говорил, что с собой возьмёт только супругу. А что получилось? В ГДР он отправился вместе с супругой, дочерью, зятем, внучкой и личным переводчиком, который в свою очередь устроил в поездку и собственную семью. В Берлин же министра доставил личный салон-вагон. В самом Берлине Бещев вёл себя как барин. Целых двадцать дней немецкие коллеги всячески пытались ублажить советского гостя.

Обо всём этом стало известно Кремлю. Вопрос о нескромности министра путей сообщения 15 сентября 1970 года возник на Секретариате ЦК. Дмитрий Устинов, Константин Катушев и некоторые другие секретари ЦК высказали Бещеву своё возмущение. Не стал молчать и ведший заседание Секретариата Суслов.

«В ЦК КПСС, – сообщил он, – поступили материалы, которые говорят о нескромности, проявленной т. Бещевым при его поездке на отдых в ГДР. Тов. Бещев, имея приглашение поехать на отдых с женой, повёз с собой в ГДР дочь, зятя, внучку и переводчика с женой. Для этого использовал своё право министра СССР пользоваться специальным вагоном. По приезде в ГДР т. Бещеву с семьёй были отведены три номера и выделены три машины, для следования по территории ГДР были выделены специальные вагон и тепловоз.

Тов. Бещев нарушил общее положение. Даже члены Политбюро, когда выезжают в заграничные командировки, этого не делают.

О нескромности т. Бещева были сигналы в ЦК КПСС и раньше»[333].

В общем, дело шло к снятию Бещева с должности. Однако в последний момент Суслов предложил секретарям ЦК ограничиться лишь обменом мнениями. Почему? Да только потому, что Бещев успел заручиться поддержкой влиятельного помощника генсека – Александрова-Агентова – и Суслов не захотел обострять отношений с этим человеком. К слову, Суслов также распорядился, чтобы ни одна газета не поместила никаких материалов о поведении министра.

Несколько иначе развивались ситуации с некоторыми первыми секретарями обкомов партии, в частности с руководителем Тамбовской области Василием Чёрным, Рязанской области Николаем Приезжевым и Краснодарского края Сергеем Медуновым.

Сначала о Чёрном. В Москве считали, что тот переоценил свои силы и допустил серьёзные спады в сельском хозяйстве. В конце 1974 года в Тамбов были посланы проверяющие, которые обнаружили, что главный начальник области уже давно зажимал в регионе критику. По возвращении в столицу проверяющие подготовили соответствующий проект постановления ЦК, в котором подчеркнули, что выявленные в Тамбове недостатки присущи и другим регионам. И вдруг Суслов попытался затормозить рассмотрение данного проекта.

Подробности этого дела позже рассказал Евгений Разумов, занимавший тогда должность заместителя завотделом оргпартработы ЦК «…при подготовке проекта постановления, – вспоминал он, – руководивший тогда секретариатом ЦК М.А. Суслов высказал опасение, не будет ли критика Тамбовского обкома переадресована ЦК КПСС, чего нельзя было допустить.

В связи с этим у Суслова появилось сомнение в целесообразности постановки вопроса, и он намеревался снять его с обсуждения. Однако вопрос был предусмотрен планом, который обычно неукоснительно соблюдался. Человек организованный и педантичный, Михаил Андреевич всё же, скрепя сердце, согласился, поставив условие – сделать документ кратким и, стало быть, малоконкретным. И всё же, несмотря на сокращения, постановление довольно определённо излагало недостатки, которые можно было отнести не только к обкому, но и к самому ЦК. Сделать это в открытую в ту пору было невозможно.

Считалось, что недостатки и ошибки допускают лишь местные органы партии и их работники. Что же касается ЦК и особенно Политбюро, то критика в их адрес исключалась начисто, разрешалось лишь безудержное восхваление. Не было и самокритики руководителей партии. Давалось понять, что они безупречны»[334].

Состоявшийся под председательством Суслова 11 февраля 1975 года Секретариат ЦК указал Чёрному на ошибки и обязал его «повысить требовательность» и «поправить дело». Однако хозяин Тамбова продолжал управлять регионом по-своему, и через три года его всё-таки сняли. Но кто и как? Суслов находился в отпуске. Решение принимал другой член Политбюро – Кириленко. И он дал команду установить снятому с работы Чёрному персональную пенсию в 300 рублей (когда для всех других максимальный размер пенсии составлял 120 рублей).

Кстати, на том же Секретариате ЦК, на котором сняли Чёрного (он состоялся 7 марта 1978 года), на пост первого секретаря Тамбовского обкома был рекомендован Александр Хомяков, который до этого работал вторым секретарём Краснодарского крайкома. Пикантность ситуации заключалась в том, что несколькими неделями ранее в ЦК обратился другой секретарь Краснодарского крайкома – Иван Кикило. Он жаловался на хозяина Кубани Сергея Медунова. Из этой жалобы складывалось впечатление, что Кубань оказалась территорией беззакония. Но если это соответствовало действительности, то ответственность за это должен был нести не только Медунов. А что, второй секретарь Хомяков ничего не знал, или он на всё закрывал глаза? Короче, закономерно возникал вопрос: за что же Хомякова отправляли на повышение в Тамбов?

Добавим: вскоре после этого из отпуска в Москву вернулся Михаил Суслов. И ему сразу же доложили о выявленных проделках хозяина Кубани Медунова. Но Суслов трогать его поостерёгся – так же как и первого секретаря Рязанского обкома Николая Приезжева, жалобы на которого поступили через председателя правительства России Михаила Соломенцева. Суслов предложил переговорить и с Медуновым, и с Приезжевым секретарю ЦК по кадрам Ивану Капитонову.

Почему Суслов очень долго уклонялся от того, чтобы обсудить поведение Медунова на Секретариате? Он что – не слышал о злоупотреблениях этого деятеля? Конечно, слышал. Но Суслов знал, как Медунова ценил советский лидер. В архивах отложилось письмо генсека Суслову, датированное 5 ноября 1973 года. Брежнев предлагал, учитывая подъём сельского хозяйства, дать высшие награды страны группе руководителей, в том числе бывшему и новому руководителю Кубани: «Присвоить звание Героя Социалистического Труда секретарям <…> Краснодарского крайкома (т. Медунов), а также т. Золотухину, так как он долго там работал и проводил основную работу»[335].

Чуть позже Брежнев отправился в Новороссийск вручать городу звезду Героя. Медунов не отходил от генсека ни на шаг. Брежнев был очень впечатлён и, как говорили, решил приблизить хозяина Кубани. В итоге у Медунова появился дополнительный мощный ресурс для решения экономических проблем Краснодарского края – и своих собственных.

М.А. Суслов зачитывает текст о награждении Л.И. Брежнева орденом Ленина и медалью «Золотая Звезда». 1981 г. [РИА «Новости»]

Бурная активность краснодарского руководителя сильно раздражала соседей-ставропольцев и их покровителей в Москве. Опасаясь усиления позиций Медунова, 4 апреля 1978 года на Секретариате ЦК КПСС о нем заговорил Кулаков, руководивший Ставропольской парторганизацией прежде, чем стать секретарём ЦК КПСС по сельскому хозяйству. Он сообщил, что на Медунова поступило очень много жалоб. Однако ведущиий заседание Секретариата ЦК Суслов обсуждать проблему не захотел под весьма странным предлогом: «Я плохо знаю т. Медунова, хотя был на отдыхе в Сочи, но встретился с ним только на аэродроме. Он приезжал провожать меня. Надо с ним, очевидно, серьёзно поговорить»[336].

При вручении знака «50 лет в рядах КПСС» Л.И. Брежневу. 29 октября 1981 г. [РГАНИ]

На это Капитонов заметил, что с Медуновым уже беседовал, «но он пока что плохо воспринимает те замечания». Соломенцев подтвердил, что Медунов «неправильно ведёт». И все же Суслов настоял на том, чтобы секретари ЦК с Медуновым ещё раз поговорили. Можно предположить, что Суслов занял выжидательную позицию не только из-за того, что к Медунову благоволил Брежнев, но из нежелания усилить ставропольский клан.

Стоит добавить, что ни Кулаков, ни кто-либо другой не смог на Секретариате ЦК предъявить Медунову обвинения в каких-либо злоупотреблениях и тем более в коррупции. Всё упиралось в основном в сложный характер Медунова. Кстати, кто из руководства Кубани жаловался в Москву на Медунова, потом, как правило, покидал Кубань с повышением в должности.

А через несколько месяцев после Секретариата ЦК Кулаков вдруг умер. Его смерть до сих пор вызывает много вопросов. Новым секретарём ЦК по сельскому хозяйству стал руководитель Ставрополья Михаил Горбачёв. Похоже, он и его покровители оказались очень мстительными людьми и решили Медунова всё-таки проучить. Нужен был только повод.

На Медунова стали усиленно искать компромат, но во взяточничестве его никто уличить не смог. И тогда началась плотная работа по районным руководителям Кубани. Особенно много компромата правоохранители накопали на секретаря Сочинского горкома партии Мёрзлого. Медунов сразу догадался, что кто-то в верхах решил использовать дело Мёрзлого исключительно против него. Защищаясь, он обвинил прокуратуру в незаконных действиях с Мёрзлым. И эта тактика сработала. Летом 1981 года отдел оргпартработы, отдел административных органов ЦК и Комитет партконтроля при ЦК внесли записку «о результатах проверки компрометирующих материалов на секретаря Сочинского горкома партии т. Мёрзлого А.Т.». Эта записка 16 июня 1981 года была рассмотрена на заседании Секретариата ЦК.

Открывая на Секретариате обсуждение этого вопроса, Суслов отметил: «Прокуратура должна довести следствие до конца, виновных нужно наказать. При проверке выявились факты неправильных действий отдельных работников прокуратуры. Надо поправить. Что касается т. Мёрзлого, то им были допущены ошибки и Краснодарский крайком рассмотрел этот вопрос»[337].

Медунов, видимо, воспринял вступительное слово Суслова как поддержку и перешёл на секретариате ЦК в наступление, попытавшись вывести Мёрзлого из-под удара и сделать главными обвиняемыми прокуроров. Впрочем, ветер со Ставрополья оказался сильнее. Уже через год его всё-таки из Краснодара убрали на пост заместителя в одном из третьеразрядных союзных министерств.

Проблемы с законом во многих районах Ставрополья имелись ничуть не меньшие, чем на Кубани. И там находилось немало взяточников. Но Москва о них не шумела и слухам о них ходу не давала. Не ставила она районных взяточников в вину и краевому руководству. А вот на Медунова Центр хотел повесить всех собак.

Чем же можно было объяснить эти двойные стандарты? Только одним – борьбой за власть и конкуренцией. Андропову, который уже тогда исподволь примеривался к креслу генсека, был более удобен Горбачёв. Медунов же представлял серьёзную угрозу, помешав на каком-то этапе реализации амбициозных планов Андропова. Случись что, руководители многих регионов могли бы пойти за Медуновым, а не за людьми из команды Андропова.

И вот здесь возникает вопрос о влиянии Суслова во второй половине 70‐х – начале 80‐х годов. Факты говорят о том, что после XXV партсъезда в высших эшелонах власти резко усилилась подковёрная борьба, связанная с ухудшением состояния Брежнева. В новом раунде резко возросла роль давнего и очень преданного соратника Брежнева – Константина Черненко, в чьих руках находился общий отдел ЦК. К нему сходились все нити управления партией, и не зря он в 1976–1978 годах получил два новых статуса: секретаря ЦК и члена Политбюро. С одной стороны, Черненко по-прежнему оставался глазами и ушами стремительно дряхлеющего Брежнева в аппарате ЦК – и не только (на него во многих вопросах замыкались и все региональные обкомы). А с другой – он был весьма здравомыслящим человеком и понимал, что надо исподволь искать смену старикам хотя бы в ближайшем окружении генсека.

А.Н. Косыгин, Л.И. Брежнев и М.А. Суслов на трибуне Мавзолея. 1978 г. [РИА «Новости»]

Всё шло к формированию в Кремле новых альянсов, а Суслову места в них уже не находилось. В конце 70‐х годов образовался триумвират Андропов – Устинов – Громыко, который очень быстро стал теснить Кириленко. А с другой стороны, активизировался Черненко. По сути, он приступил к формированию собственного центра силы. Черненко ещё не мог совсем отодвинуть Суслова в сторону, но он уже брал на себя смелость решать, какие важные документы Суслову показывать, а в какие не посвящать. Он же навязал Старой площади сначала нового завотделом пропаганды ЦК Евгения Тяжельникова, а потом очень поддержал и перевод из Ставрополя в Москву на пост секретаря ЦК Михаила Горбачёва.

Видел ли всё это Суслов и понимал ли, что в Кремле окрепли силы, заинтересованные в его ослаблении? Безусловно, да. Летом 1978 года его очень встревожила неожиданная смерть одного из членов Политбюро – Фёдора Кулакова, который в начале 60‐х годов руководил Ставропольем (а этот край ещё с 40‐х годов входил в зону интересов Суслова).

Кстати, именно в Ставрополье в 1964 году часть недовольной Хрущёвым партэлиты обсуждала детали готовившегося процесса по его смещению, а готовил базу для этих обсуждений как раз Кулаков. После же прихода к власти Брежнева он был переведён в Москву в центральный партаппарат и стал курировать сельское хозяйство. К этому направлению работы ещё с конца 30‐х годов проявлял интерес Суслов. Оказавшись в столице, Кулаков сразу повёл себя чересчур самостоятельно, чем быстро нажил себе немало влиятельных врагов. Ему бы следовало в чём-то поумерить свой пыл. Но куда там!

У многих в партаппарате сложилось впечатление, что Кулаков некогда получил у кого-то карт-бланш. Возникло даже мнение, что его положение в верхах сильно упрочил могущественный заведующий общим отделом ЦК Черненко, с которым Кулаков вместе в середине войны работал в Пензе. Так это или нет, но после XXV партсъезда у Кулакова всё чаще стали проявляться вождистские амбиции. Это заметили на Западе. Выходившая в Югославии газета «Борба» дала статью, в которой указывала на Кулакова как на возможного преемника дряхлеющего Брежнева (кстати, если бы Кулаков в середине 70‐х годов действительно заменил Брежнева, это был бы не худший для страны и партии вариант, а может, и лучший). После этого Кулакову мгновенно была устроена обструкция в верхах. Сначала его легонечко пропесочили на пленуме ЦК за нехватку в стране зерна. Часть партверхушки попыталась сформировать мнение, будто именно Кулаков окончательно добил сельское хозяйство. Хотя добивали это хозяйство совсем другие командиры, а он-то как раз всё делал, чтобы вытащить отрасль из трясины. А потом Кулакова вызвал к себе больной Брежнев и закатил ему истерику: мол, правда ли это, что тот метит на место генсека.

После приёма у Брежнева Кулаков, по официальной версии, уехал на дачу, поссорился с семьёй, выпил, а потом у него случился паралич сердца. По неофициальной версии, Кулакову кто-то все же помог уйти на небеса.

Кстати, на похороны Кулакова не явились ни Брежнев, ни Суслов, ни многие другие кремлёвские старцы. От Политбюро присутствовал один лишь Кириленко, чей политический вес к тому времени стал стремительно снижаться. Но на похоронах засветился прилетевший из Ставрополя Горбачёв. Случайно ли?

Не будем сейчас выстраивать конспирологические версии. Тут очевидно другое. Внезапная смерть Кулакова означала переход подковёрной в Кремле борьбы за высшую власть на новую стадию. Страна и партия лишились одного из главных конкурентов на место дряхлеющего генсека.

А что Суслов? Помогать усаживать кого попало в кресло генсека он не желал. Достойного преемника, как и достойных людей, которые были бы в состоянии привести в Кремль нового полезного обществу лидера, ещё только предстояло выбрать и подготовить. Суслов, видимо, рассчитывал, что ему удастся присмотреть потенциального лидера в новом поколении, чтобы сделать на него ставку. Ему казалось, что на этом поле он сможет переиграть и новый триумвират, и того же Черненко. Но чтобы его самого раньше времени кто-то не вышиб из седла, Суслов продолжил действовать с большой оглядкой и чрезвычайной осторожностью. Возможно, в этом и заключался один из его просчётов.

