«Сергей Миронович Киров. Родился в 1886 году в маленьком уездном городке Уржуме Вятской губ[ернии]…»[10]

Так начал свою автобиографию наш герой, когда ему пришлось взяться за перо, чтобы кратко изложить собственное прошлое. Дело происходило в Баку, и, похоже, он очень торопился исполнить задание, явно не из приятных для него, если писал на том, что подвернулось под руку, – на служебных бланках ЦК Азербайджанской компартии, в том числе и на одном использованном ранее. На нём под самой «шапкой» тем же почерком выведено: «Александр Павлович! Очень прошу тебя…» Что хотел от главы «Азнефти» Серебровского товарищ Киров, осталось неизвестным. Ниже той же скорописью начертаны уже процитированные первые строчки автобиографии…

Уточним, родился Сергей Миронович 15 (27) марта 1886 года в семье мещанина Мирона Ивановича Кострикова. Киров – псевдоним, до 1917 года литературный, затем – политический, превратившийся, как и у многих большевиков того времени, в основную фамилию. Зафиксирована дата её рождения – 26 апреля 1912 года. Именно тогда Костриков впервые подписался Кировым под статьей «Поперек дороги», посвященной расстрелу рабочих на золотых приисках реки Лены. Статью опубликовала владикавказская газета «Терек», в которой молодой Сергей работал с 1910 года членом редакции, с 1913 года – главным редактором. Кстати, в «Терском календаре», ежегодном издании Статистического комитета Терской области, он регулярно упоминался, причем под своей настоящей фамилией: Костриков.

Начало автобиографии С.М. Кирова, написанной в Баку. [РГАСПИ]

Существует две версии возникновения псевдонима Киров. Первую поведал разъездной корреспондент «Терека» Александр Яковлев: идею подал предшественник Кирова на посту главного редактора («заведующего редакцией») «Терека» Николай Петрович Розанов, рекомендовавший молодому журналисту расстаться с прежним «простым» псевдонимом для газеты («С. Миронов»), а новый поискать в православном месяцеслове. Разговор происходил 25 апреля. На листке настольного перекидного календаря увидели имя Кирия (сокращенное от Кириакии, святой Кириакии Кесарийской). Корень слова и лег в основу нового псевдонима.

Вторую сообщил Константин (Дзахо) Гатуев, осетинский писатель и поэт, приятель Кирова: взять другой псевдоним предложил Розанов, но идею с месяцесловом подал член редакции Александр Тихонович Солодов. Листали настенный перекидной календарь и на дату вовсе не ориентировались. Остановились на имени Кир, в честь врача и христианского мученика Кира Александрийского. Но у всех в комнате имя вызвало ассоциацию с полководцем и персидским царем Киром II Великим[11]. Чье повествование ближе к истине? Похоже, что Гатуева. Он присутствовал при этом, Яковлев же с осени 1911 года находился в тюрьме, затем в ссылке. Да и мученицу Кириакию Кесарийскую почитали 7 июня, а не 25 апреля.

Впрочем, не исключено, что на псевдоним повлияло не только имя Кир, но и очень редкое выпадение в 1912 году на один день (25 марта) двух важнейших в православии праздников – Благовещения и Светлого Христова Воскресения. Называется оно Кириопасхой, и второй раз в XX веке она случилась в 1991 году. Учитывая, что поиск происходил 25 апреля, ровно через месяц после Кириопасхи, и Розанов, и Солодов, и Костриков, изучая месяцеслов, не могли не обратить внимание на достойный примечания факт, уникальный и к тому же очень символичный, если брать в расчет Кира-целителя, а не царя…

Продолжим цитировать Кирова: «В самом раннем детстве лишился отца и матери и остался вместе [с] двумя сестрами на попечении своей бабушки, которая жила на трехрублевую месячную пенсию, т. к. покойный ея муж был николаевский солдат». Все верно, сирота, правда, при живом, много пившем и покинувшем семью отце, Сережа Костриков воспитывался женщинами – матерью и бабушкой. Мать Екатерина Кузьминична, дочь уржумского домовладельца из крестьян Кузьмы Казанцева, после «бегства» мужа «на Урал искать доходное место» бралась за любую работу, заболела чахоткой и умерла в декабре 1894 года, оставив на попечении свекрови Меланьи Авдеевны Костриковой восьмилетнего Сережу и двух девочек, одиннадцатилетнюю Анну и пятилетнюю Елизавету.

Сергей Костриков с бабушкой Меланьей Авдеевной и сестрами Анной и Елизаветой, 1904 г. [РГАСПИ]

Бабушка, взяв на себя заботы о внучках, внука пристроила в «дом призрения» Уржумского благотворительного общества. По нынешним меркам – в интернат. Ни солдатской пенсии, ни «ренты» с двух скромных квартир, сдаваемых внаём, ей не хватало, чтобы одеть, обуть и прокормить троих детей. Добрые люди советовали отдать в приют всех троих, но «благодетели» согласились взять одного – мальчика. Ведь о девочках старушка, прежде вынянчившая немало барских ребятишек, вполне могла позаботиться сама, имея собственный дом с квартирантами, тридцать шесть рублей в год «за мужа» и здоровую, бойкую козу Шимку… Кстати, присматривать за Шимкой, искать её, если куда убежит, собирать для «кормилицы» траву за городской чертой – первая серьезная обязанность маленького Сережи, который очень не хотел в приют… Плакал, упирался, обещал заработать недостающие деньги…

С конца лета 1895 года его дом – одноэтажный, вместительный деревянный особнячок в самом конце главной улицы города Воскресенской (ныне Советской). «Рядом – крутой высокий обрыв, внизу – речка Уржумка, за нею – обширные зеленые луга» и «покрытые лесами холмы». Распорядок в приюте – монастырский. Три раза в день – на молитву. В промежутках – занятие чем-то полезным: помощь по кухне, уборка, ношение воды с речки, починка обуви и штопанье одежды, плетение соломенных шляп, сумок, корзин, вязание чулок. Последнему Сергей научился ещё дома. Бабушкино влияние… Развеяться, поиграть в городки или лапту детворе можно во дворе, но за ограждение без воспитателя – ни ногой. Внутри – две спальни (для мальчиков и для девочек), уставленные деревянными топчанами с соломенными матрацами и серыми одеялами из грубого сукна. Столовая в полуподвальном помещении. Кормили воспитанников, строго соблюдая все церковные посты, а значит, не сытно…

Кострикову тогда повезло. По возрасту он подходил для учебы в приходской школе, которую (такой же деревянный домик вблизи приюта) и начал почти сразу посещать в первой половине дня. В ней «приютские» учились «читать, писать, считать» вместе с «городскими». Это во-первых. А во-вторых, вскоре после зачисления мальчика в «дом призрения» «надзирательницей» в нём стала молодая женщина Юлия Константиновна Глушкова, довольно набожная, но интеллигентная и с прогрессивными взглядами. Она навела порядок в непомерно избыточной трудотерапии, царившей в приюте до неё, показала себя строгой, требовательной, но справедливой, заботливой, а порой и ласковой воспитательницей. Именно Глушкова обратила внимание на способности Сергея, постаралась развить их и со временем сильно, по-матерински, привязалась к нему. Её усилиями Кострикова по окончании приходской школы осенью 1897 года за «средства благотворителей» зачислили в местное городское училище. Добиться благосклонности «благотворителей» к отроку помогала и Меланья Авдеевна, бывшая нянькой у детей некоторых из них.

В училище Сергей занимался средне, в основном получая за четверть четверки и тройки, редко пятерки. Хуже давался русский язык и Закон Божий, лучше – география, рисование и естествоведение. В первой четверти во втором отделении второго класса (в училище в каждом из классов, втором и третьем, обучались по два года) он пропустил по уважительной причине двадцать восемь уроков. Видимо, по болезни. И в том же учебном году (1898/99) – всплеск успеваемости по географии (две пятерки и две четверки в четвертях, пятерка за годовой экзамен). Можно предположить, что именно в «пропущенные» дни подросток прочитал понравившиеся ему две книги: «Дети капитана Гранта» Жюля Верна и «Робинзон Крузо» Даниэля Дефо. Отсюда и интерес к школьному предмету, правда, краткосрочный. В следующем учебном году (1899/1900) по географии – стабильная четверка.

Сергей Костриков в группе учеников Уржумского городского училища. [РГАСПИ]

Во втором отделении третьего класса по всем предметам тройки и четверки, кроме гимнастики и… Закона Божьего! В чем дело? Во влиянии «надзирательницы» Юлии Глушковой? По крайней мере, она, к театру не равнодушная, водившая детей на любительские спектакли в «Народной аудитории», старом здании приюта, ту же привязанность к этому виду искусства своему воспитаннику привить сумела…[12]

Родную семью Сергей не забывал и, по воспоминаниям сестер, по воскресеньям, а часто и после уроков навещал их с бабушкой в том самом собственном доме с квартирантами на улице Полстоваловской (улица Кирова), построенном дедом Кузьмой Казанцевым. Мог забежать и на перемене. Благо училище в двух шагах, «наискосок», на углу улиц Полстоваловской и Буйской (Чернышевского). Здание приюта стояло гораздо дальше, за базарной площадью. По словам сестер, брат помогал им по хозяйству: то «разгребет снег на дорожках, подметет, то дров наколет, то подопрет колом пошатнувшийся забор в огороде, а то принесет воды с Шинерки», небольшой речки, притока Уржумки. А поход за водой – «настоящее мученье», ибо с берега поднимались по крутой лестнице, насчитывавшей около ста ступенек.

Между прочим, прийти в родной дом после уроков означало потом возвращаться в приют одному. Учитывая, что в училище «городские», а они составляли большинство, враждовали с «приютскими» и частенько нападали на них из засад, юный Костриков рисковал по дороге в приемный дом нарваться на такую шайку. Его товарищи обычно шли из училища гурьбой, чтобы при необходимости дать обидчикам отпор. «Городские» редко атаковали группы, чаще подкарауливали и колотили одиночек[13].

Так что наш герой научился пускать в ход кулаки для самозащиты и сообща с друзьями отбиваться от назойливых агрессивных однокашников. На оценки за поведение в школьном журнале уличные бои не влияли. Они неизменно «отличные». А в характеристике учителя А.С. Раевского читаем: «По своим нравственным качествам, серьезному отношению к делу и успехам Костриков за все время пребывания в училище принадлежал к хорошим ученикам. Всегда серьезный, сознательно и добросовестно относившийся к своим обязанностям, он отличался совершенно безупречным поведением».

Помимо театра Юлия Глушкова приохотила любимца к систематическому чтению. В доме на Полстоваловской улице библиотеки не имелось. А в приюте пусть небольшая, но была. Сергей осилил её довольно быстро. Где достать ещё? «Надзирательница» принесла свои. Когда иссяк и этот резерв, Юлия Константиновна записала воспитанника в бесплатную библиотеку-читальню имени земского деятеля А.П. Батуева, открывшуюся не так давно, в 1895 году. Чуть погодя пристроила юного книгочея в другую, организованную при Обществе народной трезвости. Подросток с радостью окунулся в мир русской и мировой классики. Познакомился с Пушкиным, Лермонтовым, Тургеневым, Гоголем, Вальтером Скотом, Марком Твеном, Жюлем Верном, Даниэлем Дефо. Сочувствовал Герасиму и Муму, восхищался «Мцыри» и «Тарасом Бульбой», сопереживал героям «Капитанской дочки» и «Айвенго», представлял себя на необитаемом острове или на паровой яхте «Дункан», по тридцать седьмой параллели огибающей земной шар… С тех пор Кострикова часто видели с заткнутой за поясом книгой. Эта привычка – погружаться в чтение при первой свободной минуте – останется с ним на всю жизнь[14].

В марте 1901 года Сергей окончил училище в целом на твердое «хорошо», хотя две тройки в аттестат и вкрались (увы, по истории и географии)[15]. Впрочем, попечители «дома призрения» сочли юношу вполне достойным для продолжения образования за счет общества. Конечно, без активного содействия Юлии Глушковой данное решение едва ли было бы принято. В этом Сергею вновь повезло. А что касается места учебы, то выбор покровителей пал на низшее механико-техническое училище при Казанском промышленном училище. По-современному, технический колледж, по советской шкале – ПТУ или ВПТУ (Высшее профессионально-техническое училище).

Кострикову предстояло обзавестись престижной на тот период – период бурного промышленного развития – профессией техника-механика. Правда, именно в этой «технической» среде наблюдался в те же годы заметный рост фрондерских настроений в отношении самодержавия. В ней активно распространялись крамольные брошюры и книжки, как правило, марксистского толка, которые читались и обсуждались полулегально в «кружках», в кругу близких по духу друзей и коллег.

В автобиографии Киров описал первые революционные шаги скупо: «В Уржуме познакомился с политическими ссыльными. Позднее, приезжая в Уржум из Казани на каникулы, знакомства эти стали более определенными. Часто бывал у ссыльных, получал нелегальную литературу и прочее. Эта элементарная политическая подготовка дала возможность получить некоторые связи с казанскими студентами»[16]. В первом предложении зачеркнуто важное пояснение: с ссыльными ученик Костриков познакомился «через земских работник[ов]», то есть случайно. Он либо сопровождал земца, когда тот по делам зашел к отбывавшим ссылку «товарищам», либо занес им что-то по просьбе того же земца.

Прошение о зачислении Сергея Кострикова в Казанское промышленное училище, 1901 г. [РГАСПИ]

По версии сестер Кирова, знакомство произошло через ссыльного, репетитора по математике соседа Костриковых Александра Самарцева. Вдова Устинья Степановна Самарцева с детьми (Ваней, Саней, Нюрой и Катей) долгое время снимала одну из квартир в доме Костриковых. Сергей сдружился с обоими братьями Самарцевыми, но больше всего с Сашкой. С ним чаще играл во дворе, гулял на улице, рыбачил на реке… Так вот, по словам Самарцева, он «с Сережей частенько заходил к ним», к ссыльным… когда тот на каникулы приезжал из Казани. В принципе, оба варианта не противоречат, а дополняют друг друга. Был и земский работник, был и репетитор математики, которой юный Костриков увлекался. Однако те встречи, до Казани, носили все-таки мимолетный характер и не имели никаких политических последствий. Хотя запомнились и пригодились в казанский период обучения и появления там, в Казани, интереса к «элементарной политике»[17].

В казанское училище он поступил в августе 1901 года. 17 июля председатель уржумского благотворительного общества В.Ф. Польнер направил в училище прошение. Оттуда 8 августа сообщили, что их воспитанник зачислен. Бабушка с сестрами собрали парня в дорогу. Полтора десятка верст до села Цепочкино он прошагал пешком. Там сел на пароход и отправился вниз по Вятке до Камы, затем по Каме до Волги. А по Волге – до Казани. По прибытии встал на постой «в небольшом доме по Нижней Федоровской улице», в пансионе Людмилы Густавовны Сундстрем, родной сестры супруги Польнера. Пансион «работал» на съемных квартирах с осени до весны. В нём проживали и столовались дети богатых и зажиточных уржумцев, учившиеся в казанских гимназиях, реальных училищах и институтах. На лето заведение закрывалось: все возвращались домой, в Уржум.

Костриков квартировал в пансионе один учебный год. Потом хозяйка уехала в Ижевск. В новом сезоне опекать уржумцев предстояло кому-то другому, и Сергей не захотел рисковать. У Сундстрем он выглядел «белой вороной». Ведь его взяли туда в виде исключения, по просьбе главного благотворителя Польнера. Вокруг «золотая молодежь», и он никак не вписывался в их блестящий круг, ютился на кухне трехкомнатного общежития, где в одной комнате спали ребята, в другой – девчата, в третьей – сама мадам. Унизительно и обидно было сознавать, что тебе, «бедному родственнику», разделять кров с другими сверстниками из обеспеченных семей не положено. Более того, ты должен дождаться окончания вечерней трапезы и ухода кухарки, чтобы заполучить кухню с отдельной кроватью и столиком в свое полное распоряжение и засесть наконец за домашнее задание. А оно могло занять не менее часа, а то и два. Между тем к половине восьмого утра Костриков обязан быть в училище, на общей молитве. Затем уроки до полудня и с двух до шести…

Прошения Сергея Кострикова о выдаче ему денежных пособий. [РГАСПИ]

Хотя Людмила Густавовна обращалась с ним по-доброму, а её подопечные – вполне сносно, разница в социальном статусе давила. В общем, когда Сергей узнал, что у пансиона будет новый «мажордом», то решил не испытывать судьбу, а встретить вторую учебную осень, осень 1902 года, среди равных себе, таких же бедных студентов, снимавших частные квартиры в складчину. Однако заплатить за душевный покой пришлось безденежьем, придирчивым надзором инспекторов училища, недоеданием и, как следствие, пошатнувшимся здоровьем. Костриков заразился малярией, которой страдал в течение всех оставшихся двух лет обучения. Денег катастрофически не хватало даже на дешевый обед в ученической столовой – восемь копеек за порцию. Он периодически просил Общество вспомоществования бедным ученикам Казанского промышленного училища о материальной поддержке. И оно неизменно откликалось выплатой пособия в размере пяти рублей на месяц. Помогали и преподаватели, приглашая исхудавшего юношу к себе на квартиру побеседовать и… отобедать[18].

Не пережитый ли им лично контраст – сытый, в тепле, но униженный у Сундстрем, свободный, но голодный и больной среди равных себе – побудил взять в руки «тенденциозную», по выражению сестер, литературу? Сначала у товарищей по училищу, затем в родном Уржуме у «политических», дорогу к которым не забыл… У С.Д. Мавромати, студента Петербургского электротехнического института, или у врача П.П. Маслоковеца. У них Сергей впервые прочитал номер «Искры», брал сочинения Чернышевского и Добролюбова, узнал тексты многих революционных песен. Но в Казани «Варшавянку» или «Марсельезу» Костриков не распевал, в сходках или акциях протеста не участвовал[19]. Ведь учеба оплачивалась покровителями из Уржума: в год тридцать рублей «за право учения» и шестьдесят рублей стипендии. Правда, за последний год обучения общество не заплатило, объяснив уклонение тем, что «средства крайне ограничены», но в хлопотах об освобождении от этой платы Кострикову содействовало, да и сумму стипендии выдало исправно[20].

Да, наш «земский стипендиат» прекрасно понимал, что «в России в училищах велят делать только то, что нужно начальству, и так же думать. Если же ученик начал развиваться, как следует, и начал думать лишнее, то его обыкновенно гонят». Это написано 31 марта 1903 года «крестной» Анастасии Глушковой, сестре воспитательницы[21]. Посему самое большее, в чем юноша мог провиниться и отправиться в карцер: демонстративно со всем классом отказаться писать контрольную по Закону Божьему или без позволения начальства посетить театр (ноябрь 1903 года). А не публично: осторожно установить «некоторые связи» со студентами Казанского университета, с которыми впервые столкнулся, услышав много чего «крамольного»… в пансионе Сундстрем. Впрочем, «связи» искал не для революционной деятельности, а для получения у них запретной публицистики. Недаром в той же автобиографии Киров подчеркнул, что «стал революционером» «по окончании технического училища»[22]. Не раньше.

Аттестаты Сергея Кострикова об окончании Уржумского городского училища и Казанского промышленного училища, 1901 и 1904 гг. [РГАСПИ]

Костриков распростился с учебой в Казани 1 июня 1904 года. Ему вернули выписку из метрики с датой рождения и удостоверение о принадлежности к мещанскому сословию. Вручили аттестат, который, в отличие от аналога училища уржумского, свидетельствовал об успехах выпускника: одни «отличные» и «хорошие» оценки. Ни единой «достаточно», то есть «тройки». «В теоретических предметах» им освоено на «пять» «устройство машин», а в «графических искусствах» – геометрическое и техническое черчение. «По практическим работам в механических мастерских» как столяр он заслужил твердое «четыре», а как слесарь и механик – уверенное «пять»[23].

Дальше его ожидали какой-нибудь передовой по тому времени завод, железнодорожное депо, или мастерская на крупной узловой станции, или… институт. Будучи в Уржуме, Сергей пол-лета твердил: «Поеду в Сормово!» Иными словами, на завод, судостроительный. Твердил, пока не познакомился с И.А. Никоновым, окончившим то же Вятское реальное училище, что и Саша Самарцев. Молодой человек на летние каникулы вернулся из Томска, сдав экзамены за второй курс горного отделения Томского технологического института. Этот «знакомый студент-технолог» и предложил отправиться в Сибирь учиться дальше, на инженера:

– Сергей, поедемте в Томск. Поступите на общеобразовательные курсы. Через два года получите аттестат зрелости. Как-нибудь проживем…

Сергей, подумав, согласился. Он действительно имел «стремление продолжать образование». Смущало отсутствие средств. А тут появлялся шанс… Сестры Глушковы и родные его поддержали. Разве что бабушка повздыхала немного: не нравилось ей, что внук добровольно поедет в Сибирь, куда обычно везут против воли, под конвоем.

Томский технологический институт. [Из открытых источников]

Ранним августовским утром Сергей Костриков в сопровождении сестер и друзей, в том числе Сани Самарцева, вышел из ворот дома на улице Полстоваловской и через лес пешком отправился к селу Цепочкино, к пристани на реке Вятка. От пристани отходил пароход до Вятки, губернского центра, откуда затем по железной дороге предстояло добраться до Томска[24].

Томский технологический институт открылся в октябре 1900 года. Преподавание в нём велось на четырех отделениях – механическом, химическом, горном и инженерно-строительном. Судя по всему, Костриков стремился попасть на последнее (в апреле 1902 года он безуспешно пытался перевестись с механического на строительное отделение казанского училища). Однако для поступления требовался тот самый аттестат «об окончании курса в средних учебных заведениях», то есть гимназии или реальном училище. Аттестата промышленного училища было мало. Для таких абитуриентов в 1903 году «группа передовых томских педагогов» и организовала при институте подготовительные вечерние «общеобразовательные» курсы.

Сергей стал их посещать, видимо, неофициально. Для формального зачисления требовались две справки: об устройстве на работу и о политической благонадежности. Прежде чем трудоустроиться на должность чертежника в Томской городской управе, Костриков какое-то время разносил по адресам страховые полисы местного страхового общества. А свидетельство из Вятки об отсутствии претензий со стороны властей получил примерно через полгода[25].

Впрочем, с учебой ничего не вышло. К тому времени Костриков уже принял главное в своей жизни решение – «связался с товарищами… местной социал-демократической организации». В Томске он жил вместе с Иваном Никоновым в доме на Кондратьевской улице. Комнату рядом занимал молодой паренек, служивший в одной из контор, по фамилии Мелихов. Сосед тоже посещал вечерние курсы в технологическом институте. На том, похоже, оба и сошлись, затем подружились. Сергей быстро смекнул, что Мелихов «имеет связь с партийными». И верно, вскоре на тех же курсах Костриков благодаря новому другу познакомился с несколькими типографскими рабочими, в том числе с братьями Кононовыми, Иосифом и Егором. Они изредка приходили послушать лекции.

Вот у кого точно есть доступ к нелегальной литературе! Молодой уржумец не ошибся. Более того, Кононовы являлись членами социал-демократического кружка, изучавшего ту самую литературу. Похоже, восемнадцатилетнего Сергея одолевали два желания, две страсти – разобраться в устройствах машин и… человеческого общества. Характерен в данном отношении отрывок из цитированного письма А.К. Глушковой от 31 марта 1903 года: в Казани «есть завод Крестовникова… Здесь рабочие работают день и ночь, и круглый год без всяких праздников. А спросите вы их, зачем вы и в праздник работаете? Они вам ответят. Если мы не поработаем хотя один день, то у нас стеарин и сало застынут, и нужно снова будет разогревать, на что понадобится рублей 50, а то и 100. Но скажите, что стоит фабриканту или заводчику лишится 100 рублей. Ведь ровно ничего не стоит. Да, как это подумаешь, так и скажешь. Зачем это[?] Один блаженствует, ни черта не делает. А другой никакого отдыха не знает и живет в страшной нужде…»[26].

Из текста видно, что практиканту, побывавшему на заводе братьев Крестовниковых, одинаково интересны и технология производства свечей с мылом, и вопросы социального неравенства, несправедливости, которые он обнаруживает на этом заводе, и, конечно, не только на нём. Узнать, как из масла, жиров и щелочи получают мыло, легко из специализированного учебника. А как докопаться до подноготной общественного расслоения и методов его устранения? Рецепты легальные ясности не давали, почему Костриков, естественно, обратился к «плодам» запретным. Ещё в Казани он прослышал о трудах Маркса и Ленина, а пролистать тот же «Манифест Коммунистической партии» или ленинскую брошюру «Что делать?» довелось лишь в Томске. Благодаря новым социал-демократическим знакомым.

Листы из автобиографии С.М. Кирова о начале революционной деятельности в Томске. [РГАСПИ]

Один из лидеров томских эсдеков, Г.И. Крамольников (Пригорный), вспоминал, что начинал Сережа Костриков в кружке Любы Левитман, «очень боевой и теоретически подкованной партийки», члена томского подкомитета РСДРП, молодежного актива, ставшего кадровым резервом для пополнения самого городского комитета. Тем не менее эти занятия уржумского юношу не удовлетворяли. Ему хотелось попасть в другой кружок, «повышенного типа», где собирались рабочие типографий. Своего он добился. С помощью Иосифа Кононова, работавшего в типографии П.И. Макушина.

Не прошло и месяца со дня приезда Кострикова в Томск, как новый друг Сергея познакомил его с главой нужного кружка Г.И. Крамольниковым. Настолько неотразимым оказалось обаяние соквартиранта студента Никонова и соседа канцеляриста Мелехова. Опытный подпольщик Григорий Пригорный (Крамольников, понятно, псевдоним) тоже не устоял. Иосиф Кононов сыграл на увлечении «шефа» математикой и «горячо расхваливал Сережу» – «способного… интересующегося техникой и математикой» и, да, «надежного» в смысле сочувствия социал-демократическим идеям.

Крамольников новичка принял. Мечта сбылась. С конца сентября 1904 года Костриков читал и обсуждал с товарищами и Маркса, и Каутского, и Ленина, в том числе его брошюру «Что делать?». А прежде со всеми изучил «Экономические этюды и статьи» Владимира Ильина. Под таким псевдонимом в 1899 году опубликовал ряд трудов Ленин.

Очень быстро Крамольников сблизился с протеже Кононова, даже упражнялся с ним математикой на досуге, чтобы помочь поступить в институт. Изредка Григорий Иннокентьевич брал Кострикова с собой на диспуты в дом купца И.Г. Чистякова, зятя С.Ф. Хромова, приютившего за полвека до того знаменитого старца Федора Кузьмича. У Чистяковых на Монастырской улице Крамольников квартировал, а вечерами видные социал-демократы спорили с эсерами и либералами.