Тактика, которая годилась после смерти Сталина, во многом исчерпала себя в эпоху позднего Брежнева. Надо было, видимо, переходить к решительному натиску. Но Суслов боялся повторить участь Кулакова, смелости ему не хватило. Этим воспользовались новые группировки в Политбюро, которые исподволь стали отодвигать его в сторону и не подпускать к принятию ключевых решений. Хотя формально Суслов продолжал считаться вторым в партии человеком.

Брежневское Политбюро было последним в истории высшим органом, в котором все без исключения много читали, хорошо знали русскую классику и внимательно следили за текущим литературным процессом. Подчеркну: читала вся верхушка, а не только главные идеологи и пропагандисты. Литературой интересовались и Брежнев, и Косыгин, и Кириленко, и много кто ещё. Ну а Суслову быть в курсе всего, происходившего в писательском сообществе, как говорится, сам бог велел.

Однако в историографии сложилось устойчивое мнение, будто Суслов много лет только закручивал в культуре гайки и не допускал никакого свободомыслия. Ему до сих пор припоминают контроль над делом Синявского и Даниэля, участие в травле «Нового мира» времён Твардовского, преследования Войновича, Максимова и других диссидентов…

Нет спора: Суслов ангелом никогда не был. Он отстаивал в искусстве идеологическую чистку, боролся с крамолой, кого-то зажимал и даже запрещал. Но и всех собак вешать на него не стоит. Суслов умел быть гибким, учитывать интересы всех элитных групп и чувствовать эпоху. А уж для писательского сообщества он сделал очень и очень много.

Вот факты. Осенью 1965 года руководство Союза писателей СССР, готовясь к четвёртому писательскому съезду, сообщило в Кремль, что одна из ведущих в стране творческих организаций и практически все редакции «толстых» журналов не имели нормальных условий для работы, сидели друг у друга чуть ли не на головах, и, кроме того, большинство литераторов годами не могли добиться жилья, а за свои публикации в периодике получали крохи. Суслов, до этого решивший вопрос о восстановлении дневного отделения в Литературном институте, распорядился создать комиссию, которая бы изучила положение дел в писательском сообществе. Возглавил эту комиссию по его указанию новый первый заместитель председателя советского правительства Мазуров. Под давлением Суслова комиссия подготовила ряд предложений. Первое. Она дала команду взять все литературные издания союзных республик на местные бюджеты. Второе. Она закрепила за издательством «Советский писатель» построенную в Туле типографию. Третье. Было рекомендовано изменить порядок начисления и выплаты пенсий неработающим в советских учреждениях писателям. И четвёртое: правительство перестало возражать против строительства в центре Москвы комплекса зданий Союза писателей площадью 16 тысяч квадратных метров, а также больницы и нового жилого дома для писателей. 8 февраля 1966 года всё это было по инициативе Суслова закреплено в постановлении Секретариата ЦК. Другое дело, что позже руководство Моссовета и правительственные финансисты убедили Косыгина и Мазурова исполнение части поручений перенести на неопределённое время, из-за чего писатели так и не получили современного комплекса административных зданий и собственной больницы.

Другой факт. В середине 60‐х годов Суслов взял под свой контроль вопрос о создании на Лубянском проезде музея Маяковского.

Третья история связана с реформированием «Литературной газеты». Многие до сих пор убеждены, что проект превращения писательской газеты в «толстый» общественно-политический еженедельник – дело рук Александра Чаковского. Это и так, и не совсем так. Конкретный план действительно был составлен Чаковским, которого, к слову, ещё с конца 40‐х годов везде и всюду продвигал прежде всего Суслов. Но кто вбросил идеи и кто соответствующим образом подготовил к принятию этого проекта Кремль? Разве не Суслов?

Суслов хорошо усвоил уроки одного из своих предшественников – Андрея Жданова, который ещё в 1947 году разрабатывал по поручению Сталина план превращения ведомственной газеты Союза писателей в трибуну для дискуссий по проблемам развития общества. Он понял, что время изменилось. Запад для продвижения своих идей придумал новые формы печати и создал сеть газет большого объёма широкого культурно-политического профиля. И почему что-то из опыта англичан или французов и нам бы не позаимствовать?

В 1965 году Суслов своими мыслями на этот счёт поделился с Александром Чаковским. Почему он выделил именно этого писателя? Только потому, что тот уже третий год редактировал «Литературную газету» (а все перемены затевались как раз на базе «Литературки»)? А что – не подходил прозаик Даниил Краминов, создавший, по сути, с нуля пропагандистский еженедельник «За рубежом»? Или не годился бывший дипломат Савва Дангулов? К тому же Чаковский по большому счёту никаким художником не являлся (писал он на средненьком уровне).

Но у Суслова имелись свои расчёты. Чаковский ещё с конца 40‐х годов не раз выполнял деликатные поручения ЦК. Он много ездил по Западу и устанавливал контакты с прогрессивными деятелями культуры. Благодаря наработанным связям Чаковский стал в Европе заметной фигурой. Это первое. И второе. Чаковский уже успел показать себя умелым организатором. Созданный в 1955 году при его участии журнал «Иностранная литература» довольно-таки быстро превратился, как говорится, в очень вкусную конфетку, спрос на которую порой превышал спрос на «Новый мир».

Уже в декабре 1965 года Чаковский представил новую концепцию «Литературной газеты». Однако в аппарате ЦК мнения разделились. Дебаты растянулись на полгода. Против существенного увеличения объёма газеты и расширения её тематики выступили новый председатель Комитета партконтроля Пельше и секретарь ЦК по международным делам Пономарёв. Суслов вынужден был надавить на плохо поддававшихся уговорам коллег.

Стартовал новый проект в январе 1967 года. Через обновлённую «Литературку» тут же начали пропускаться материалы по самым острым темам: коррупции, провалам в промышленности, адаптации отбывших тюремные сроки преступников… И Суслов взял за правило самые злободневные статьи выносить на рассмотрение в Секретариате ЦК.

В последующем Суслов поддержал планы по созданию нового издательства для писателей России и журналов «Аврора» и «Литературное обозрение», а также по возобновлению «Литературной учёбы». Хотя это оказалось не так-то просто. И не только из-за идеологических споров. Страна тогда испытывала острую нехватку бумаги и не имела свободных полиграфических мощностей.

Как главный идеолог страны Суслов где-то лично инициировал принятие серьёзных постановлений партии, которые впрямую затрагивали интересы писательского сообщества. Где-то готовил часть документов по поручению Брежнева. В частности, при его участии в конце 60‐х годов было утверждено постановление о распределении зон ответственности органов печати за публикуемые произведения, запрещавшие редакторам ссылаться на мнение цензуры. Потом появились постановления о развитии детской литературы и о литературно-художественной критике. А затем вышел документ о работе с творческой молодёжью.

Правда, не все перечисленные документы готовились и принимались беспроблемно, чуть ли не с ходу. Сколько возни было с постановлением о критике. То, что серьёзная критика почти исчезла, видели все. У нас не принято было писать в газетах и журналах о недостатках в книгах литературных генералов. С другой стороны, замалчивались лучшие вещи Бондарева и Солоухина. Очень невнятно рассказывала наша печать и о диссидентах. Осенью 1969 года Отдел культуры ЦК предложил воссоздать существовавший до войны журнал «Литературная критика», усилить критико-библиографические отделы в газетах и расширить функции Института истории искусств. Но подготовленный проект постановления ЦК по разным причинам не понравился члену Политбюро ЦК Кириленко и секретарю ЦК Пономарёву. Это потом стали известны мотивы Кириленко. Воспользовавшись отпуском Суслова, он захотел главного партийного идеологи в его отсутствие уколоть. И постановление о критике было принято лишь через несколько лет (кстати, во исполнение его потом был учреждён и новый журнал «Литературное обозрение»).

В начале 70‐х годов Суслов инициировал создание ВААП. Это агентство в том числе должно было заняться пропагандой книг советских писателей за рубежом. Любопытная история вышла с выбором первого руководителя для этой организации. Кадровики предложили назначить председателем правления ВААП Фомичёва. Суслов знал этого аппаратчика. Он одно время работал в курируемом Сусловым Агитпропе ЦК, потом его заметил и взял к себе помощником другой секретарь ЦК – Фрол Козлов. После смерти Козлова ему подыскали работу сначала в Комитете по печати, а затем в Главлите. Серьёзных претензий к Фомичёву не было. Правда, людей из окружения Суслова смущало, что Фомичёв приятельствовал с первым заместителем заведующего общим отделом ЦК Боголюбовым и пользовался поддержкой Черненко. Но Суслов отвёл внесённую на пост руководителя ВААП кандидатуру Фомичёва по другим мотивам. Он сказал, что Запад может поднять шум: мол, советские цензоры совсем обнаглели и захватили в сфере пропаганды все ключевые позиции. По его настоянию на новое агентство по авторским правам был переброшен из газеты «Комсомольская правда» Борис Панкин, позиционировавший себя как ведущий литературный критик страны.

Кстати, о кадрах. Суслов придавал огромнейшее значение расстановке кадров в идеологических учреждениях и творческих союзов. Писательское сообщество не было исключением. Это он в 1959 году способствовал возвышению Константина Федина. К слову, сам Федин не очень-то стремился к тому, чтобы возглавить Союз писателей СССР вместо комсомольского поэта Алексея Суркова. У него уже всё имелось: слава, деньги, звание академика. К чему лишние хлопоты? Это больше нужно было Кремлю. Во-первых, Федин оставался популярен в Европе (имена других литгенералов типа Георгия Маркова или Сергея Сартакова Запад даже не слышал, а Сергея Михалкова знал, но не читал). Во-вторых, он был беспартиен, что позволяло нашим властям утверждать, что у нас и не члены партии играли в жизни общества немаленькую роль. Короче, Федин предполагался на роль вывески. А всей текучкой могли бы заниматься разные функционеры (скажем, в помощь тому же Федину Кремль потом отрядил опытного партийного комиссара Воронкова).

Федин пробарствовал в Союзе писателей почти два десятилетия. Но когда он умер, в либеральной среде возникла идея на первую роль в писательском сообществе выдвинуть Константина Симонова. Публично озвучил эту мысль Евгений Евтушенко. У этой инициативы тут же нашлись сторонники в окружении Брежнева и прежде всего помощники генсека Александров-Агентов и Самотейкин. Но всё на корню зарубил Суслов. А почему? Он не забыл, кто в 1948–1949 годах спровоцировал Кремль на кампанию против космополитов. Это был как раз Симонов. Пользовавшийся благосклонностью самого Сталина, он решил подвинуть Фадеева и усесться в кресло генсека Союза советских писателей, сделав ставку на либеральное крыло в этой творческой организации. В ответ консолидировалось другое крыло Союза писателей и началась драчка. А дальше начались поиски и проклятия в адрес космополитов. Суслов считал Симонова повинным и в громких скандалах в 1956–1958 годах с Пастернаком. По его мнению, Симонов как редактор «Нового мира» мог всё уладить в нужном Кремлю духе с романом «Доктор Живаго» без участия ЦК, но писатель крепко подставил партверхушку. И теперь Суслов опасался, что Симонов, возглавив Союз писателей, вновь столкнет разные литературные группировки друг с другом. Поэтому он предпочёл первую роль в Союзе писателей после смерти Федина доверить бесцветному, но очень преданному ему Георгию Маркову, который уже давно работал в тандеме с партийным комиссаром по имени Юрий Верченко.

Суслову также небезразлично было, кто руководил «толстыми» журналами. Он никогда не имел принципиальных возражений ни против Твардовского в «Новом мире», ни против Бориса Полевого в «Юности», ни против Всеволода Кочетова в «Октябре». Ему не нужно было, чтобы все издания выглядели на одно лицо. По его мнению, каждый журнал имел право на свою редакционную политику и на формирование круга авторов. Поэтому где-то преобладала сельская тематика, где-то героика труда, где-то проблемы маленького человека. Суслов не возражал, чтобы журналы спорили друг с другом.

Но что было недопустимо ни при каких обстоятельствах – это расшатывание идейных основ государства, выпады против партии и страны, оплёвывание национальных святынь. И до тех пор пока эти неписаные правила соблюдались, Суслов не позволял партаппарату сильно замахиваться ни на одного из редакторов.

Вспомним, как летом 1968 года Кириленко, воспользовавшись отпуском Суслова, собрался уволить Твардовского и уже даже назначил в «Новый мир» Вадима Кожевникова. Суслов, как только вышел на работу, своей властью отменил уже состоявшееся решение и распорядился оставить Твардовского в покое.

Когда и почему поэта подтолкнули к уходу из журнала? В конце 1969 года после появления на Западе его поэмы «По праву памяти». Твардовский нарушил неписаное правило, неофициально принятое после процесса над Синявским и Даниэлем: ни строчки не передавать за рубеж без санкции Кремля или Главлита. За это он и лишился журнала.

Отставка Твардовского нарушила годами поддерживавшийся баланс в литературных группировках. Получалось, что власть вольно или невольно обезглавила ведущее издание. У народа могло сложиться впечатление, что Кремль сделал выбор в пользу почвенников и другие литературные течения ни приветствоваться, ни поддерживаться больше не будут. А это не отвечало интересам Старой площади. Чтобы уравновесить все группировки, Кремль пошёл на удаление из соперничавшей с «Новым миром» «Молодой гвардии» Анатолия Никонова. А на кого заменили Никонова? На либерала? Нет. В журнал прислали из аппарата ЦК литературного критика почвеннического направления Феликса Овчаренко, а когда тот умер, в кресло главреда молодёжного журнала был посажен патриот Анатолий Иванов. То есть баланс поддерживался.

Это не значило, что главный партийный идеолог сам ничего не запрещал и все готовившиеся к публикациям вещи одобрял. В архивах сохранилось немало журнальных вёрсток с его пометами. В частности, много подчёркиваний Суслова оказалось в свёрстанных редакцией журнала «Дружба народов» главах романа Олеся Гончара «Собор». И кстати, «Собор» в итоге в печать так и не был пропущен. Немало замечаний вызвала у Суслова и поэма «Братская ГЭС» Евгения Евтушенко, которую заверстал в один из номеров журнал «Юность». Другое дело, что Суслов после внесения некоторых правок в текст поэмы не возражал против ее публикации.

Правда, о некоторых важных вещах Суслов узнавал уже после их обнародования. Так было, скажем, с романом Всеволода Кочетова «Чего же ты хочешь?». Она появилась в 1969 году в «Октябре». Суслов считал, что писатель перебрал и сгустил краски. Он считал вредным любой радикализм. Однако менять Кочетова на посту редактора журнала не позволил.

Подчеркну: Суслов очень не любил крайности. Именно поэтому он в своё время отвернулся от Ивана Шевцова, проталкивавшего свой скандальный роман «Тля». А позже главный идеолог не поддержал и Михаила Шолохова, который написал в ЦК, что русская культура оказалась в угнетённом состоянии.

Здесь стоило бы признать. Вообще-то писатели в своих обращениях в ЦК очень редко поднимали темы общенационального звучания. Многих занимали куда более приземлённые вопросы – гонораров, жилья, дач, зарубежных командировок. А они, эти вопросы имущественного и финансового характеров, как правило, входили в зону ответственности прежде всего правительства и местных органов власти. Однако без указаний Кремля хозяйственники не торопились идти писателям навстречу. Так что и здесь Суслову приходилось вмешиваться.

Показательна в этом плане следующая история. Летом 1970 года бессменный министр финансов СССР Гарбузов, готовя бюджет 1971 года, дал министерствам указания сократить многие расходные статьи. В частности, он покусился на гонорары писателей. Первым забил тревогу новый председатель Союза писателей России Сергей Михалков. Он тут же попросил у Суслова личного приёма. «Дядя Стёпа» напомнил матёрому партийному деятелю, какую роль в воспитании молодёжи играло художественное слово. А тут финансисты собрались экономить на писателях.

Суслов запросил у профильных отделов ЦК справки. 12 ноября 1970 года ему доложили, что Министерство финансов запланировало снижение в 1971 году выплат гонораров на четыре с половиной миллиона рублей. При этом Комитет по печати ежегодно давал в бюджет 400 миллионов прибыли. Поражённый этими цифрами, Суслов дал указание писателей больше не обижать.

Два слова о льготах. Немало писателей хотели, чтобы после достижения ими определённого возраста власти увеличили бы в разы назначенные им пенсии. В принципе, Суслов был не против, чтобы государство заслуженным авторам ежемесячно приплачивало некие суммы. Однако некоторые литературные генералы не знали меры. В частности, в конце 60‐х годов Николай Тихонов, Леонид Соболев, Леонид Леонов, Алексей Сурков забросали инстанции просьбами установить им персональные пенсии в триста и более рублей (тогда как максимальный размер пенсии в нашей стране составлял 120 рублей).

Суслов был готов пойти навстречу тем художникам, которые после достижения пенсионного возраста оставили все административные посты. Но он был возмущён, когда узнал, что на персоналки в триста и более рублей стали претендовать действующие литературные функционеры. Скажем, Соболев как председатель Союза писателей России ежемесячно получал оклад в размере 500 рублей. И за что ему надо было доплачивать ещё 300 рублей? Неудивительно, что Суслов 13 мая 1969 года необоснованные просьбы Соболева и Тихонова на заседании Секретариата ЦК отклонил.

Очень чувствительными для многих писателей были также вопросы награждения орденами и присуждения правительственных премий. Летом 1974 года до них дошли слухи, что власть в честь 40‐летия создания Союза советских писателей собралась большой группе литераторов присвоить звания Героев Социалистического Труда. Что тут началось! Каждый стал искать подходы к тем или иным членам Политбюро, чтобы через них пробить включение в готовившийся указ своего имени и исключить фамилии недругов.

Вопрос о награждениях был вынесен на рассмотрение Секретариата ЦК 17 сентября 1974 года. Демичев сразу отвёл кандидатуру Анатолия Софронова. Он сказал: «Писатели просят не предлагать т. Софронова, ему предъявляются серьёзные обвинения в стяжательстве»[338]. В свою очередь, Суслов предложил включить в указ Мариэтту Шагинян.

В тот раз Секретариат ЦК не пропустил ни Софронова, ни Шагинян. Суслов решил тогда уступить Демичеву. Своё он взял через несколько лет, когда мнение Демичева уже ничего в Кремле не значило.

Сам же он оставался в гуще событий. Ему писали Валентин Катаев, Сергей Михалков, Борис Полевой, Галина Серебрякова, Мариэтта Шагинян, Илья Эренбург, другие известные деятели культуры. В начале января 1970 года Сергей Смирнов, много лет занимавшийся поисками героев Брестской крепости, поставил перед ЦК вопрос о пересмотре отношения к 2-й ударной армии. Из-за предательства генерала Власова органы власти много лет замалчивали подвиги, совершённые нашими солдатами в районе Мясного Бора. Смирнов писал Суслову:

«Вопрос о том, что в ГлавПУ считают совершенно невозможным упоминание Второй ударной армии мне кажется политически важным. Власов перешёл к врагу практически один, а десятки тысяч воинов – Вторая ударная армия – сражались поистине героически и либо пали в боях в Долине Смерти, либо вырвались частью своих сил из окружения. Мне кажется, что с политической точки зрения, очень важно подчеркнуть героизм воинов Второй ударной – предатель был презренной одиночкой, а советский воин остался советским воином и до конца выполнил долг перед Родиной. Именно так поставлен вопрос в моём рассказе, хотя в нём речь идёт не столько о Второй ударной, сколько о подвиге рабочего Николая Орлова. Получается, что тень одного предателя как бы заслонила в глазах некоторых военных товарищей удивительный героизм и верность присяге со стороны десятков тысяч честных советских людей. И чёрное слово «власовцы» как бы витает над Второй ударной. Хотя не имеет к ней никакого отношения»[339].

Увы, большинство писателей обращались к Суслову по личным вопросами. Скажем, Катаев, уже в возрасте 84 лет, просился на должность редактора журнала «Новый мир» вместо умершего Сергея Наровчатова. Отметим, что раньше писатель от Суслова отказов не знал. Ему мгновенно оформлялись документы на поездки в Европу. Он вне очереди вставлялся в планы по выпуску многотомных собраний сочинений. Но тут писатель утратил чувство реальности. Суслов отдал предпочтение Владимиру Карпову.

На старости лет много проблем возникло и у писателя Аркадия Первенцева. Его прекратили печатать. Он считал, что ему не могли простить патриотизм. В отчаянии Первенцев обратился к Суслову (правда, текст этого обращения пока не найден). И Суслов дал команду помочь.

31 декабря 1978 года Первенцев написал:

«Дорогой Михаил Андреевич!

Большое, огромное Вам спасибо за Вашу отзывчивость и человеколюбие.

Письмо П. Железнову. [РГАНИ]

Вы вернули мне веру в справедливость и желание работать, творить ещё больше и лучше.

Я никогда не забуду Вашего чуткого, душевного отношения ко мне.

Я искренне уважаю и люблю Вас и желаю Вам в этом новом году дальнейших успехов в Вашей трудной, но и сложной работе во имя благосостояния нашей Отчизны, желаю Вам здоровья и счастья.

Сердечно Ваш

Аркадий Первенцев»[340].

Некоторые писатели посылали Суслову свои книги. Прочитав томик Павла Железнова, главный идеолог написал поэту:

«Уважаемый товарищ!

Сердечно благодарю Вас за присланную Вами книгу «Избранное. Стихотворения и поэмы».

Пользуясь отдыхом, с большим интересом я прочёл Ваши стихи и поэмы. Мои впечатления: Ваши произведения доходчивы до сердца и ума, имеют не только эстетическое, но и идейное, нравственно-воспитательное значение, в особенности для нашей молодёжи.

Особо мне хотелось бы выделить поэмы: «Владимир Маяковский», «Максим Горький» и «Милиционер Иванов».

Позвольте пожелать Вам новых успехов.

Прочитав стихотворение «Разговор со старостью», желаю Вам на долгие годы сохранить такое же непримиримое отношение к старости, какое Вы выразили к ней в этом стихотворении.

С коммунистическим приветом

М. Суслов

Сочи

27 марта 1979 г.»[341].

К слову, ещё с начала 70‐х годов Суслов стал регулярно некоторые книги из своей домашней библиотеки пересылать на родину – в село Шаховское.

Представим наконец семью Михаила Андреевича. Мы уже знакомы с женой Суслова Елизаветой Александровной. Профессия – врач-стоматолог.

Биограф советской партийной элиты Николай Зенькович много лет утверждал, что Суслов через свою жену породнился с другими будущими очень влиятельными партработниками, в частности с Николаем Пеговым и Арвидом Пельше, а также со своим многолетним помощником Владимиром Воронцовым. По его словам, все упомянутые партфункционеры были женаты на сёстрах Елизаветы Александровны. Но, во-первых, у жены Суслова не было столько сестёр. Во-вторых, одно время в родстве с Сусловым состоял Пегов, но не через жену, а через сына, который в первом браке был женат на дочери Пегова. Третье. Воронцов никаких родственных связей с Сусловым ни по какой линии, в том числе и по линии жён, не имел (однако в 2019 году историк Геннадий Костырченко в первом томе своей книги «Тайная политика» продолжал настаивать, что Суслов и Воронцов «были женаты на сёстрах», с. 378). Так что пока остаются непроверенными слухи о родстве с Пельше (в разных источниках утверждается, что вторая жена Пельше – а он состоял в трёх браках – приходилась сестрой жене Суслова).

Первый ребёнок, сын Револий, родился 9 января 1929 года, а спустя десять лет, 11 мая 1939 года, на свет появилась уже дочка, которую счастливые родители назвали Майей.

После свадьбы Сусловы старались не разлучаться. Когда глава семейства получал новое назначение, вторая половина тут же паковала вещи и отправлялась вслед за мужем. Так было осенью 1937 года, когда партруководство направило Суслова в Ростов-на-Дону. Так повторилось в феврале 1939 года – после утверждения Суслова первым секретарём Орджоникидзевского крайкома партии. Так случилось и осенью 1944 года, когда Москва перебросила опытного партработника в Литву. Единственное исключение было сделано в войну летом 1942 года. Опасаясь наступления немцев, Суслов тогда эвакуировал свою семью в Казахстан, конкретно – в одно из сёл близ Джамбула.

Два слова о супруге Суслова. Она была блестящим специалистом в области стоматологии и без какой-либо протекции мужа очень рано защитила кандидатскую диссертацию и возглавила один из московских институтов. Ещё раз повторим: никто никогда никаких сомнений в высочайшей квалификации Елизаветы Сусловой как учёного-стоматолога публично не высказывал – ни при её жизни, ни после смерти.

Домашним хозяйством у Сусловых начиная с начала 40‐х годов занимались в основном приставленные к ним домработницы. В их обязанности входили прежде всего приготовление еды, стирка и уборка квартиры и дачи.

А вот воспитанием детей Сусловы занимались сами. При этом они не навязывали им собственные вкусы. Скажем, Револий ещё подростком увлёкся, скажем так, лёгкой музыкой. Отцу это не очень нравилось, но и запрещать слушать эту музыку своему сыну он не стал.

После школы Револий Суслов поступил в Московский энергетический институт и впоследствии стал крупным специалистом в области радиоэлектронных систем. А Майя Суслова после окончания в 1961 году истфака Московского университета устроилась в Институт славяноведения и балканистики, где в 1980 году защитила докторскую диссертацию «Демократические силы Югославии в борьбе против реакции и угрозы войны 1929–1939 гг.».

Дети Суслова рано обзавелись своими семьями. Револий ещё студентом в 1951 году во время летнего отдыха на Кавказе сблизился с дочерью крупного партийного работника Николая Пегова Людмилой. Правда, их брак оказался неудачным, и Револий потом женился во второй раз. Его новой избранницей стала Ольга, впоследствии получившая должность главного редактора журнала «Советское фото». Умер Револий Михайлович в конце 2021 года.

Майя, будучи студенткой, влюбилась в студента Московского инженерно-физического института Леонида Сумарокова, родом был с Русского Севера, из Архангельска. В 1990 году её муж получил назначение в Австрию. Уехав вместе с ним в Вену, в Москву она больше не возвращалась.

Где жил Михаил Суслов? После возвращения весной 1946 года из Литвы в Москву он прописался в четырёхкомнатной квартире в доме для партийных работников на Арбате, в Староконюшенном переулке, 19. После избрания секретарём ЦК он переехал ближе к Кремлю – в переулок Грановского, 3 (теперь это Романов переулок), в пятиэтажный дом, построенный в самом конце XIX века по проекту Мейснера, который одно время именовали Пятым домом Советов, а потом и Домом маршалов.

Как рассказывал в своих мемуарах Сумароков, его тесть, когда жил на Грановского, очень любил по вечерам прогуливаться в районе Волхонки. Тягу тестя к Волхонке Сумароков объяснял ностальгией по юности. Ведь раньше в этом районе находился Пречистенский рабфак, куда на занятия Суслов одно время каждый день ходил пешком из самого Тушина.

На Грановского Михаил Суслов прожил до 1969 года. Потом он переехал на Большую Бронную. Там только что выстроили для номенклатуры 13‐этажный дом. Осенью 2021 года сын Суслова Револий Михайлович так объяснял причину этого переезда. По его словам, отца очень смущало соседство с Кремлёвской больницей. Там лежали самые титулованные в нашей стране люди, а в конце 60‐х годов многие из них вдруг начали быстро угасать и умирать. Возможно, их смерти навевали Суслову мрачные мысли.

К слову, соседями Суслова на Большой Бронной, 19 стали прославленный маршал Александр Покрышкин, будущий генсек, а тогда заведующий общим отделом ЦК КПСС Константин Черненко, заменивший Андропова в роли завотделом ЦК по связям с компартиями соцстран Константин Русаков… Позже в этот же дом вселился бывший руководитель Украины Пётр Шелест.

Попутно опровергнем одну ложь. В 2012 году журналист Алексей Богомолов, сославшись на свои разговоры с бывшим зятем Леонида Брежнева Юрием Чурбановым, утверждал, что Сусловы на Большой Бронной занимали весь шестой этаж, а он, когда женился на дочери генсека Галине, получил квартиру в этом же доме, но на четвёртом. Как уверял Богомолов (опять-таки со ссылкой на Чурбанова), вся квартира Суслова была обставлена исключительно казённой мебелью с инвентарными номерами. Всё это неправда.

Возможно, Чурбанов имел в виду совсем другой дом – кирпичную башню, выстроенную в 1978 году для Брежнева и его соратников в Москве на улице Щусева (теперь это Гранатный переулок). Вот в ней как раз и планировалось весь шестой этаж закрепить за семьёй Брежнева. Именно туда перебралась со своим мужем Чурбановым его дочь. На Большой Бронной, 19 никто, ни одна семья, целым этажом не владела. Каждый этаж в этом доме (кроме первого) состоял из четырёх отдельных квартир. Неправду сообщил Чурбанов Богомолову и о домашней утвари на городской квартире Суслова. Казённой мебелью была обставлена лишь госдача, которую он занимал, а для квартиры всё приобреталось из семейного бюджета.

Осенью 1972 года в семью Михаила Суслова пришло большое горе. Его жена уже давно болела, но, по свидетельству Е. Чазова, врачам не доверяла. По указанию председателя КГБ Юрия Андропова 4-е Главное управление Минздрава, отвечавшее за лечение высшего советского руководства, стало искать зарубежных светил. Чазов посоветовал позвать в Москву Б. Лауна. «И хотя рекомендации Б. Лауна, – утверждал впоследствии Чазов, – не отразились на судьбе больной, они были полезны лечащим врачам, а главное, изменили психологический климат в лечении Сусловой. Даже её «сухарь»-муж несколько потеплел и передал Лауну книгу с автографом. Однако встретиться с ним и лично поблагодарить за консультацию всё же не решился – ведь профессор был с другой, «империалистической» стороны. Не дай бог, что могут подумать и сказать коллеги из старой гвардии партийных руководителей!»

Скончалась Елизавета Александровна Суслова 4 сентября 1972 года. Похоронили её на Новодевичьем кладбище. После смерти Елизаветы Александровны в квартире на Большой Бронной, 19 вместе с Михаилом Сусловым осталась жить семья дочери Майи. А Револий со своей семьёй к тому времени обосновался уже в Кунцеве, в одном из новых домов, предназначавшихся для партработников среднего уровня – в основном для инструкторов и заведующих секторами ЦК.

Уже в «нулевые» годы бывший партаппаратчик Наиль Биккенин рассказывал: «Жил Р. Суслов в одном доме с рядовыми сотрудниками аппарата. Когда я спросил: «А почему не на улице Щусева, вместе с Чурбановым и Галиной Брежневой?», он ответил: «Мне это не нужно. К тому же оттуда раньше или позже придётся переезжать. Зачем лишние хлопоты?»[342]

Кроме квартиры на Большой Бронной, 19 Суслов как член Политбюро имел служебную дачу, на которой и проводил большую часть свободного времени. Там же жили и семьи его детей.

Некоторые сотрудники аппарата ЦК в своих мемуарах утверждали, что подмосковная дача Суслова отличалась роскошью. На этом настаивал, в частности, Владимир Байков, работавший в 1950–1960‐х годах в одном из отделов ЦК референтом по Венгрии. Но он перепутал две дачи. Байков в 1956 году приезжал в качестве сопровождавшего венгерскую делегацию к Суслову в Заречье, где находилась дача не для отдыха членов высшего советского руководства, а для приёмов в неформальной обстановке важных иностранных гостей. Для личного же пользования Управление делами ЦК КПСС в разное время выделяло Суслову совсем друое. «Весной 1953 года секретарю ЦК КПСС Михаилу Суслову, – сообщил 25 марта 2020 года интернет-портал Cottage.ru, – была передана государственная дача «Заречье-1» – двухэтажное каркасное здание на ленточном фундаменте с выполненным ремонтом. К главному дому примыкали кирпичное овощехранилище и гараж, совмещённый с бильярдной. Участок площадью 7 га был обнесён по периметру глухим деревянным забором высотой 2,8 м. Зелёные насаждения включали 400 елей, 40 плодовых деревьев, 30 клёнов и несколько сотен кустов смородины и малины. Балансовая стоимость дачи оценивалась в 827,7 тысячи рублей (средняя зарплата по стране равнялась 719 рублям)».

В конце же 50‐х годов Суслов переселился на госдачу «Сосновка-1» – это в конце Рублёвского шоссе близ Троице-Лыкова. «Это была обычная дача, – рассказывала в 2005 году корреспонденту «Комсомольской правды» Александру Гамову сноха Суслова – бывший главный редактор журнала «Советское фото» Ольга Суслова, – скромное двухэтажное здание. И не один Михаил Андреевич там жил. Он занимал только два помещения на втором этаже: кабинет и спальню. На этом же этаже жила его дочь с мужем. А мы с мужем – на первом. Там же были бильярдная, столовая, кухня и две ванные»[343].