Лидер-большевик явно исполнял желание молодого приятеля. Обсуждение книг, брошюр, листовок в кругу единомышленников. Это все хорошо. Но послушать вживую полемику сторонников разных идеологических течений тоже крайне важно и интересно для того, кто хочет сам во всем разобраться. Костриков не только слушал. Выступал. Не часто и не всегда удачно. Сказывались и юношеский максимализм, и неопытность. Что ж, на чистяковских «болтологиях», как шутили участники вечеров, он учился, приобретал и оттачивал навыки ведения дискуссий[27].

А как же Томский технологический институт? Увы, никак! На какой-то из вечеринок у Чистяковых наш герой удивил всех своей категоричностью. Бер Левин, студент-технолог, член кружка Крамольникова, дискутируя с кем-то, заявил: «Вот мы с Сергеем будем инженерами, и это откроет нам дверь в сердце любого рабочего…»

Костриков товарища перебил: «Напрасно Бер говорит за нас обоих. Мы оба с ним читали «Что делать?»… Я вполне разделяю точку зрения Ленина, что лучшая, самая завидная из всех профессий – «это быть профессиональным революционером».

Нет, Сергей не просто наполнился энтузиазмом, читая Ильича. Он сделал осознанный выбор. Однажды на кухне Людмилы Сундстрем его спросили: кем ты станешь, наверно, инженером или профессором механики? Ответ прозвучал неожиданно: «Я буду тем, кто сейчас нужнее всего!»

Очевидно, что штудирование классиков марксизма в кружке Крамольникова внесло в позицию Кострикова желанную ясность. Общество нуждается в переустройстве, всеобъемлющем и революционном. Конечно, ему хотелось и до сих пор хочется выучиться на инженера. Однако сейчас, на исходе 1904 года, России больше «нужны» революционеры, а не инженеры. Значит, он будет тем, кто нужнее, – профессиональным революционером…

Любопытно, но в своей автобиографии Киров датировал это важное событие, признание себя профессиональным революционером, более поздним днем, 6 апреля 1905 года, днем освобождения из тюрьмы после первого ареста, случившегося 2 февраля. «Отсюда начинается настоящая революционная работа», – написал далее Сергей Миронович. А выражалась она в следующем: «Был в нелегальных кружках. Сам руководил маленькими кружками. Затем был введен в Томский комитет партии… заведывал нелегальной типографией. Состоял в группе большевиков»[28].

Обстоятельно, но не полно…

Для Кирова Томск стал очень важной вехой, и автобиография намекает на это. В ней он умолчал о двух событиях, которые, в принципе, никак не мог не отметить. Демонстрацию памяти жертв «Кровавого воскресенья» 18 января и разгром черносотенцами управления Сибирской железной дороги 20 октября 1905 года. В обоих случаях применялось оружие и пролилась кровь. И в январе, и в октябре, согласно историографии, прежде всего советской, Киров проявил себя на редкость героически, спасая товарищей от полицейских шашек и пуль или от «озверелой» ярости толпы обывателей. Тем не менее сам Сергей Миронович почему-то не счел нужным вспоминать о столь серьезных «приключениях» в его жизни, между прочим, вызвавших широкий отклик далеко за пределами Сибири. Попробуем разобраться в причинах кировского молчания о двух трагических происшествиях, потрясших Томск в 1905 году[29].

И начнем с того, что томские социал-демократические кружки создавались не только для изучения марксистской литературы и её обсуждения. На первом плане стояла подготовка всеобщей стачки на Сибирской железной дороге. Питомцам Крамольникова и Сергею Кострикову, как одному из них, предстояло убедить в необходимости данной меры огромный и быстро растущий коллектив железнодорожных депо и мастерских на всем протяжении от Челябинска до Иркутска. В 1901 году постоянный персонал Сибирской и Забайкальской железных дорог насчитывал сорок тысяч, в 1903‐м – пятьдесят тысяч, в 1904 году – уже семьдесят четыре тысячи человек, из которых почти пятьдесят четыре тысячи трудились на Сибирской железной дороге[30].

На их пропаганду ЦК РСДРП и бросил лучшие силы. В 1901 году появился социал-демократический Сибирский союз, который летом 1902 года приступил к активной агитационной кампании. Прежде всего, это выпуск и распространение печатной продукции – прокламаций и листовок, во вторую очередь – организация «массовок», собраний рабочих за городом под видом гуляний и пикников, и отдельные беседы с группами рабочих. В крупнейших узловых центрах – Красноярске, Иркутске, а также Чите (станции Забайкальской железной дороги) – в 1903 году комитеты РСДРП полностью отвергли «экономизм», то есть борьбу исключительно за сносные условия труда рабочих без политических лозунгов (Ленин в «Что делать?» «экономизм» и подверг жесткой критике).

В Омске, Челябинске, Новониколаевске (Новосибирске) комитеты колебались. Томский комитет то же в 1903 году отбросил «экономизм», но агитация железнодорожников не была у него в приоритете. Томск – студенческий город. Сюда молодежь и азиатской России, и европейской приезжала учиться в университете и технологическом институте. И здесь в типографиях города образовалась очень крепкая социал-демократическая ячейка. Поэтому Томск стал кузницей кадров в области агитации и подпольного книгоиздания для всей сибирской магистрали. К тому же осенью 1904 года в Томск перебралось и бюро комитета Сибирского союза в лице В.А. Гутовского, А.Ф. Сухорукова, Н.Н. Баранского, В.М. Броннера и других, включая Г.И. Крамольникова, сбежавшего из нарымской ссылки.

Вот в такую среду попал юный Сергей Костриков по приезде в Томск. Неудивительно, что он увлекся по примеру новых друзей-печатников и студентов-технологов идеей преобразования России посредством всеобщей стачки сибирских железнодорожников и, если понадобится, народного вооруженного восстания. Это совсем не утопия, и Ленин не пребывал в иллюзиях, уделяя столь много внимания Сибири и деятельности комитетов Сибирского союза. Ильич верно понял, чем обернутся дальневосточные проекты Николая II. Столкновением с Японией и войной. И все снабжение русской армии тогда будет зависеть от пропускной способности Сибирской железной дороги. А если она вдруг замрет… Не на день или на два, а надолго, на срок приличный, чтобы выдвинуть императору любой ультиматум.

В идеале стачка должна произойти после крупного военного поражения русских войск. Гарнизон Порт-Артура, русской военной базы в Китае, капитулировал 23 декабря 1904 года. А 9 января 1905 года в Петербурге царская гвардия расстреляла рабочую демонстрацию. В Томске сочли, что час пробил, и решили вывести своих людей 18 января 1905 года на главную улицу города – Почтамтскую. Причем под охраной боевой дружины, которую сформировал «чудесный томский большевик» Александр Михайлович Смирнов. Свидетель разгона и безжалостного избиения студентов на первой такой демонстрации, в феврале 1903 года, он настоял на создании при горкоме боевого комитета, боевой группы.

В «боевики» к Смирнову Костриков тоже не преминул записаться. Ему не терпелось поспеть везде, понюхать «революционного пороха» во всех смыслах: и в кружке, где листали нелегальные книжки и брошюры, спорили до хрипоты и сочиняли хлесткие прокламации, и у дружинников, собиравших и заряжавших пистолеты, колдовавших над компонентами самодельных бомб, оттачивавших практическое боевое взаимодействие. Смирнова юноша обаял так же быстро, как и Крамольникова, который, кстати, накануне событий отправился в Красноярск – поднимать на забастовку самую крупную и самую распропагандированную станцию сибирской линии. А всего Томск покинуло до двадцати эмиссаров «с запасом литературы… и с готовой типографской техникой»[31].

Манифестацию 18‐го числа предварил банкет 12‐го. На нём тоже отличился Костриков. Благопристойное мероприятие эсеров и либералов, приуроченное ко дню студентов, учреждению в Татьянин день Московского университета, с речами и ужином, эсдеки превратили в революционный митинг. Молодежь рабочая и студенческая «с поддельными билетами» проникла в зал и сорвала «праздник просвещения». Именно наш герой возглавил группу ребят, которая проникла в здание через черный ход и отворила парадную дверь всем прочим непрошеным гостям. И «благородное» собрание, наэлектризованное крамольными призывами и речами, «единодушно» приняло резолюцию о проведении шествия в Томске и всеобщей стачки на Сибирской железной дороге под антивоенными лозунгами.

Костриков, опекаемый Смирновым, буквально рвался в бой: помогал сколачивать новые боевые «пятерки» и «десятки», доставал револьверы системы «бульдог» и «лефаше». А ещё настоял на своем праве идти рядом со знаменосцем, чтобы первым, если придется, подхватить флаг с надписью: «Долой самодержавие!»[32]

По признанию Баранского, революционно настроенная томская молодежь зимой 1905 года «задыхалась от полнокровия, трезвая оценка положения» не производилась. Все жаждали действий, чтобы заявить о себе, чтобы заметили и отреагировали другие, в том числе власть. Власть демонстрацию заметила…

Сергей шел рядом с Иосифом Кононовым, державшим полотнище с революционным призывом. Естественно, полиция и казаки бросились на них, чтобы отобрать знамя. Вырвать красный стяг силой не получилось, и тогда применили оружие: сначала шашки, затем прозвучал выстрел, роковой для Кононова. Кострикову повезло: ему лишь рассекли шашкой пальто.

Разумеется, гибель товарища не отрезвила, а ожесточила молодого Кирова. Вечером на подкомитете он причинами постигшей всех неудачи назвал отсутствие «хорошего вооружения, дисциплины и достаточного числа демонстрантов». И тот факт, что главная цель – всеобщая стачка железнодорожников – нигде не задалась, в том числе и в Красноярске, Сергея совсем не смутил. Революция, новая прекрасная в будущем жизнь без жертв не победит, а значит, нужно вновь и вновь выводить людей на демонстрации, стачки, баррикады…

На сходке 2 февраля 1905 года в доме на Никитской улице, на квартире студента Кошкарева, более полусотни её участников решали вопрос о «новой вооруженной демонстрации». Полиция помешала им и забрала с собой сорок социалистов. Часть успела уйти через разбитое окно в соседней «маленькой темной комнате».

В тюрьме Костриков «вел себя весьма дурно». Что скрывается за этой оценкой жандармского полковника Романова? Похоже, юношеская бравада, нарочитая, задиристая. Просьба о позволении курить табак (13 февраля). А оно зависело лично от губернатора. Пожар в камере от «случайно» упавшей керосиновой лампы (28 февраля). Счет тюремной администрации за пострадавшее в огне одеяло (11 марта). Вот так молодой узник дразнил «ненавистную» царскую власть. Впрочем, власть не разозлилась и спустя два месяца отпустила половину из сорока бунтарей, по её мнению, не самую важную и опасную. В их числе на свободу вышел и Сергей[33].

Групповой портрет социал-демократов, арестованных 2 февраля 1905 г. [РГАСПИ]

Очевидно, что первый тюремный опыт должного впечатления на нашего героя не произвел и на взгляды никак не повлиял. Даже напротив. Костриков ощущал себя героем, по крайней мере в кругу единомышленников, смотревших на него с куда большим почтением, чем до ареста. Впрочем, у Сергея имелся и другой мотив вести себя героически. Вскоре после перехода в кружок Крамольникова «повышенного типа» он приметил среди «гостей», приходивших на занятия или собрания, двух девушек. Обе учились на врачей и хорошо знали «Гришу». Года за два или за три до появления Кострикова в Томске они помогали социал-демократам Сибирского союза распространять литературу, прокламации и поддерживать связь со студентами университета и института. Одну звали Фрейда Суссер, другую – Надя Блюмберг[34]. Кострикову понравилась вторая. Отчасти, чтобы обратить на себя её внимание, Сергей так активно, порой безрассудно спешил бороться со старым, «прогнившим» режимом…

И, разумеется, выйдя из тюрьмы, он принялся «за старое» – за агитацию рабочих в кружках и содействие работе подпольной типографии, созданной в конце 1904 года. Сергей ещё в Уржуме попробовал тиражировать листовки. На каникулах, приехав из Казани, в паре с Самарцевым соорудил собственный гектограф. В единственной городской аптеке раздобыл нужные препараты. Самарцев принес с кухни небольшой противень. В баньке «сварили в ковше массу и вылили её в противень». Затем у ссыльных заимствовали номер «Искры», «помятый, вшестеро сложенный». Из него крупными, печатными буквами переписали статью «по крестьянскому вопросу», подчеркнутую красным карандашом. Листок размножили на спрятанном в баньке гектографе, а тираж рассовали по карманам и за пазуху. После полуночи пошли на Базарную площадь. То была ночь на субботу, главный торговый день для окрестных крестьян. Среди телег и спящих тут же мужиков юные конспираторы раскидали большую часть листовок, остаток – на Малмыжском тракте. Сергей все повторял: «Нужно все разбросать! Нужно разбросать все!» Пока не разбросали, домой не вернулись. А вернулись окольным путем, опасаясь попасть кому-нибудь на глаза, особенно полицейскому…[35]

Сергей Костриков и Александр Самарцев, 1904 г. [РГАСПИ]

Так Сергей Костриков приобрел первый опыт подпольной печатной работы. Дело увлекательное, но рискованное. Оттого продолжить осваивать типографское дело смог лишь в Томске, когда попал в кружок «повышенного типа» из рабочих типографий. По словам Крамольникова, начал Сергей с небезобидных рейдов по городским печатным предприятиям. А их в Томске насчитывалось около десяти. «Озорник» систематически отсыпал оттуда шрифты для «друкарни» Сибирского союза. Почему вожди доверили это ему, а не самим печатникам, тому же Кононову? Сам он едва ли задумывался. Поручение важное, нужное. Надо выполнять. В конце концов именно его чуть ли не сразу назначили главным группы, «которая занималась печатанием нелегальной литературы на мимеографе и гектографе». И кому, как не руководителю сей группы, обеспечивать всем необходимым и печатный стан комитета! Кроме того, об «экспроприациях» в городских типографиях не могла не услышать от товарищей Надежда Блюмберг… До роковой январской демонстрации «отдел» Кострикова успел тиснуть четыре прокламации.

Впрочем, то ли молодецкий задор, то ли холодность любимой не давали ему покоя, и вот однажды, все в том же 1904 году, Сергей уговорил одного сочувствующего социал-демократам семинариста проникнуть в кладовку Троицкого собора, где хранились «противокрамольные» брошюры епископа Томского Макария, и вложить в каждый экземпляр по листочку с антирелигиозным памфлетом. История наделала много шуму. Даже городовые усмехались: «Ну и коленце выкинули студенты!» А самую дерзкую акцию влюбленный заведующий партийным гектографом провел под новый, 1905 год: организовал публичную продажу официального бюллетеня о падении Порт-Артура. Комитет перепечатал правительственное сообщение… со своим послесловием[36].

На исходе весны 1905 года, в отсутствие «стариков» (Крамольникова, Баранского, Гутовского), бывший глава «мимеографической группы» принял на себя все заботы о нелегальной типографии Томского комитета. Первым важным событием стал Первомай, отмечавшийся тогда по старому стилю, 18 апреля. К празднику и «массовке» томские социал-демократы выпустили особую праздничную листовку, весьма созвучную воинственному настрою юного Кострикова. Единственным средством достижения «мира и истинной свободы» она провозглашала «восстание народа с оружием в руках». В 1905 году Первомай совпал с Пасхой, а потому одиннадцатитысячный тираж листовок подпольщики разбросали особенно много «близ церквей»[37].

Следующий «боевой» день – 5 июля 1905 года. Митинг памяти друга Иосифа Кононова. На могиле павшего героя установили памятную плиту. Участникам раздали специально изданную листовку. Разошлись под пение революционных песен. Тем временем в городе разворачивалась всеобщая забастовка рабочих (4—18 июля). Ей также требовалось сопровождение печатным словом.

Ключевой момент: забастовка была добровольно-принудительной. Далеко не все рабочие желали бастовать, почему активные принуждали пассивных бросать станки. В лучшем случае химически, как в Управлении Сибирской железной дороги 13 июля, распылив в помещениях какую-либо пахучую гадость. В худшем случае, физически, как торговцев магазинов и ремесленников столярных или слесарных мастерских 12 июля угрозой избиения и порчи имущества. Костриков в подобных «обструкциях» принял самое деятельное участие. Он с толпой «в числе 45 человек» 14 июля явился на спичечную фабрику купца Кухтерина для повторного «снятия» рабочих. Первое имело место накануне, после визита одиннадцати агитаторов, правда, длилось всего полдня. Утром 14‐го фабрика вновь заработала. Второе возглавил сам «Серж», «душа организации», устроив целое шоу перед воротами фабрики с гитарой, балалайкой, хором, танцами. Безуспешно. Хозяин запер рабочих в бараках, и все, чего добилась агитбригада, – встречи с делегацией от коллектива, которая им объяснила, почему стачки не будет: потерять жилье и заработок никто не хочет…

В дни стачки комитет РСДРП проводил сходки, иногда по две за день. В принципе, ради них всеобщую стачку со «снятиями» и затевали. Шла-то она под экономическими лозунгами, для социал-демократов малоинтересными. Однако чем больше людей бастует, тем больше днем или вечером придет за город послушать революционных ораторов, призывающих к переустройству страны и общества и, прежде всего, к свержению самодержавия. Например, по данным полиции, 12 июля на вечерней «массовке» собралось «свыше 1000 человек». Кстати, отметила полиция и эффективность подпольной типографии Томского комитета, ежедневно издававшей «в большом количестве» прокламации о борьбе «с царским правительством и капиталистами»[38]. «Снятия» ради «массовок» ещё аукнутся всем. А пока Томский комитет продолжал готовиться к всеобщей стачке железнодорожников и вооруженному восстанию.

В июне Костриков присутствовал в качестве гостя на конференции Сибирского союза, где резолюцию большевиков о вооруженном восстании поддержало четыре делегата, а восемнадцать отвергло. Для молодого «энтузиаста-трибуна» это было потрясением. Как и выступление одного из «стариков», В.А. Гутовского, вернувшегося в Томск с новостями из-за границы. Викентий Аницетович на примере демонстрации 18 января раскритиковал в пух и прах это «безнадежное дело», подчеркнув, что одними «бульдогами» и «лефаше» «нельзя совершить революцию». Большевики объявили Гутовского ренегатом-меньшевиком. Тем не менее в душе Сергея та дискуссия на конференции зерна сомнения заронила.

Впрочем, пока он – твердый сторонник выхода на баррикады, считающий услышанную речь «актом измены революционному делу», и с этих радикальных позиций выступает в Томском комитете, членом которого стал в июле 1905 года. Занимаемый им пост – руководителя подпольной типографии – просто обязывал соратников кооптировать его в горком[39].

Проживал Сергей тем летом «в обществе книгопечатников», в доме Кочетова на Болоте (район Томска), у матери Иосифа Кононова. Разделить с собой кров предложил новому приятелю – Михаилу Попову, недавно приехавшему из Красноярска. Познакомились они раньше, после возвращения Попова из ссылки в родной Туринск накануне нового, 1905 года. Правда, узнанный жандармом, он едва избежал ареста на демонстрации 18 января, почему и исчез через месяц.

Михаил Попов – жених, затем законный супруг Фрейды Суссер, после замужества ставшей Ниной Ильиничной Поповой. Нетрудно догадаться, чем прежде всего вызвано сближение двух молодых людей. Оба питали нежные чувства к двум подругам, и благодаря Попову Костриков имел возможность чаще видеть Надежду Блюмберг. Об их отношениях в 1905 году мы почти ничего не знаем. Крамольников в воспоминаниях аккуратно назвал её «большим другом Кирова». Но и Киров ей, и она Кирову была больше, чем друг. Однако если у Попова с Суссер все сложилось, то у Кострикова с Блюмберг нет. Надежда Германовна примерно через год осознанно или в сердцах совершит явно опрометчивый шаг, который не лучшим образом отразится на судьбе нескольких человек, в том числе и нашего героя[40].

Ну а пока на дворе 1905 год, и главная цель членов Томского комитета РСДРП – всеобщая стачка железнодорожников Сибири. Во второй половине лета она вот-вот должна осуществиться. 27 июля 1905 года замерли депо и мастерские Читы, 9 августа – Иркутска, 11 августа – Красноярска. Костриков с товарищами немедленно обратился к рабочим станции Тайга с просьбой поддержать движение[41]. Тайга как раз расположена на Транссибе, на перегоне Ново-Николаевск – Красноярск. Ясно, что коллективу станции следовало продолжить почин, чтобы волна забастовки пошла дальше, на Ново-Николаевск, Омск, Курган, Челябинск, и свершилось то, что не получилось в январе, – всеобщая стачка Сибирской железной дороги.

На станцию Тайга отправились лучшие кадры Томского комитета – М.А. Попов, И.В. Писарев и С.М. Костриков. В течение трех месяцев – августа, сентября и октября – они были там частыми гостями. Слесарь депо и помощник машиниста П.А. Носов оставил любопытные воспоминания о трех «студентах»: двоих «в форме технологов» и одном «просто одетом». «Просто одетого» в поношенную кожаную тужурку с шарфом, в сапогах и «шапке барашковой пирожком» звали Сергеем. Его железнодорожники «сразу полюбили, потому что он говорил на простом языке и доходчиво». К нему привязались и слушались лишь его, почему он отлучался в Тайгу нередко в одиночку, без напарников, привозя «марксистскую литературу, листовки, газеты». Прятал Сергей Костриков (рабочие быстро выяснили фамилию «любимца») все «на крыше депо под стропилами». Спрятал так, что обнаружили эту «библиотеку» уже в 1920 году, во время ремонта депо.

По свидетельству Попова, именно в Тайге Киров дебютировал как оратор «перед открытым большим собранием». В ремонтном цеху, на виду сотен рабочих, стоя на «передней площадке паровоза», Костриков пламенно агитировал примкнуть к всеобщей стачке и «образовать боевую дружину». И в итоге завоевал полное доверие. Хотя выступал перед рабочими всего лишь парнишка девятнадцати лет, ребята из мастерских и паровозных бригад прониклись к нему такой симпатией, что с удовольствием приглашали к себе на квартиры переночевать. Костриков рассказывал им о том, что происходит в России и на Дальнем Востоке, о стачках, как недавних, так и прошлых времен, к примеру, о морозовской 1885 года, «разоблачал меньшевистскую платформу».

Особенно зачастил Костриков к тайгинцам в октябре 1905 года. Не убеждать, а помогать с присоединением станции к всероссийской октябрьской стачке, которая до Томска докатилась 13‐го числа. Рабочие опасались, что их заменят штрейкбрехерами со станции Боготол. Сергей тут же поехал туда, поговорил с местными путейцами. Они согласились не откликаться на заманчивые посулы железнодорожной администрации…

Очередной митинг в депо станции Томск 19 октября отправил в Тайгу целую делегацию, дабы «восстановить связь с главной линией и осведомиться о положении дел там». Естественно, Сергей сопровождал её как самый авторитетный эсдек среди тайгинских железнодорожников. На том же маневровом (паровоз и два вагона) группа вернулась в Томск днем или под вечер 20 октября. Причем тот, кто сообразил сойти в Межениновке вместе с Костриковым, избежал встречи с полицией и ареста на станции Томск. А от платформы Межениновка до Новотроицкой площади километра четыре-пять пешком. П.А. Носов, помощник машиниста на том маневровом, вспоминал: «С этим же поездом прибыл с нами Сережа… В этот [день] была совершена гнусная провокация, которой я был лично свидетелем… Эти подлецы организовали поджог здания управления Сибирской дороги… Лично я был очевидцем этой кровавой картины, и никто не вышел живым из этого здания…»[42]

Погоня революционеров за массовостью обернулась страшной трагедией. Томск – не промышленный центр, а скорее ремесленный и, конечно, торговый. Социал-демократы помимо студентов имели всего две реальные опоры – железнодорожников двух станций в пределах города (Межениновка, позднее переименованная в Томск-I, и Томск, ставшая Томск-II) и печатников семи типографий. Прочие заводики и мастерские (лесопильные, столярные, слесарные или та же спичечная фабрика Евграфа Кухтерина) в силу малочисленности коллективов и практически полной зависимости наемных рабочих от хозяина сознательными сторонниками РСДРП быть никак не могли. Что уж говорить о мелких мастерских, если за революционерами не шли даже томские телефонисты и электрики…

Отсюда и «увлечение» Кострикова с товарищами «снятиями». В июле метод принуждения к «солидарности» вроде бы себя оправдал. Власти забастовку заметили, пойдя на ряд уступок. Естественно, в октябре члены Томского комитета воспользовались прежним опытом с той разницей, что прежде по улицам города ходили, «закрывая» магазины и ремесленные цеха, рабочие типографий, а теперь за дело принялись железнодорожники при содействии гимназистов и студентов. Однако летом все протекало относительно мирно и к тому же быстро закончилось. А в октябре ситуация с каждым днем лишь накалялась, парализуя и органы управления, и привычную жизнь города.

«Сержа», как именовали нашего героя соратники, подобное развитие событий наверняка радовало. Вот он, момент истины! Вот сейчас, наконец, народ поднимется, возьмется за оружие и сметет царский режим! Увы, чаша терпения томского обывателя действительно переполнилась, но виновника всех бед он увидел не в царских сатрапах и вероломной буржуазии, а в тех, кто в течение целой недели силком тянул его в революцию: социалистах и примкнувших к ним студентах с железнодорожниками.

Мещанский Томск восстал, вышел на свою демонстрацию с хоругвями и портретами царя 20 октября. На Новособорной площади у Троицкого собора толпа атаковала отряд из полусотни дружинников-социалистов, посланных думской управой охранять митинг в городском театре купца Королева. Дело в том, что театральные сцена и зал за неделю превратились в томский Гайд-парк, место проведения ежедневных митингов. А городская полиция накануне фактически самоустранилась от исполнения обязанностей, и городской думе пришлось самой наскоро сколотить что-то наподобие милиции. В неё записывались студенты, техническая интеллигенция, делегаты от эсеров и социал-демократов. Большинство в той же форменной одежде, в какой на днях агитаторы заставляли простых смертных бросать работу ради победы революции…

На них-то и напали озлобленные обыватели. Милиционеры ответили выстрелами из револьверов, после чего укрылись в соседнем с театром здании, где обосновалось начальство Сибирской железной дороги и где в те часы находилось несколько сот сотрудников, ожидавших выдачи жалованья. Толпа, состоявшая из вчерашних бастующих поневоле приказчиков, портных, шляпников, плотников, грузчиков, сторожей, половых и кустарей, поспешила окружить трехэтажный особняк и после недолгой осады подожгла. Всех, кто пытался покинуть горящий дом, избивали, а кого-то убивали сразу. Из ловушки мало кому повезло вырваться целым и невредимым. По легенде, юный Костриков вывел из охваченного пламенем управления «большую группу товарищей»…

Всего той ночью погибло около семидесяти человек. В здании ЖДУ сгорело десять – пятнадцать, остальных растерзала обезумевшая «чернь». Она видела перед собою не убежище «милиционеров», а «осиное гнездо» заговорщиков. Ведь с чинов канцелярии службы тяги Сибирской дороги в три часа дня 13 октября и началась всероссийская стачка в Томске. Так что сотрудники казались если не революционерами, то их пособниками, и убивали всех подряд безжалостно и жестоко…[43]

Кострикова, по счастью, среди дружинников не было. Он еще не вернулся со станции Тайга и потому избежал то ли гибели, то ли «подвига». Появился в Томске Сергей вечером 20 октября и вместе с Носовым мог застать только страшный финал расправы – два пылающих здания на Новособорной площади в окружении озверевшей толпы. Правда, по свидетельству М.А. Попова, Костриков «с линии… вернулся утром 20 октября». «Утро» указано, чтобы оправдать версию, что наш герой выбрался «с горстью вооруженных дружинников, пробившись через кольцо осаждавших». А оно плотно замкнулось часам к трем дня.