Ольга Суслова уточнила, что никакого лифта на даче не было. На второй этаж вела деревянная лестница. Правда, масштабы дачи она несколько приуменьшила. Начнём с того, что она располагалась на огромной территории. Весь участок занимал 11,5 гектара и имел спуск к Москве-реке и пляж.

Главный дом площадью почти две тысячи квадратных метров был построен ещё в 1934 году, но потом несколько раз переделывался. Помимо двухэтажного корпуса, на территории дачи имелось ещё семь различных построек, в том числе небольшие здания для коменданта, охраны и обслуживающего персонала.

В Ливадии (Н.С. Хрущёв, М.А. Суслов, А.И. Микоян с работниками Ялты и Севастополя). 17 апреля 1959 г. [РГАНИ]

Суслов эту дачу очень любил и переезжал туда каждое лето. Почти каждые выходные проводил он на даче и зимой. Нередко во время прогулок по участку его сопровождал зять. Он рассказывал в своей мемуарной книге: «Гуляя по участку, <тесть> собирал упавшие с деревьев ветки, складывал в кучки. Дорожка была не широкая, я шёл чуть сзади. В последние годы, чувствуется, уставал (по периметру – как раз километр). Вдруг останавливался отдохнуть, стоял, прислонившись к какому-нибудь дереву».

Кстати, о деревьях. Желая сделать приятное тестю, Сумароков однажды договорился со своим знакомым, и ему выделили в каком-то питомнике саженцы канадского кедра и лиственницы. И оба они потом очень хорошо прижились на даче.

Во время прогулок по дачному участку Суслов, как вспоминал его зять, любил заходить и надолго оставаться в маленькой, стоявшей среди сосен застеклённой беседке.

Почти сразу после смерти Суслова всю его родню попросили из «Сосновки-1» съехать. Эту дачу вскоре передали другому члену Политбюро – Григорию Романову.

Чтобы завершить дачную тему, надо сказать ещё о том, что Суслов имел также право пользоваться госдачами во время отпусков на юге. А отпуска он в конце 50‐х и в 60‐х годах проводил в основном в Крыму. Там ему более всего нравилась дача № 5 в Мисхоре, которую построил в начале XX века чех Карел Крамарж. Мисхорская дача имела 15 жилых и 7 служебных помещений, отдельный флигель, галерею, теннисный корт, бассейн и много что ещё. Кстати, в начале 20‐х годов на ней любил отдыхать Михаил Фрунзе.

В 70-х годах приоритеты у Суслова сменились. Вместо Крыма он выбирал Кавказ. Поначалу останавливался в Сочи на госдаче в Бочарове Ручье. Потом ему понравилось отдыхать в Пицунде, где в своё время выстроили три резиденции, одна из которых предназначалась для Хрущёва.

Надо сказать, что Суслов не приветствовал ни хождение по гостям, ни приёмы знакомых у себя на квартире или на даче. В домашней обстановке он был доступен в основном только для своих детей и внуков. Одно время исключение делалось ещё для сводной сестры Маргариты. Все другие родственники к Суслову домой или на дачу приглашались крайне редко.

Не был Суслов и сторонником домашних или дачных посиделок с коллегами по Старой площади и Кремлю. В быту он даже с членами Политбюро контактировал весьма редко. Исключением был разве что Брежнев. Уже летом 2020 года сын Суслова Револий Михайлович рассказывал: «На моих глазах Брежнев не раз приезжал к отцу во время отдыха в Крыму. Однажды он попросил присоединиться к разговору и меня. Брежнева интересовало моё мнение о надёжности противоракетных систем под Москвой. Часа полтора он пытал меня по этим вопросам. Тесных контактов с другими членами Политбюро в быту у отца, по-моему, не было»[344].

И на работе, и дома, и на дачах Суслов круглосуточно находился под охраной. До 1969 года за каждым членом Политбюро были закреплены 4–5 человек из 9-го управления КГБ, которые подчинялись начальнику личной охраны партчиновника. После неудачной попытки покушения на Брежнева численность охраны увеличилась в два с лишним раза. В 1975 году личную охрану Суслова возглавил кадровый чекист Борис Мартьянов. По его словам, он отвечал за безопасность только Суслова. Охрана членов семьи партийного деятеля в обязанности КГБ не входила.

От разговора о квартирах и дачах перейдем к другому вопросу – к личным доходам и семейным расходам. Как секретарь ЦК Суслов в брежневское время получал 600 рублей. Плюс ему, точнее его доверенным лицам, ежемесячно выдавали в спецмагазинах продуктов на 250 рублей. Помимо этого, Михаилу Андреевичу регулярно выписывали немалые авторские вознаграждения за многочисленные публикации. Скажем, в 1972 году за том избранных речей, вышедший в Политиздате, ему начислили гонорар в сумме 2592 рубля.

Михаил Суслов с женой и дочерью на отдыхе. [РГАНИ]

Однако все гонорары Суслова бухгалтерия Политиздата по его распоряжению переводила в Управление делами ЦК и тем самым пополняла партийный бюджет. При этом, естественно, это нигде не афишировалось.

Все ли в партаппарате так поступали? Нет. Уже в начале горбачёвской перестройки стало известно, что, скажем, один из очень близких Брежневу партаппаратчиков – Клавдий Боголюбов – вел себя совершенно иначе. Мало того что он требовал от Политиздата указывать себя в качестве составителя всех сборников партийных документов, так еще и соответствующего вознаграждения, весьма солидного. Надо ли говорить, что над подготовкой таких книг трудились десятки людей из общего отдела ЦК, а сам функционер их работу даже не координировал… При Брежневе, Андропове и Черненко это партдеятелю все сходило с рук, и только при раннем Горбачёве подобное составительство было оценено как вымогательство незаработанных денег, за что последовало изгнание из партии.

Суслов был полной противоположностью таким коммерсантам от идеологии. Уже после его смерти сотрудники ЦК вскрыли находившийся в рабочем кабинете их бывшего шефа сейф. И там обнаружили квитанции о перечислениях Сусловым крупных сумм на благотворительные цели. В частности, 14 июня 1968 года секретарь ЦК отдал три тысячи рублей в Фонд мира, 24 апреля 1974 года четыре тысячи в Фонд досрочного завершения пятилетки, 23 декабря 1980 года три тысячи пожертвовал вновь Фонду мира…

Акт о вскрытии сейфа после смерти М.А. Суслова. 1982 г. [РГАНИ]

Очень щепетилен Суслов был и в вопросе о подарках. «В мою бытность, – рассказывал в книге «Омут памяти» Александр Яковлев, – Суслова никто ни разу не уличал в получении подношений. Никому в голову не приходило идти к нему с подарками. Книжку ему автор ещё мог прислать. Это он ещё принимал. Но ничего другого, избавь Бог. Прогонит с работы».

Характерный эпизод. Суслов возвращался с какого-то мероприятия из ГДР и уже во время полёта обнаружил в самолёте богатую люстру – подарок нашего посла в Берлине Абрасимова. Понятно, что развернуть самолёт, чтобы устыдить посла, было невозможно. Головомойку Абрасимов получил позже – по телефону из Москвы. Кстати, за люстру Суслов тут же переслал угодливому дипломату деньги.

Как рассказывали, Абрасимов был обескуражен. Ибо в Министерстве иностранных дел царили совсем другие нравы. Все работавшие за границей дипломаты знали, что без дорогих подарков для жены министра Громыко их отчёты в министерстве могли и не принять. От цены подарка очень часто зависело и продвижение людей по служебной лестнице в МИДе.

Суслов, ещё раз повторим, не брал взятки ни гонорарами, ни подарками, ни званиями. В последний раз к Суслову с предложением баллотироваться в Академию наук льстецы подкатывали летом 1981 года. Но он считал, что действующий сотрудник ЦК не может полноценно сочетать партработу, требовавшую огромного напряжения сил и огромной самоотдачи, с научными исследованиями, и, как всегда, ответил подхалимам отказом.

Перейдём к тому, как Суслов выстраивался свой график. «В доме, – рассказывал его зять Сумароков, – существовал жёсткий распорядок, введённый раз и навсегда и неукоснительно соблюдаемый главой семьи. Например, в субботу и воскресенье ровно в 8 часов – завтрак (здесь все собирались вместе), прогулка, чтение. В 11 часов (сюда можно было не являться) – он выпивал стакан чая с лимоном. В 13 (все вместе) – обед. Вечером в 20 часов (опять все вместе) – ужин. В перерывах – прогулки и работа. Повторяю, очень любил, чтобы и все другие следовали этому распорядку и собирались за столом вместе. В обычные дни завтракал на полчаса раньше, успевая пообщаться с внуками, идущими в школу. После короткой прогулки выезжал на работу (часто подвозил меня до метро). Ровно в 8.30 появлялся в здании ЦК на Старой площади, где его уже ожидали у открытого лифта. Вечером в 20 часов, если не задерживались на работе, опять собирались все вместе «под часами» за столом. После этого – прогулка, «свободное» время, когда можно было пошутить, обменяться мнениями по текущим (но никогда не связанным с работой) вопросам. В 9 вечера, часто тоже все вместе, включая внуков, смотрели программу «Время».

К слову, когда Суслов выезжал на работу в ЦК или возвращался домой или на дачу, он требовал от водителя строжайшего соблюдения скоростного режима. Один из охранников Брежнева – Владимир Медведев – вспоминал: «Выезжаем иногда на Можайское шоссе и плетёмся со скоростью 60 километров в час: впереди – скопление машин. Леонид Ильич шутит:

– Михаил, наверное, едет!»[345]

У Суслова, кстати, были свои причины опасаться быстрой езды. Их раскрыл бывший начальник гаража особого назначения Юрий Ланин. В интервью А. Добину он упомянул пережитую Сусловым в Мексике автоаварию. После этого, утверждал Ланин, Суслов «всегда садился только на переднее сиденье и запрещал водителям ехать быстрее 40 километров в час».

Я попробовал уточнить, в каком году Суслов был в Мексике и что конкретно там с ним случилось. Но ни в чьих мемуарах этот факт не фигурирует. Лишь в РГАНИ в фонде Суслова имеется одно-единственное дело, затрагивающее связи Суслова с Мексикой, но оно до сих пор засекречено и исследователям не выдаётся.

Чуть отличался распорядок дня Суслова в отпускные дни. «Распорядок во время отдыха, – рассказывал Сумароков, – оставался близким к тому, как это происходило в субботние и воскресные дни в Москве, разве что завтрак на полчаса позже. В остальном – та же утренняя прогулка обычно с членами семьи, плавание, чтение деловых бумаг (они каждый день доставлялись фельдсвязью). Звонки по телефону, разговоры обычно краткие. После обеда – полуторачасовой отдых, чтение, прогулки. Пару раз в неделю – смотрел кинофильмы. Новости по телевидению смотрел регулярно. Иногда, примерно раз в неделю, выезд за территорию, пешие прогулки по Ялте или Сочи, или на морском катере в соседние интересные места».

К слову, помогал ли Суслов делать карьеру своим детям и ближайшим родственникам? Практически – нет. Осенью 2020 года его сын Револий Михайлович рассказывал, как отец одно время сомневался, стоило ли тому возглавить одну из структур в нашей оборонке: «Когда меня рассматривали на должность директора института радиоэлектронных систем (предыдущий директор оказался слаб), министр обороны Устинов настоятельно попросил меня переговорить на эту тему с отцом. А отец сразу сказал, что было бы лучше, если б я занял место заместителя директора. Я объяснил отцу, почему институт следовало полностью брать в свои руки. Тогда он предупредил, что мы, конечно же, остаёмся родственниками, но чтобы по работе я никогда на него не ссылался, а прикидывался однофамильцем»[346].

Вообще, мало кто из ближайших родственников Суслова сделал карьеру. Его дочь Майя даже после защиты докторской диссертации оставалась всего лишь старшим научным сотрудником Института славяноведения и балканистики. Скромную должность занимала в Институте истории СССР и его сводная сестра Маргарита Стерликова. Никак не сказалось родство с Сусловым и на карьере сына его родного брата Павла: Юрий Суслов много лет был всего лишь одним из преподавателей Саратовского университета. Исключение в этом ряду составил зять Суслова – Леонид Сумароков. Он добился больших постов в системе Госкомитета по науке и технике, но, видимо, за счёт своих талантов, а не поддержки тестя.

Пытались ли родственники через Суслова решать какие-то проблемы? Да, попытки предпринимались. Кто-то знал меру и обращался за помощью к Суслову лишь в случае крайней необходимости. Но кто-то хотел и большего. Как же реагировал сам Суслов?

Если верить мемуарам Сумарокова, домочадцы в работу его тестя никогда не влезали и с просьбами они обращались крайне редко. Тот же Сумароков, по его словам, за всю жизнь потревожил тестя по лично-общественным вопросам всего два раза. Первый раз попросил помочь получить жильё одному оборонщику. А второй раз – Сумароков хотел, чтобы тесть выбил под праздничный вечер Московского инженерно-физического института ни много ни мало, а Кремль (для вручения институту какого-то ордена). И оба раза Суслов проявил щепетильность. В первом случае он обязал зятя подготовить служебную записку на треть странички, при этом выразив недоумение, почему этот вопрос не решил курировавший оборонку Дмитрий Устинов. После этого Суслов позвонил управделами ЦК Павлову. Обоснования Суслову понадобились и во втором случае.

Надо отметить, что Суслов тщательно следил за своим здоровьем. После перенесенного ещё в юности туберкулёза он страшно боялся сырости. Не поэтому ли его нередко видели в калошах? С возрастом появились новые болячки. Резко ухудшилось зрение, возникли проблемы и с сердцем.

Закреплённый за ним в Кремлёвской больнице терапевт А. Григорьев в одиночку уже не справлялся с лечением своего высокопоставленного пациента. Он вынужден был всё чаще звать на помощь других специалистов, в частности кардиологов. Они выявили атеросклероз сосудов сердца и коронарную недостаточность. Однако Суслов, рассказывал Евгений Чазов, «категорически отверг наш диагноз и отказался принимать лекарства. Переубедить его было невозможно». Приходилось пускаться на ухищрения, которые все-таки дали результат.

Хронические и вновь приобретённые болячки побудили Суслова придерживаться строгой диеты. Как рассказывал Сумароков, ел он очень мало: чуть-чуть каши или картофельное пюре и половину котлеты, чай с лимончиком и пол-яблока. Вторую половину котлеты Суслов скармливал жившей во дворе собаке. Однако о скромных гастрономических запросах знали лишь единицы. Руководители регионов, когда узнавали о намерении Суслова приехать к ним, собирались встречать высокого гостя деликатесами. В 1966 году Суслов запланировал поездку в родные края, в частности в Хвалынск. Позже местный журналист Павел Пестравский выяснил: «Готовились встречать М.А. Суслова за городом, в ресторане «Черемшаны». <…> В просторном зале ресторана были накрыты столы с накрахмаленными скатертями. Накануне в холодильник при кухне был заложен метровый осётр, мясо высшего сорта, икра чёрная и красная, молочная продукция и колбасы местного производства различных сортов – полукопчёные, сырокопчёные, краковская. Яблоки отборные хвалынские, овощи. Всё нормально, чисто, соответствовало санитарно-гигиеническим требованиям»[347]. Каково же было удивление саратовского и хвалынского начальства, когда они увидели, что московский гость съел только манную кашу и выпил кефир местного производства.

К слову, когда Суслов вновь собрался в Хвалынск – а это случилось в 1975 году, – саратовское руководство, уже посвящённое во вкусовые пристрастия Суслова, распорядилось подготовить пшённую кашу на томлёном молоке, телятину, фаршированную морковью, и другие диетические блюда. Но Суслов вновь мало к чему притронулся.

Спиртное Суслов также практически не употреблял. На приёмах специально обученные официанты ему в рюмку подливали, как правило, кипячёную воду. Правда, в домашней обстановке он, по словам зятя, раз в неделю позволял себе бокал украинского красного вина «Оксамит».

Под стать был и гардероб. «Одежда у него была в долгой носке, – рассказывал последний начальник охраны Суслова Борис Мартьянов. – Дома ходил в брюках и пиджаке. На даче, когда ездили на курорт, одевал спортивные брюки. Была у него вечная папаха «пирожок». Носил старое тяжёлое пальто с каракулевым воротником. Никакие микропорки в обуви не признавал – носил полуботинки на кожаной подошве – ему их на заказ шили в специальной мастерской, приезжал сапожник, мерил ногу и делал. Михаил Андреевич носил их, пока всю подошву не сотрёт».

Притом вкусом он был явно не обделен. «Костюмы на его фигуре сидели превосходно. Рубашки были всегда безупречно свежи и выглажены, в манжетах – золотые запонки с прекрасными русскими камнями, а галстук хорошо подобран. Раньше носил «партийную» фуражку, а последние годы – шляпу, которая ему очень шла».

Пора сказать и об увлечениях Суслова. В отличие от генсека Брежнева и большинства членов Политбюро, Суслов не был любителем охоты. Когда Брежнев понял, что его соратнику ездить в Завидово большого удовольствия не доставляет, он перестал передавать ему приглашения. Правда, генсек всё-таки не забывал распорядиться отправить Суслову с нарочным кусочек трофеев – подстреленную утку или кабанью ногу.

Зато в конце 70‐х Суслов вдруг полюбил хоккей и даже выбирался иногда в «Лужники».

На юге же в свои летние отпуска Суслов обязательно каждый день плавал в море, правда, каждый заплыв не больше чем на десять минут и недалеко от берега. Ещё Суслову нравилось играть в волейбол. При нём охранники и детвора из соседних госдач разбивались на две команды. Он выбирал команду, в которую входил Мартьянов. Играл Суслов, правда, неважно. Но удовольствия было много.

А так главным увлечением Суслова всю жизнь были книги. Читая, обязательно делал пометки. Выделял ли Суслов кого-то из современных писателей? Да. Сужу об этом по той почте, которая ему приходила и отложилась в архивах. В 70‐х и в начале 80‐х годов Суслову чаще других писали Валентин Катаев и Мариэтта Шагинян. И далеко не всегда письма этих писателей носили деловой характер. Тот же Катаев очень часто касался личных тем. «Как Ваше здоровье? – писал он Суслову 9 июня 1978 года из Переделкина. – Надеюсь, что хорошо. На своё я не жалуюсь: работаю как молодой, только что вышел 6 номер «Нового мира» с моей новой вещью. Жду отзывов читателей, а на критиков не надеюсь, они меня не жалуют за самыми редкими исключениями.

Записка председателя КГБ Ю.В. Андропова относительно повести В. Катаева «Уже написан Вертер» с указаниями М.А. Суслова. 1980 г. [РГАНИ]

Крепко жму Вашу руку и надеюсь ещё когда-нибудь встретиться лично»[348].

По сохранившимся в архивах письмам видно, что Катаев и Суслов, безусловно, друг другу симпатизировали.

Не чурался Суслов и общения с художниками. Точно известно, что в 70‐х годах он несколько раз позировал Илье Глазунову, а также помогал живописцу в организации его персональных выставок, получении званий и в выпусках альбомов. И художник был ему за всё это очень благодарен. 19 июня 1980 года он телеграфировал: «Глубокоуважаемый дорогой Михаил Андреевич! От всего сердца благодарю Вас за участие в моей судьбе русского советского художника. Благодарю Вас за высокую оценку моего скромного труда. Эта высокая награда окрыляет меня как художника и гражданина и обязывает ещё активнее работать на благо нашей великой родины. Спасибо Вам за всё доброе. Ваш искренне Илья Глазунов, народный художник СССР»[349].

Очень благодарен был Суслову и Александр Шилов. Осенью 1980 года он подарил ему свой альбом. В ответ Суслов написал: «Впечатление – прекрасное. Радует яркая, тёплая, сочная жизненность Ваших произведений»[350].

Впрочем, связи Суслова с деятелями искусства никогда не афишировались.

Когда стал сдавать Суслов? Видимо, тревожные симптомы проявились летом 1975 года. Начальник Четвёртого Главного управления Минздрава Чазов 12 сентября доложил в ЦК, что у Суслова плохо со зрением. Он предлагал пригласить из Западной Германии для участия в расширенном консилиуме профессора Г. Макензена.

Проведя заседание Секретариата ЦК КПСС, Суслов 15 октября 1975 года проинформировал коллег, что собрался на лечение. Позже Чазов направил в ЦК две записки о состоянии здоровья Суслова. В первой он доложил о его госпитализации в Центральную клиническую больницу и предстоящей операции на правом глазе (пересадке роговицы). После консультации с мировыми светилами Макензеном и Вессингом (ФРГ) оперативное вмешательство решили отложить на 2–3 недели, прописав пациенту «тренировки, в том числе с использованием специальных контактных линз»[351].

Однако полностью проблема не решилась. Помогли же Суслову не кремлёвские эскулапы, а безвестный кандидат наук доктор Киваев, которого отыскала в простой городской больнице дочь Суслова Майя Михайловна. «Помню, – рассказывал Сумароков, – на дачу к Суслову вместе с этим доктором приехал паренёк – техник с небольшим токарным станком. Меня поразили его тонкие, удивительно длинные, как у музыканта, пальцы. Тогда же он и выточил свои образцы, сыгравшие такую важную роль. Суслов проявил огромную настойчивость и мужество. Несмотря на боль и огромный риск, он сумел довести дело до того, чтобы пользоваться линзами в течение практически всего рабочего дня».

Через год с небольшим у Суслова обострились другие болезни. В конце декабря 1976 года у него случился инфаркт. Однако врачи это констатировали только 3 января. Чазов обратился непосредственно к Брежневу: «Михаил Андреевич длительное время страдает сахарным диабетом, на фоне которого активно развивается атеросклероз сосудов сердца и мозга. В последние две недели отмечается значительное ухудшение состояния, вызванное обострением хронической коронарной недостаточности. Михаила Андреевича часто беспокоят тяжёлые боли в левой руке и горле (стенокардия) при ходьбе, на морозном воздухе, при волнении. Эти боли сопровождаются изменениями электрокардиограммы, указывающими на ухудшение кровообращения по сосудам, питающим мышцу сердца. Эти изменения могут привести к тяжёлым осложнениям. К сожалению, Михаил Андреевич не прислушивается к советам и убеждениям медицинских работников – он не соблюдает режима и не лечится. В то же время ему категорически, в течение минимум двух недель, нельзя работать и необходимо лечиться, хотя бы в домашних условиях»[352].

Политбюро приказало Суслову перейти хотя бы на домашний режим. Слухи о новой болезни Суслова очень скоро дошли и до Старой площади. «На днях, – записал 5 января 1977 года в свой дневник Анатолий Черняев, – был разговор с Б.Н. (Пономарёвым – секретарём ЦК по международным делам. – В.О.). По какому-то случаю он вдруг спохватился, что Суслов болен. И произнёс примерно следующее: «Болен вот опять… Не только с глазами. Что-то, видимо, с сердцем. Потому что рука не действует. Вообще он после поездки во Вьетнам резко сдал. Говорили ему – отлежись, не ходи хотя бы на заседания. Но он явился на последний перед Новым годом Секретариат, говорит, неудобно, важные вопросы, итоги надо подбить… Теперь вот опять свалился. Брежнев вне себя. Он, скажу вам доверительно, вызывал вчера Чазова (начальник 4‐го Управления Минздрава) и заявил ему: «Смотри, если ты мне не убережёшь Михаила Андреевича, я не знаю, что сделаю. В отставку уйду!»

Пономарёв не зря нервничал. Его беспокоило не столько сильно ухудшившееся состояние здоровья Суслова, сколько своё политическое будущее. К 1977 году расклад на партийном Олимпе существенно изменился. На самом верху образовались новые альянсы. Тот же Черняев в своём дневнике писал, что кого и когда примет дряхлевший Брежнев, тогда определяла очень узкая группа людей, в которую входили Суслов, Устинов, Андропов, Громыко и несколько помощников (Черняев особо выделял Александрова-Агентова, но почему-то очень долго молчал о роли заведующего общим отделом ЦК Черненко). И Пономарёв опасался, что, выпади из этой обоймы Суслов, ему укажут на дверь.

Б.Н. Пономарёв, Л.И. Брежнев, генеральный секретарь Итальянской компарии Э. Берлингуэр и М.А. Суслов на XXV съезде КПСС. [РИА «Новости»]

В последний январский день 1977 года Чазов вновь пожаловался на несговорчивого пациента, хотя уже в более примирительной форме: «Тов. Суслов М.А. настаивает на выписке его на работу. Консилиум профессоров считает, что в настоящее время т. Суслов М.А. нуждается ещё в течение 7—10 дней в пребывании в больнице, а после этого в отпуске на один месяц для восстановительной терапии в условиях санатория. Лишь после этого т. Суслов М.А. может постепенно возвращаться к трудовой деятельности с ограничением в первое время длительности рабочего дня»[353]. Брежнев на записке Чазова оставил помету: «Считаю, что тов. Суслов М.А. должен полностью и беспрекословно выполнять все указания и советы врачей».

Однако долго обходиться без работы Суслов не смог. Уже очень скоро он вновь стал ежедневно появляться на Старой площади. И, необходимо подчеркнуть, сохранял при этом прежнюю ясность ума и цепкость. Это ведь он весной 1977 года помог осуществить молниеносную операцию по удалению из Кремля потерявшего нюх Подгорного. В рассказах историков смещение председателя Президиума Верховного Совета СССР подавалось как некая импровизация. Мол, во время пленума ЦК с места выступил первый секретарь Донецкого обкома партии Борис Качура и предложил наделить Брежнева новыми полномочиями, а Подгорного отправить на почётную пенсию. Выглядит весьма наивно. Во-первых, региональным руководителям не по чину было выступать с важными инициативами без предварительного их обсуждения с обитателями Кремля. А во-вторых, согласованная реплика Качуры прозвучала как вопрос уже решённый. В реальности всё быстро провернул непосредственно Суслов. Когда все вопросы, стоявшие в повестке пленума, были решены, он, прежде чем закрыть работу пленума, сообщил, что есть ещё одна идея – избрать Брежнева советским президентом, а Подгорного отправить на отдых. Суслов сознательно объединил два вопроса в один и начал с Брежнева. Кто ж из партноменклатуры в здравом уме проголосует против генсека?! Подгорный к такому развитию событий оказался не готов. Для него выступление Суслова оказалось большой неожиданностью. И пока он пытался подобрать слова, пленум закончился. Махать руками смысла уже не имело.

Но вообще-то Суслова на тот момент куда больше беспокоили другие фигуры, нежели Подгорный. Что Подгорный? В 1977 году многие в Политбюро рассматривали его как отработанный материал. Так что в Кремле проводы его на пенсию были вполне ожидаемы. Но существенно окрепли другие альянсы (прежде всего Андропов – Громыко – Устинов). На авансцену стал рваться также Черненко, которого в правительстве готов был поддержать Тихонов.

Суслов нутром чувствовал, что в ближайшее время следовало ожидать обострения подковёрной борьбы за право стать преемником при ещё живом Брежневе. Сам он, напомню, на лидерство не претендовал. Но и укреплять позиции абы кого в его планы не входило.

Судя по всему, у Суслова к 1978 году так и не появился свой кандидат на первую роль, который в перспективе мог бы занять место Брежнева. А кто в Политбюро тогда обладал лидерскими качествами? Всего-то два-три человека. Это, конечно, Кулаков. Он, правда, не всегда прислушивался к Суслову. Но, по мнению Суслова, даже не этот фактор был главным его недостатком. В последние годы он сильно пил и в состоянии подпития много лишнего выбалтывал. Романов? Суслов сам в 1971 году провёл его в первые секретари Ленинградского обкома КПСС, а потом помог ему избраться в Политбюро. Но Романов не имел опыта руководящей работы на уровне Центра. И, кроме того, успел поссориться в Ленинграде с либеральной частью интеллигенции, что очень встревожило Андропова. Оставался ещё Долгих. Но его попридерживали Кириленко и Устинов. В общем, надо было поторопиться с поиском и выдвижением в высшие эшелоны власти новых умных и энергичных людей, но при этом не вспугнуть ни Громыко, ни Черненко.

11 мая 1978 года Суслов с дочерью вылетел на Кавказ. Для этой поездки было два повода. Первый – официальный: наконец-то вручить Ставрополю орден Октябрьской Революции, которым город был награждён ещё год назад к своему столетию. Второй – житейский. Всё-таки со Ставрополем у Суслова были связаны пять лет жизни. И почему бы не дать себе возможностиь поностальгировать и посетить дорогие сердцу места? Но в реальности у Суслова имелись более важные причины посетить Кавказ. Он собирался повнимательней присмотреться к руководителю Ставропольского края Горбачёву.

К слову, вокруг отношений Суслова и Горбачёва до сих пор бытует много легенд. По одной из них, Горбачёв – внебрачный сын Суслова. Якобы Суслов, когда работал на Кавказе, позволял себе романы на стороне, один из которых завершился рождением Горбачёва. Но эта версия представляется, мягко говоря, сомнительной. В Ставрополе Суслов получил назначение в 1939 году, когда Горбачёву было уже восемь лет. Разве что случайный роман мог случиться в 1930 году, когда Суслов выезжал на Кавказ искать следы пропавшего отца.

Вторая версия. Суслов ещё в 40-х годах воспринимал Горбачёва как сына. Якобы именно поэтому он организовал Горбачёву в четырнадцать лет первый орден за уборку урожая. Хотя обычно отличившихся подростков сначала награждают не орденами, а медалями. Но Суслов был переведён из Ставрополя в Литву ещё до того, как Горбачёв сел за комбайн.

Более правдоподобны другие версии. Согласно им, именно Суслов, всегда державший Ставрополье в зоне своего внимания, в 1970 году организовал замену первого секретаря Ставропольского крайкома партии, передвинув Ефремова в послы, а на освободившееся место усадил Горбачёва. Он же в 1974 году наложил вето на идею Демичева назначить Горбачёва завотделом пропаганды ЦК. С одной стороны, это вето объяснялось тем, что на пост завотделов ЦК, как правило, приглашались не первые, а обычные секретари региональных обкомов и потом редко кто из завов достигал большего. С другой стороны, первый секретарь крайкома – прекрасная стартовая площадка сразу в Секретариат ЦК (вспомним карьерные восхождения Кириленко, Катушева и Рябова, да и самих Брежнева и Суслова).

Удались ли смотрины? Точного ответа до сих пор никто не знает. Участвовавший в приёме Суслова один из секретарей Ставропольского крайкома В. Казначеев утверждал, что и Горбачёв, Суслов и его дочь Майя тогда замарали себя участием в коррупции. Он писал: «Майе Михайловне преподнесли дорогие подарки. Перед самым отъездом по указанию Горбачёва семье Суслова вручили подводное ружьё, модную по тем временам кожаную куртку для внука».

Однако в коррупции семью Сусловых Казначеев обвинил, я уверен, напрасно. Если Суслов и принял недорогие подарки «у трапа», то только для того, чтобы не демонстрировать Горбачеву пренебрежение.

А что Горбачёв? Спустя полгода он был переведён в Москву и занял место умершего секретаря ЦК по сельскому хозяйству Кулакова. Но значило ли это, что тут постарался Суслов? Не факт.

Скорее всего, решающую роль в переводе Горбачёва в Москву сыграли Андропов и Черненко. Напомню: после Суслова на юг ездил Брежнев. Он вручал орден Азербайджану. И на обратном пути в столицу его поезд сделал остановку в Минеральных Водах, где Андропов и Черненко подвели к генсеку Горбачёва. Другое дело, что Суслов не стал возражать против повышения Горбачёва. Возможно, он рассчитывал, что Горбачёв после переезда в Москву включится в его игры.

Кстати, поначалу Горбачёв действительно внимал каждому слову Суслова. А его жена Раиса Максимовна первое время не вылазила из семьи дочери Суслова Майи Михайловны. Она очень просила зятя Суслова Сумарокова помочь ей найти в столице работу преподавателя философии. Но пока Сумароков договаривался с ректором МИФИ, планы Раисы Максимовны изменились, и от услуг семьи Майи Михайловны она отказалась. Почему? Не потому ли, что вскоре Горбачёвы стали в Москве больше ориентироваться не на Суслова, а на другие фигуры. На какие? На Андропова? Возможно. Хотя сам Горбачёв, оказавшись в 90‐х годах на каком-то спектакле рядом с известным политологом Кургиняном, позволил себе несколько неодобрительных высказываний об Андропове, которые немедленно попыталась пресечь Раиса Максимовна, подчеркнувшая, что их семья очень многим обязана как раз Андропову.