Кроме Попова, об аналогичном «прорыве» поведали томские большевики-подпольщики М.К. Ветошкин, Г.Д. Потепин и Г.И. Шпилев. Первый – в заметке для газеты «Правда» в номере от 4 декабря 1934 года, второй и третий – в воспоминаниях. Очевидец событий – лишь Шпилев. Ветошкин после короткого пребывания в мае – июне 1905 года в Томске перебрался в Читу. Потепин 20 октября 1905 года шел в театр Королева на митинг с пачкой листовок, но не дошел, вовремя предупрежденный неким «членом партийного комитета» о том, что творится на Новособорной площади. Попов также опирался не на личные впечатления (20 октября он провел «в Иркутске, на съезде»), а на «описания», которые «неоднократно давались в печати».

Остаются откровения Шпилева. Они принадлежат участнику «прорыва». Однако Костриков включен в канву рассказа явно искусственно. Он появляется всего два раза, чтобы, во-первых, убедить «дружинников не сдавать оружия», а женщин не покидать здание, во-вторых, руководить выводом гражданских из горящего особняка через черный ход. Из слов мемуариста вытекает: студент А.А. Нордвик – формальный лидер дружины, а настоящий – Костриков. Проблема в том, что до 1934 года никто так не считал. Наоборот, современники единодушны: командовал милиционерами Нордвик. Даже лидер томских большевиков В.М. Броннер признавал в 1925 году «начальником отряда» не Кострикова, а Нордвика. Да и сам Шпилев в письме от 30 октября 1905 года, описав все примерно так же, как и в 1935 году, Кострикова не упомянул ни разу, а «нашим командиром», «бедным страдальцем», «слишком» «великодушным» «для этих разъяренных людей», называл Нордвика.

Действительно, не Киров, а Нордвик руководил в шесть часов вечера выводом прибившейся к дружинникам группы людей, спустя десять минут после снятия у черного хода воинского караула (все, чем могло помочь осажденным не контролировавшее подчиненных военное командование). Отгоняя «черносотенцев» выстрелами, милиционеры на короткое время расчистили путь для гражданских. Затем ринулись в отчаянную атаку сами. В 1935 году Шпилев объявил, что выбежал вместе с Костриковым. В 1905 году он написал: «После всех выходил я с Чистяковым». Через погромщиков и поддержавших их огнем казаков и солдат пробились не все. Шпилеву и Чистякову повезло, а Нордвик погиб… Кстати, Алексей Ведерников, который у Шпилева в редакции 1935 года выступал в роли помощника Кострикова, спасся совсем не героически: притворился громилой, стащившим из управления «самовар и кой-какое тряпье». Приняв за своего, толпа его не тронула…

Судя по всему, все четыре мемуариста зачислили Кострикова в дружину «городской охраны» под нажимом сверху, из ЦК партии. В советском биографическом каноне Кирова явно не хватало такого подвига, почему сибирякам и пришлось покривить душой[44].

Как бы Костриков ни узнал о трагедии, она очень сильно подействовала на него. Народ, простой народ, о свободе которого так ратовал он с товарищами, с яростью набросился на своих освободителей. Тут поневоле вспоминалось предупреждение «ренегата» Гутовского, услышанное им на июньской конференции. «Безнадежное дело»! И вправду, безнадежное. Что-то «освободитель» Костриков с товарищами сделал не так, в чем-то ошибся. Но, разумеется, в листовке, которую типография «Сержа» напечатала от имени Томского комитета РСДРП с несколько длинным названием («Конституция и гнусные преступления царских башибузуков»), ни слова раскаяния, ни намека на собственный промах. По версии убежденного революционера, во всем виновата власть – томский губернатор В.Н. Азанчевский-Азанчеев, желавший «расправиться с «крамольниками», «сжечь их живыми». Губернатор «мог разогнать толпу негодяев, поджигавших здание… мог увести казаков, стрелявших в осажденных», но ничего не предпринял.

Сгоревшее здание управления. [Из открытых источников]

Да нет, пытался, хотя и без должного рвения. Да и кто стал бы его слушать, когда толпа кричала: «Мы голодны, а они бунтовать, забастовки делать» – и продолжала избивать и убивать студентов и железнодорожников. При явном сочувствии солдат 4-го сибирского запасного батальона и казаков 1-й сотни Красноярского полка, выведенных к Троицкому собору на Новособорную площадь. Как докладывал 16 ноября в Петербург Азанчевский, «к самому… зданию в толпе замечалось какое-то ужасное озлобление и ненависть, слышны были крики о тяжелых последствиях забастовок, и о том, что в горящем здании не оставят камня на камне». Но, главное, «настроение нижних воинских чинов… было всецело на стороне толпы… офицеры не имели никакой возможности принудить их действовать решительно для усмирения народного восстания».

Увы, решающей стала именно позиция рядовых военных, в подавляющем большинстве выходцев из крестьян той же Томской губернии. При откровенном попустительстве, а то и содействии солдат и казаков, игнорировавших распоряжения своих офицеров, «озверевший» обыватель сотворил свое «возмездие»[45]. Кстати, в Красноярске 21 октября едва не разыгралась аналогичная трагедия. Осажденных в Народном доме забастовщиков спасли от поджога и расправы солдаты 2-го железнодорожного батальона, набранного из рабочих-путейцев и переброшенного в Красноярск из Барановичей в августе 1905 года[46]. В Томске подобного батальона, к сожалению, не оказалось…

Непросто давалось Кирову осознание ошибки, которая едва не подвела его самого под дубины и палки «несознательных» томичей. Стоило ли ему с единомышленниками так упорствовать с организацией всеобщей стачки? Ведь закупорка Транссиба поколебать государственные устои могла зимой – весной 1905 года. Теперь, спустя полгода, «поезд ушел». Война с Японией завершалась, и сибирская магистраль утратила первостепенное значение. Бесперебойного снабжения войск более не требовалось, а значит, всеобщая стачка Сибирской дороги смертельный удар самодержавию не нанесла бы. И уже тем более бессмысленно было призывать к забастовке томских приказчиков, официантов, цирюльников, швейцаров, булочников, рестораторов и иных им подобных. Даже участие слесарей и токарей не железнодорожных мастерских, в принципе, мало на что влияло. Так что со «снятиями» Томский комитет РСДРП перемудрил. Добытая таким способом «всеобщность» оказалась весьма опасной для революционеров и совсем ненужной для революции…

Конечно, Костриков с товарищами мог ощущать причастность к общей политической победе. Железная дорога на протяжении всей сибирской и забайкальской линий замерла. То, чего добивались без малого год, вдруг получилось в кратчайший срок, всего за полторы недели. Сибиряки и их коллеги с других окраин империи на волне общего воодушевления, несомненно, помогли достичь цели, которая объединяла тогда влиятельную часть крупного капитала и социал-демократов. Николай II 17 октября подписал знаменитый манифест о свободах. Правда, решающую роль в принуждении самодержца сыграл московский транспортный узел, а отнюдь не сибирский.

В какой степени Сергей Костриков осознавал политическую ситуацию в целом и уместность революционного «инструмента» в тех или иных конкретных обстоятельствах? Похоже, что такое осознание пришло к нему далеко не сразу, а с обретенным с годами опытом. А когда пришло – то заставило сильно изменить отношение к собственному радикализму томского периода. Свидетельство тому – его автобиография, где он назвал имена «товарищей», с которыми связался «по приезде в Томск» в сентябре 1904 года. Это не Иосиф Кононов и не Григорий Крамольников. Киров в скобках написал: с «М. Поповым, Сухоруковым и др.»[47]. Ясно, что память его не подвела. Сергей Миронович умышленно объявил не тех, с кем в действительности «связался» и кто увлек юношу на путь крайнего радикализма.

Кто такой Михаил Александрович Попов, мы уже знаем. К известному добавим, что он, немногим старше Кирова (1883–1958), один из основателей в 1902 году томской группы социал-демократов, «искровцев», вел кружки политического образования среди железнодорожников. Познакомился с молодым подопечным Гриши Пригорного (Крамольникова) по возвращении из Туринска в декабре 1904 года. А близко сошелся летом 1905‐го. Они вместе изучали материалы II съезда РСДРП, чтобы понять причины раскола на большевиков и меньшевиков, сообща организовывали «массовки» и обсуждали текущий момент на заседаниях фракции большевиков[48].

Похоже, Попов, помимо прочего, произвел на Кострикова весьма сильное впечатление как человек, как партийный организатор и агитатор. Будущий народный трибун многое почерпнул и перенял у него. Но если Попов был большевиком, то второе упомянутое в автобиографии лицо – Антон Фомич Сухоруков – являлся в Томском комитете РСДРП «определенным сторонником Мартова». То есть меньшевиком, причем «заядлым». А на момент описания Кировым своего прошлого считался «враждебно настроенным против большевиков обывателем». Именно под началом или опекой Фомича, члена Сибирского союза (союзного комитета), наш герой и вел подпольную работу в Томске с января по октябрь 1905 года. Он хорошо изучил «шефа» и знал, что тот ратует за сотрудничество с либералами, за участие в выборах в Государственную думу и, главное, не одобряет скоропалительных, несвоевременных «вооруженных восстаний».

Именно по настоянию Сухорукова утром 20 октября 1905 года Союзный комитет, невзирая на возражения большевика В.М. Броннера, постановил митинг в театре Королева отменить, а забастовку в городе прекратить. Не послушайся Солдата комитет, на Новособорной площади могла случиться страшная бойня с куда большим числом жертв. Солдат – партийная кличка Сухорукова, талантливого агитатора. Весной 1906 года он сумел распропагандировать инженерные части иркутского гарнизона до такой степени, что власти окрестили брожение среди них «восстанием понтонеров», попытались зачинщика волнений арестовать, однако тот успел выехать из города[49].

И вот о таком лидере вспомнил Киров двадцать лет спустя! Не Крамольникова, не Броннера и не Баранского, твердых сторонников вооруженного восстания, а убежденного «примиренца» Сухорукова, ценившего больше силу не револьвера, а слова, печатного и устного. Кстати, деньги, собранные на оружие, Фомич утром 20 октября 1905 года потребовал отдать «на нужды типографии», то есть самому Кострикову, в тот день примчавшемуся из Тайги в Томск.

Понятно также, почему Киров не вспомнил в автобиографии ни демонстрацию 18 января, ни знакомство с Кононовым и Крамольниковым. Сергей Миронович уже не считал популярную в молодые лета стратегию верной и больше сочувствовал позиции «меньшевика» Сухорукова: слово эффективней револьвера. Недаром после 1917 года у его соратников то и дело возникали подозрения, не есть ли Киров скрытый меньшевик. Вот мнение Ю.П. Бутягина, члена Астраханского ревкома в 1919 году: «В 17‐м и 18 гг. тов. Кирова на Кавказе знают, как меньшевика… В 1918 г. обнаруживал неуверенность в победе Советской власти, долго колебался и лавировал… В проявлении и проведении партийной линии был дипломатичен и осторожен…»[50]

Согласитесь, это точка зрения человека, привыкшего рубить с плеча и полагаться на маузер, а доброе слово презирать как излишнее, если не вредное. Кстати, именно преобладание в 1934 году в партии подобных Бутягину и предопределило рождение мифа о Кострикове, главе боевой дружины, ведущего свой отряд из объятого пламенем особняка на прорыв вражеского кольца… Наверное, у каждого из них за спиной были свои «18 января» и «20 октября». Однако взглянуть в лицо реальности, трезво осмыслить её и, если нужно, признать свою неправоту почти никто не осмелился. Вера в догму оказывалась выше здравого смысла. Киров – один из немногих большевиков, кто предпочитал не игнорировать реальность, а считаться с нею…

В этой главе мы сделаем небольшое, но необходимое отступление от нашей главой темы – биографии С.М. Кирова. С легкой руки Владимира Ильича Ленина 1905 год вошел в историю России как «генеральная репетиция» года семнадцатого, как революция, потерпевшая поражение. Оценки, вынесенные советской властью, до сих пор мешают трезво и здраво осмыслить события, потрясшие тогда страну. Почему революция проиграла? Она не свергла самодержавие! А разве русское общество в ту пору ставило перед собой такую задачу? Эту цель преследовали не самые влиятельные на тот момент социалистические партии, а партии буржуазные, либеральные, добивались иного: ограничения самодержавия конституционными нормами, а в идеале – отстранения Романовых от реальной власти по британскому образцу.

Киров у мансарды. Время размышлений. [РГАСПИ]

Николай II слишком уверовал в незыблемость самодержавия, провозглашенного отцом, императором Александром III. Но отец умел сплотить вокруг трона самые разные общественные слои, а сын постепенно оттолкнул всех, даже сословие землевладельцев, разглядев в руководимом ими земском движении угрозу государственным основам. Впрочем, роковой для царя стала «ссора» с двумя крупнейшими экономическими группами – московской и петербургской. Москвичи выражали интересы купечества центральной полосы (Москва, Поволжье, Урал). Питерцы лоббировали в пользу предпринимателей окраин империи, связанных с западным капиталом (Петербург, Варшава, Новороссия, Кавказ).

Монарх же назревавшего между ними конфликта просто не заметил. Более того, он не выступил в роли посредника, когда конфликт перерос в «войну» за преобладание в экономике России, за полное вытеснение слабой группы сильной. Не откликнулся Николай II и на призыв о помощи со стороны московского купечества, а потом, во многом из-за личной неприязни, уволил с поста министра финансов лидера питерцев – С.Ю. Витте. В итоге слабая партия, московская, выстояла и без царского содействия, заключив союз с… социал-демократами.

Пока сибирское отделение РСДРП готовилось к так и не состоявшейся всеобщей стачке на Транссибе, их товарищи в центре организовали серию чувствительных всеобщих стачек на заводах и фабриках столицы и Юга России. Профинансировало эти забастовки московское купечество через своего лидера – знаменитого Савву Морозова. Стачки провоцировали отток западных инвестиций, во избежание чего питерцам пришлось начать диалог с москвичами. А после отставки Витте и вовсе речь зашла об альянсе обеих групп с целью отстранения Николая II от власти путем преобразования самодержавия в конституционную монархию на манер английской. Москвичи с РСДРП отвечали бы за всеобщую стачку московского транспортного узла, питерцы – за принуждение царя к подписанию манифеста о введении парламентской системы.

Именно произошедший в ходе экономической «войны» перелом в мировоззрении и настроении российских предпринимателей предрешил кризис 1905 года, когда общество вдруг потребовало от монарха созыва парламента (Государственной думы), а монарх до последнего сопротивлялся подрыву незыблемости самодержавия. Гибель С.Т. Морозова нарушила связь РСДРП с московским купечеством, но не изменила отношения предпринимательского класса к самодержавию. К осени потерянная связь была восстановлена, и грянула всеобщая октябрьская стачка, заставившая Николая II подписать известный манифест, провести выборы в Думу и издать в апреле 1906 года конституцию – Основные законы Российской империи.

В РСДРП на протяжении всего 1905 года спорили о целях и методах начавшейся революции. Иллюзия скорого падения самодержавия окончательно расколола партию по тактическим вопросам. Большевики считали, что пролетариат сам справится с Романовыми, без союзников из буржуазного лагеря. Рабочие вместе с крестьянами, взяв в руки оружие, восстанут и сметут царя, дворян и пресмыкающуюся перед ними буржуазию. Новое правительство сформируют победившие классы – пролетариат и крестьянство. Именно такую задачу перед РСДРП поставил Ленин на съезде в Лондоне в апреле 1905 года.

В том же месяце на конференции в Женеве Мартов и Плеханов провозгласили иное: вооруженное восстание целесообразно при благоприятных условиях и при «активной поддержке непролетарских групп»; при отсутствии сего с царизмом можно и нужно бороться, используя «представительные учреждения», в сотрудничестве со всеми «врагами царизма», но не с «лицемерными друзьями народа».

Как легко догадаться, в Лондоне собрались большевики, в Женеве – меньшевики. Всеобщую стачку первые рассматривали исключительно как подготовительный этап перед восстанием. Их оппоненты, похоже, мыслили так же. По крайней мере, ни те ни другие самодостаточного эффективного политического инструмента в ней точно не видели. Вызывает удивление, почему при такой решимости дать монархии открытый бой фактор армии в расчет практически не брался. Хотя нет. Меньшевики сознавали, что «победа революции будет зависеть… от поведения войск во время народного восстания», но приоритетной проблему совсем не считали, полагая уладить её «энергичной агитацией». Большевиками позиция солдатских масс в момент народного восстания вообще никак не учитывалась.

Между тем опыт 1905 года наглядно продемонстрировал, что баррикадные бои пролетариата обречены в первую очередь из-за лояльности режиму армии. И в Лодзи, и в Одессе в июне, и в Москве в декабре отряды рабочих, даже поддержанные частью военных, терпели неизменное поражение от регулярных частей. А упования, прежде всего Ленина, на некое всеобщее повсеместное, все сокрушающее народное выступление, парализующее способность армии к сопротивлению, так и не оправдались, будучи явно умозрительными конструкциями, абсолютно оторванными от реальной жизни.

Зато важный и нужный урок событий в Иваново-Вознесенске в том же мае – июне 1905‐го вожди русских социал-демократов проглядели. Они заметили и оценили рождение нового органа власти – совета, но равнодушно прошли мимо средства, которое и позволило этому совету возникнуть и просуществовать какой-то период. Всеобщая стачка при должном упорстве и наполнении забастовочной кассы вынуждала власть прислушиваться к политическим требованиям забастовщиков и удовлетворять их. И все потому, что армия против стачки бессильна.

Ленин слишком увлекся кровопролитными методами борьбы, а Мартов – ожиданием подходящих для них условий. В итоге смертельное для самодержавия оружие – всеобщую стачку – в октябре 1905 года применила либеральная буржуазия. Именно она в своих целях отмобилизовала пролетариат на забастовку в рамках империи и оплатила его простой. Конечно, заказчик масштабной акции преследовал цель умеренную: не падение, а ограничение царизма парламентом и конституцией. Однако цели своей успешно достиг. И Ленину, и Мартову, и им сообща без содействия буржуазии организация всеобщей стачки была не под силу, что легко иллюстрируется все тем же томским эпизодом с участием нашего героя. Провинциальный мастеровой люд «слушался» хозяина, а не социалистов. Заключи социалисты союз с хозяином, все бы пошло иначе… Однако они даже не попытались. А потому для большевиков 1905 год стал репетицией, а для буржуазных партий – самой что ни на есть революцией.

Погром 20 октября 1905 года вынудил обоих лидеров Сибирского союза – и большевика Броннера, и меньшевика Сухорукова – покинуть Томск. В каком-то смысле горком РСДРП осиротел, хотя, с другой стороны, в нём возросла роль дуэта Костриков – Попов. Не совсем понятно, действительно ли Томскому комитету требовалось посылать кого-то «в Москву и Питер за хорошим типографским станком», или вердикт комитета – предлог, чтобы выпроводить из города своего лучшего агитатора и тем спасти его от неминуемого ареста.

С начала января полиция брала под стражу одного активиста за другим. Обнаружила обе типографии: и местного комитета, и Сибирского союза. Из Тайги в Томск доставили 13 января «шестнадцать лиц рабочих и телеграфных чиновников» «за участие в революционном движении». Скорее за участие в съезде делегатов («уполномоченных») служб, отделов и станций Сибирской железной дороги, с 12 по 18 ноября проходившего на станции Тайга, а 21 ноября переехавшем в Томск. Костриков тогда «вел переговоры с президиумом» этого съезда от имени тайгинцев. Он настаивал:

– Съезд должен взять власть на дороге в свои руки. Для этого есть все возможности. Линейные рабочие и служащие поддержат ваш революционный шаг безоговорочно. Была бы только у вас самих эта революционная решимость.

– Никто нас не поддержит! Ваша необузданная затея может превратиться в позорную авантюру! Задачи съезда заключаются совсем не в этом, – возражали ему.

– Напротив. Захват управления дороги для съезда – единственная и прямая задача! На линии давно уже дорогой управляют стачечные комитеты! А вы здесь на съезде тянете словесную канитель… никому не нужную и надоевшую! Вместо того чтобы взять управление дорогой в свои руки, вы устроили бесконечную говорильню. Получается черт знает что…

Несмотря на все красноречие и воодушевление, глава делегатов станции Тайги увлечь за собой президиум так и не смог. Собрание (около ста делегатов) не стало обсуждать радикальное предложение товарища Кострикова и, по-видимому, поступило правильно. Конечно, съезду ничто не мешало провозгласить себя правомочным избрать новую администрацию Сиб. Ж. Д., провести выборы и замкнуть на новый орган готовые подчиняться ему стачкомы. А дальше что? Без признания со стороны властей «железнодорожная коммуна» не выживет. В лучшем случае её ожидало постепенное удушение, в худшем – карательная экспедиция наподобие той, что в январе 1906 года провели генералы А.Н. Меллер-Закомельский и П.К. Ренненкампф в Забайкалье, вешая и отправляя на каторгу всех нелояльно настроенных, прежде всего рабочих.

Костриков, не согласный с меньшевистским ядром съезда, покинул форум вместе со всей группой от Тайги. Однако прошел месяц-другой, и подтвердилась правота тех, с кем он спорил. В пылу полемики Сергей напророчил им «позорный крах»: «Либо вас разгонит наглеющая черносотенная администрация дороги, либо стачечные комитеты обойдутся без вас!» Произошло иначе: делегатов стала брать полиция. И Костриков ожидал ареста в любой момент[51].

Его забрали 30 января 1906 года буквально «перед отъездом» в Москву, «на квартире казначея организации». При обыске нашли с десяток прокламаций, три брошюры (Ленина, Каутского и Бебеля), два удостоверения личности, спрятанные или забытые меж страничек записной книжки-портфеля, имевшие «шапку»: «Бюро съезда делегатов служащих и рабочих Сиб. Ж. Д.». Как ни странно, изъятого оказалось мало, чтобы осудить задержанного по 126-й статье Уголовного уложения 1903 года: участие в антигосударственном и террористическом сообществе. По крайней мере, сам Киров немало этому удивлялся, вписав в автобиографии поверх 130‐й статьи 126‐ю. Сто тридцатая касалась распространения, непублично, антиправительственных учений и суждений.

Вновь тюрьма. Но Костриков по-прежнему не унывает: 7 марта он обратился к прокурору Томского окружного суда Н.А. Русанову с жалобой на постоянные обыски тюремных надзирателей и в камере, и в тюремной конторе как в присутствии начальства, так и без него. Судя по ней, за год юношеская бравада никуда не делась. Узник едва ли не ультимативно объявляет прокурору: «Ответ от Вас надеюсь получить не позже 12 числа текущего месяца сего года»!

Верно, обыски – следствие провокаций. Арестанту создавали условия для передачи с воли чего-то противозаконного. Однако арестант догадался, какую игру с ним затеяли, и удержался от соблазна. Помогла Кострикову апелляция к прокурору или нет, но 26 апреля 1906 года он вышел на свободу под залог. Товарищи внесли немаленькую сумму по тем временам – 200 рублей[52].

Впрочем, минуло менее трех месяцев, и 19 июля 1906 года грянул третий арест. В деле вновь фигурировала типография. Зимой её не успели купить, летом – запустить в работу. И похоже, в Москву или Петербург за ней никто не ездил. Приобрели или смонтировали сами, здесь же, в Томске, под эгидой Союзного комитета. Зато разместили печатный стан оригинально. Подпольную типографию спрятали буквально в подполье, в специально вырытом подвале под домом № 17 в Апполинарьевском переулке, принадлежавшем доктору А.А. Грацианову. Александр Александрович симпатизировал социал-демократам, частенько помогал или выручал их. Так, в 1904 году у него квартировал В. Гутовский, и к нему же после побега из Нарымского края явился Г. Крамольников.

Месяца полтора-два, с конца мая, четверо рабочих производили в двухэтажном особняке капитальную реконструкцию. Вынимали землю, завозили и выкладывали изнутри что-то кирпичом. Рабочими были члены томской РСДРП С. Костриков, М. Попов, Г. Шпилев и Е. Решетов, а новым владельцем, понятно, по чужому паспорту (на А.Н. Газину, «иркутскую мещанку») – член Сибирского союзного и Томского городского комитетов РСДРП Августа Александровна Кузнецова, «Ольга Константиновна». Как и Киров, она – уроженка Вятской губернии, хорошо знавшая Ленина по эмиграции, бежавшая из якутской ссылки и в 1904 году осевшая в Томске.

После отъезда почти всех «стариков» Ольга Кузнецова де-факто осталась за главного. Подобно Сухорукову, землячка Кострикова стояла на меньшевистской платформе и по примеру предшественника голосовала за вооружение томских эсдеков типографским «оружием», а не винтовочным или револьверным. Отсюда и «прекрасная в смысле конспирации» (выражение Кирова) эпопея с типографией в Апполинарьевском переулке.

Сергей с завидным энтузиазмом взялся за «оборудование» в прямом смысле подпольной печатни и с непривычки за неделю землекопного труда стер руки в кровь, однако снова и снова брался за лопату, несмотря на призывы друзей прерваться, отдохнуть. Он же продумал систему вентиляции и маскировки потаенного помещения, а также наладил электрическую сигнализацию. И когда два «инспектора» – Ольга Кузнецова и Фрейда Суссер – пожелали осмотреть подземную комнату, обе потратили два часа, но так и не обнаружили вход в неё[53].