Записка Суслову Константина Черненко. 1981 г. [РГАНИ]

Теперь-то после рассекречивания многих архивных документов и публикации мемуаров бывших советских руководителей представляется, что начиная с 1979 года Горбачёв какое-то время ориентировался в основном на вошедшего в 1978 году в Политбюро Черненко.

«Черненко! – писал о нём в декабре 1978 года в своём дневнике Черняев. – Идёт вверх с космической скоростью – член Политбюро. И тут же занял в президиуме место между Брежневым и Кириленко».

Многие мемуаристы продолжают изображать Черненко как обычного канцеляриста, следившего за своевременной регистрацией входящих в Кремль документов. Но Константин Устинович был далеко не так прост. Во-первых, он много лет был глазами и ушами Брежнева в центральном партаппарате. Во-вторых, у него на каждого руководителя страны имелось обширное досье, включая компромат. И третье, самое главное, Черненко понимал, что Брежнев не бессмертен и надо заранее искать и продвигать во власть тех людей, которые в нужный момент могли бы обеспечить соответствующие результаты голосования. И, в отличие от Кириленко или Громыко, он уже давно пытался посадить свои кадры во все ключевые отделы ЦК. Скажем, в идеологических подразделениях ЦК Черненко опирался на мужа сестры своей жены Волкова, Ричарда Косолапова, Печенева и Лучинского. В международных отделах ему часто подыгрывал Корниенко. Свои люди имелись у него и в Министерстве обороны.

Видели ли всё это в Кремле? Разумеется. Но приветствовали в Политбюро не все. Хорошо знавший партийную кухню Георг Мясников 20 июня 1979 года записал в свой дневник, что усилившемуся Черненко в Политбюро противостояли Суслов, Косыгин, Устинов и Андропов. По его мнению, и будущий лидер страны будет выбран из этой четвёрки. Он считал, что расчёт уже делался на Андропова. Правда, Мясников не верил, что этот прогноз полностью оправдается.

Внешне же ничего не менялось. Горбачёв в своих мемуарах рассказывал, что все в Политбюро знали своё место. «Справа от Брежнева садился Суслов, слева – предсовмина Косыгин, а после его ухода – Тихонов. Рядом с Сусловым – Кириленко, затем Пельше, Соломенцев, Пономарёв, Демичев. С другой стороны, рядом с Косыгиным, – Гришин, потом Громыко, Андропов, Устинов, Черненко и, наконец, Горбачёв»[354]. Но эта рассадка уже давно никого в элитах в заблуждение не вводила. Многие знали, что о степени влияния членов советского руководства надо судить уже не по тому, с кем рядом они садились, а по другим вещам. Скажем, всё чаще болевший и начинавший сильно сдавать Кириленко лишь по инерции указывался в официальных сообщениях в числе первых, а в реальности его роль в Политбюро существенно снизилась.

Окрепшее трио Андропов – Громыко – Устинов, с одной стороны, и Черненко – с другой, могли воспользоваться тяжёлым состоянием здоровья Брежнева и осуществить на предстоявшем XXV съезде кадровую революцию. Видимо, Черненко на этом этапе многих и переиграл. Ещё в августе 1980 года он смог убедить Брежнева отлучить от работы над планами на очередную пятилетку и на период до 1990 года ни много ни мало председателя правительства Косыгина. И кто возглавил Комиссию Политбюро по доработке всех планов? Суслов.

Ладно. По поводу Суслова вопросов не было. Всё-таки он считался вторым в партии человеком. Вторым в комиссию Политбюро вошёл Тихонов. Это следовало воспринимать как намёк на то, что именно он в скором времени заменит Косыгина в правительстве. Третьим шёл Кириленко. Но он уже заговаривался. И что он мог в таком состоянии дельного предложить? Видимо, его уважали за прошлые заслуги. А кто в этом списке стоял на четвёртой позиции? Черненко.

Идём дальше. Помимо комиссии Политбюро Кремль создал несколько рабочих групп по экономическим вопросам. Но приоритет был отдан группе, которой собирались поручить сделать выкладки по формированному развитию газовой и нефтяной промышленности. А вопросы НТР вновь были проигнорированы.

Кончилось всё тем, что в конце октября 1980 года Косыгин уже официально был отправлен на пенсию. А предложение написать заявление ему поступило – как вы думаете – от кого? От Черненко. Хотя раньше в людьми такого ранга предварительно все разговоры об отставке вели или лично Брежнев, или Суслов.

Окончательно новый расклад сил в Кремле был закреплён на XXVI съезде партии. И кто теперь оказался в Секретариате ЦК? Газета «Правда» указала уже такой порядок: Брежнев, Суслов, Кириленко, Черненко, Горбачёв, Пономарёв, Капитонов, Долгих, Зимянин, Русаков. Получалось, что Черненко занял четвёртое место (а если учесть болезненность Кириленко – то третье). По идее, он должен был составить тандем с Сусловым. Но Черненко явно не собирался работать в тандеме. Он уже явно претендовал на роль второго человека в партии и искал способы как минимум задвинуть Суслова в тень, а то и вовсе выпроводить на пенсию.

Что же мешало Черненко избавиться от Суслова? Ну, во-первых, Суслов, несмотря на болезни, ещё сохранял неплохую физическую форму. И, в отличие от Косыгина, не собирался без борьбы сдаваться. Во-вторых, Суслова знал и определенно уважал весь мир, чего не скажешь о Черненко. Ему нужно было время, чтобы Запад поверил в него и согласился вести с ним дела. И третье. Черненко не так ещё силён был в вопросах народного хозяйства, как Суслов.

Экономика же трещала у нас по всем швам. Больше оттягивать принятие принципиальных решений было нельзя. Осенью 1981 года сильно встревожился даже Брежнев, который сам был близок к коме. Он ведь ещё не окончательно ослеп. Генсек и без докладов аппаратчиков видел, к чему привели интриги западных партнёров, волнения в Польше, летняя засуха и нерасторопность наших министерств и ведомств. В стране образовался дефицит топлива. Возникла угроза перебоев с электричеством. Поэтому генсек скрепя сердце вынужден был пойти на существенное повышение цен на многие товары, в том числе первой необходимости. Одновременно он дал команду сократить объём строительно-ремонтных работ. Однако это мало что дало.

К октябрю 1981 года Брежнев (точнее, группа приближенных к нему лиц) подготовил предложения по выводу страны из экономического кризиса, с которыми он собирался выйти на Политбюро. 3 октября Черненко направил этот документ Суслову. «Леонид Ильич, – писал он, – просил Вас в доверительном порядке ознакомиться и, если будут, высказать свои замечания»[355].

Что конкретно предлагалось? По сельскому хозяйству – запуск производства мощных пропашных тракторов и новых зерноуборочных комбайнов и избавление колхозов от излишней опеки. По ТЭКу – курс на быстрое развитие атомной энергетики и, соответственно, отказ от консервации уже строившихся АЭС. По новым формам управления – разработка новых механизмов и методов хозяйствования. Более конкретно все эти вопросы Брежнев хотел обсудить в следующем, 1982 году на пленумах ЦК. Один пленум он собирался посвятить Продовольственной программе, другой – выработке новых управленческих систем и решений.

Устраивали ли эти программы и планы Суслова? Не совсем. На его взгляд, предлагавшиеся Брежневым меры носили половинчатый характер и не решали всех проблем, они лишь на короткое время отодвигали катастрофу. Терапия для лечения экономики уже не годилась. Нужно было прибегать к хирургическим методам. Партию и страну следовало оперировать, и как можно быстрей.

Мог ли Суслов предложить альтернативную проекту Брежнева программу? Безусловно. У него имелись свои неформальные мозговые центры, в частности возглавлявшийся Гвишиани Институт системного анализа, в котором одну из первых скрипок играл его зять Сумароков. Надо было только продумать, как грамотно оформить программу действовать и подать её Брежневу, чтобы у генсека даже мысли не возникло, что этой программой кто-то под генсека начал новый подкоп.

Но Суслов оказался в цейтноте. Ещё перед XXVI съездом партии стала резко ухудшаться политическая и экономическая ситуация у наших соседей в Польше. Там бешеными темпами росло движение «Солидарность». Правящая Польская объединённая рабочая партия (ПОРП) терпела поражение за поражением. Возникла опасность потерять нашего союзника. Брежнев поручил Суслову лично заняться урегулированием польского вопроса и возглавить специальную комиссии Политбюро. И когда на Суслова всё разом навалилось – и внутренние проблемы, и внешние, а здоровье было уже не то, он вынужден был на какое-то время сосредоточиться на Польше, а большинство других вопросов на время «подморозить».

В 1981 году Суслов дважды летал в Польшу. Первая поездка понадобилась для того, чтобы на месте вникнуть в суть происходивших у соседей событий и посмотреть, кто из поляков мог бы возглавить отпор «Солидарности» и разным экстремистам. Суслов убедился, что находившийся во главе партии С. Каня оказался слабаком. Оставалось решить, на кого Москве делать ставку.

Кстати, истинную цель первой поездки Суслова в Варшаву сразу поняли на Западе. «На днях, – отметил в своём дневнике Черняев, – в Польшу совершил налёт Суслов. На один день – но взбудоражил весь мир».

Запад не заблуждался: Суслов искал преемника Кане, который мог бы решительно проводить линию в советских интересах.

Cмотрины польского руководства Суслов продолжил в ходе второй поездки в Польшу, после чего Москва стала склоняться к поддержке Войцеха Ярузельского. Но Ярузельский оказался не идеальной фигурой, но лучшей из тех, которые входили тогда в руководство Польши.

Позже Запад утверждал, что Ярузельский был марионеткой Кремля. Это не так. Ярузельский проводил свою политику. Для него одной из главных задач было отвести угрозу вторжения в его страну советских войск. Он не хотел повторения венгерских и чехословацких событий 1956 и 1968 годов. Не случайно во время обострения кризиса новый польский руководитель чуть ли не ежечасно находился на связи с главнокомандующим объединёнными вооружёнными силами стран Варшавского договора маршалом Куликовым.

Верила ли Москва безоговорочно Ярузельскому? Нет. 10 декабря 1981 года секретарь ЦК КПСС Русаков, выступая на Политбюро, предупредил коллег: «Ярузельский явно водит нас за нос». И как отреагировала на это заявление советская верхушка? Военные намекнули на возможность применения силы. Андропов и Громыко проявили осторожность. Они явно не хотели получить в Польше второй Афганистан.

Итоги подвёл Суслов: «Ярузельский хитрый. Хочет огородиться просьбами, которые представляет Советскому Союзу. Эти просьбы, ясное дело, мы физически не в состоянии выполнить, а Ярузельский потом скажет, что он ведь обращался к Советскому Союзу, но помощи не получил. Одновременно поляки ясно заявляют, что они против введения войск. Если войска будут введены, это будет означать катастрофу»[356].

Развязка наступила в ночь на 13 декабря 1981 года. Ярузельский объявил о вводе в Польше военного положения. Позже он вспоминал: «В присутствии генералов я <12 декабря> пытался соединиться с Брежневым. Ответил Михаил Суслов. Я спросил: «Если мы введём военное положение, будет ли это наше внутреннее дело?» Он ответил: «Да». – «А если ситуация усложнится?» (я помнил постоянно повторявшееся: «Мы Польшу в беде не оставим»). Ответ Суслова: «Вы же всегда говорили, что справитесь собственными силами». Мы, однако, постоянно наблюдали беспокоящие нас факты, которых становилось всё больше и больше. Именно эти факты требовали отнестись к словам Суслова с недоверием. Их можно было понять: «Не войдём, если вы сами это сделаете» (В. Ярузельский. На 30 лет старше. С. 100–101).

События в Польше вызвали в мире огромный резонанс. Многие на Западе были убеждены в том, что мы заставили польскую верхушку ввести военное положение под дулами наших автоматов. Нас осудило даже руководство Итальянской компартии, которое 30 декабря «отлучило нас от социализма» (выражение Анатолия Черняева).

Секретарь ЦК Борис Пономарёв, отвечавший за связи с капиталистическими странами, дал своему аппарату задание подготовить материалы, разъясняющие нашу позицию по Польше и осуждающие итальянских партфункционеров. Сотрудникам Международного отдела ЦК он так и заявил: пора призвать итальянцев к порядку. Планировалось дать соответствующие статьи в «Правде» и журналах «Коммунист» и «Новое время». Но полную ответственность брать на себя Пономарёв не рискнул. Он хотел, чтобы все статьи санкционировал лично Суслов. А тот взял паузу.

Очередное заседание Секретариата ЦК 12 января 1982 года оказалось для Суслова последним. Обсуждали новое приветствие Брежнева трудящимся, очередной осетино-ингушский конфликт, обсуждение в парторганизациях закрытого письма ЦК «Об усилении борьбы с хищениями социалистической собственности, взяточничеством, спекуляцией».

В конце недели Суслову предложили лечь на обследование. На работе в последний раз он появился, кажется, в субботу 16 января, а в понедельник отправился в больницу. И 19‐го Секретариат ЦК вместо него проводил уже Черненко.

Мне кажется, есть смысл более подробно вникнуть в то, что происходило в аппарате ЦК с 12 по 19 января 1982 года, то есть между двумя заседаниями Секретариата ЦК.

Суслов ложиться в больницу вообще-то не собирался. Проведя 12 января один Секретариат, он готовился уже к другому, где ключевое место должны были занять польская проблематика и конфликт с итальянцами. Люди Пономарёва сразу после Нового года подготовили для центральной печати проекты нескольких статей с осуждением руководства итальянской компартии. Но время шло, а команд сверху не поступало. «Уже неделю проект упомянутой статьи, – записал в свой дневник 16 января 1982 года Анатолий Черняев, – лежит на столе у Суслова, а тот даже её не прочёл, и не захотел рассылать по Политбюро. Б.Н. <Пономарёв> жаловался: мол, ссылается на то, что сейчас главное – «польский фронт и необходимо отбить атаки НАТО, не допустить срыва переговоров по ракетам. А вы, мол, предлагаете открыть новый фронт борьбы. Зачем это нам нужно?!»

Но я думаю, что эта проблема геронтологическая, а не политическая и идеологическая. Возможно, он изменит точку зрения, когда прочтёт шифровку Лунькова о докладе Берлингуэра (текст-то его доклада по ТАССу получен лишь вчера вечером, хотя он состоялся 11.01)».

Позже выяснилось, что Суслов дал санкцию на статью для «Коммуниста» ещё в пятницу 15 января. А во вторник 19 января своё слово о статье должен был сказать уже Секретариат ЦК. На следующий день, 20 января, Черняев зафиксировал: «В понедельник, в обстановке такой же гонки пришлось доделывать статью для «Коммуниста». Суслов подписал текст ещё в субботу. Однако, когда посмотрели этот текст с точки зрения реноме нашего «патриотического органа» – «Коммуниста», стало видно, что он очень уж мелок. Фактически мы с Лихачёвым из «Коммуниста» сделали за несколько чесов что-то подходящее, солидное. <…> Вчера Секретариат ЦК этот текст утвердил – пойдёт во второй номер журнала».

В архиве найдена протокольная запись этого заседания Секретариата. Приведу фрагмент: «4. О публикации статьи с критикой позиции Итальянской компартии в связи с событиями в Польше.

Секретари ЦК обменялись мнениями по этому вопросу.

Статью имеется в виду опубликовать в журнале «Коммунист» с перепечаткой в журнале «Новое время»[357].

Другими словами, состоявшийся 19 января под председательством Черненко Секретариат подтвердил все установки Суслова. Однако спустя два дня Политбюро внесло коррективы в принятое решение. Оно поручило Пономарёву доработать статью, но дать её уже в «Правду» и потом организовать перепечатку в «Коммунисте». Интересно, что на заседании Политбюро, как до этого и на Секретариате ЦК, председательствовал Черненко. Однако поначалу он не рискнул поправлять Суслова. Теперь, стоило ему на короткое время взять бразды правления в Политбюро, он тут же всем показал, что иногда его слово может быть важнее указаний Суслова.