Рапорты о втором аресте в январе и освобождении Сергея Кострикова в апреле 1906 г. [РГАСПИ]

Заявление Сергея Кострикова томскому окружному прокурору от 7 марта 1906 г. [РГАСПИ]

Обратите внимание: жена Попова в инспекции участвовала, а возлюбленная Кострикова – нет. Позднее, в 1911 году, Сергей Миронович признавался: «Куда бы я не явился, я всегда приносил с собою зло и несчастье. И чем ближе становились ко мне окружающие, тем ярче они чувствовали на себе это». Исповедь явно не о политике. Она о личных переживаниях, а вернее, о каком-то личном поступке, сильно задевшем очень близкого человека. Весной того же, 1906 года Сергей оказал содействие при организации побега из томской тюрьмы семи заключенных. Один из пяти, оторвавшихся от погони, Иван Федорович Серебренников, укрылся на квартире Надежды Блюмберг. Именно за него возлюбленная Кирова и вышла замуж, а затем уехала с ним во Владикавказ[54]. Случилось это как раз после третьего ареста нашего героя.

Судя по всему, он столкнулся с нелегким выбором: либо нормальная семья, либо судьба профессионального революционера. Мечты о славной революции, о новой счастливой жизни в новой преображенной России растаяли, как мираж. Самодержавие, пусть и в сильно измененном виде, устояло. Следовательно, российскую социал-демократию ожидал очередной этап борьбы. Опять печатать листовки, собираться на митинги, прятать и распространять нелегальную литературу, бегать от шпиков и полиции… Молодая женщина к новым испытаниям была не готова. Ей вполне хватило отданной делу революции юности. Приносить ей в жертву свои лучшие годы она не желала. И того же хотела от будущего спутника жизни.

Похоже, «прекрасная в смысле конспирации типография» их и развела. Костриков держал трудный экзамен: возьмешься за обустройство подпольной типографии – потеряешь любимую; сойдешь с пути – потеряешь самого себя. «Я буду тем, кто сейчас нужнее всего». Помните? В мае 1906 года он по-прежнему считал, что «профессиональный революционер» и «сейчас» народу России «нужнее всего», потому и взялся за обустройство типографии. В отместку, сгоряча Надежда стала Серебренниковой…

Станок, укомплектованный всем нужным для продолжительной работы, и скромную мебель (столы, стулья) в перестроенный дом привез студент-технолог Э.М. Левинский. Вопрос, впускали хозяева его на порог или нет. Ведь тайну дома все шестеро хранили строго. Кстати, они же затем и составили бы коллектив типографии: два наборщика, три печатника и «директор». Эхиэль Левинский – единственный из посторонних, кто знал о ней. Возможно, потому, что именно у Левинского на Офицерской улице квартировали в ту пору Киров и Попов…

Кузнецова ошибалась, полагая, что полиция случайно постучалась в дом под утро 19 июля, начав по какой-то причине облаву во всем квартале. На самом деле облаву учинили для отвода глаз, ибо охранное отделение располагало точными сведениями «о нахождении в этом доме тайной типографии». Но доносчик не ведал, где именно в доме. В итоге полиция подобно двум дамам напрасно проискала то, за чем пришла. И все же трех «рабочих по ремонту дома», которых застала в особняке, арестовала: Кострикова, Попова и Шпилева.

На этот раз «предварительное заключение» затянулось, хотя им так ничего и не смогли предъявить. Даже обыск 29 августа на квартире их официального проживания, у телеграфного чиновника Н.П. Никифорова, не дал результата, кроме социал-демократической «литературы и переписки», что после царского манифеста 17 октября преступлением уже не считалось. Дознание, начатое 14 сентября, успехом не увенчалось. Все трое – опытные подпольщики, лишнего не сболтнули. Не выудив ни факта по сто второй статье Уголовного уложения, им вменяемой (участие в преступном сообществе), в марте 1907 года двоих отпустили. Сергей Костриков остался в тюрьме, ибо перед арестом «гулял» на свободе под залог. Правила поведения он нарушил, за что 16 февраля 1907 года и получил три года крепости, сокращенные затем до одного года и четырех месяцев[55].

В истории с провалом подземной типографии самое интригующее – кто донес о ней. Завербованный охранкой агент? Левинский? Или информацию слили властям оппоненты Кузнецовой в комитете, не одобрявшие того, как Ольга Константиновна тратила партийные деньги?..

Менее чем через месяц после третьего ареста Кострикова, 12 августа 1906 года, в Петербурге на казенной даче премьер-министра на Аптекарском острове эсеры попытались убить П.А. Столыпина. Бдительность охраны помешала им. «Разрывной снаряд огромной силы» выпал из рук террориста во время пререканий со швейцаром. Мощный взрыв убил всех, кто находился в прихожей и соседней первой приемной. Человек тридцать. Из персон, ожидавших приема в двух других комнатах, уцелели единицы. Прочих покалечило. Ранило и обоих детей премьер-министра, стоявших на балконе второго этажа: сына Аркадия и дочь Наталью. Сам же глава правительства не пострадал.

Тем не менее страшное по числу жертв покушение позволило верховной власти прибегнуть к чрезвычайным мерам, воспользовавшись недавним (9 июля) роспуском I Государственной думы. Николай II имел право в промежутках между думскими сессиями издавать законы, которые в течение двух месяцев со дня возобновления депутатских заседаний министрам надлежало вносить в Думу на утверждение. Иначе они по окончании названного срока автоматически аннулировались. Так вот, 19 августа 1906 года монарх подписал положение Совета министров о введении военно-полевых судов «в местностях, объявленных на военном положении или в положении чрезвычайной охраны». Отныне любое гражданское лицо, «очевидно» виновное в «преступном деянии» антигосударственного характера, немедленно отдавалось «главноначальствующей» в регионе персоной под суд, формируемый командиром местного гарнизона из пяти подчиненных ему офицеров. Рассмотрение дела длилось не более двух суток. Приговор приводился в исполнение не позже чем через сутки после оглашения.

II Государственная дума в Таврическом дворце собралась 20 февраля 1907 года. Указанные два месяца истекали 20 апреля 1907‐го. Разумеется, Столыпин не планировал просить у парламента одобрения сего драконовского акта, и потому в его распоряжении было ровно восемь месяцев, чтобы сократить число тех, кто ратовал за вооруженную борьбу с царским режимом, не важно, каким образом: персональным ли террором или всенародным восстанием. Понятно, что офицеры с подсудимыми не церемонились, без сожалений отправляя молодых радикалов на виселицу.

Сергей Костриков в свои двадцать оставался убежденным сторонником насильственного свержения самодержавия. Его подпольная типография с Апполинарьевского переулка могла за лето – осень 1906 года отпечатать немало листовок или прокламаций с соответствующими призывами. Да и сам он мог в речи на митинге прокричать что-нибудь крамольное. И тотчас попасть с подачи томского губернатора полковника К.С. Нолькена в распоряжение военно-полевого суда из пяти офицеров томского гарнизона. Ведь в Томской губернии военное положение действовало с 23 декабря 1905 года…

Похоже, тюрьма уберегла нашего героя от худшего. Если не сразу, то довольно быстро он понял, что ему грозило на воле, о чем красноречиво свидетельствует написанная им автобиография. Упомянув о своем осуждении на «3 года крепости», Киров далее кратко описал, чем жил в заключении: «Столь определенно предусмотренный срок неизбежного пребывания в тюрьме дал полную возможность заняться самообразованием. Библиотека в тюрьме была достаточно приличная. Кроме того, имелась возможность получать всю тогдашнюю литературу, за исключением, конечно, нелегальной. Мешали только зверские приговоры военных судов, в результате которых десятки людей были повешены. Часто по ночам одиночный двор загородной томской тюрьмы оглашался душераздирающими криками прощающихся с товарищами и с жизнью «смертниками», которых уводили на казнь. Но, в общем, заниматься можно было лучше, чем где бы то ни было. Начальство, как будто, даже поощряло такой образ жизни заключенных – спокойнее, меньше тюремных «концертов», голодовок и прочего»[56].

Как ни странно, в автобиографии Киров не упомянул самой неординарной своей тюремной «акции». В августе – сентябре 1906 года с помощью самодельного и удачно припрятанного (за кирпичом в печи уборной) гектографа он и Попов сумели сверстать и размножить два выпуска журнала «Тюрьма» объемом примерно в полтора десятка страниц каждый. С «передовицами» о текущем моменте, хроникой «нашей жизни» (заключенных), художественной прозой и стихами. Событие, согласитесь, уникальное, тем более что в Сибири иных журналов большевистского направления тогда не издавалось[57].

Из автобиографии С.М. Кирова о двухлетнем заключении в тюрьме. [РГАСПИ]

Однако в автобиографии о журнале – молчок, зато немало слов посвящено тюремным расправам с революционерами. Кострикова ещё в крепости поразила и ужаснула мысль о том, что не попадись он в «лапы» полицейской облавы знойным июльским утром, продолжи революционную деятельность в духе демонстрации 18 января 1905 года, то вполне мог оказаться среди тех самых «смертников», чьи прощальные «душераздирающие крики» никак не мог забыть…

Он постоянно представлял себя на месте «несчастных», пытался понять, о чем думает человек, обреченный вот-вот умереть: «11 часов ночи. Делают виселицу. От моей камеры место казней всего в нескольких шагах. А там, в противоположной стороне, под темными сводчатыми потолками мрачных одиночных камер сидят и, с часу на час, ждут смерти пять несчастных… Казни совершаются в 2 часа ночи… Людям осталось жить три часа. А там, там смерть, неизбежная кошмарная смерть, перед анализом которой стынет мозг. Вот ужас! Дальше этого итти едва ли можно. Нет, лучше не писать об этом…»

В другой раз снова попытка представить себе, «что думают эти несчастные, которым выпал такой ужасный жребий… Какой невыразимый ужас они должны переживать! С быстротою молнии пролетает в их сознании вся их безсмысленная жизнь. Все спешит напомнить о себе. А время бежит, бежит так быстро, как никогда. Мысли начинают путаться. Голову наполняет туман. Несчастный перестает себя чувствовать, неподвижно лежит на грязной постели… Вздрагивает… Малейший шорох выводит его из оцепенения. Снова трепещет умирающая мысль. Уже совсем перестала она подчиняться воле несчастных… Временами им кажется, что они чувствуют, как движется время, большими каплями падает оно в вечность. Хочется задержать, остановить его бешеное движение, но нет, оно неуловимо, и смерть быстро крадется в мрачное подземелье, уже хватает своими холодными костлявыми руками свои жертвы, и они ясно начинают слышать ея холодное, как могила, дыхание…

И никто не поможет обреченным, ничто не спасет их, не отвратит меча, повисшаго над их головами. Сознание этой неизбежности должно быть особенно ужасно… Хочется закричать, кричать так, чтобы разбудить всю вселенную, чтобы сами боги пришли в содрогание от этого крика… Нет, лучше не писать об этом! А о другом не могу сейчас…»

«Безсмысленная жизнь»? Это не оговорка? Не имел ли в виду Костриков в тот момент и себя? Свои несколько лет, отданные делу свержения царского режима, чего простой народ, как выяснилось, не очень-то и хотел… Зато сам он оказался за решеткой, чуть не угодил на эшафот и уж точно потерял любимого человека.

Костриков ещё в тюрьме узнал, что «Н.Г.» вышла замуж и уехала из Томска на Северный Кавказ. Потерялась связь со многими старыми товарищами. Но не со всеми. Изредка его навещали. Например, Александр Гладышев с Ниной Поповой как-то сумели, подкупив тюремного привратника, проникнуть на территорию тюремного двора и во время прогулки пообщаться с «Сержем», поведать разные новости и передать любимые им цветы. Это свидание «очень обрадовало и взволновало» узника.

Цветы с воли… Как замечал Сергей Миронович позднее, «тюрьма удивительно обостряет проникновенность в самого себя и заставляет заняться самоанализом…»! [58] Судя по всему, тюремные впечатления и размышления довершили «дело», начатое «меньшевистским» «выпадом» Гутовского на партийной конференции в июне 1905 года. И похоже, мировоззрение нашего героя претерпело настоящую метаморфозу. Как показала сама жизнь, русскому народу «сейчас нужнее всего» вовсе не профессиональный революционер, а кто-то другой. Кто другой, Кострикову и предстояло понять…

Сергей уже сознавал, что лучше умеет убеждать и переубеждать, чем стрелять и взрывать. Посему место его – не на баррикадах, а на трибунах, в идеале, в газетной редакции. Хватит вооруженных демонстраций, нелепых всеобщих стачек, подпольных типографий. Бороться с режимом можно и в рамках закона. Причем успешно бороться.

Как видим, Надежде Германовне стоило лишь потерпеть года два-три, чтобы её возлюбленный стал думать так же, как она…

И вот Сергей Костриков снова на воле. По выходе из тюрьмы собрались на квартире Григория Минского, старого его товарища по молодежному активу Крамольникова, так называемому «подкомитету». Решали, как быть дальше, и кто-то произнес: «Иркутск!»

А почему бы и нет? Она уехала на запад, он поедет на восток. И вовсе не в гордом одиночестве. А в дружной мужской компании со старым приятелем и партийным товарищем Александром Гладышевым.

Сохранилась открытка Кирова сестрам – Анне и Лизе – «с дороги… в Иркутск», не датированная. Хотя почтовый штемпель сильно смазан, две полустертые цифры – 08 – вполне различимы. Это – год, 1908‐й. Разобрать, какой месяц, труднее. Но на кромке гербовой марки проглядывает очертание полукруга, напоминающее 0, 9 либо 8. Если перед нами ноль, то вторая практически неразличимая цифра – либо семерка, либо восьмерка, либо девятка. Скорее всего, переезд состоялся вскоре после освобождения из тюрьмы в июле или августе 1908 года. Кстати, открытка опущена в почтовый ящик в Красноярске, почти на полпути из одного города в другой.

В Иркутске дуэт остановился у Николая Ивановича Иванова, печатника, эсдека (партийная кличка Канительщик), прежде также работавшего в Томске, а затем перебравшегося с семьей на новое место. По свидетельству Гладышева, никакой партийной, подпольной, революционной деятельности они не вели. Старшие товарищи, тот же Канительщик, не советовали. Оба пытались трудоустроиться. Костриков безуспешно искал вакансию чертежника, а Гладышев давал уроки в качестве репетитора и пробовал себя на поприще репортера в местных газетах. В итоге с весны начал публиковаться в либеральной «Сибири». Не без протекции другого «эмигранта» из Томска – Николая Дробышева, ставшего в Иркутске журналистом «Сибири» под дворянским псевдонимом Оболенский.

Сергей, похоже, в тот период журналистику своим призванием ещё не считал, делая ставку на приобретенную в Казани специальность. Наилучшее в этом смысле достижение нашего героя в Иркутске – помощник репетитора, то есть Гладышева. На пару с другом он преподавал одной из гимназисток немецкий язык, которому сам обучался в тюрьме по самоучителю, чтобы «читать Маркса в оригинале». Вернее, немецким с девицей занимался Костриков, а с Гладышевым она зубрила французский. Месяц подобного репетиторства приносил друзьям пятнадцать рублей, на которые, не считая разовых подработок, и жили. Трапезничать часто шли в столовую на 4‐й Солдатской улице, принадлежавшую одной чешской семье. До 22 июня 1909 года квартировали по близости, на той же улице. Очень удобно. Правда, сорок копеек за два изысканных и вкусных блюда – дороговато. Выручали товарищи: Ивановы и Дробышевы регулярно приглашали к себе на обед, Федюкины, торговавшие мукой, раз в неделю угощали горячими щами. Кошековы потчевали горячим чаем с кондитерскими сладостями.

Открытка С.М. Кирова, отправленная сестрам по дороге из Томска в Иркутск, 1908 г. [РГАСПИ]

Кстати, Кошеков Зотик Семенович заведовал клубом общества приказчиков, на углу Большой и Ланинской улиц (дом № 69/22). Он – хороший знакомый Гладышева, в прошлом секретаря Томского общества приказчиков. Молодые люди вечера, как правило, коротали в этом клубе, в кругу сверстников. В залах, украшенных зеркалами, скульптурой, цветами, танцевали, смотрели спектакли театрального кружка, играли в бильярд, слушали граммофон, беседовали и «мечтали».

На Рождество по инициативе «первой леди» кружка А.М. Талалаевой, жены редактора газеты «Восточная заря», всей молодежной кампанией прокатились на тройках за город и там, в деревенской избе, веселились до утра, и, если верить мемуаристу, совсем без выпивки или почти без неё… Костриков на этом празднике пел. Оценили: «Чудесный тенор!»

Раз в месяц друзья посещали хлебосольные обеды на квартире Анны Ивановны Голянковской, служившей в одной из контор Забайкальской железной дороги. У неё также собиралась знакомая им молодежь, приятно и весело проводившая вечера у гостеприимной хозяйки. Характерная подробность: в Иркутске у дамской половины Костриков снискал авторитет беспристрастного арбитра. Наверное, потому, что к нему очень тянулись дети, а он любил с ними поиграть и повозиться. Так что, когда жены ссорились с мужьями, рассудить обе стороны и сохранить мир в семье непременно звали нашего героя.

В роли другого арбитра, политического, Костриков выступил весной, когда не без его влияния забастовала типография, где работал Иванов. Хозяин, получивший выгодный срочный заказ, не рассчитал затраты и попробовал сэкономить на рабочих, снизив расценки и задерживая зарплату. Костриков убедил сослуживцев Канительщика, что цейтнот времени вынудит владельца поскорее прекратить стачку, а значит, удовлетворить требования коллектива. Он оказался прав, почему, когда при городской думе образовалась смешанная комиссия, обсуждавшая нормирование рабочего дня типографий, делегировали в неё помимо прочих и прозорливого приятеля Иванова.

Летом 1909 года Сергей сопровождал Гладышева в командировку от газеты «Сибирь» в село Усолье, на Ангаре, на выставку птицеводов. В путь вниз по реке двинулись на лодке, пригласив с собой в путешествие для компании студента и курсистку. В первый день не сильно торопились. Едва не заночевали под открытым небом. Хорошо, что на глаза попался рыбачий шатер. В нем и легли спать. Утром Сергей энергичнее всех налегал на весла, чтобы не подвести друга и успеть к открытию выставки. Слава богу, успели, и Гладышев сделал добротный репортаж для своей газеты.

По возвращении почти сразу вдвоем отправились на Байкал. Прогулялись, наблюдая, как огромный ледокол медленно приближался к противоположному берегу озера. Затем покатались на рыбачьей лодке по «славному морю», погрелись на солнышке, искупавшись в студеной воде. А чтобы согреться, поупражнялись по новомодной, «датской» гимнастической системе. Костриков не удержался, запел. В обширном его репертуаре оказалась и песня про Байкал. Гладышев с удовольствием слушал.

Наверное, после приятного вояжа не прошло и месяца, как из Томска сообщили тревожную новость, вынудившую Кострикова спешно проститься и с городом, и с товарищем. Произошел отъезд, видимо, 31 июля 1909 года. В тот день Сергей сменил адрес: выписался с приятелем из дома А.Е. Шубина (№ 33) по Спасо-Лютеранской улице под предлогом переезда в дом К.П. Турицына (№ 35) по Большой Русиновской улице, но в домовой книге хозяина так и не зарегистрировался, в отличие от Гладышева. Полиция туда нагрянула только спустя три месяца, в первой декаде ноября[59].

Иркутский период в жизни Кирова завершился по причине обнаружения в Томске в доме Грацианова в Апполинарьевском переулке злосчастного тайника. 7 апреля 1909 года в комнате над подпольной типографией просела «русская печка», и живший в ней «по воле судей… какой-то полицейский чиновник» (городовой) тут же поднял шум. «Секретное помещение» раскопали 10 апреля и нашли наконец то, что тщетно искали два с половиной года назад: «старый типографский вал и рельсы к нему». Дело, разумеется, возобновили, а некогда арестованных в том доме рабочих вновь объявили в розыск[60].

Примечательно, что 17 сентября 1909 года, уже из Владикавказа, Костриков запросил у директора Казанского промышленного училища копию своего аттестата, сославшись на то, что оригинал им «утерян». Определенно он по-прежнему планировал найти место службы по специальности. Однако уловка не сработала. В Казани, прежде чем изготовить дубликат, все-таки поинтересовались у томских властей о судьбе документа и получили от них в январе 1910 года подлинник. Аттестат томская полиция изъяла как вещественное доказательство по одному из дел и Кострикову после выхода из тюрьмы почему-то не вернула. В феврале почта доставила его из Казани во Владикавказ.

Целый месяц городовые всех трех частей города безуспешно пытались отыскать владельца. Наведывались и на улицу Лекарскую, дом № 12. Сюда сам проситель предлагал переслать копию. Но и по этому адресу Кострикова не застали и не могли застать. Стоило тому узнать, что из Казани пришел оригинал, а не дубликат, он, естественно, пропал, ибо понимал, что забрать этот аттестат – значит выдать свое местопребывание томской охранке. В итоге подлинник возвратился в Казань, а Сергей Миронович нашел работу не по дипломной специальности техника-механика, а по призванию, влившись в дружный коллектив редакции владикавказской газеты «Терек»[61].

Из представления томского окружного прокурора об обнаружении подпольной типографии социал-демократов, июнь 1909 г. [РГАСПИ]

Объявление в розыск С.М. Кострикова в Иркутске, ноябрь 1909 г. [РГАСПИ]

Обращение С.М. Кострикова к директору казанского училища с просьбой прислать копию аттестата, 17 сентября 1909 г.

[РГАСПИ]

«Терек» – преемник газеты «Казбек», ориентированной на либерально-демократические круги Терской области и всего Северного Кавказа, издававшейся в столице края – Владикавказе – с декабря 1895 года частным предпринимателем армянином Сергеем Иосифовичем Казаровым. За десять лет коллектив «Казбека» приобрел ценный опыт публикации смелых и злободневных статей, использования причудливых порою способов преодоления цензуры и разнообразных приемов ведения диалога с властями для продления жизни своего откровенно оппозиционного детища. В январе 1906 года «Казбек» все-таки закрыли, однако позволили запустить газету заново под иным названием. Так 22 февраля 1906 года появился «Терек», продолжавший политическую линию «Казбека», что в условиях завоеваний первой русской революции делать стало намного легче.

Тем не менее он также периодически подвергался и временным запретам на деятельность, и наложениям крупных штрафов до нескольких сот рублей. Казарова, постепенно превратившегося в заметную фигуру книгоиздательского бизнеса на Северном Кавказе, это совсем не смущало. Зато росла подписка и популярность газеты, старавшейся честно и интересно освещать самые разные темы – от положения горских народов и владикавказских рабочих до театральных премьер и литературных споров. К тому же хозяин искренне сочувствовал идеям, которые проповедовала его газета.

Вот в такую среду попал Сергей Костриков вскоре после переезда в Терский край в августе 1909 года. Почему он выбрал Владикавказ, понятно. Как ни старался целый год забыть Надежду, изгнать её образ из памяти и из сердца, ничего у него не вышло. Любовь, как заноза, крепко засела в душе. Когда с Гладышевым решали, в какой край русской земли «бежать» из Сибири, приятель, видимо, первым вспомнил, что Серега как-то очень помог «Ваньке Серебренникову», по слухам, неплохо устроившемуся в Терской области. Кажется, секретарем управы в Пятигорске. А долг, как говорится, платежом красен. Пусть теперь посодействует старому товарищу обосноваться на новом месте. В том же Пятигорске или в любом другом городке Кавказских Минеральных Вод.

Костриков эти доводы счел вполне убедительными, чтобы без стеснений заявиться к мужу своей возлюбленной. Взял билеты на поезд и выехал на Северный Кавказ. Как быстро выяснилось, Серебренников недавно перевелся во Владикавказ секретарем столичной управы. А проживал с супругой на упомянутой выше улице Лекарской, в доме № 12. И вот Сергей вновь увиделся с Надеждой. И оба поняли, что ничего не изменилось…

Письмо из Казани во владикавказскую полицию от 8 февраля 1910 г. с отметками приставов о поиске С.М. Кострикова. [РГАСПИ]

Иван Федорович товарища-соперника принял и помощь оказал. Костриков все ещё надеялся найти работу по специальности, полученной в Казанском промышленном училище. По крайней мере, на Тереке имелся кое-какой выбор: те же грозненские нефтепромыслы или Алагирский свинцово-серебряный завод. Но везде от соискателя требовался аттестат, который, как мы видели, Сергей Миронович с собой не привез. В ожидании из Казани дубликата Серебренников предложил временно потрудиться журналистом. В либеральном «Тереке». Официозные «Терские ведомости» вряд ли подошли бы. Возможно, Иван Федорович сам и привел Кострикова в двухэтажный особняк на углу улиц Московской и Мещанской, чтобы познакомить с хозяином – Казаровым. А бизнесмен-фрондер, положившись на рекомендацию секретаря городской управы, не раздумывая особо, взял новичка в штат редакции.

Первое время, конечно же, Сергею не хватало денег. У Серебренниковых занимать он не стал, а направил телеграмму Гладышеву с просьбой выслать рублей двадцать[62]. Первой принадлежавшей его перу считается статья, опубликованная в номере от 29 августа под заголовком «По новому пути». В ней поднималась проблема необходимости более активного общественного участия в строительстве местных железных дорог для удовлетворения «наших нужд». Подписана «Терец». Достаточно смело для новичка, чужака, еще не освоившегося в городе и уж подавно не знавшего Терского края. Сомнительно, чтобы её написал Киров.

В августе – сентябре 1909 года он – начинающий журналист. Ему только предстояло продемонстрировать Казарову, всей редакции «Терека» свой дар публициста. И для «испытательного срока» уместнее темы не узкорегиональные, а, наоборот, общероссийские, из области политики, экономики или культуры. Например, «нужды деревни» (статья за 5 октября), «деятельность политехнического общества» (статья за 5 ноября) или столетний юбилей поэта А.В. Кольцова (15 октября). Вполне подойдет и серия рецензий на премьеры в городском театре, концерты знаменитостей, праздничные мероприятия. По крайней мере, лицу, недавно «приехавшему из «живых» мест» во Владикавказ, позволительно поделится своими свежими впечатлениями.

С кем только не познакомился Сергей в редакции «Терека»! Оказалось, у Казарова работали несколько неблагонадежных «нелегалов»: скрывавшийся от суда петербургский журналист Александр Александрович Лукашевич, участник восстания на броненосце «Потемкин» Иван Спиридонович Моторный и кое-кто из типографских и подсобных рабочих. Конторщик Моторный, матрос-машинист с броненосца «Георгий Победоносец», призывавший экипаж примкнуть к «Потемкину», во Владикавказе жил по паспорту, выписанному на П.Г. Лучкова.

Как Павла Лучкова знал его и Киров. «Хороший он все-таки парень. Грубоват, примитивен, но эта примитивность не совсем обычна» – так Сергей Миронович отзывался о нём. Они быстро сблизились. А сблизило их «одиночество». Лучков «один, совершенно один». И Костриков считал себя тоже «совершенно одиноким» тогда, осенью 1909 года. Кого не хватало нашему герою, мы знаем. А матрос с «Георгия Победоносца» мечтал о женщине, служившей рядом с ним в конторе «Терека». Звали её Марией Львовной Маркус.

С.М. Киров в редакции газеты «Терек». [РГАСПИ]

Дочь бедного мелкого ремесленника, еврея, она с двухклассным образованием рано устроилась на работу продавщицей в шляпном магазине. «Серьезная, трудолюбивая», девушка со временем поднялась до кассирши в том же магазине. Потом её заметили в редакции «Терека» и переманили к себе тем же кассиром, сделав по совместительству секретарем, рассылающим и принимающим корреспонденцию газеты. Она сочувствовала социал-демократам, и в 1905 году через неё велась переписка местных эсдеков с ЦК партии, а ещё «Маруся» помогала по мере сил революционерам, сопровождая их, иногда с семьями, при переездах с квартиры на квартиру или в другой город, принося в тюрьмы передачи и т. д.

После революции 1905 года Маркус, как и многие, от опасной подпольной деятельности отошла. Но симпатизировать российским социал-демократам продолжала. В принципе, и Моторный, и Костриков, каждый со своим революционным и социал-демократическим прошлым, могли заинтересовать её. Увы, неотесанный молчун Лучков скорее настораживал. И новенький из холодной Сибири ей поначалу не приглянулся. «Люди, видящие меня в первый раз, составляют очень отрицательное или, в лучшем случае, безразличное впечатление обо мне», – писал позднее наш герой. Мария Львовна Маркус не стала исключением.

По-настоящему крепкая мужская дружба у Кострикова сложилась с одесситом Александром Тихоновичем Солодовым. В «Тереке» «Сашка» считался мастером фельетона и сатирических заметок, хотя одними ими и не ограничивался.

Когда Сергей переступил порог редакции, фактически, неформально возглавлял её Лукашевич. При нём протеже Серебренникова постепенно дорос до такого же неформального первого помощника «заведующего редакцией». А начался этот процесс весной 1910 года, после того, как Костриков понял, что техником-механиком ему не устроиться. Наконец он решился по примеру Гладышева заняться журналистикой всерьез, вольно или невольно признав, что «в годы реакции» России «всего нужнее» талантливые журналисты. И у него все получилось. В итоге хозяин газеты, оценив и перо, и знания бывшего подпольного типографа, в том же, 1910 году назначил сибиряка одним из пяти членов редакции.

На Кострикова почти сразу легли обязанности «передовика» газеты, сотрудника, готовившего главную полосу, писавшего к ней актуальные статьи (передовицы), отбиравшего новости для рубрик «Внутренняя жизнь» и «Вести отовсюду». Сергей, взявший псевдоним Миронов (дебютировал 5 ноября 1909 года), просматривал «вороха столичных и провинциальных газет», «раньше всех приходил в редакцию, уходил едва ли не последним, работал очень много и упорно». Часто и охотно в послеобеденные часы он занимался версткой очередного номера, пачки которого мальчишкам-газетчикам обычно передавались в тот же день к шести вечера[63].

Как ни странно, в редакции «Терека» Костриков – «самый молчаливый и самый сдержанный», на речи весьма «скуп». И это заметно контрастировало с отзывами томичей, утверждавших, что «Серж» «в узком кругу близких товарищей… говорил много и убедительно». Кстати, перемену подметил ещё Александр Гладышев в Иркутске: «В то время он был малоразговорчив, редко оспаривал мнения противников, и, если был не согласен, то лишь подавал иронические реплики». Ещё одно свидетельство того, насколько сильно изменили нашего героя четыре томских года[64].

Мария Львовна Маркус. [РГАСПИ]

Во Владикавказе Костриков предпочитал о них не вспоминать даже среди друзей и единомышленников. «О своем прошлом ничего не рассказывал», – обронил в заметке для «Известий» Александр Яковлев. И Гатуев о томском периоде со слов Мироныча ничего не повествует, не считая эпизода о «милой» мышке, скрасившей его тюремные будни в Томске. Несмотря на более поздние откровения владикавказских мемуаристов о выступлениях Кирова на «массовках», устройстве стачек и сколачивании «крепкого актива» среди железнодорожников, печатников и «алагирцев», в действительности никакой по-настоящему революционной деятельности, сравнимой с томской, Сергей Миронович во Владикавказе не вел. Что лишний раз подтверждает автобиография, написанная им в бытность первым секретарем Азербайджанского ЦК РКП(б): «Оказался во Владикавказе. Организации здесь не было. Были только отдельные товарищи. Работал в местной легальной газете».

Из автобиографии С.М. Кирова о работе во Владикавказе накануне революции. [РГАСПИ]

И все! В эти «годы затишья» он много читал и много гулял: «весной, летом, осенью в свободные дни и по вечерам… уходил за город к горам – всегда с книгой, один»[65].

В номере от 2 сентября 1910 года «Терек» опубликовал большой репортаж Сергея Миронова о восхождении на Казбек. «Кто из нас не мечтал побывать на вершине ближайшего к нам великана. Кого не манила эта величественная вершина, царствующая над цепью Кавказских гор!» Но… «до истекшего лета… бывших на вершине Казбека смельчаков… знали наперечет». Причина – отсутствие организации, содействующей туризму. И вот «два года назад возникло «Владикавказское политехническое общество», среди задач которого значилось и «развитие туризма». В 1910 году оно наконец обратило внимание на альпинизм, снарядив две экскурсии на Казбек. На вершине побывало рекордное за год число – четырнадцать человек. Во второй, поднявшейся на Казбек 9 августа, принял участие Сергей Костриков, подробно описавший и трудности, и приятности сего путешествия.

Кульминация выглядела так: «В 1 час 20 минут [дня] мы стояли на вершине… Хочется упасть в снег и целовать его от восторга, охватывающего тебя при виде этого грандиозного многообразия природы и беспредельного величия её… Нельзя представить себе человека… который не проникся бы благоговением, глядя на это захватывающее зрелище. Божественная красота и величие… Увидев раз эту картину, нельзя забыть её во всю жизнь!»

Похоже, наш герой отважился на штурм Казбека не без умысла. Судя по тому, как готовилось восхождение, он явно рассчитывал увлечь за собой и возлюбленную, собираясь там, в горах, заставить Надежду так или иначе показать при всех свои истинные чувства… Увы, затея потерпела фиаско. Кстати, ранее Сергей сумел склонить Серебренникову к сотрудничеству с «Тереком», предложив перевести кое-что для газеты. Мол, и практика, и дополнительный заработок. А в действительности устроил ей «пытку», каждый раз при её появлении мило любезничая с одной из сотрудниц редакции… кассиршей Маркус.

Однако Надежда не могла, ну никак не могла расстаться с Иваном Серебренниковым. И как ей следовало поступить, пока не случилось то, чего боялась? Уехать! Подальше от обоих – и от мужа, и от любимого. Именно так Надежда Германовна и сделала. Собралась и под неким благовидным предлогом, убедившим супруга, отправилась из Владикавказа в Москву. Одна! Серебренников продолжил служить секретарем Владикавказской управы. А Костриков, похоже, не ожидал подобного удара и расценил «побег» как очередное предательство. Он не кинулся «догонять» и разыскивать Серебренникову в Белокаменной. Плюнул на все и предпочел понятные и ровные отношения с Марией Маркус бесплодным попыткам достучаться до измучившей и его, и себя Надежды…

«Какие бы прочные нити не связывали людей, но, чем большее расстояние разделяет их, тем слабее чувствуется эта связь» – такими рассуждениями Сергей пытался тогда утешиться. А ещё чаще без всякой цели гулял с Марией. Провожал до дома в Лебедевском переулке или на вокзал. Оба «с трепетом» всматривались в проносящиеся мимо пролетки. Вдруг за извозчиком сидит одна из Марусиных подруг – пойдут потом между знакомыми разговоры… Сергею особенно нравилось бродить по городу «вечерком» после «хорошего дождя», не беря с собой ни зонтов, ни «других приспособлений», без которых молодая женщина иногда сильно замерзала. А её кавалер пользовался этим, чтобы тут же обнять и согреть. И Мария Львовна постепенно оттаяла, увлеклась сибиряком и влюбилась. Влюбилась не менее отчаянно, чем Н.Г….

С.М. Киров и П.Г Лучков (И.С. Моторный) в горах Кавказа. [РГАСПИ]

К служебному роману приятеля Павел Лучков отнесся на удивление хладнокровно. Ни разу не упрекнул, не заикнулся на деликатную тему. «Хранил глубокое молчание». «Мы понимали друг друга там, где друзья не поняли бы», – признавался позднее Сергей. И верно, выдержке черноморского моряка с «Георгия Победоносца» можно позавидовать. Он просто отошел в сторону. И словно ничего не было, 31 июля 1911 года вместе с Костриковым совершил восхождение на Эльбрус…[66]

Между тем в Москве Надежда Германовна заподозрила неладное. Возвращаться не рискнула, но диалог в переписке возобновила. Попросила Сергея выслать ей те номера газеты, где публиковались её переводы (нужные якобы для потенциальных работодателей), а заодно поинтересовалась, «нельзя ли ей устроиться корреспондентом в «Тереке»: надо понимать, по Московскому региону. И Костриков дрогнул, предпринял какие-то шаги, не укрывшиеся от ревнивого взора Марии Маркус. Тревога женщины возросла, когда как-то в сентябре 1911 года она обнаружила очередной конверт с заветным московским адресом. Серебренникова выражала благодарность за оказанную «маленькую услугу». Какую же?.. Однако до скандала дело не дошло: 31 августа 1911 года Кострикова арестовали…

Сибирская охранка отыскала-таки последнего «рабочего» с Апполинарьевского переулка. Трех других нашли ещё летом 1909‐го: Шпилева – в Благовещенске, Попова – в Челябинске, Решетова – в Томске. Попова и Решетова 2 марта 1910 года суд оправдал, а Шпилеву назначил ссылку на поселение. Костриков месяц ожидал этапа во Владикавказе, затем почти месяц добирался до Томска. С этапа он шлет Надежде открытку, а в Томске после первого допроса в ночь на 5 ноября спешит написать ей: «Но что с Вами? Я просил Вас написать, но Вы почему-то не пишете. Думаю, что на этот раз Вы внемлете моей просьбе и напишите о себе. Буду ждать…

Сейчас получил Ваше письмо. Весьма обрадован. Думал, что Вы забыли меня. Спасибо, большое спасибо… Пишите чаще. С.».

Сережа в тюрьме! Эта новость взволновала обеих женщин. Маркус считала, что «Она», несомненно, поедет в Томск», и собиралась опередить соперницу. Костриков, как мог, успокаивал Марусю. Во-первых, он не тот, ради кого можно «кинуться в Сибирь, очертя голову». Во-вторых, у «Н.Г.» «скверное» «материальное положение». В-третьих, «она не одна», замужняя ведь дама, на откровенное безрассудство не способна. Наконец, ехать в Томск – просто «бессмысленно». Свиданий с ним, как и во Владикавказе, все равно не дадут…

Сергей был прав. Серебренникова мчаться в Томск не думала. Однако написала ему, требуя сообщить ей все подробности «несчастья». Хотя узник в переписке с Маркус много и часто сокрушался о своей участи, сожалел о неизбежном отъезде в Сибирь, куда ему «все-таки не хочется», тем не менее эти жалобы не стоит принимать за чистую монету. Во-первых, Костриков знал, что Попова и Решетова отпустили прямо из зала суда, а значит, и его шансы на скорое освобождение велики. Да, он и не скрывал оптимизма. Например, 29 сентября уверял «Марусю»: «Весной, ну, не весной – так летом я буду снова здесь и буду говорить с тобой уже не через решетку» (накануне, 28 сентября, тюремная администрация позволила им пообщаться). Во-вторых, после освобождения обратная дорога лежала через Москву… Появлялась возможность и встретиться, и объясниться с «Н.Г.», в идеале в корне изменить всю жизнь…

На суд его привели 16 марта 1912 года. И тут, по счастью, тактика адвоката Н. Левина (полного отрицания) увенчалась успехом: пристав Ляшков не узнал в «возмужалом, прилично одетом человеке, настоящем джентльмене» того «небритого строителя в косоворотке с расстегнутым воротом», кого забирал из дома доктора Грацианова почти пять с половиной лет назад.

«Никак нет, припомнить не могу-с», – произнес свидетель, повернувшись к председателю суда. В итоге Кострикова тоже оправдали.

Он покинул стены «родной» томской тюрьмы теперь уже навсегда. Пора бы двинуть в Москву. Но сомнения все еще терзают его. Не мешает с кем-нибудь посоветоваться, излить душу. С кем? Кроме Поповых, не с кем. И Костриков едет в Челябинск и почти полторы недели, до конца марта, живет у друзей. Сохранилась фотография: Сергей Миронович с Ниной Поповой сидят на крыльце конторы «Аксай», где работала супружеская пара. Беседа именно с ней, похоже, положила конец колебаниям и укрепила дух. Спустя несколько дней Костриков – в Москве, на Сретенке. Находит дом № 2 (Лузиных) по Рыбникову переулку и спрашивает, в какой квартире проживает Надежда Германовна Серебренникова…

Увы, долгожданная встреча не расставила точек над «i». Ей, видимо, стоило невероятных усилий не сказать: «Да!» А сил, чтобы произнести «Нет!», не хватило. Костриков пробыл в Москве, как и в Челябинске, недели полторы. Посещал театры, в том числе Большой, музеи, осмотрел Кремль, свел знакомство с московскими «карасями литературы и журналистики», прозондировал перспективы устроиться в одной из газет. Готов был и очень хотел остаться в Москве. Но «Н.Г.» оказалась не готова и попросила время ещё раз все обдумать… И Сергей поехал во Владикавказ. В Таганроге 16 апреля не выдержал, послал открытку: «Погода здесь великолепная. Небо очаровательное. Однако, несмотря на это, настроение у меня убийственное. Время тянется томительно медленно. Читать не хочется. Не могу! Спать, не спится. Скучно, нудно, грустно. Впереди – «Терек» со всей его мутью и тиной. Неужели затянет она меня, и мечта о Москве не воплотится в действительность?..»

С.М. Костриков и Н.И. Попова на крыльце конторы «Аксай». [РГАСПИ]

Он честно ждал ответа четыре месяца. Не просто ждал, писал, умоляя сообщать «хотя что-нибудь» о себе. Первого и 20 июля отправил две открытки с указанием адресов связного Н.Н. Златовратского (Подгорный переулок, д. 4) и нового своего (улица Льва Толстого, д. 11, кв. 2). В первой декаде августа послал в Москву ещё одну открытку: «Не понимаю, почему не хотите написать… Что с Вами? Недели две тому назад послал Вам письмо… Не получили его? Недовольны чем-нибудь? Не хотите вообще писать? Ну, напишите хоть два слова – «писать не буду».

Серебренникова продолжала молчать. Последний раз Костриков взялся за перо 20 августа 1912 года: «Ещё раз взываю к Вашему милосердию… Теперь я Вас прошу только об одном. Напишите, что Вы и впредь будете также молчать, как молчали до сих пор. Известность лучший выход из создавшегося положения… Напишите только два слова: письма не жди, и я не стану больше нарушать Ваше спокойствие, которое мне дорого (быть может!) так же, как и Вам самим…»

Скорее всего, и этот отчаянный призыв Надежда Германовна проигнорировала. Но письма и открытки любимого сохранила… От безысходности он вновь сошелся с Марией Маркус, заранее предупредив: «Берите меня таким, каков я есть!»[67] Или не берите. «Маруся» взяла. В отличие от «Н.Г.», она была свободна, а главное, тоже очень любила его…

Открытка С.М. Кирова, отправленная Н.Г. Серебренниковой, июль 1912 г. [РГАСПИ]

Арест Кострикова 31 августа 1911 года произвел изрядный переполох в редакции «Терека». Коллектив практически распался. Кого по горячим следам взяли под стражу, как разъездного корреспондента Яковлева. Кто успел вовремя скрыться, как Моторный-Лучков. Кого спас предприниматель-армянин, как Лукашевича, который спешно выехал в Екатеринодар, в редакцию другой казаровской газеты – «Кубанский край». А кто просто ушел из «Терека», как Солодов или Маркус… Полный крах издания предотвратили люди, приглашенные со стороны, – Н.П. Розанов и В.В. Альшанский. Более полугода, до возвращения Кострикова, дуэт поддерживал на плаву популярный в регионе рупор либерально-демократического направления.

Понятно, когда Сергей Мироныч 17 или 18 апреля 1912 года сошел с поезда на платформу у владикавказского вокзала, встретили его «с распростертыми объятиями». Прежде всего сам Казаров. В редакцию почти сразу вернулись и Солодов, и Маркус. Хотя заведующим по-прежнему значился Розанов, но фактически в ней уже распоряжался наш герой. Через год он возглавит её официально. Новый статус подчеркивал новый псевдоним – Киров.

Итак, Сергею Мироновичу, как главному редактору предстояло сформировать новое лицо второй по значимости в Терском крае газеты. Впервые он обрел возможность опробовать в деле ту «философию», с которой покинул томскую тюрьму летом 1908 года: бороться с конкретными изъянами царской России, обличая их, аккуратно подводить читателя к мысли о необходимости, неизбежности смены царского режима более прогрессивным и справедливым. Пусть не сейчас, не скоро, а со временем, в будущем, далеком, а может быть, и не очень.

Для начала надлежало уточнить границы дозволенного. Написать серию статей на разные темы, скажем так, провокационного характера и посмотреть на реакцию властей. Что пропустят? За что покарают и как покарают? Денежным штрафом, временным закрытием или судебным преследованием? Любопытно, что выходить за общепринятые рамки «Терек» стал осенью, а не летом 1912 года. Видимо, именно тогда, когда Костриков смирился с тем, что к любимой в Москву не вернется. Пока сохранялся шанс покинуть Владикавказ, он газету под удар не подставлял. Впрочем, и затягивать с «рекогносцировкой» не стоило. Приближался февраль 1913 года – юбилей трехсотлетия Дома Романовых. На праздник самодержец, по обыкновению, дарует амнистию, которая должна избавить «Терек» от самых неприятных и чувствительных репрессий, по судебным вердиктам.

Свою разведку боем Киров произвел главным образом в ноябре, воспользовавшись разъездами Казарова и отпуском Марии Маркус, посетившей Тифлис, а затем родных, отца и мать, в Дербенте. Первого ноября выстрелила его статья «Ещё Панама», о вороватых дельцах в городском самоуправлении на примере Полтавской управы. Через неделю с небольшим «Терек» опубликовал «Начало конца» о Первой Балканской войне и роли российской дипломатии в кризисе. 25 ноября подоспели «14 часов труда» с нападками на Государственный Совет, рассматривавший проблему длительности рабочего дня в разных сферах производства. Были и другие статьи. Например, «Альма-матер» 11 ноября (о «лиходее» – ректоре из Одесского университета). Однако денежные штрафы Казарову областная администрация выписала не за неё, а за первые три: двести рублей за дискредитацию высшего законодательного органа империи, сто рублей за обличения муниципальных структур, пятьдесят за критику деятельности МИД. Так, шаг за шагом главный редактор выяснил, каким полем для маневра располагает.

В те дни в редакции, по признанию самого Сергея, стоял «целый трарарам». Вздрагивали от каждого телефонного звонка, особенно если на другом конце провода представлялись: «От начальника области» – и тем более если просили господина Кострикова подъехать куда-то. Одна из таких тревог, ложных, произошла 5 ноября. А не ложная, настоящая, настигла коллектив 12 ноября. Из надежного источника газету предупредили, что решение в канцелярии генерала С.Н. Флейшера принято: за первую статью наложат штраф. И верно, на другой день, 13 ноября, с «Терека» взыскали те самые сто рублей «за тенденциозно-вредное распространение… о деятельности… должностных лиц сведений»… С ещё большим опозданием «начальник области» заметил и оштрафовал остальные «выпады» Кирова. За Госсовет отвечать пришлось 7 декабря, а за русских дипломатов и того позже – 31 декабря 1912 года…

Таким образом, в условиях «трарарама» «Терек» прожил не один месяц. По счастью, все ограничивалось денежными штрафами, и, казалось, грядущая февральская амнистия не пригодится. Однако… «молния» сверкнула, когда думали, что самое «страшное» позади, нужный результат получен и наступает пора действовать в рамках очерченных границ. 12 января 1913 года закрутилось судебное дело о… клевете за статью «Простота нравов», напечатанную 3 ноября. Ничего из ряда вон выходящего в ней не имелось. Киров всего-то попенял депутатам новой, IV Государственной думы за их беспринципность, непоследовательность, готовность по первому свистку царских министров примкнуть к той фракции, какая наиболее близка в данный момент правительству. В ноябре 1912 года таковой являлась фракция националистов.

Похоже, кировское обвинение принял на свой счет единственный депутат Думы от Терской области М.А. Караулов. Подавать иск от себя Михаил Александрович благоразумно не рискнул. За него это 7 ноября сделала канцелярия Флейшера. Правда, жалоба пролежала без движения два месяца. Ход ей дали 7 января, а 12‐го приступили к следствию. Спорный текст изучили 14‐го при понятых, 15‐го постановили вызвать на допрос Кирова и Казарова. Обоим по закону грозило до восьми месяцев тюрьмы. 19 февраля 1913 года они поочередно пообщались со следователем. Ну а дальше сработал старый расчет. 21 февраля Николай II обнародовал приуроченный к трехсотлетию династии манифест об амнистии, на основании чего 27 марта процесс благополучно прекратили…[68]

И вновь потекли будни ежедневной, подчас нудной и скучной просветительской работы. Костриков брался растолковать читателю самые разные проблемы – политические, экономические, культурные. Статьи по международным вопросам, как правило, подписывал псевдонимом Смирнов. Дань уважения А.М. Смирнову? Или перед нами оригинальная кировская анаграмма? Если поставить точку после «С» и дефис после «р», получим «С. мир-нов», «С. Мир[о]нов», прежний псевдоним Сергея Кострикова, от которого ему пришлось отказаться…

«Киров» фигурировал, когда рассматривались внутрироссийские темы. С помощью осеннего «натиска» Сергей Миронович установил, что цензура вполне допустит вольные обсуждения отношений рабочего класса с капиталом, думского парламентаризма, системы образования, в какой-то степени национальной политики царизма и положения крестьянства. Плюс обстановки за рубежом, конечно, не задевая сильно российский дипкорпус, и обширного культурного пласта: от литературных новинок до театральных премьер.

Из дела о клевете за опубликованную в «Тереке» статью «Простота нравов», 1913 г. [РГАСПИ]

Агитировал читателя Киров ненавязчиво. Вот, рассказал вроде бы о мелочи, о городских трущобах, где живут рабочие, о высокой квартирной плате за неуютные каморки. Кто в том виноват? Если конкретного виновника нет, то вывод напрашивался сам собой: нынешняя власть! В другой раз сообщил о высокой младенческой смертности. Опять же кто виноват? Власть! Потом сравнил число школ и пивных лавок, констатировав, что лавки преобладают и процветают, в отличие от школ. Почему? Власть потворствует! Или привел удручающие проценты грамотности по Петербургу. И всем, разумеется, ясно, что и тут власть недорабатывает.

Ну и зачем нам такая власть?

Буржуазии и думским партиям, её представлявшим (кадетам, октябристам), тоже доставалось от Мироныча. В серьезных статьях он клеймил, в фельетонах высмеивал «своеобразную мораль» неуёмного личного обогащения «жрецов капитализма» и лицемерное поведение депутатов – мнимых защитников русского народа (Милюковых, Гучковых, Пуришкевичей). А параллельно описывал политические нравы в державах победившего капитализма. В той же «стране свобод», Великобритании, или в молодой, быстро развивающейся Германской империи. Намек получался прозрачный: а там-то ненамного лучше, чем у нас. Выходит, и буржуазная демократия вовсе не панацея от всех бед…

Погружаясь в культурный материал, Киров скорее отдыхал душой, чем работал. Ведь он мог часами дискутировать о «бессмертном душеведе Достоевском», сопоставлять реалиста Максима Горького с символистом Леонидом Андреевым, зачитываться «высокохудожественной» поэзией Михаила Лермонтова, иронизировать над «умственной гимнастикой господ беллетристов», то есть декадентскими стихами Зинаиды Гиппиус, Саши Черного, Андрея Белого. Прекрасное знание русской и зарубежной классики позволяли ему интересно и доходчиво знакомить читателя с творчеством и Белинского, и Льва Толстого, и Шекспира, и Гёте. Благодаря Сергею Мироновичу «Терек» готовил целые юбилейные полосы, посвященные Пушкину, Салтыкову-Щедрину, Шевченко, печатал произведения Чехова, Куприна, уделял внимание национальной литературе, в частности наследию первого осетинского поэта Косты Хетагурова. А ещё Киров регулярно писал рецензии на спектакли местной и гастролирующих трупп, разбирал игру актеров, как прославленных на всю империю (Р.Л. Адельгейма, К.А. Варламова или В.Н. Давыдова), так и известных лишь владикавказской публике (Г. Суморокова).

И так изо дня в день, из месяца в месяц Сергей Миронович старался воздействовать на умы своих читателей, исподволь, а лучше сказать, корректно пропагандируя среди них социал-демократические принципы. Насколько успешно, продемонстрирует 1917 год. Сочетал ли он легальную деятельность с подпольной? Ответ, и весьма красноречивый, находим в воспоминаниях осетинского социал-демократа Симона Такоева.

Вариант 1936 года: «Летом 1910 г. ко мне пришел знакомый железнодорожный рабочий т. Серобабов и сказал, что меня хочет видеть один товарищ-подпольщик. Он говорил о т. Кирове… было решено встретиться втроем… вечером в Пушкинском сквере. Здесь я… познакомился с т. Кировым. Он спрашивал меня, что я делаю, имею ли какую-либо связь с рабочими, веду ли в Осетии подпольную революционную работу… т. Киров сказал, что необходимо организовать работу… Условлено было, что сноситься мы будем через т. Серобабова..

Тов. Киров предупреждал меня… что я должен быть особенно осторожен… Осенью 1910 г., в одно из воскресений, была назначена массовка в лесу у Сапицкой будки. Явилось человек 15 рабочих… Тов. Киров выступил с речью. Он говорил простым, понятным для рабочих языком, с большим подъемом… Выступило ещё человека 4 рабочих. Говорили они о своих нуждах. Рабочие задавали тов. Кирову много вопросов и получали на них ясные ответы…»

Судя по описанию Такоева, в 1910 году Киров – предводитель социал-демократической группы Владикавказа. Это важно отметить для сравнения с отрывком из редакции 1926 года: «1910–1914 гг. являются самыми кошмарными по сознанию своего бессилия в борьбе с самодержавием… Низы населения ушли в себя. Мы занимались революционным крохоборством. Мы чувствовали усталость. Мне с товарищами пришлось уйти в работу среди осетин, где влияние захватили осетинские национал-либералы. Мы… повели борьбу… выступив с беспощадной критикой чиновных лиц… (см. нашу полемику в газете «Казбек» или «Терек»)… у нас рабочих было слишком мало… Некоторую связь с рабочими поддерживали через рабочих Серобабова (убитый белыми) и Сидорова, которые тоже жаловались на упадочное настроение даже среди железнодорожных рабочих. В таком положении нас застала империалистическая война».