Ложась в Кунцево на обследование по настоянию Чазова, Суслов, по воспоминаниям Бориса Пономарёва, «был в хорошем отпускном настроении. Сказал, что после его возвращения работы у нас прибавится. До сих пор не знаю, что он имел в виду».

Но Пономарёв явно лукавил. Будучи кандидатом в члены Политбюро, он знал, что Брежнев собирался весной провести очередной пленум ЦК, запустить кардинальную реформу партийного и государственного аппаратов и ударить по коррупции. Но чего Пономарёв не мог спрогнозировать, это по какому сценарию пойдет пленум, точнее – подготовка к нему.

Всё шло к тому, что в преддверии намеченного пленума должны были столкнуться несколько могущественных кремлёвских группировок, каждая из которых по-своему видела дальнейшее переустройство политической и экономической жизни страны, а главное – своё будущее после ухода из власти Брежнева. Одни взгляды имела группа Черненко, к которой примыкали председатель правительства Тихонов и негласный хозяин Москвы Гришин. Другие – Андропов – Громыко – Устинов. Свои представления были у Суслова.

Похоже, Суслов понимал, что готовившийся пленум ЦК был для него последней возможностью повернуть общество на путь реформ, которые могли бы и страну сохранить, и вывести нашу экономику на новый уровень. Но он также осознавал, что одному стену в Политбюро ему не пробить. Не это ли подтолкнуло его к мысли о возрождении и укреплении альянса с Андроповым, о котором в 50‐х годах мечтал Куусинен?

Значило ли это, что Суслов готов был признать Андропова преемником Брежнева и будущим лидером? Вряд ли. Вопрос о выборе нового руководителя партии и страны для него пока оставался открытым. Андропов же понадобился для других целей.

Суслов догадывался, что у председателя КГБ имелись свои намётки по выходу Советского Союза из затяжного кризиса и свои мозговые тресты. Он считал, что ради спасения страны следовало объединить усилия и побудить Брежнева принять план именно их реформ. Кстати, очень многое говорит о том, что Суслов в каких-то вещах готов был пойти дальше, чем Андропов.

Выгодно ли это было Андропову? Безусловно. Он был убеждён, что подошедший к своему 80‐летию Суслов ни при каких обстоятельствах ни с кем не станет конкурировать за пост первого лица в стране. Это с одной стороны. А с другой – авторитет Суслова мог бы поработать на укрепление позиций в партии самого Андропова.

Кого не устраивало появление и усиление связки Суслова с Андроповым? В первую очередь Черненко. При таком раскладе он в скором времени мог бы оказаться у разбитого корыта. А ему этого не хотелось. В преддверии намеченного пленума ЦК по политическим и экономическим реформам не Андропов, а Суслов превращался для Черненко в самого опасного врага.

Ложась на обследование, Суслов собирался отключиться от всех текущих дел и сосредоточиться только на выработке стратегических решений. Он и в мыслях не мог допустить, что из больницы уже не выйдет.

По стечению обстоятельств где-то за год до диспансеризации Суслову заменили прикреплённого к нему врача Григорьева. Леонид Сумароков рассказывал: «Личным врачом Суслова (существовала такая «должность» при членах Политбюро) в последнее время его жизни был некто Лев Александрович Кумачёв. Он был ещё довольно молодым человеком, лет около сорока. Был аттестован по линии КГБ, имел офицерский чин, по национальности – еврей. Ранее, в какой-то период времени, работал на оперативном медицинском микроавтобусе, доставлявшем людей в вытрезвитель.

Не знаю, по каким принципам его подбирали на этот ответственный участок и как оценивался его предыдущий опыт в медицинской практике, возможно что высоко, но на посту лечащего врача он сменил вполне надёжного, хотя и престарелого, знающего, очень интеллигентного (чего нельзя было сказать об откровенно примитивном Кумачёве), долгие годы работавшего с Сусловым врача Григорьева, прекрасно знакомого с проблемами и характером своего пациента».

Повторю: на обследование Суслов лёг 18 января. А на следующий день не стало Семёна Цвигуна. По официальной версии, он болел раком и, не имея больше сил бороться с болезнью, застрелился. По другой – ему кто-то помог уйти на тот свет, лишь бы не состоялась его встреча с Брежневым. Видимо, кто-то страшно боялся, что Цвигун доложит Брежневу нечто такое, после чего полетят головы и в Кремле, и на Лубянке.

Позже один из преданных Андропову людей – генерал Филипп Бобков – бросил тень на Суслова. Мол, Цвигун был очень честен и хотел вывести на чистую воду всех причастных к коррупции лиц, даже дочь Брежнева, но Суслов этому воспротивился.

Суслова все дни, пока он лежал в Кунцеве, навещала дочь Майя Михайловна. Не был исключением и вечер 21 января. Отец и дочь вместе посмотрели по телевидению передачу о Ленине. Дальше Суслов собрался принять лекарство и пойти прогуляться. На следующий день он планировал уже выписаться. Но на прогулке ему неожиданно стало плохо.

Этот случившийся перепад в состоянии здоровья Суслова многим показался необъяснимым. Отметил это и сотрудник аппарата ЦК Валерий Легостаев. «Суслов и на восьмом десятке жаловался по медицинской части разве что на боли в суставах руки, – рассказывал партаппаратчик. – Умер он в январе 1982‐го оригинально. В том смысле оригинально, что перед смертью успешно прошёл в ведомстве Чазова плановую диспансеризацию: кровь из вены, кровь из пальца, ЭКГ, велосипед… И всё это, заметьте, на лучшем в СССР оборудовании, под наблюдением лучших кремлёвских врачей. Итог обычный: проблем особых нет, можно на работу. Он позвонил домой дочери, предложил вместе отужинать в больнице, чтобы с утра сразу ехать на службу. За ужином медсестра принесла какие-то таблетки. Выпил. Ночью инсульт».

Что же всё-таки произошло накануне инсульта? Как рассказывал Леонид Сумароков, 21 января охрану Суслова нес новый сотрудник КГБ. Вечером пришел Кумачёв и дал его тестю какое-то новое лекарство. Это произошло на глазах дочери Суслова. Увидев незнакомую таблетку, она встрепенулась, но отреагировать не успела: отец лекарство уже выпил.

Дальше – еще больше странных деталей. Когда Суслов прервал прогулку и вернулся в палату, медперсонал Кунцевской больницы вызвал реанимационную машину. Однако автомобиль почему-то на территорию больницы не впустили. Последовал повторный вызов реанимационной бригады. Но прибывших врачей администраторы сначала направили в палату к маршалу Устинову и только потом к Суслову. В результате было потеряно много драгоценного времени. Произошло это по чьей-то халатности или кто-то умышленно создавал обстановку хаоса?

По другой версии, кремлёвские врачи ждали указаний от убывшего на юг Чазова. Но, вернувшись, он застал Суслова в состоянии клинической смерти. Через три дня Михаила Андреевича не стало.

«Майя Михайловна, – рассказывал Леонид Сумароков, – позвонила Андропову, потом Горбачёву, жену которого, да и его самого, в тот период, казалось, довольно близко знала. Горбачёв как будто «дежурил на телефоне», возможно, ждал этого звонка и сразу снял трубку.

Говорил неожиданно сухо, отрывисто, «по-деловому», дескать, за ситуацией следим, не сомневайтесь, делаем всё необходимое. Майя понимала, что отца уже не вернуть, ждала чего-то другого: участия, чисто человеческого сочувствия, что ли… Была поражена, и больше ему сама никогда не пыталась звонить».

Позже ходили слухи, что Суслову помог раньше времени уйти на небеса через Чазова Андропов. Кстати, на этом настаивал зять Суслова Сумароков. А в 2021 году это же мнение я сам не раз слышал и от сына Суслова Револия Михайловича, который носил погоны генерала КГБ и слыл очень информированным человеком. Чем объяснялась такая точка зрения? Якобы Андропов уже давно метил на место Брежнева, но боялся, что действующего руководителя органов госбезопасности генсеком могли бы и не избрать. По этой версии, Андропову нужен был трамплин, а для этого вполне годился кабинет второго секретаря ЦК на Старой площади, который никому в течение многих лет не уступал Суслов. Но, во-первых, не факт, что после смерти Суслова не объявились бы и другие претенденты на роль второго в партии человека. Кстати, Брежнев почти четыре месяца выжидал, кому передать дела Суслова. И даже когда Андропова всё-таки перевели с Лубянки на Старую площадь, генсек так и не объявил его своим преемником. И второе. А кто сказал, что председатель КГБ априори не может возглавить страну?! В нашей стране всё было возможно. Вспомним хотя бы стремительные возвышения в конце 70‐х годов малоизвестных на тот момент народу Черненко и Тихонова. Так что я бы поостерёгся всех собак вешать только на Андропова.

О смерти Суслова стране объявили лишь вечером 26 января 1982 года.

Не дожидаясь похорон, высшее партруководство 27 января дало указание тщательно обследовать кабинет Суслова на Старой площади. Это дело было поручено секретарям и помощникам скончавшегося члена Политбюро. В акте было зафиксировано:

«Мы, нижеподписавшиеся С.П. Гаврилов, Б.Г. Владимиров, Н.Я. Новокрещенов, Б.Ф. Цыбанев, Б.Е. Извозчиков, составили настоящий акт о том, что в сейфе М.А. Суслова в рабочем кабинете обнаружены:

1. Наличные деньги в сумме 3171 руб. 87 коп. (три тысячи сто семьдесят один рубль 87 коп.).

2. Сберегательная книжка на имя Суслова Михаила Андреевича, номер счёта 1953 в сберкассе № 1568/034 г. Москвы с вкладом на сумму 20.905 руб. 12 коп. (двадцать тысяч девятьсот пять рублей 12 коп.).

3. Квитанции о сдаче М.А. Сусловым личных денежных сбережений в фонды:

а) в фонд досрочного завершения пятилетки – 4000 рублей 24 апреля 1974 г.; 3000 рублей – 21 марта 1975 г. Всего 7000 рублей;

б) в фонд мира: 3000 руб. 14 июня 1968 г.; 1500 руб. 9 января 1979 г.; 1500 руб. 16 января 1980 г.; 3000 руб. 23 декабря 1980 г.; 2000 руб. 11 декабря 1981 г. Всего 11 000 рублей.

4. Квитанции (12) о зачислении по указанию М.А. Суслова в партийный бюджет авторских гонораров, причитающихся ему за изданные произведения в СССР и за рубежом, всего на сумму 13.435 руб. 31 к. (тринадцать тысяч четыреста тридцать пять рублей 31 коп.).

5. Квитанции (18) о возврате в бухгалтерию УД ЦК КПСС валютных средств (командировочных), выданных М.А. Суслову в связи с выездами за рубеж и неистраченных им за время командировки, в следующих суммах: 4415 болгарских левов, 3360 венгерских форинтов, 1610 венгерских форинтов, 3700 французских франков, 4 английских фунта, 586 монгольских тугриков, 190,7 болг. левов, 223 доллара США, 1288,5 венг. форинтов, 2000 венгерских форинтов, 2809 румынских лей, 1350 французских франков, 439 кубинских песо, 1400 марок ГДР, 762 вьетнамских донгов, 9591 польских злотых, 1200 марок ГДР, 5000 польских злотых»[358].

На втором листе акта позже была сделана приписка, что все наличные деньги из сейфа – а это, напомню, чуть более трёх тысяч рублей – и сберкнижка с вкладом почти на двадцать одну тысячу рублей – помощники Суслова передали детям своего бывшего шефа.

Похороны Суслова состоялись на Красной площади 29 января.

«По телевизору, – отметил в тот день Георг Мясников, – похороны М.А. Суслова. Не думал, что он первым уйдёт из «арсенала». В первой тройке за гробом Брежнев, Тихонов и Черненко. Такое впечатление, что путь ему [Черненко] на второе лицо в партии расчистился».

Интересны размышления Анатолия Черняева, навеянные похоронами Суслова:

«Думаю, что это самая значительная смерть после Сталина. Не знаю, какую роль он сыграл в разоблачении «культа» и в XX съезде, но после этого он, как серый кардинал, определял всю главную расстановку сил в «верхушке». Решающей была его поддержка Хрущёва против Молотова и К^о в 1957 году. Думаю, именно он был инициатором сдерживания антикультовской стихии, хотя и «потянулся» за Хрущёвым во втором всплеске антисталинизма на XXII съезде (это, видно, надо было, чтоб покончить с молотовским наследием). Он сыграл главную роль и в свержении Хрущёва. Именно он произнёс обличительную речь на Октябрьском Пленуме 1964 года.

И если б он хотел когда-либо стать «первым» (а он этого никогда не хотел), то именно он бы и стал тогда в 1964 году, но он выдвинул Брежнева, а фактически – троицу: Брежнева, Косыгина, Подгорного.

Наконец, в начале 70‐х ему принадлежало решающее слово в «ликвидации» троицы и единоличном выдвижении Брежнева. Помню Пленум 1973 года (тогда как раз назначили Громыко, Гречко и Андропова членами Политбюро). Впервые задуманы и произнесены были восхваления в адрес Л.И. Впервые (с большой неохотой, спорами и сомнениями, помню, как сопротивлялся этому Б.Н., когда я готовил проект резолюции) – впервые было документально зафиксировано слово «и лично»! С тех пор и пошло. Так вот, помню напряжённую атмосферу на Пленуме. Один за другим выходили на трибуну и пели хвалу. Но все ждали: выступит ли Суслов, а если выступит, что и как скажет. Он произнёс короткую речь. По делу. Никаких всхлипов и восторгов, даже просто преувеличений не позволил. Но сказал главное: «И лично товарищ Брежнев!» С тех пор мы и живём под этим по нарастающей.

Но тот Пленум и это поведение Суслова определили и ему прочное (вне всякой конкуренции, как Кириленко ни старался выслуживаться) второе место и безусловный неоспоримый автономный от Первого авторитет.

Впрочем, реальный, а не сделанный пропагандой и соображениями самосохранения и продвижения в верхушке, авторитет у него был издавна – с конца 50‐х годов, на идеологическом уровне – даже с конца 40‐х годов. И во многом это был скорее моральный авторитет, а не авторитарный, не от власти, так как в его бескорыстие, в его действительную скромность верили, знали, что ему не свойственна личностность, злопамятность, кумовство.

Да и не было у него, что называется, «своих» людей, «друзей» в сугубо родственно-личном плане. Это наш Савонарола, только без его жестокости»[359].

Достойная эпитафия. Ею можно было бы и закончить эту книгу, однако несколько отблесков последующих после смерти Суслова событий все же необходимо зафиксировать.

Схватка за место второго человека в партии разгорелась сразу же. «Видимо, вверху всё расставилось, – записал 3 февраля 1982 года в свой дневник Георг Мясников. – К.У. [Черненко] вчера полетел на съезд КПФ в Париж. Провожал А. Кириленко. Может, к пленуму ближе будет борьба, но кому и как бороться? Нет сил. Всё окружено, обставлено, не подпускают».

Однако в мае 1982 года место Суслова занял другой человек – Юрий Владимирович Андропов.

И последняя деталь. Вскоре после похорон Суслова при странных обстоятельствах погиб последний лечащий врач главного партийного идеолога Лев Кумачёв. Его тело было обнаружено в салоне собственной машины. По официальной версии, он задохнулся от выхлопных газов. Но в это мало кто поверил.

Российский государственный архив новейшей истории (РГАНИ)

Обсервер. 1959. 22 марта.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 270. Л. 106.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 296. Л. 57.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 384. Л. 100.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 352. Л. 85.

Еврейский обозреватель. 2012. № 12.

Посев. 1982. № 6. С. 33.

К не нашим / Сост. С. Семанов и др. М., 2006. С. 10.

Шелест П. Да не судимы будете. М., 2016. С. 434.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 559. Л. 17.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 207. Л. 11.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 680. Л. 14.

Роман-газета. 2011. № 9.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 680. Л. 17.

Газета «Молот». Ростов-на-Дону. 1938. 17 июня.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 680. Л. 14.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 680. Л. 26.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 680. Л. 15.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 453. Л. 4.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 559. Л. 15.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 1. Л. 1.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 453. Л. 6.

Там же. Л. 4–5.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 2. Л. 3.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 1. Л. 5.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 1. Л. 33.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 559. Л. 15 об.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 2. Л. 29.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 2. Л. 33.