Как видим, в действительности владикавказских подпольщиков возглавлял вовсе не Киров, а рабочий-железнодорожник Федор Иванович Серобабов, переведенный во Владикавказ из Новороссийска. Именно он пытался привлечь к «революционной работе» Кирова, а не наоборот. Кстати, Мария Маркус, вспоминая об общении мужа «с отдельными местными революционерами», по имени сумела назвать лишь того самого «замечательного железнодорожника-рабочего Серобабова». Больше никого, и, верно, потому, что Сергей Миронович с ним одним частенько беседовал по душам у неё дома. Настроениям гостя сочувствовал, но браться за что-либо противозаконное не спешил. Понимал, что бессмысленно биться головой о… реальность. Не проломишь. А «сотрясение мозга» заработать – так одно он уже пережил. Зачем ему второе?..

Иное дело – по просьбе товарища Федора выступить перед рабочими с лекцией в какой-нибудь «народной библиотеке» или на свежем воздухе, на очередной воскресной «массовке». По полочкам разложить интересующую слушателей тему, откликнуться на любой даже очень каверзный вопрос. Для своих, типографских, Киров регулярно устраивал подобные «экскурсии за город», чтобы обсудить с ними наболевшее или текущий политический момент. А на правах главного редактора «Терека» Мироныч мог предоставить единомышленнику колонку для дискуссии с оппонентами из противоположного реакционного лагеря. Как поступил в случае с Такоевым.

Или такой прием. Торжественное собрание на Алагирском заводе в честь трехсотлетия Дома Романовых. В зале – много рабочих. На сцене за столом заводское правление. Киров как репортер, безусловно, присутствует. В разгар мероприятия он пишет несколько записок с вопросами и через своего человека с перерывом в несколько минут передает их разным рабочим, а те – в президиум. Первые вопросы вполне благопристойные, но третий или четвертый – не совсем. Главное, председательствующий не успевает сориентироваться и по инерции оглашает: «Чем помогает царь семьям погибших на Лене рабочих?» В зале оживление. Все ждут ответа, а представители администрации не знают, что сказать… Чем не способ агитации против монархии? И ещё неизвестно, что по силе воздействия эффективнее – отпечатанная в подпольной типографии листовка или в нужном месте в нужное время правильно заданный Кировым вопрос…

Его часто видели на заводе и в железнодорожных мастерских, располагавшихся друг за другом, сразу за вокзалом. Среди рабочих технической сферы он, по специальности сам техник-механик, чувствовал себя как дома, легко находя с ними общий язык. Они понимали его. Он понимал их. Ему явно не хватало атмосферы рабочего цеха, шумящих станков, хаотичного движения вокруг.

Кстати, Киров не считал зазорным посоветовать рабочим того или иного предприятия, как успешно посредством стачки «воевать» с хозяином за свои права. Помните, мартовское 1903 года письмо А.К. Глушковой? Конечно, и повзрослевший Костриков не проходил равнодушно мимо тех, кто жил «в страшной нужде». Исключением никто не являлся. Когда зимой 1913 года забастовали машинные наборщики типографии Казарова, требуя прибавки жалованья, Мироныч, судя по всему, втайне от бизнесмена-тезки помог им. Во-первых, полезной консультацией. Во-вторых, он, больше некому, позаботился о том, чтобы бастующих не подменили штрейкбрехеры: 16 февраля 1913 года большевистская «Правда» разместила заметку некоего «К-ко» с убедительной просьбой ко всем «линотипистам» «не ездить во Владикавказ», где происходила стачка их коллег «в типографии С. I. Казарова»[69]. Едва ли её владелец узнал о проделке собственного главреда, ибо маловероятно, чтобы Сергей Иосифович подобное простил…

Без малого пять лет Сергей Миронович наслаждался относительно спокойной, благопристойной жизнью известного владикавказского журналиста, через печать внушающего обывателю Терского края социал-демократические идеи. Он явно дорожил и обретенным статусом, и атмосферой в редакции «Терека», и вошедшим в привычку размеренным распорядком каждого дня. Судя по всему, не наступи Февраль семнадцатого, Киров так бы и оставался провинциальным публицистом из компании Сергея Казарова. В конце концов, во Владикавказе Мироныч имел все, что хотел. Все, кроме любимой женщины…

Характерный факт. После 1912 года Киров оборвал старые связи и с Томском, и с Уржумом. Родные сестры потеряли его из вида и долгие годы считали брата сгинувшим на царской каторге или в вихре революции и Гражданской войны. С сестрами Глушковыми и Александром Самарцевым сложилась та же ситуация. До 1934 года они не знали ничего о своем «крестнике» и «друге». Неблагодарный родственник забыл обо всех? Нет, конечно, людей он не забыл, однако ту жизнь, приютскую, обездоленную в Уржуме, нищенскую, унизительную в Казани и даже в Томске, опасно-легкомысленную, во многом безответственную, постарался из памяти вычеркнуть или хотя бы задвинуть в самые дальние закоулки, чтобы как можно реже вспоминать о прошлых невзгодах и ошибках.

Ни в Томск, ни в Уржум после 1912 года Мироныч нисколько не стремился. Желания навестить отчий дом, семью, друзей, похоже, не возникало. Зато во Владикавказ, где бы ни находился, спешил всегда и неизменно. И, как мы увидим, ни корниловский мятеж, ни Великий Октябрь не стали основанием или предлогом для отказа или хотя бы отсрочки с возвращением в ставший ему второй родиной Терский край. Единственным городом, на который Киров мог поменять Владикавказ, была Москва. И мы знаем почему…

Об отречении Николая II Владикавказ узнал 5 марта 1917 года. Горожане встретили новость с воодушевлением. Общественность направилась к зданию городской думы, дворцу барона Штейнгеля, на углу Крепостной и Лорис-Меликовской улиц. Киров тоже пришел туда и, по свидетельству рабочего Будагова, даже выступил на импровизированном собрании. В зале заседания думы, кроме гласных (депутатов), «масса народу»: «В двадцать четыре часа порабощенная многомиллионная страна, представляющая неограниченное поприще для произвола, беззакония и самоуправства, где городской и земский начальник чувствовали себя полными фараонами, эта страна вдруг стала свободной, народ её сам своими собственными руками начал творить свою судьбу…

В двадцать четыре часа расступилось море российского произвола, так беспощадно захлестывающее своими бешеными волнами все живое, дельное, патриотическое в великом значении этого слова, зарывавшее в свои глубокие пески все жемчужины русской мысли, творчества, гения…»

Мы процитировали статью Кирова, в тот же день опубликованную в «Тереке». Если её содержание и отличается от того, что наш герой произносил перед публикой прежде, чем направиться в редакцию, то деталями, но не сутью. Чувствуется, что случилось событие для Сергея долгожданное. То, о котором он в далеком 1905 году мечтал с друзьями – братьями Кононовыми, Михаилом Поповым – и с любимой, Надей Блюмберг… Тогда оно не свершилось. Тогда армия поддержала царя. Теперь она присоединилась к народу, и режим, мешавший людям жить свободно, счастливо, пал…

Дворец Штейнгеля, резиденция городской думы во Владикавказе.

[Из открытых источников]

В охватившей его эйфории Киров вряд ли задумывался о масштабах случившегося потрясения. Отречения Николая II, перехода власти к правительству из думских лидеров добивались давно. Однако к упразднению наследственной монархии никто в России, кроме социалистов, не готовился, на такой революционный финал не рассчитывал. Да и сам товарищ Киров, верно, слабо представлял, какой будет Россия без Романовых…

Буржуазной республикой? Несомненно, так и произошло бы, возглавь буржуазия революционный процесс. Оплаченная ею всеобщая стачка, давление ближайшего окружения принудили бы императора уступить трон сыну Алексею или брату Михаилу. Причем без всякого участия армии. В точности по шаблону октября 1905 года, когда тем же способом государя прижали так, что он с крайней неохотой даровал подданным весь перечень свобод (слова, печати, собраний, шествий, совести) и законодательный парламент (Государственную думу).

Буржуазия тогда же могла добиться большего, отстранить от власти и Николая II, однако отступила, довольствуясь завоеванными свободами, правами и возможностями. Её терпение иссякло летом 1915 года, когда император сначала согласился на формирование и независимую деятельность кабинета думского большинства («прогрессивного блока»), а потом передумал, назначив себя главнокомандующим всей русской армией. А царь-главком автоматически есть и глава правительства…

В феврале 1917 года события просто вышли из-под контроля тех, кто готовил отстранение императора. Заговорщики не учли настроения солдат столичного гарнизона. Монарх также не принял их во внимание. В итоге, когда рабочие выборгской и нарвской окраин Санкт-Петербурга по призыву большевиков устремились в центр города, на Невский проспект, власть отреагировала по своему шаблону: вывела им навстречу запасные батальоны полевых полков. И угодила в ловушку.

Рабочие шли говорить с солдатами, беседовать «за жизнь». С солдатами, уже не уверенными в том, что ведущаяся государем война – «правое дело». Поэтому будущее Романовых в тот момент зависело от одного. Хватит у власти выдержки не выводить войска до того, как демонстранты устроят на никем не охраняемом Невском погром и пепелище, – она устоит. Не хватит – дни её сочтены. Тот, кто рекомендовал большевикам ежедневно, методично прорываться с рабочими колоннами на Невский проспект, хорошо понимал, насколько хрупка лояльность царской России нижних чинов русской армии, в том числе составлявших столичный гарнизон. Два с половиной года изматывающей войны, фронтовых неудач, неразберихи в тылу действовали на солдатские умы посильнее антивоенных большевистских прокламаций. Единственное, что крепко держало солдата: он присягал царю. И чтобы изменить данной клятве, нужен весьма веский довод. Его и предоставил самолично Николай II, распорядившийся вечером 25 февраля стрелять по мирным демонстрантам.

Солдаты открывали огонь по толпе 26 февраля. А на следующее утро петроградский гарнизон вышел из повиновения. «Человек с ружьем» не выдержал, нарушил присягу и спутал карты всем: и монархистам, и либералам, и социалистам, и даже большевикам. Никто не готовился к тому, что революцию совершит не пролетариат, а солдат, который неожиданно стал главным действующим лицом истории. Он, как правило, выходец из крестьянской среды, отныне решал, куда Россия повернет. К парламентской монархии, как в Англии, к президентской республике, как во Франции и Америке, или к республике советской, за которую активно выступали социалисты – социал-демократы от имени рабочих и эсеры от имени крестьян.

Кто перетянет мужиков в серых шинелях на свою сторону, тот и победит. А значит, многое, если не все, отныне зависело от навыков и таланта партийных агитаторов. В марте 1917 года вдруг выяснилось, что самая нужная профессия «сейчас» – оратор, трибун. И, помня кировское кредо, мы не удивляемся очередному повороту в его жизни…

Киров спешил в редакцию «Терека» и покинул особняк Штейнгеля днем 5 марта довольно рано. Митинг в думской резиденции был в самом разгаре. Обсуждалось создание гражданского исполнительного комитета, призванного заменить во Владикавказе царскую администрацию. Решили сформировать его методом кооптации: гордума делегирует пять человек, «союз рабочих» – двух, прочие, в том числе местный гарнизон, – по одному. «Союз рабочих», он же Временный совет рабочих депутатов, образовался накануне, 4 марта, на встрече представителей «двадцати фабрик, заводов и организаций Владикавказа». Избранный им оргкомитет по созыву постоянного совета возглавил социал-демократ большевистского крыла В.П. Передков, рабочий завода «Алагир». Примечательно, где прошла «встреча» – «в помещении Терского союза учреждений мелкого кредита» на Александровском проспекте.

«Кредитный союз» помог ведущим рабочим коллективам города сформировать свой орган, разумеется, не из чистого альтруизма. Предполагался блок рабочих с «мелкими кредиторами» в новой структуре городского самоуправления – гражданском исполкоме. От «заимодавцев» в нём заседал Н.П. Скрынников, меньшевик, «бывший кооператор», то есть член Терского союза кооперативных оптовых закупок. «Кооперативный союз» тоже имел своего делегата в исполкоме. А возглавлял «кооператоров-оптовиков» эсер Ю.Г. Гамалей. Скрынников – социал-демократ. Между ними, выразителями двух социалистических течений, сразу же началась борьба за места в новых революционных институтах – исполкоме и совете. Первый раунд 5 марта выиграл Скрынников. Он стал одним из товарищей председателя гражданского комитета, делегат от совета рабочих Семенов – вторым секретарем. От «кооператоров» в президиум не избрали никого.

Киров пока что находился в тени. А 8 марта 1917 года в клубе чиновников на Александровском проспекте около восьми вечера собрались уполномоченные уже от сорока девяти предприятий Владикавказа, чтобы выбрать постоянных членов рабочего совдепа. Среди тридцати депутатов оказалось достаточно бывших крестьян, чтобы провозгласить главой эсера Гамалея, посланца «общества закупок». Социал-демократы потерпели чувствительное фиаско. Председательствовавший на заседании Скрынников не набрал нужного количества голосов и в Совет не попал. Большевики Передков, Казиненко (от «алагирцев»), Турыгин (от типографий), Маркус (от учителей) прошли, а лидер владикавказских эсдеков не прошел…[70]

Впрочем, сдаваться Николай Павлович не думал. Понимая, насколько важно вернуть социал-демократам лидерство в рабочем совете, Скрынников, во-первых, предложил большевикам бороться с эсерами сообща, для чего произвести формальное объединение, во-вторых, поинтересовался, как у них обстоят дела с агитаторами. Есть ли кто-либо способный заткнуть за пояс эсеровских «соловьев». На том общем собрании 9 марта в конторе «союза мелкого кредита» присутствовало шестнадцать эсдеков. Из них большевиков всего трое: В.П. Передков, В.В. Будагов, Е.А. Полякова. И они без колебаний назвали имя самого лучшего оратора из своих: «Костриков! Киров! Из «Терека»!» Правда, в совместный исполком РСДРП (из пяти членов), тогда же избранный, Костриков не попал. Его ввели туда только «через несколько дней». Факт, свидетельствующий о том, что в начале марта семнадцатого Сергей Миронович лидером владикавказских большевиков не был. Иначе бы несколько дней не ждали…

Чем же занимался Киров в тот судьбоносный для владикавказских социал-демократов день? Он и шурин Яков Маркус «разбирали весьма важные документы разгромленного жандармского управления». Мечта любого журналиста, но отнюдь не партийного вожака. Тогда каким же образом Киров стал депутатом в рабочем совете по партийной квоте РСДРП? Не иначе слово свое сказал Передков. Сам он – уже в совете, а двум другим (Поляковой и Будагову) не с руки возражать Скрынникову, пожелавшему отдать одно место от партии, большевистское место, главному редактору «Терека». Ведь сами же считали, что красноречивее Мироныча оратора не найти… Так, волею судеб 9 марта Сергей Костриков был заочно избран депутатом.

Оставалось узнать, согласен ли товарищ Киров взвалить на себя столь трудную миссию: «перековать» эсеровский рабочий совдеп в социал-демократический. Он недолго думая ответил согласием, хотя весьма смутно представлял, как одолеть эсеровское влияние. Скрынников, тоже вошедший в совет по партийной квоте РСДРП и возглавивший в нём политическую секцию, предлагал объединить два совета – рабочий и солдатский, сформированный частями местного гарнизона 14 марта. Однако солдаты в большинстве – те же крестьяне и стоят на той же эсеровской платформе. Чем поможет сложение двух эсеровских структур в одну?..[71] Конечно, солдаты – сила, военная сила. Надежная опора, в случае чего. Но прежде их нужно завоевать…

Яков Львович Маркус с сестрами Софьей и Марией. [РГАСПИ]

Пока же ситуация развивалась в противоположном направлении. Почему Скрынников потерял контроль над рабочим советом? На первом собрании 4 марта доминировали делегаты с предприятий, где преобладало социал-демократическое влияние. Железнодорожные мастерские, Алагирский завод, типографии… Итог: председателем избран большевик Передков, младший партнер Скрынникова. А 8 марта в выборах участвовало на порядок больше делегатов (один от тридцати рабочих). Народ в основном ремесленный, артельный, из прислуги или конторских служащих. И, как правило, с крестьянским прошлым. Неудивительно, что они проголосовали за эсеров. К ним-то Кирову и предстояло отыскать нужный подход. Но начать он решил с солдат. Да, в казармы его вряд ли пустят, но вот на заседаниях солдатского совета выступить позволят как представителю совета рабочих. Солдатских депутатов всего тридцать два. Эсеры господствуют, но есть и эсдеки. Так что увлечь за собой десяток-полтора служивых – не такая уж и фантастическая задача…

Провернуть то же самое с депутатами от рабочих (напомню, таковых всего тридцать) сложнее, поскольку рядом лидеры эсеров – председатель совета Гамалей, товарищ председателя И.М. Семенов. Обрабатывать своих колеблющихся товарищей не дадут. Остается идти в коллективы, чьи делегаты 8 марта поддержали проэсеровских депутатов, чтобы агитировать всех – и самих делегатов, и тех, кто этих делегатов выбирал.

А теперь процитируем Т.М. Резакову, сотрудницу редакции «Терека», хорошо знавшую нашего героя: «По поручению большевистской фракции большую работу среди солдатской массы проводил С.М. Киров, который часто выступал на собраниях Совета солдатских депутатов». Как видим, работа с военными велась по «легкому» варианту, эффективному на короткой дистанции. В родном совдепе Мироныч действовал иначе.

Сложилась легенда, будто в марте 1917 года во Владикавказе восьмичасовой рабочий день ввели благодаря настойчивости большевиков и чуть ли не ораторский дар Кирова убедил всех принять положительную резолюцию. Это не так. Да, 10 марта в зале вспыхнул жаркий спор по данному вопросу, но в итоге эсеровское большинство постановило: восьмичасовому рабочему дню быть. Затем лидеры совета провели консультации и заключили «соглашение со всеми предпринимателями», взяв за образец порядок, принятый в Петрограде. Спустя две недели, 25 марта, владикавказская печать оповестила всех о достигнутом эсерами успехе: закон о восьмичасовом рабочем дне, причем без сокращения зарплат, утвержден[72].

Нашему герою в те дни было совсем не до дебатов в городском совете. На заседаниях он попросту отсутствовал. Судя по газетным репортажам и отчетам, от фракции большевиков слово постоянно брал Передков. Василий Порфирьевич, ссылаясь на наказы рабочих, 21 марта потребовал ввести во Владикавказе сухой закон, 8 апреля поддержал создание особого продовольственного комитета, 11 апреля иронизировал по адресу членов гражданского исполнительного комитета[73].

Где же пропадал Киров? Киров, судя по всему, «гулял» по городу. В один день мог зайти на табачную фабрику Вахтанговых (1 делегат-выборщик), потолковать с людьми, в другой – на мельницу Якова Ходякова (1 делегат-выборщик) за тем же, потом – на мукомольную фабрику Прохановых (6 делегатов-выборщиков), лесопильный заводик Воробьева (2 делегата-выборщика), крахмальный заводик братьев Мостовенко (2 делегата-выборщика), к служащим почтово-телеграфной конторы (5 делегатов-выборщиков), к городским фонарщикам (1 делегат-выборщик)…

Мелких предприятий с коллективами от двух-трех десятков до сотни человек во Владикавказе имелось немало. Но на предстоящем перевыборном «делегатском собрании» именно от них зависело, устоит эсеровское большинство в совете или нет. А, как признавал очевидец кировских выступлений, речи Мироныча «всегда… производили такое громадное впечатление, что аудитория, иногда даже настроенная против большевиков, слушала его с затаенным дыханием, не прерывая, и принимала большевистскую резолюцию»[74].

Тем временем совет по докладу Гамалея 25 марта 1917 года на внеочередном «делегатском собрании» увеличил число депутатов. Председатель запросил тридцать, получил двадцать четыре новых члена. Понятно, что за две недели Киров не успел достичь нужного эффекта, а потому пополнение на расстановку сил в рабочем «парламенте» повлияло слабо. Зато недели через три желанная для социал-демократов тенденция обозначилась. 6 апреля солдатский совдеп выбрал нового председателя – старшего писаря А.А. Жолкевского, члена РСДРП. В рабочем совете своего рода сенсация произошла 11 апреля, когда по докладу Скрынникова в исполнительный гражданский комитет Владикавказа совдеп делегировал добавочно двух эсеров и четырех социал-демократов, в том числе Кирова[75].

Что помимо природного кировского обаяния побудило десятки артельных, ремесленных и кустарных «бригад» Владикавказа сменить политические ориентиры? Возможно, инициатива упразднения промежуточного звена между советом и рабочим – «делегатского собрания». Долой делегата-выборщика! Давайте избирать депутатов напрямую! Одного от, скажем, ста рабочих! Если вас два-три десятка, объединяйтесь с соседними коллективами, а лучше формируйте профессиональный союз, и вперед! Этот депутат будет по-настоящему вашим, зависеть от вас и отстаивать в совете прежде всего интересы вашего «союза» «предприятий»…

В начале мая 1917 года особая комиссия Владикавказского совета во главе со Скрынниковым и Кировым внесла на рассмотрение депутатов именно такой проект реформы: предприятия сами отбирают депутатов, по одному от ста человек. Бюро профсоюзов, эсеры и эсдеки присылают ещё девять (каждый по три). Затем совет формирует исполком.

Комиссию из шести социал-демократов и одного эсера образовали 2 мая, после чего Гамалей и Семенов заявили об отставке. Так эсеры признали свое поражение: большинством в совете они более не располагали, хотя в зале сидели не новички, а все тот же состав, избранный 8 и 25 марта. Однако настроения депутатов изменились, ибо изменились настроения коллективов, их пославших. Они одобрили реформу. Депутаты второго созыва – 79 от 6900 рабочих Владикавказа и шесть от двух партий – собрались 11 мая на первое заседание обновленного совета. Совета с социал-демократическим большинством! Большинством, «добытым» Кировым![76]

«До кооптации Кирова партийный комитет работал вяло», – будет вспоминать Евдокия Полякова, секретарь горкома РСДРП. Вообще-то комитет возник 9 марта 1917 года, а Кирова туда ввели «через несколько дней»… Мемуаристка, видимо, неудачно выразилась, желая подчеркнуть, насколько повезло социал-демократам и в особенности большевикам, что за агитационную работу горкома РСДРП взялся главный редактор «Терека». Ещё вчера «среди солдат и мелких служащих» широкой популярностью пользовался господин Гамалей, умевший «вовремя ввернуть слово о земле и воле». Ни Скрынников, ни Передков тягаться с ним не могли. Но вот появился Киров, и за два месяца от непререкаемого авторитета лидера эсеров осталось не так уж много.

Как точно заметил в воспоминаниях Симон Такоев, в 1917‐м меньшевик-интернационалист, в Осетии тогда люди «шли не за партиями, а за личностями, так или иначе известными массам»[77]. Журналиста Кострикова, вернее, Кирова с дореволюционного периода хорошо знали многие рабочие завода «Алагир» и железнодорожники, в кругах местной интеллигенции о нём также слышали. Весной 1917 года с ним близко познакомились рабочие кустарных производств и «мелкий служащий». А гарнизонный солдат? Вряд ли.

Главной задачей Мироныча было перевести на крепкие социал-демократические «рельсы» рабочий совдеп, а солдатский – как получится. Там, напомню, всего тридцать два делегата. Однако и там он выступал и, похоже, большую часть сагитировал. Правда, успеха достиг временного, ситуативного. После очередных перевыборов в солдатском совете вновь возобладали эсеры. Вот здесь-то и сработала идея Скрынникова объединить два совета, чтобы опекать солдатских «вождей». А не выйдет «опекать», то хотя бы поставить военных под надежный рабочий присмотр. И труды Сергея Мироновича не пропали даром. Оказавшись под «рабочими», «солдаты» вольно или невольно считались с социал-демократическим курсом старшего партнера, до конца года оставаясь под сильным его влиянием.

Уже 19 марта состоялось первое совместное заседание депутатов от солдат и рабочих. Тогда же постановили проводить такие встречи регулярно, раз в неделю, по воскресеньям. Окончательное слияние свершилось 17 мая 1917 года, после реорганизации рабочего совета. Причем автономия каждого сохранилась в виде секций – рабочей и военной.

А что же Киров? «Мавр сделал свое дело. Мавр может…» Уходить? Нет, ни в коем случае. Ни Скрынников, ни горстка владикавказских большевиков распрощаться с ним, потерять связь с таким самородком в области агитации и пропаганды, конечно, не хотели. Сам Мироныч, судя по документам, вовсе не рвался в органы новой революционной власти. Соответствующие вакансии занимал по крайней необходимости. Депутатом совета и членом горкома РСДРП стал. Выполнение задачи требовало. И в гражданский исполком Владикавказа 13 апреля со Скрынниковым пришел, чтобы в тормозящей революционные процессы инстанции поддержать партийного лидера метким, образным словом, если понадобится. А идти гласным в городскую думу – нет, извините. Какая в том крайняя необходимость? Хотя ему наверняка предлагали. 23 апреля оба совета (рабочий и солдатский) отобрали шестьдесят кандидатур. В список попали большевики Передков и Маркус. А Киров отсутствует. Ясно, что сам не пожелал[78]…

И большевиков Владикавказа он не возглавлял. Утверждения советского канона об обратном – мягко говоря, преувеличение. За собой их вел рабочий Василий Передков. Разумеется, авторитет известного журналиста и социал-демократа с революционным прошлым позволял Сергею Кострикову легко выдвинуться в большевистские лидеры. Но Мироныч явно к этому не стремился. К тому же с марта до середины мая ему было не до руководства фракцией. А в середине мая во Владикавказ приехал более именитый, чем Киров, большевик – Иван Дмитриевич (Мамия) Орахелашвили, который и принял от Передкова городскую организацию. Можно не сомневаться, без всяких сожалений со стороны нашего героя.

Не будем забывать, кто «сейчас», на исходе весны семнадцатого, по-прежнему «нужнее всего»: агитработник! И Киров получает признание независимо от партийной и фракционной принадлежности. Между прочим, временным председателем совета 7 мая 1917 года избрали меньшевика Скрынникова, тремя заместителями – Кирова, Латынина и Передкова. Латынин – эсер, Передков – большевик, оба они – заместители от фракций. Как видим, от каждой фракции в президиуме – по представителю, только от большевиков – двое. Не слишком ли много, учитывая, что по количеству мандатов большевики в совете пока проигрывают и меньшевикам, и эсерам? А если слишком, то Кирова Николай Павлович поставил рядом по крайней необходимости, как «товарища», незаменимого по части красноречия и ораторского искусства. По советской классификации, заместителя по политической части.

Более того, Скрынников уже нашел для нефракционного зама новое важное задание. Как вспоминала Евдокия Полякова, тогда «меньшевики были заняты Областным Гражданским Комитетом и старались сбить с позиции с.-р. в Совете Рабочих Депутатов». О том, как «сбили эсеров», мы знаем. А областной гражданский комитет предстояло сформировать на съезде делегаций от всех исполкомов Терской области (городских, сельских, национальных) и советов (рабочих и солдатских). Первую попытку предприняли 29 апреля 1917 года. Однако отсутствие ряда делегаций от горских народов вынудило отложить форум на три недели. Скрынников участвовал в собрании. На правах секретаря сидел за столом на сцене, наблюдал за мероприятием, по окончании которого пришел к неутешительному заключению, что социал-демократам в областкоме ничего не светит. Контролировать орган будет терская национально-казачья элита.

И верно, съезд, длившийся три дня (18–20 мая), избрал исполком, далеко не социалистический. В первых рядах – вожди «туземцев»: кабардинцы Таусултан Шакманов (секретарь) и Пшемахо Коцев (председатель), балкарец Басият Шаханов, кумыцкий князь Туган Алхазов, ингуш Васан Джабагиев, осетин Александр Цаголов, чеченцы Муслим Чермоев, Ибрагим Чуликов и Мусса Назиров. За ними – станичная старшина: Иван Бычков, Иннокентий Карачанский, Михаил Романьков во главе со своим войсковым атаманом Михаилом Карауловым (товарищ председателя). Социалисты – в арьергарде: эсер Карапет Мамулов, эсдек Георгий Печерский (секретарь), эсдек Сергей Киров.

Да, именно так. Сергей Киров – один из двадцати шести членов областного исполкома. Нетрудно догадаться, зачем Николай Скрынников откомандировал его туда. В случае форс-мажора Мироныч – единственный, кто может в последний момент остановить даже эту публику от принятия опрометчивых, роковых решений. Ну а не сможет, значит, никто другой тоже не сможет и подавно…[79] По счастью, за весь семнадцатый год никаких ЧП, требующих кировского вмешательства, не случилось. Так что здесь ему отличиться не довелось, и, по существу, в Терском обкоме он почти год исполнял роль простого статиста.

В знаменательный день 17 мая 1917 года Кирова избрали одним из восьми делегатов (по четыре от рабочей и военной секций) на вышепомянутый областной съезд исполкомов и советов, а ещё членом исполкома Владикавказского совета (одним из десяти от рабочей секции). Тогда же Скрынникова утвердили в должности председателя объединенного совета, а Орахелашвили – членом исполкома совдепа. Правда, не Ивана Дмитриевича, а Марию (Мариам) Платоновну, супругу военврача Орахелашвили, возвратившегося с германского фронта во Владикавказ буквально на днях.

О своем знакомстве с «прекрасным человеком» новый лидер владикавказских большевиков написал семнадцать лет спустя: «Это было в мае 1917 года во владикавказской объединенной организации социал-демократов… Скрынников произнес приветственную речь по поводу вхождения социал-демократов в министерство временного правительства.

От большевиков выступал Киров. Его встретили напряженным молчанием. Большинство организации в то время шло за меньшевиками. На трибуну вышел невысокого роста человек, в черной рабочей куртке, человек спокойный и уверенный в себе. Он начал говорить грудным и низким голосом, спокойно, без лишних жестов, без аффектации, так, что я сам не заметил, когда именно его речь захватила внимание, приковала к себе, завладела всеми присутствующими…

Он клеймил предательство соглашателей, он не оставлял камня на камне от сладеньких выступлений меньшевиков».

Клеймил… Орахелашвили определенно сгустил краски. В духе другой, совсем другой эпохи. Не мог Киров в мае семнадцатого «клеймить» поведение Скобелева и Церетели, занявших министерские посты. Такого оратора никто бы не стал слушать. Освистали и согнали бы с трибуны. Взялся осуждать – приводи факты, аргументы, доказывай. Если хочешь, чтобы аудитория хоть в чем-то с тобой согласилась.

Киров на том собрании не клеймил, а очень тонко, со знанием дела критиковал поступок двух социал-демократов из Петроградского совета. В итоге меньшевистское большинство политический маневр дуэта пусть и одобрило, но, во-первых, не сочло подобную практику «нормальной», а во-вторых, потребовало от обоих министров ответственность нести прежде всего «перед партией в лице её центральных учреждений».

Что касается даты примечательного события, то оно состоялось 13 мая 1917 года в помещении Ольгинской женской гимназии. За четыре дня до избрания обоих членами нового исполкома объединенного совета. Кстати, пост заместителя председателя Киров утратил. Две вакансии из четырех отошли военной секции. 20 мая их заполнили эсеры Н.И. Факов и М.Г. Попов, первый председатель солдатского совета. А единственным замом от рабочей секции, естественно, выбрали большевика (председатель Скрынников – меньшевик). Причем не Передкова, а… Казиненко, тоже рабочего с Алагирского завода. Ещё одно свидетельство того, что не Киров возглавлял большевиков Владикавказа. Рокировку же, очевидно, вызвало «межвременье» после приезда И.Д. Орахелашвили. Новый лидер дела ещё не принял, а старый поспешил обязанности предводителя с себя сложить[80].

Здание Ольгинской женской гимназии, где располагался Владикавказский совет рабочих депутатов с мая по август 1917 г. [Из открытых источников]

А Киров? Он по-прежнему состоял членом областного комитета, членом исполкома Владикавказского совета и членом комитета РСДРП. Талантливый и пользующийся немалым авторитетом оратор, однако, не спешивший бросаться в полемику с оппонентами. К примеру, после Первомая (напомню, праздник отмечался 18 апреля) внутри горкома РСДРП между большевиками и меньшевиками вспыхнул спор из-за знаменитой речи, произнесенной Лениным на Финляндском вокзале: буржуазная революция должна перерасти в социалистическую. Оппоненты так распалились, что срочно запросили у Скрынникова экстренного созыва горкома. А тот, прочитав ленинские лозунги, заявил, что «бредовые идеи» обсуждению не подлежат, а большевикам посоветовал, если уж невтерпеж, «обсуждать что угодно втроем». От большевиков в горкоме – три человека (Передков, Полякова и Киров). Интересно, но Полякова, описавшая этот эпизод, никак не конкретизировала кировскую позицию в данной стычке. На дискуссии настаивали единственно она и Передков. А наш герой, скорее всего, промолчал. Промолчал, памятуя о дорого стоившей всем собственной запальчивости образца 1905 года?..

«Переходный» период в руководстве большевистской фракции длился недолго. 6 июня 1917 года на общем собрании социал-демократы переизбрали комитет. В новом числилось двадцать членов. 8 июня они избрали Скрынникова председателем, Орахелашвили и Кирова – товарищами. Первый возглавил фракцию ленинцев, второй остался заместителем по политической, агитационной части[81].

Список членов Терского областного комитета, опубликованный в «Терском вестнике» 7 июня 1917 г.

[Из открытых источников]

Шестого июля 1917 года во Владикавказе на Ярмарочной площади перед стенами Покровского женского монастыря вспыхнула ссора. Извозчик, остановив свой фаэтон, велел четырем седокам – ингушам – вылезать из экипажа. Те воспротивились. Слово за слово, в ход пошли кулаки. Четверо на одного! Мужик позвал на помощь. На крик сбежались солдаты, стоявшие поблизости. Одного из них ранили кинжалом. Товарищи недолго думая пустили в ход винтовки. Трое «туземцев» упали замертво, один успел скрыться. Он-то, похоже, и поднял тревогу в ингушском предместье Шалдон, юго-восточнее железнодорожных станций – пассажирской и товарной. Земляки поспешили отомстить первой встречной группе в серых шинелях. И понеслось. Осада русскими солдатами ингушской слободы длилась почти сутки. На следующий день бой стих. Погибших насчитали свыше двадцати.

Однако инцидент взбудоражил всю округу, и прежде всего соседние ингушские села. Назревало масштабное межнациональное столкновение, на руку которому играли две ключевые проблемы региона, так и неразрешенные Российской империей. Во-первых, конфессиональное и культурное различие между двумя «союзами народов» – исламским (чечено-ингушским) и христианским (осетино-русским). Вторая, земельная, чересполосица являлась производной от первой. С целью разъединения и сдерживания двух «горячих», «ненадежных» вайнахских этносов по окончании Кавказской войны царизм активно содействовал возникновению на их землях линий казацких станиц и конгломераций осетинских сел, что мешали чечено-ингушской консолидации и сковывали потуги к любого рода сопротивлению.

Новая, революционная власть полагала возможным посредством вовлечения ингушей и чеченцев в общий процесс социалистического строительства нейтрализовать старые противоречия. Социалистическая идея, наверное, могла бы ослабить культурный и религиозный антагонизм. Но как быть с несправедливостью в вопросе земли?..

Мирить обе стороны, учинившие сражение в предместье Владикавказа, бросились все, в том числе и депутаты совета.

Член РСДРП с 1910 года, большевик И. Зейликович вспоминал:

«…на базаре во Владикавказе… солдаты вздумали расправиться с приехавшими ингушами.

В то же самое время сообщили: в селении Базоркино готовится вооруженное нападение на Владикавказ. И тогда Киров один, невооруженный… отправился в Базоркино.

Один из знакомых мне горцев потом рассказывал:

Отчаянным он оказался. Прискакал – и прямо в толпу. Один…

«Что вы делаете?» – говорит. Смотрим. По обличью, разговору – городской человек. Почему сюда попал? Хотели легонько оттолкнуть, чтоб не мешал. А он одно: революция, сознательность, люди – братья. Видно, веру в народ имеет. А когда кто в народ верит, ему все тоже доверяют. Подходят к нему двое горцев, спрашивают:

«Большевик?»

«Большевик».

«А, шайтан!»

Приезжий хохочет:

«Ну, какой же я шайтан? Ни хвоста, ни рогов».

«Нет, шайтан! Хитришь, нас к себе переманить хочешь».

«А вот это верно, хочу! И не почему-нибудь, а потому, что для вас другой дороги нет. Со временем все к большевикам придете!»

Тут и в толпе засмеялись: правильный человек».

Базоркино – одно из шестнадцати сел Назрановского округа, самое многочисленное, самое богатое. В принципе, неформальная ингушская столица. Её позиция – во многом решающая для всех остальных. По словам мемуариста, Киров обаял горцев личной отвагой и революционной фразеологией. Не маловато ли, чтобы успокоить народ, опасающийся атаки вооруженных солдат владикавказского гарнизона и требующий возмездия?

И ведь точно, не Киров ездил в Базоркино тушить конфликт. Занималась этим особая комиссия из трех человек: председателя краевого съезда советов полковника Щедринского, представителя главкома Кавказской армии подполковника Моисеева и депутата Владикавказского совета Элердова. Почему Щедринский и Моисеев, понятно. Они – от армии и краевой власти. Но почему Элердов, а не Киров? А потому, что Иосиф Исидорович Элердов – грузин по национальности, по сути, горец и к тому же уроженец Владикавказа. Местную специфику знает гораздо лучше.

Примечательно, что и 7 июля с солдатами столичного гарнизона (семьсот делегатов от бригадных, полковых, батальонных и ротных комитетов, от различных военных команд и дружин) говорил опять же не Киров, а Скрынников. Лицо, облеченное властью, уполномоченное отвечать на вопросы, волнующие солдат.

Так что же, история Зейликовича – легенда наподобие томской, о героическом прорыве? Автор «цитирует» безымянного очевидца, «одного из знакомых… горцев». Не для того ли, чтобы претензии лично ему не предъявляли? Нет, это не легенда. Мироныч побывал в Базоркино. О его поездке «в ближайшие ингушские аулы» в июле семнадцатого сообщает и К.А. Гатуев, юный приятель нашего героя, осетин по национальности и тоже большевик. Ничего конкретного, зато ссылаясь на слова Кирова: ездил, общался, возвратился невредимым, в аулах «уверяли в полном доверии к совету», «говорили, что они знают действительных виновников». И еще: «Меня встречали подчеркнуто вежливо»!

По всему видно, что визит состоялся не по горячим следам, а позднее, когда страсти улеглись и ингуши более или менее успокоились. И отправился к ним Киров не по поручению Скрынникова, а явно по собственной инициативе – знакомиться, искать общий язык[82]. В чем, похоже, преуспел, завоевав у ингушей определенное уважение и доверие. Появился задел на будущее, который ещё пригодится.

Впрочем, для урегулирования конфликта ингушей с русскими, прежде всего казаками, кировского авторитета все же не хватало. Все упиралось в разногласия из-за принадлежности земли, прежде всего на Сунженской линии. И ингуши, и чеченцы считали её своей, исконной, неправедно отнятой казаками. Пока над всеми возвышалась монархия Романовых, терпели. Стоило ей рухнуть, немедленно оспорили полувековой порядок. Пошли разбои, грабежи, вооруженные нападения. Надеялись таким, «набеговым», способом выжить сунженских казаков с насиженных мест. А казаки не уходили. Рыли окопы, обустраивали пулеметные гнезда, командные пункты, превращали станицы в укрепрайоны. Прямо как на германском фронте. И все рядом с Владикавказом, под боком у революционных властей – областного исполкома, городского совдепа, ЦК Союза объединенных горцев.

Владикавказ. Атаманский дворец. [Из открытых источников]

Те пытались примирить враждующие стороны. Однако «сегодня – соглашение, а завтра вновь убийства, и желанный мир опять является мечтой… Вновь споры, раздоры и взаимные обвинения». 5–8 августа 1917 года исполком в лице председателя П. Коцева свел в Атаманском дворце Владикавказа ингушей с казаками на объединенном съезде. Вроде бы договорились, подписали соглашение, пожали руки, обнялись. А прописать, как быть с землей, «запамятовали». Все беды свалили на «порочных лиц», «провокаторов», которых поклялись выявлять, ловить и карать.

Если верить Гатуеву, он с Кировым присутствовал на заседаниях съезда. «Мироныч был сосредоточен и молчалив». И уже после съезда при встрече с новым знакомым, Беталом Калмыковым, вроде бы произнес: «Беспокоюсь за чеченцев, за ингушей. Подерутся они с казаками». И они действительно подерутся, месяца через три. Ведь «посредник» – областной исполком – так и не рискнул, не посмел «особую… из ингушей и казаков комиссию», избранную в первый день, запереть подобно римским кардиналам в одной из комнат дворца и не выпускать до тех пор, пока «конклав» не придет к какому-нибудь разумному компромиссу в главном деле – о спорных территориях.

Кто такой Калмыков? Молодой честолюбивый кабардинец, уроженец села Атажукина, успешный коммерсант, в прошлом батрак, приказчик, а затем и компаньон богатого помещика и лесопромышленника Ржевского. Во время войны снабжал фуражом, провиантом и обозными лошадьми Кавказский фронт, после Февраля продолжал те же поставки, признавая Временное правительство, но, видно, к осени революционный вихрь настиг и его. Он отправился во Владикавказ, чтобы разыскать Кирова и заполучить инструкции, «как нам дальше поступить». «Нам», революционной группе кабардинцев из Атажукина III (ныне село Куба), связанной с Георгиевском, куда для военных сопровождали конные табуны и провизию. Между тем в столице Кабарды и Балкарии – Нальчике – с весны работал комитет РСДРП. Однако кировский гость направился не туда, а в «центр». Но почему к Миронычу, а не к Скрынникову? Киров мог убедить Николая Павловича согласиться на автономию «георгиевских» кабардинцев от Нальчика, на их прямое подчинение Владикавказу. А без Кирова Калмыкова вряд ли бы стали слушать: окружной комитет РСДРП существует, извольте координировать свою деятельность с ним.

Б.Э. Калмыков.

[Из открытых источников]

Можно догадаться, что побудило нашего героя поддержать будущего «хозяина» советской Кабардино-Балкарии. Рекомендация, которую тот имел. От Талиба Псабидовича Кашежева, уважаемого кабардинского просветителя, этнографа, публициста, «учителя», старейшины села Кармова (Каменномостского). Расположено оно не так далеко и от старого, и от нового Атажукина. В июле 1911 года по дороге к Эльбрусу Киров с Лучковым заночевали в доме Кашежева. Познакомились. Побеседовали. Общительный альпинист понравился почтенному кабардинцу. При первой же оказии Киров вновь заглянул на «огонек» в Кармово и произвел хорошее впечатление и на семью Кашежева, и на многих его односельчан… «Веселый и простой русский гость… подробно расспрашивал о делах деревни, живо интересовался обычаями кабардинцев, много шутил. И все это у него получалось просто, располагало к нему людей».

Позднее, будучи предоблисполкома Кабардино-Балкарии (1920–1930) и первым секретарем Кабардино-Балкарского обкома ВКП(б) (1930–1938), Бетал Калмыков придумал красивую легенду о своей первой встрече с Кировым. Он, вожак Зольского восстания (в 1913 году крестьяне в знак протеста пригнали «живой поток» домашнего скота на Зольские пастбища, отобранные у них в пользу коннозаводчиков; акция закончилась мирно), после отчаянного боя с царскими войсками скрылся в предгорьях Эльбруса. И вот как-то проводник вывел на беглеца одного русского человека, «туриста». Тот искал спутников для восхождения на Эльбрус. Слово за слово, разговорились «о жизни». В итоге «турист» прожил с «партизаном» несколько дней. «Так завязалась дружба, большая дружба Бетала с Кировым». А имя проводника обнародовала 1 декабря 1936 года газета «Известия»: «…Однажды у пещеры появился старик Талиб Кашежев из селения Каменномостское. За ним шел невысокий, коренастый человек, с широким русским лицом, с лицом открытым, ясным, с лицом честного человека…»

В действительности знакомство Мироныча с «мудрым кабардинцем» (выражение Максима Горького) состоялось, судя по всему, много позже, не ранее сентября 1917 года. В воспоминаниях Калмыкова фигурирует не Скрынников, а большевик Ной Буачидзе, о котором речь впереди. Оно и неудивительно. Верный ленинец, затем сталинец Бетал Калмыков, естественно, не мог даже накануне Великого Октября принимать советы о том, как «организовать побольше отрядов», кого «поставить комиссарами», кого «на съезды выбирать», от заместителя Скрынникова, лидера владикавказских меньшевиков…

Это знакомство с Кировым окажется для предпринимателя-кабардинца судьбоносным. Киров его запомнит. Вскоре приедет к нему в Георгиевск. Выступит на митинге. Между обоими и вправду возникнут если не дружеские, то приятельские отношения. Калмыков обретет в Мироныче покровителя, Мироныч в Калмыкове – верного и ревностного сторонника и почитателя[83].

Как видим, если на востоке от Владикавказа Кирову завоевать авторитет среди местных народов было нелегко, то на западе – у кабардинцев, балкарцев и осетин (вспомним того же Гатуева или Такоева) – он приобрел друзей и хороших знакомых ещё до революции. Тут, случись что, Киров мог сыграть роль главного миротворца. Однако летом 1917 года в Осетии, Кабарде и Балкарии было, по счастью, ещё тихо и посредники не требовались. Пока не требовались…

На очередном заседании Владикавказского совета 17 июня 1917 года Сергей Миронович попросил «вне очереди, в спешном порядке» рассмотреть вопрос «о бойкоте местным союзом печатников печатания прокламаций большевиков». Несмотря на протесты эсеров, он кратко изложил суть дела: грозненские большевики заказали «отпечатание прокламаций», а «местный союз печатников… не допустил её в печать, выставляя различные мотивы… этот союз один раз уже бойкотировал в печати партию народной свободы, но по постановлению союза союзов и исполнительного комитета бойкот был снят». Затем Киров вновь предложил обсудить «вопрос в первую очередь» и зачитал спорный текст, призывавший превратить войну империалистическую в гражданскую.

Совет просьбу уважил. Дискуссия разгорелась жаркая. Большевики, ведомые Орахелашвили, схлестнулись с эсерами во главе с Гамалеем. Скрынников выступил уклончиво: «Я… никак не могу разделить мнения большевиков», однако и «механически бороться против… партии нельзя… это посягательство на свободу». Киров же слова не брал и в полемику не вмешивался. В итоге каждый остался при своем, а прокламацию издали в типографии Казарова, где печатался «Терек». «Через Кирова», как уточнила Евдокия Полякова. Позицию наш герой занял явно половинчатую. Уж не солидаризировался ли он с товарищем Скрынниковым, с подачи которого исполком совета накануне постановил в конфликт не вмешиваться, ограничиться увещеванием «печатников не нарушать элементарных правил и не применять технических мер» к оппонентам?

Николай Павлович всеми силами пытался сохранить единство социал-демократов, по крайней мере в Терской области. Отсюда и примирительная тональность, и расплывчатость позиции. Киров тоже не стал обострять ситуацию. Как член фракции большевиков внес вопрос на пленарное заседание исполкома, однако во время прений решил промолчать, дабы не разжигать страсти и не углублять раскола между двумя частями одной партии[84].

Исполком Владикавказского совета назначил Кирова редактором недавно учрежденной газеты «Красное знамя» 27 июля 1917 года. То был «партийный орган», напишет в 1936 году Симон Такоев, созданный «по инициативе Кирова и благодаря его усилиям». А вот мнение Мамия Орахелашвили, год 1934‐й: «Воспользовавшись типографией «Терека» Киров добился того, что рядом с беспартийным «Тереком» выросла наша большевистская газета «Красное знамя».

Так рождаются легенды. В действительности Скрынников ввел Мироныча в редколлегию «Красной звезды», чтобы выправить её пробольшевистский крен. Военная секция, где партия эсеров постепенно возвратила себе лидерство, 26 июля признала, что «эта газета приняла чисто большевистское направление», и решила обратить внимание руководства совета на данную проблему. Руководство согласилось с тем, что проблема существует, и на другой день постановило: «Красное знамя» «должно строго придерживаться направления программы, выработанной всероссийским советом крестьянских, солдатских и рабочих депутатов», то есть умеренного курса. Исполнять волю совета поручили пяти «комиссарам», членам «редакционной комиссии» – двум эсерам (солдату Н.И. Факову и прапорщику А.С. Спиридонову), двум большевикам (Я.Л. Маркусу и Г.Н. Ильину) и Кирову, «который является фактически ответственным за каждый номер газеты».

Все понятно? Эсеры с большевиками спорят, а примиряющую их «золотую середину», созвучную не апрельским тезисам Ленина, а настроениям первого состава ВЦИК, находит наш герой. Причем практически без права на ошибку! И если эсеры не возражали против включения в «комиссию» третьего большевика, то, разумеется, потому, что знали: Киров, конечно, большевик, но не совсем…[85]

Процитируем Евдокию Полякову: «Мамия, Мария Платоновна и Ной среди рабочих пользовались необычайным доверием и любовью». Это о лидерах фракции большевиков супругах Орахелашвили и Буачидзе. Любопытно, что о Кирове – ни слова… Вообще-то мемуаристка в 1927 году не слишком расположена к «ныне секретарю Ленинградского Губкома ВКП(б)». Упоминает о нём вскользь: «почему-то не пришел»; «кооптировали»; «работал во Владикавказе давно», «уехал на съезд Советов»; «информировал большевиков о положении дел в Петрограде и о настроении по пути»… Ни одной примечательной истории, ни одной яркой характеристики. Даже Гамалей удостоился оценки: «Хитрый, как лиса». В отличие от Кирова, о котором нечего рассказать. Однако совсем не потому, что был незаметен. Просто все, что всплывало в памяти секретаря Владикавказского горкома РСДРП, оказывалось явно «неприличным» для истинного большевика-ленинца. А выдумывать «сказки» герои семнадцатого к десятой годовщине Великого Октября ещё не научились, вернее, не приучились. В итоге Полякова на удивление лаконична везде, где заходит речь о Мироныче.

Истинно по-большевистски вели себя супруги Орахелашвили и Буачидзе. О них есть что поведать. «Сильный работник» – об Орахелашвили. К нему «рабочие относились особенно бережно и чутко» – о его заместителе. Самуил Григорьевич Буачидзе, или товарищ Ной, – тоже грузинский большевик-подпольщик, соратник В.И. Ленина по женевской эмиграции, вернувшийся за вождем в Петроград и почти сразу откомандированный ЦК РСДРП(б) на Северный Кавказ, в Терскую область. В конце мая Ной приехал во Владикавказ и устроился учителем. В городской совет второго созыва (май – сентябрь) не попал. Либо не успел избраться, либо и не собирался, чтобы вести агитацию за большевиков в трудовых коллективах по-простому, по-свойски, без чинов и регалий. К тому же Буачидзе, не в пример Орахелашвили, прежде жил во Владикавказе, имел старых знакомых и лучше разбирался в местном колорите.

Конечно же, грузинский руководящий тандем появился в столице Терской области неслучайно. В регионе с начала века образовалась довольно обширная грузинская диаспора, в основном за счет революционно настроенных эмигрантов из Грузии, откуда власти их попросту выживали. В окружении Ленина понимали, какое это серьезное подспорье в борьбе за большевизацию края. Немудрено, что Буачидзе по возвращении из Швейцарии немедленно отправили во Владикавказ. Орахелашвили, ровесник Буачидзе и большевик с не меньшим стажем, опередил эмиссара Ильича всего на неделю-полторы. Однако нескольких дней вполне хватило, чтобы демобилизованный с Румынского фронта военврач завоевал безоговорочное доверие небольшого отряда владикавказских большевиков, которое не смог поколебать даже высокий «гость» из Петрограда.

Впрочем, в Орахелашвили признавали авторитетного лидера, но по-человечески больше полюбили Буачидзе. И по прошествии многих лет о нём вспоминали с неизменной теплотой. Те же Евдокия Полякова и Вазген Будагов. «Наш пламенный Ной»! Под его влиянием «владикавказская организация большевиков обрастала все новыми и новыми слоями сочувствующих». Именно он придумал и воплотил в жизнь план создания национального «филиала» большевистской фракции – осетинской партии «Кермен». Рычага, которым надеялись повернуть в сторону большевизма всех горцев Терека, а в идеале и всех казаков[86].

Похоже, Кирова тогда, летом семнадцатого, оба грузина скорее терпели, чем считали своим. Кто же откажется от одаренного оратора, трибуна, весьма популярного среди рабочих разных профессий? Протеже Скрынникова причисляет себя к большевикам? Ну и хорошо! Будем сотрудничать с ним по мере необходимости и… сохранять дистанцию.