Роман-газета. 2011. № 9. С. 13.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 2. Л. 37.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 3. Л. 1.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 559. Л. 15 об.

См.: Руководители центральных органов ВКП(б) в 1934–1939 гг. М., 2018. С. 528.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 587. Л. 132.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 585. Л. 35.

Авторханов А. Загадки смерти Сталина. Франкфурт-на-Майне, 1976. С. 28.

Индекс/Досье на цензуру. 2001. № 14.

Девятов А. Небополитика. Путь правды – разведка. М., 2022. С. 160.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 86. Л. 2.

Правда. 1933. 21 августа.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 559. Л. 15 об.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 559. Л. 18.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 86. Л. 39.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 3. Л. 53.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 545. Л. 9.

Цит. по: Весельницкий И. «Красное колесо» переехало и через «Ростсельмаш». Ростов-на-Дону, 1999. С. 47–48.

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 98. Д. 33637. Лист не пронумерован.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 547. Л. 2.

РГАСПИ. Ф. 73. Оп. 2. Д. 30. Л. 90.

Цит. по: Весельницкий И. Указ. соч. С. 47.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 545. Л. 19–20.

Там же. Л. 24.

Там же. Л. 26.

Суслов М.А. На путях строительства коммунизма. Т. 1. М., 1977. С. 5–6.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 585. Л. 87.

Молот. 1938. 17 июня.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 545. Л. 29.

Там же. Л. 34.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 591. Л. 11 об.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 97. Л. 1–2.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 593. Л. 192.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 585. Л. 59.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 203. Л. 10.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 22. Д. 2012. Л. 2.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 97. Л. 21.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 22. Д. 2013. Л. 24–25.

Цит. по: Огненные строки. Ставрополь, 1975. С. 26.

Ставропольская правда. 2012. 1 августа.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 585. Л. 60, 60 об.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 597. Л. 126.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 597. Л. 127, 128.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 597. Л. 137, 137 об.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 597. Л. 135.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 454. Л. 100, 107.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 97. Л. 67–68.

Интернет-сайт «Проза. ру».

Ставрополье в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. Ставрополь, 1962. С. 158–159.

Кизлярская правда. 1977. 23 февраля.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 453. Л. 2.

Сайт Ипатовского районного краеведческого музея: www.ipatmus.ru

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 98. Л. 4–8.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 676. Л. 4–5.

Цит. по: Алиев К. Свет и тени партизанской войны. Ставрополь, 2003. С. 55–56.

Ставропольская правда. 2012. 21 января.

Алиев К. Свет и тени партизанской войны. Ставрополь, 2003. С. 23.

Там же. С. 86.

Там же. С. 23.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 43. Д. 1743. Л. 11.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 84. Л. 64, 64 об.

Серов И. Записки из чемодана. М., 2017. С. 483–484.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 97. Л. 79–80.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 84. Л. 52–53.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 117. Д. 460. Л. 8–11.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 205. Л. 62.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 22. Д. 63. Л. 31.

РГАСПИ. Ф. 597. Оп. 1. Д. 2. Л. 35.

РГАСПИ. Ф. 597. Оп. 1. Д. 9. Л. 1.

Там же. Л. 3.

РГАСПИ. Ф. 597. Оп. 1. Д. 2. Л. 1, 2.

Цит. по интернет-сайту samlib.ru

РГАСПИ. Ф. 597. Оп. 1. Д. 10. Л. 2.

РГАСПИ. Ф. 597. Оп. 1. Д. 10. Л. 113–114.

РГАСПИ. Ф. 597. Оп. 1. Д. 16. Л. 51.

РГАСПИ. Ф. 597. Оп. 1. Д. 16. Л. 41.

РГАСПИ. Ф. 597. Оп. 1. Д. 3. Л. 89–90.

Там же. Л. 87.

РГАСПИ. Ф. 597. Оп. 1. Д. 2. Л. 18.

Там же.

Там же. Л. 37–38.

РГАСПИ. Ф. 597. Оп. 1. Д. 3. Л. 64–65.

Ардов М. Всё к лучшему. М., 2008. С. 154–155.

РГАСПИ. Ф. 597. Оп. 1. Д. 2. Л. 40–42.

РГАСПИ. Ф. 597. Оп. 1. Д. 2. Л. 47.

РГАСПИ. Ф. 597. Оп. 1. Д. 16. Л. 49.

Литературная Россия. 2018. 19 января. № 2.

Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР. 1945–1953. М., 2002. С. 27.

Л.П. Берия. Сокровенные дневники и личные записи. Самое полное издание. М., 2017. С. 392–393.

Л.П. Берия. Указ. соч. С. 393.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 37. Л. 152.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 51. Л. 37–38.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 846. Л. 61–62.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 51. Л. 44–45.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 676. Л. 7.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 676. Л. 8–9.

Там же. Л. 10, 10 об.

Там же. Л. 12.

Шумейко Г. Из летописи Старой площади. М., 1996. С. 192–193.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 34. Д. 14. Л. 135.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 847. Л. 56.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 868. Л. 84.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 868. Л. 85.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 868. Л. 107.

Там же. Л. 108.

Вестник Архива Президента Российской Федерации. 1996. № 1. С. 127.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 101. Л. 31.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 51. Л. 14.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 846. Л. 145.

ГАРФ. Ф. Р–7184. Оп. 1. Д. 77. Л. 19.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 846.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Л. 8–9.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 445. Л. 2–11 с об.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 848. Л. 23.

Патоличев Н. Воспоминания. М., 2008. С. 260–263.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 2195. Л. 22.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 579. Л. 2, 2 об., 3.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 22. Д. 107. Л. 170.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 579. Л. 19.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1066. Л. 13.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 579. Л. 24.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 22. Д. 109.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 117. Л. 13.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 117. Л. 17–18.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 258. Л. 4.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 262. Л. 204–205.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 151. Л. 11–19.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 293. Л. 3.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 209. Л. 14.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 371. Л. 54.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 371. Л. 57.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 151. Л. 9–10.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1066. Л. 48.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 579. Л. 19 об., 20.

Шепилов Д. Непримкнувший. М., 2017. С. 110–112.

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 98. Д. 33637.

Новая и новейшая история. 2004. № 4. С. 97.

РГАСПИ. Ф. 77. Оп. 3. Д. 29. Л. 19–20.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 293. Л. 2.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 636. Л. 178–179.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 167. Л. 13–15.

Шепилов Д. Непримкнувший. С. 150.

Там же. С. 152.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 579. Л. 41, 41 об.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 579. Л. 52 об.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1071. Л. 29.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 151. Л. 22.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 232, л. 53 об.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 1150. Л. 35.

См.: Сталин и космополитизм. 1945–1953. Документы Агитпропа ЦК. М., 2005. С. 228.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 176. Л. 6, 6 об.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 167. Л. 110–115.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1077. Л. 44.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 34. Д. 125. Л. 73.

Жуков Ю. Сталин. Тайны власти. М., 2019. С. 385.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 151. Л. 64–69.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 34. Д. 125. Л. 95.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 388. Л. 133.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 151. Л. 94–96.

Чуев Ф. 140 бесед с Молотовым. М., 2019. С. 355.

Там же.

РГАНИ. Ф. 99. Оп. 1. Д. 21. Л. 13–14.

РГАНИ. Ф. 99. Оп. 1. Д. 17. Л. 17.

Симонов К. Глазами моего поколения. М., 1990. С. 210–211.

Симонов К. Глазами моего поколения. М., 1990. С. 216.

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 314. Л. 128.

РГАНИ. Ф. 4. Оп. 44. Д. 11. Л. 90–91.

Шепилов Д. Непримкнувший. С. 271–273.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 10. Д. 3. Л. 20.

Там же. Л. 10.

РГАНИ. Ф. 4. Оп. 9. Д. 211–214.

Мухитдинов Н. Годы, проведённые в Кремле. Ташкент, 1994. С. 102.

Шепилов Д. Непримкнувший. С. 276.

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 25.

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 26. Л. 9.

Там же.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 10. Д. 17. Л. 3.

РГАНИ. Ф. 4. Оп. 9. Д. 240.

РГАНИ. Ф. 99. Оп. 1. Д. 17. Л. 19–20.

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 30. Л. 138.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 22. Д. 12. Л. 18.

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. Т. 1. М., 2003. С. 23.

Серов И. Записки из чемодана. М., 2016. С. 418.

РГАНИ. Ф. 81. Оп 1. Д. 151. Л. 106–108.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 8. Д. 174. Л. 173.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 10. Д. 128. Л. 211.

Там же. Д. 12. Л. 77.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 8. Д. 210. Л. 16.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 151. Л. 117–119.

Там же. Л. 120.

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 159. Л. 150.

Там же. Д. 139. Л. 22.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 10. Д. 165. Л. 18.

Реабилитация: как это было. Т. 1. М., 2000. С. 308–309.

РГАНИ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 16. Л. 161.

Байков В. 1956. Венгрия глазами очевидца. М., 2016. С. 66.

Байков В. 1956. Венгрия глазами очевидца. М., 2016. С. 66.

Советский Союз и венгерский кризис 1956 года. Документы. М., 1998. С. 86.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 305. Л. 11.

Там же. Л. 12.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 273.

Вокруг света. 2006. № 11. С. 51.

Серов И. Записки из чемодана. С. 509.

Исторический архив. 1993. № 4. С. 56–57.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 272. Л. 23.

Пыжиков А. Корни сталинского большевизма. М., 2019. С. 326.

Микоян А. Так было. М., 1999. С. 600.

Георгий Жуков. Стенограмма октябрьского (1957 г.) пленума ЦК КПСС и другие документы. М., 2001. С. 237.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 22. Д. 15. Л. 44.

Хрущёв Н. Воспоминания. Книга 4. М., 1999. С. 275–276.

Огонёк. 1989. № 24.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 22. Д. 64. Л. 33.

Аргументы и факты. 1989. 4–10 ноября.

Аджубей А. Те десять лет. М., 1989. С. 315.

Серов И. Записки из чемодана. С. 561.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 176. Л. 18.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 35. Д. 7. Л. 126.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 117. Л. 2–6.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 117. Л. 30.

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. Т. 1. М., 2015. С. 367.

Огонёк. 1989. № 24.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 34. Д. 193. Л. 24.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 51. Д. 49. Л. 20.

Знамя. 2001. № 9.

Знамя. 2001. № 9.

Герчук Ю. Кровоизлияние в МОСХ, или Хрущёв в Манеже. М., 2008. С. 289.

Литературная Россия. 2015. № 1.

Огонёк. 1988. № 28.

Солженицын А. Бодался телёнок с дубом. М., 2018.

РГАЛИ. Ф. 2943. Оп. 2. Д. 117. Л. 84.

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. Том 1. М., 2015. С. 723.

Там же. С. 729.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 270. Л. 106.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 270. Л. 106.

Шелест П. Да не судимы будете. С. 180.

Бурлацкий Ф. Вожди и советники. М., 1990. С. 181–182.

Новая и новейшая история. 2004. № 3. С. 107.

Шелест П. Да не судимы будете. С. 206.

Бурлацкий Ф. Никита Хрущёв и его советники. М., 2008. С. 243.

Аджубей А. Те десять лет. С. 312.

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 747. Л. 2.

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 747. Л. 14.

Коммерсант – Власть. 2002. 2 июля.

Цит. по: Л.И. Брежнев. Материалы к биографии. М., 1991. С. 150–151.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 16. Д. 948. Л. 44.

Хрущёв С.Н. Реформатор. На закате власти. М., 2017. С. 607.

Арбатов Г. Человек системы. М., 2015. С. 157.

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 749. Л. 7.

Никита Хрущёв. 1964. М., 2007. С. 217.

Шелест П. Да не судимы будете. С. 230.

Шелест П. Да не судимы будете. С. 250.

Комсомольская правда. 2011. 3 марта.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 274. Л. 38.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 274. Л. 43.

Там же. Д. 382. Л. 33.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 22. Д. 6. Л. 30, 31.

Соломенцев М. Верю в Россию. М., 2003. С. 232.

Яковлев А. Омут памяти. М., 2001. С. 188.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 22. Д. 12. Л. 94.

Мясников Г. Страницы из дневника (1964–1992). М., 2008. С. 25.

Брутенц К. Тридцать лет на Старой площади. М., 1998. С. 501.

Черняев А. Совместный исход. М., 2010. С. 142.

Свободная мысль. 2020. № 1.

Источник. 1996. № 4. С. 145.

Л.И. Брежнев. Материалы к биографии. М., 1991. С.189.

Шаттенберг С. Леонид Брежнев. М., 2018. С. 368.

Шаттенберг С. Леонид Брежнев. М., 2018. С. 368.

Черняев А. Моя жизнь и моё время. М., 1995. С. 296.

Александров-Агентов А. От Коллонтай до Горбачёва. М., 1994. С. 263–264.

Брутенц К. Тридцать лет на Старой площади. С. 500.

РГАНИ. Ф. 4. Оп. 44. Д. 7. Л. 126.

РГАНИ. Ф. 4. Оп. 44. Д. 10. Л. 214.

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 317. Л. 41–42.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 456. Л. 9.

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 330. Л. 7, 8.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 451. Л. 12.

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д 331. Л. 26.

Там же. Д. 328. Л. 74.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 216. Л. 3.

РГАНИ. Ф. 4. Оп. 44. Д. 2. Л. 279.

Синицин И. Андропов вблизи. М., 2015. С. 132–133.

РГАНИ. Ф. 4. Оп. 44. Д. 8. Л. 57.

Там же. Д. 14. Л. 63.

РГАНИ. Ф. 4. Оп. 44. Д. 6. Л. 138–141.

Там же. Д. 3. Л. 147.

Там же. Д. 4. Л. 111.

РГАНИ. Ф. 4. Оп. 44. Д. 5. Л. 235–238.

Ненашев М. Заложник времени. М., 2019. С. 80–81.

Брутенц К. 30 лет на Старой площади. С. 501.

Шелест П. Да не судимы будете. С. 293.

Шелест П. Да не судимы будете. С. 456.

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 330. Л. 8.

Черняев А. Совместный исход. С. 16.

РГАНИ. Ф. 4. Оп. 44. Д. 7. Л. 66–67.

Там же. Оп. 20. Д. 840. Л. 1.

Брутенц К. Тридцать лет на Старой площади. С. 510.

РГАНИ. Ф. 4. Оп. 44. Д. 11. Л. 42–43.

Там же. Л. 44.

РГАНИ. Ф. 4. Оп. 44. Д. 21. Л. 196.

РГАНИ. Ф. 4. Оп. 44. Д. 21. Л. 254–255.

РГАНИ. Ф. 4. Оп. 44. Д. 3. Л. 33–34.

РГАНИ. Ф. 4. Оп. 44. Д. 3. Л. 152.

Кондратович А. Новомирский дневник. М., 2011. С. 429.

РГАНИ. Ф. 4. Оп. 44. Д. 6. Л. 126.

Разумов Е. Крушение и надежды. М., 1996. С. 37.

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 317. Л. 38.

РГАНИ. Ф. 4. Оп. 44. Д. 21. Л. 134.

РГАНИ. Ф. 4. Оп. 44. Д. 27. Л. 153.

РГАНИ. Ф. 4. Оп. 44. Д. 14. Л. 77.

РГАЛИ. Ф. 2528. Оп. 22. Д. 140. Л. 9.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 454. Л. 98.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 455. Л. 31.

Биккенин Н. Как это было на самом деле. М., 2003. С. 85.

Комсомольская правда. 2005. 6 июля.

Литературная Россия. 2021. 7 октября.

Медведев В. Грехи Брежнева и Горбачёва. М., 2017. С. 105.

Литературная Россия. 2021. 7 октября.

Интернет-портал «Sutynews.ru». 2012. 14 февраля.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 454. Л. 69.

Там же. Л. 30.

Там же. Д. 455. Л. 9.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 677. Л. 5.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 677. Л. 6.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 677. Л. 9.

Горбачёв М. Жизнь и реформы. М., 1995. Т. 1. С. 182.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 223. Л. 27.

Ярузельский В. На 30 лет старше. Омск, 2014. С. 82–83.

РГАНИ. Ф. 4. Оп. 44. Д. 29. Л. 17.

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 675. Л. 44–45.

Черняев А. Совместный исход. М., 2010. С. 473–474.