Итак, большевизацию края дуэт собирался произвести, сделав ставку, что логично, на понятных им горцев. Агитировать в лоб жителей аулов бессмысленно. К ним требуется особый подход со стороны таких же, как они, горцев. Из всех обитателей Северного Кавказа грузины лучше знали характер и культуру осетинского народа. Из представителей осетин и задумали выточить «кулак», способный со временем изменить настроения всех терских народностей, а если повезет, то и казаков. «Кулаком» тем и стала партия «Кермен», названная в честь легендарного героя из крепостных крестьян Чермена, воевавшего против окрестных помещиков-феодалов. Имя Кермен звучало в дигорском диалекте, то есть в районе села Христиановского (ныне город Дигора), где возникла первая партийная ячейка. Располагалось оно примерно на полпути от Владикавказа и Назрани до Нальчика. Очень удобно для агитационной работы и среди осетин, и среди кабардинцев, балкарцев, ингушей и казаков Моздокской линии.

И.Д. и М.П. Орахелашвили, С.Г. Буачидзе и В.Г. Будагов. [Из книги «Владикавказ в Октябрьские дни», 1927 г.]

Советская историография утверждала, что Киров – один из основателей этой партии, официально учрежденной 1 октября 1917 года. Однако активисты движения в мемуарах либо многозначительно умалчивают о нём, либо ограничиваются кратким: «Поддерживал». Единственный, кто приписал ему некую роль в её создании, – Мамия Орахелашвили. Вроде бы среди владикавказских большевиков имелись противники коалиции с керменистами. Им не нравилась программа потенциального союзника. Уж очень она походила на эсеровскую. А Мироныч скептикам «ядовито» заметил: «Люди хотят бороться, хотят подвести крестьянские массы к борьбе за власть, а вы заглядываете им в бумажку, писанную неискушенной ещё рукой, и отталкиваете… Надо их приблизить к себе, надо повести рядом с собой, и в этой… борьбе они будут сбрасывать некоторые иллюзии, которые сейчас общей нашей борьбе не мешают».

На комитет речь произвела впечатление, и большинство высказалось «за руководящую помощь организации «Кермен». Роль Кирова в этом решении подтверждает М.Д. Ботоев, урядник 1‐го Осетинского конного полка, комиссар при Туземном корпусе, сочувствующий керменистам. Он припомнил такую фразу Сергея Мироновича: «Товарищи хотят повести за большевиками осетинскую бедноту. Давайте лучше поможем им!»

Задумаемся, с какой целью собирался комитет. Решить, содействовать становлению «Кермена» или нет? «Кермен» – детище Буачидзе. Товарищ Ной все лето работал среди дигорских осетин: выступал на собраниях и митингах, по возможности – финансировал. О степени влияния Самуила Григорьевича на осетинских радикалов можно судить по такой истории: тем же летом 1917 года в селе Христиановском возникла чисто большевистская группа «Фадесон» («Глашатай»). К сентябрю численность ячейки достигла двухсот человек. Оргкомитет керменистов предложил им объединиться, но те отказались. Тогда лидеры новой партии съездили во Владикавказ и привезли письмо от Буачидзе с соответствующей рекомендацией. И что же «Фадесон»? На экстренном собрании постановил: объединиться!

Зачем же грузинскому дуэту на «нашем комитете», то есть большевистском, образованном, заметим, в октябре 1917‐го, понадобилось обсуждать то, что давно уже сложилось? «Руководящая помощь» «Кермену» со стороны владикавказских большевиков шла полным ходом. Дело в том, что близилось переизбрание городской думы. Возникла идея сформировать единый блок большевиков и керменистов. И тут без санкции комитета точно не обойтись. Но если альянс с осетинскими «полуэсерами» не приветствует значительная часть партии, то на умы несогласных и колеблющихся надо как-то воздействовать, и воздействовать побыстрее, ибо дата выборов назначена на 3 декабря 1917 года.

Конечно же, Буачидзе и Орахелашвили позвали на помощь Кирова, большевика с особой позицией. Он единственный мог и смог одной яркой речью переубедить большую часть «оппозиции», после чего комитет проголосовал за включение в большевистский кандидатский список осетин-керменистов. Тактика оправдала себя. Из сорока пяти претендентов гласными думы стали тридцать восемь[87]. Правда, Кирова искать среди них не стоит. От возможности работать в муниципалитете в составе большевистской фракции он вновь уклонился…

«Терские ведомости». 1917 год. № 9 от 13 мая. Из заметки «В Совете рабочих депутатов»: «11 мая… с большим вниманием собранием были заслушаны доклады Скрынникова и Кирова об истории возникновения советов рабочих депутатов с 13‐X 1905 г. до наших дней и о задачах этих советов в настоящий момент». Вопрос: кто какой доклад читал? Из контекста заметки следует, что Кирову достались «задачи… в настоящий момент». Однако логика подсказывает, что об этом должен говорить лидер, председатель, то есть Скрынников. Вот и Полякова признавалась, что пункт в повестке дня «о задачах Совета Раб. Депутатов в настоящий момент… несмотря на шумные дебаты, вылился в очень расплывчатую резолюцию (меньшевистскую)».

Если бы основной доклад делал Киров от имени большевиков, это означало одно из двух: или «бой» он проиграл (хорош агитатор!), или предал свою фракцию. Если Скрынников, то все встает на свои места. Лидер меньшевиков предложил задачи, соответствующие их программе, которые общее собрание с преобладанием меньшевиков и одобрило. Кирову оставалось выступить в роли лектора, осветив знакомую ему тему – историю советов с 1905 года, начиная от Петербургского. Странно, что не от Иваново-Вознесенского…

Впоследствии политинформация об актуальных событиях войдет в круг постоянных обязанностей нашего героя. 22 июля он доложил коллегам «о петроградских событиях». Нет, Мироныч разбирал не драматические июльские дни 3—5-го числа, а очередной министерский кризис – отставку кабинета Г.Е. Львова 7 июля и долгие переговоры о формировании новой коалиции: «Вход в состав министерства социалистов не понравился буржуазии, и она выходит из состава министерства. Буржуазия способствовала анархии и разрушению экономической жизни в стране и явно направляла революцию к анархии.

Буржуазия учитывала, что если теперь она не успеет захватить в свои руки власть, то власть эта уйдет к демократии. Поэтому ими и был предпринят шаг ухода из министерства, перед чем спасовал министр Керенский…»[88]

Очевидно, что сообщение исполнено не с большевистских позиций. Осуждаются кадеты (буржуазия) и эсеры (Керенский), а главным спасителем России видится (социал-)демократия. Оттенки, различия внутри несущественны, ибо Киров считает так же, как и Скрынников: залог успеха революции – единство меньшевиков и большевиков. Настоящие, «твердокаменные» большевики, однако, думали по-другому. Положить конец войне – вот лозунг дня. Если меньшевики с ними – прекрасно. Если против – дороги расходятся…

Скрынников отчаянно пытался не допустить раскола. Во Владикавказе 20–22 июля он провел областную конференцию РСДРП, которая инициировала «съезд всех социал-демократических организаций Северного Кавказа». На собрание, открывшееся в Пятигорске вечером 4 августа, приехали двадцать четыре делегата из пяти областей – Черноморской, Ставропольской, Кубанской, Терской и Дагестанской (14 меньшевиков, 9 большевиков, 1 интернационалист). На нём вопрос об объединении являлся центральным. Но напрасно Николай Павлович внушал оппонентам, что «спасение – в единении партии, иначе полный развал», что разногласия меньшевиков и большевиков не так «глубоки, чтобы невозможно было организационное единство двух фракций», что «рядовые члены партии настойчиво требуют от вождей прекращения фракционной вражды», что и «в отношении способов ликвидации войны тоже нет непримиримых различий». Утром 6 августа делегации от четырех большевистских комитетов (Грозного, Екатеринодара, Ставрополя и Новороссийска) заявили, что «непременное условие объединения» – разрыв «с так называемым революционным оборончеством», а раз большинство собрания этого не приемлет, то они покидают съезд.

А где же Киров? Он-то имел шансы повлиять на «товарищей». Почему промолчал? Оказывается, Сергей Миронович на съезде… отсутствовал! В Пятигорске Скрынникова сопровождали И.Д. Орахелашвили и Я.Л. Маркус. Киров, как мы уже видели, с осетинским другом Гатуевым явился на горско-казачий съезд во владикавказский Атаманский дворец. Там 5 августа собрались ингуши, чеченцы, казаки, чтобы урегулировать межнациональный конфликт, прекратить грабежи и разбои. В первый день на трибуну поднималось «до сорока ораторов», но был ли среди них Мироныч?..

Обстановка напоминала предгрозовую. Накануне войсковой круг Терского войска, обсудив события на германском фронте, наделил атамана М.И. Караулова чрезвычайными полномочиями для «охранения государственного порядка в пределах войсковой территории» и ходатайствовал «перед Временным правительством об установлении… для вполне изобличенных судом изменников, предателей отечества» смертной казни. Понятно, что казаки использовали крах июньского наступления на немцев как предлог для объявления чрезвычайных мер в случае провала посреднической миссии областной власти и начала полномасштабной войны с горцами.

Вечером 5 августа Киров в Ольгинской гимназии произнес речь на заседании Владикавказского совета. В повестке дня стояло обсуждение «похода» буржуазии против советов. Но нашего героя волновало другое. Не судьба советов, а чем закончится горско-казачий съезд: «В России ползет то, что называется реакцией. Судьба революции поставлена ребром. Или она утонет в этой реакции или покажет всему миру свои лозунги… Казаки говорят об отсутствии власти и требуют введения смертной казни, полного подчинения их атаману… Они хотят чуть ли не диктаторства. С этим всем нужно бороться. Нужно, строго и определенно учтя свои силы, вести борьбу против наступающей реакции, ибо свобода, равенство и братство всегда могут ускользнуть».

Из всего этого очевидно, почему Мироныч остался во Владикавказе, а не поехал в Пятигорск убеждать пять-шесть радикально настроенных большевиков из Грозного, Ставрополя, Екатеринодара и Новороссийска сохранить социал-демократическое единство… Что важнее: предотвращение внутрипартийного размежевания или межнациональной войны?

Областной исполком, членом которого являлся и Киров, решал, что делать с конфликтом казаков и «туземного населения» 26 июля 1917 года. Решал на расширенном заседании, пригласив депутатов «краевого Кавказского съезда», Владикавказского совета, лидеров Союза горцев и казачьей старшины. Собрание постановило «созвать объединенный съезд горцев, казаков и иногородних на 5 августа». Впрочем, оптимизма вердикт не вселял. Если на областном исполкоме чаще обменивались взаимными претензиями, а не искали меры к взаимному примирению, то не пройдет ли по тому же сценарию и соединенный съезд?

Не уверенный в позитивном финале форума, Скрынников 3 августа приехал в Пятигорск без Кирова, которого оставил во Владикавказе «присмотреть» за «дебатами» казаков с горцами. «Дебаты» закончились формированием смешанной комиссии, а та 6-го числа выработала перечень шагов, должных нормализовать ситуацию на линии противостояния. Угроза военной эскалации пошла на спад, а окончательно все успокоилось 8 августа, когда съезд одобрил программу умиротворения. Теперь наш герой мог покинуть Владикавказ, и он город покинул, отправившись… нет, не в Пятигорск, а в Москву[89].

Киров спешил в Первопрестольную в качестве делегата от Владикавказского совета рабочих и солдатских депутатов на знаменитое Государственное совещание. Областной исполком откомандировал туда своего эмиссара В.В. Альшанского, журналиста, осенью 1911 года спасавшего «Терек» от краха. Аналогично поступили городская дума, кооператоры. Совет, естественно, пожелал направить на мероприятие всероссийского масштаба собственного участника.

К сожалению, о данной поездке Сергея Мироновича известно мало. Кое-что можно почерпнуть из воспоминаний Дзахо Гатуева. Плюс газетная заметка в «Терских ведомостях», сообщающая, что 2 сентября 1917 года «в клубе солдат и рабочих» (угол улиц Лорис-Меликовской и Воронцовской) «с обширным докладом о московском совещании и Петроградских событиях» выступил «делегированный на это совещание» товарищ Киров. Кстати, в опубликованных в 1930 году списках участников форума, далеко не полных, он не значится.

Согласно Гатуеву, из Владикавказа в августе 1917 года они выехали вдвоем. Причем Киров – в Петроград, а не в Москву, а в Москве Мироныч остановился всего на два или три дня, чтобы по гостевому пропуску заглянуть в Большой театр на… то самое Государственное совещание. И пропуск ему якобы выписали по рекомендации атамана М.А. Караулова. Правда, мемуарист называет совещание «предпарламентом», явно путая его с тем, что собралось в Петрограде в октябре 1917 года.

Судя по всему, Гатуев спустя почти двадцать лет в чем-то ошибся. Государственное совещание в Большом театре Москвы проходило с 12 по 15 августа. Киров – делегат и должен присутствовать на нём. Гостевой пропуск для прохода в театр ему не нужен. Но вот что интересно. В здании университета на Моховой, в Большой Богословской аудитории (ныне знаменитой аудитории 232, или Большой Академической, на журфаке), с 8 по 10 августа 1917 года собиралось «совещание общественных деятелей». Вторая сессия этого совещания пройдет в кинотеатре «Арс» на Тверской улице с 12 по 14 октября того же года. Его-то москвичи в шутку и будут называть «предпарламентом», по аналогии с тем, что в те же дни (с 7 по 25 октября) работал в Петрограде (Временный совет Российской республики, или Всероссийский демократический совет).

А чтобы попасть в особняк на Моховой и увидеть или послушать знаменитостей того времени, как раз и требовался гостевой пропуск. Совещание отличалось «большой людностью», от трехсот до четырехсот человек. Депутаты Госдумы во главе с М.В. Родзянко, «целый ряд профессоров», именитые адвокаты и промышленники. Например, П.П. Рябушинский и С.Н. Третьяков. Кроме того, экс-министры кадеты П.Н. Милюков, А.И. Шингарев, А.И. Коновалов, а также генералы М.В. Алексеев, А.А. Брусилов, А.М. Каледин, Н.Н. Юденич.

Как писали газеты, «совещание – строго закрытое. Доступ… только по приглашениям. Билеты тщательно контролируются. По пути в аудиторию – четыре или пять контролей». Пресса отсутствует. Сюда, похоже, и проник наш герой в самый день приезда в Москву, прежде отыскав М.А. Караулова, чтобы тот черкнул «записку в какой-то оргкомитет» с рекомендацией снабдить «предъявителя сего» пропуском «на заседание предпарламента».

Впечатление от столь представительного мероприятия Киров обрисовал лаконично: «Смешно!» Верно, это о первой половине дня 8 августа, когда «длинный ряд речей» сулил «спасение единства России» при создании «сильной и национальной власти», а георгиевские кавалеры торжественно «поклялись умереть за спасение России и её свободы». На других заседаниях наблюдалось меньше пафоса: тем же вечером, с девяти часов, обсуждали «состояние нашей армии», 9 августа – экономику и финансы, 10 августа – «расстройство железнодорожного транспорта».

Опять же по Гатуеву, Мироныч «уехал в Петроград, переночевав в Москве одну лишнюю ночь», а «возвращался… из Петрограда в разгар корниловского мятежа»[90]. Иными словами, в Москве пробыл с 8‐го по 10‐е, а вернулся после 27 августа 1917 года. А как же участие в Государственном совещании?

Очевидно, что отлучка Кирова на берега Невы длилась сутки-двое, но никак не две с лишним недели. К 12 августу он снова оказался в Москве и по мандату, данному Владикавказским советом, посещал Большой театр. Устраивался в ложах или партере, слышал и Керенского, и Корнилова, а ещё познакомился со многими московскими революционерами-большевиками, в частности с Н.И. Мураловым, ставшим вскоре заместителем председателя Московского Совета солдатских депутатов.

Это вытекает из свидетельства того же Гатуева, вспоминавшего, как «в разгар мятежа» Сергей Миронович проездом из Петрограда позвонил ему с вокзала и отправил в Моссовет просить срочно дать телеграмму во Владикавказ, в ЦК Союза объединенных горцев. Членам комитета надлежало через своих людей в Петрограде сформировать делегацию для встречи и агитации солдат верной Корнилову «Дикой дивизии».

В Моссовете в четыре часа дня Гатуева «ждал… громадный и большерукий Муралов», который едва ли бы встретился с неизвестным осетином, если бы не знал лично Кирова. Гатуев и по прошествии многих лет не сомневался, что его визит по поручению Мироныча предрешил крах Корнилова. Мол, Муралов телеграфировал горцам. Те составили делегацию, которая и убедила «полки дивизии воздержаться от участия в авантюре».

Плакат: ораторы, выступавшие на Государственном совещании, 1917 г. [Из открытых источников]

Возможно, Муралов и телеграфировал во Владикавказ. Только о том, как надо поступить и кого лучше привлечь для агитации нижних чинов «Дикой дивизии», горцы прекрасно понимали и без подсказки Кирова, Гатуева и Муралова. В Петрограде находился Всероссийский мусульманский совет, члены которого первый раз попытались связаться с солдатами, уроженцами Кавказа, на станции Вырица уже днем 28 августа.

Похоже, Гатуев просто не подозревал, что Мироныч из Питера в Москву давно возвратился, почему и воспринял звонок друга с вокзала как звонок, сделанный проездом. Между тем Киров в тот день, судя по всему, 27 августа, Москву не «проезжал», а покидал по заранее купленному билету. Потому и не успевал сам сбегать в Моссовет к Муралову.

Кстати, единственный «скорый» из Петрограда (№ 5Р) на Минеральные Воды и Владикавказ прибывал на Курский вокзал в 9.30 утра, отправлялся с Курского вокзала в 9.55 утра. Не на него ли так спешил наш герой ранним утром, когда по дороге на вокзал или уже на платформе узнал от кого-то об «измене» главкома Корнилова?[91]

И ещё о пребывании Кирова в Москве в августе семнадцатого. Мы же помним, кто проживал в доме на углу Сретенки и Рыбникова переулка. Нет, утверждать наверняка, что они виделись в августе семнадцатого, нельзя. И все же… Надежда Германовна место жительства не меняла. Наоборот, открыла стоматологический кабинет. Недаром в Томске училась на медицинских курсах. С 1914 года справочный альманах «Вся Москва» неизменно указывал её домашний адрес, профессию, а с 1915 года и телефон – 426-66. Так что Кирову ничто не мешало позвонить и записаться на приём…

Тем более что муж И.Ф. Серебренников по-прежнему находился во Владикавказе. Правда, с 1913 года он не занимал должность секретаря городской управы. Временно. Вернулся на пост не позднее весны 1917 года. Трижды – 23 апреля, на выборах 30 июля и 3 декабря – Иван Федорович выдвигался в гласные Владикавказской думы, и, что примечательно, от партии социалистов-революционеров, эсеров…[92]

Владикавказский совет переизбрал председателя и членов исполкома от рабочей секции 16 сентября. Заседали в зале офицерского Апшеронского собрания (в штабе 21-й пехотной дивизии, на пересечении Александровского проспекта с Московской улицей), куда перебрались в конце августа из Ольгинской гимназии. На пост лидера предлагалось пять кандидатов, в том числе и Киров. Впрочем, все, кроме Скрынникова, взяли самоотвод, и Николай Павлович вновь возглавил совдеп, хотя и ненадолго.

Чем дальше, тем все яснее становилось, что РСДРП обречена на раскол. Ожидания «предпосылок для прекращения войны интернациональными усилиями», то есть революций, возносящих к власти социал-демократов во всех ведущих воюющих империях (британской, французской, германской, австро-венгерской), не могли восприниматься всерьез ни рабочими, ни тем более солдатами. Им был непонятен догматизм меньшевиков, мечтавших заключить справедливый всеобщий мир без аннексий и контрибуций с идейными «братьями» из других государств. А пока правят Англией, Францией, Германией и Австро-Венгрией не социал-демократы, «нужно защищать страну». Большевики агитировали за другое – фактически за сепаратный мир с кайзером.

Поначалу на них смотрели как на умалишенных. Прошло полгода. Граждане новой России пережили одно за другим несколько разочарований – в кадетах, еще в апреле грезивших о победе над Германией, в эсерах и меньшевиках, испугавшихся в июле принять ответственность за страну, в генералитете, устроившем в августе бесславный военный мятеж… На фоне этих неумех большевики перестали казаться невменяемыми экстремистами или «немецкими шпионами». Их обещание немедленно прекратить войну выглядело все более притягательным. А в спину им дышали анархисты…

В сентябре большевики завоевали большинство в Моссовете и Петросовете. Во Владикавказе перевыборы в том же месяце дали паритет, что и отразил расклад сил в «рабочей» квоте исполкома: пять меньшевиков, считая Скрынникова, и пять большевиков: Киров, супруги Орахелашвили, Самуил Буачидзе и студент-журналист Георгий Ильин. Нашего героя и военврача делегировала в совдеп социал-демократическая партия, Мариам Орахелашвили и Ильина – профсоюз домашней прислуги, а Буачидзе – профсоюз металлистов. Численный рост большевиков побуждал терявших популярность меньшевиков смыкаться с военной секцией, где пока ещё доминировали идеологически более близкие эсеры. Но это пока, а что будет после перевыборов в декабре?

В общем, единомышленников Скрынникова статус оппозиции не устраивал, и они вознамерились в союзе с солдатами-эсерами помешать фракции Орахелашвили овладеть Владикавказским советом. Николай Павлович понимал, к чему все клонится – к распаду горкома РСДРП на две самостоятельные социал-демократические организации. Удрученный тем, что ничего с этим поделать не может, он махнул на все рукой, объявил, что берет отпуск, и уехал… в Москву делегатом седьмого съезда Всероссийского союза городов (14–17 октября). Самоустранение Скрынникова послужило для новой коалиции сигналом для атаки.

На заседании 30 сентября 1917 года совет возложил обязанности председателя на главу военной секции – эсера Гамсахурдию. Ивана Орахелашвили тут же откомандировали «за покупкой автомобильных шин в Тифлис», а Самуила Буачидзе послали отстаивать интересы совета в местном комитете Союза городов. Через три дня инициаторы опомнились и заменили Буачидзе супругой большевистского вожака. Но было поздно. Похоже, меньшевистские интриги переполнили чашу терпения большевиков, и вечером 12 октября, после возвращения доктора Орахелашвили из Грузии, в клубе чиновников на общем собрании социал-демократической группы набиравшая авторитет фракция постановила отношения с меньшевиками разорвать[93].

Каково участие в расколе Кирова? Едва ли существенное. Наш герой переживал провал попыток сохранить партийное единство не меньше Скрынникова. И если Буачидзе 3 октября на дебатах по продовольственному вопросу перешел на обвинения правительства в том, что оно «сознательно ведет страну к гибели, продолжая войну», то Киров просто накинулся на члена продовольственного комитета. Тот проинформировал совдеп, что продовольственная «управа намерена сложить с себя полномочия и передать их в советы», ибо не в силах справиться с «продовольственной разрухой».

«Служащие продовольственного комитета заявляют о злоупотреблениях у себя, когда комитет пожелал уйти. Вспомнили о совете солдатских и рабочих депутатов только тогда, когда нужно произвести выборы, а в другое время комитет о совете не вспоминал! Такой комитет своему назначению совершенно не соответствует…»

Мироныч, судя по всему, не вникал в суть дискуссии. Обсуждали ведь не злоупотребления, а отсутствие у «сельского населения» доверия к продкомитетам, городскому и областному, бездеятельность, плохой контроль за ними со стороны «демократических организаций», в том числе и советов. «Крестьяне хлеба не дают»! «Мануфактуры нет» для обмена! А курс денег «низкий»! «Бумажки»! Что делать?.. Кое-кто предлагал «в комитетах… заменить людей». Вот тут задумавшийся о чем-то Киров и «подключился»…

В исполкоме совета состояние Сергея Мироновича заметили. Оппоненты большевиков в преддверии главных баталий с Орахелашвили и Буачидзе решили его на всякий случай нейтрализовать. Поступили очень просто: 5 октября военная секция, то есть эсеры, предложили рабочей секции делегировать на Второй всероссийский съезд Советов двух товарищей – Гамсахурдию и Кирова. Гамсахурдию, главу военной секции, в итоге не отпустили. А за нашего героя проголосовали единодушно. Конечно, пусть едет! Пусть посмотрит, что там, в Питере, происходит, и по возвращении обо всем честно расскажет!

Любопытно, что делегатом Кирова выдвинули не только во Владикавказе, но и в Нальчике, где совет контролировали эсеры во главе с П.Ф. Карпинским, хорошо знавшим солдата Гамсахурдию. Похоже, преемник Скрынникова на посту советского председателя подстраховался, снабдил Мироныча двумя мандатами, чтобы тот точно попал в революционный Петроград и не мог в кульминационный момент помочь грузинскому тандему своим ораторским талантом[94].

Накануне отъезда, 14 октября, Сергей Миронович присутствовал в совете, слушал доклад секретаря областного исполкома, члена совета, солдата-артиллериста Г.А. Печерского о введении смертной казни «для уличенных в разбое». Совет осудил вердикт особого совещания трех властных структур Терской области – ЦК Союза объединенных горцев, войскового правлении терских казаков и областного исполкома. Киров тоже брал слово. И вот что примечательно. Панацеей от грабежей и нападений абреков он тогда считал вовсе не укрепление советской власти: «Что сделано за восемь месяцев революции в области? Не могут до сих пор ввести земства! Восемь месяцев льется кровь и до сих пор не удосужились декларировать закон о земстве в области. Пусть будет несовершенно, пусть так, но пусть будет положено начало самоуправлению, пусть дадут выход народным силам…»

К сожалению, ничего определенного, кроме того, что Киров был делегатом съезда от советов Владикавказа и Нальчика, о его поездке в Петроград в октябре 1917 года неизвестно. Сам съезд длился две ночи – с 25 на 26 и с 26 на 27 октября. В стенограмме не зафиксировано ни выступление с трибуны, ни реплики с места Кирова. И в докладе, прочитанном на заседании родного совета 4 ноября, о себе и своих действиях в Петрограде он не упомянул ни разу.

Зато сохранилась анкета, заполненная делегатом большевистской фракции Владикавказского совета. Она не подписана, но ясно, что автор – Киров. Из интересного: «Влияние Совета довольно велико» среди владикавказских железнодорожников и служащих почты. Но среди крестьян области «влияния Совета нет». О политическом раскладе в совете: «До выборов господствовали меньшевики. В последнее время соотношение сил изменилось, большинство относительное большевиков». И самый примечательный ответ об отношении Владикавказского совета к вопросу о власти. Киров выбрал не популярный среди большевиков лозунг «Вся власть Советам!», а «Вся власть демократии!».

Что ж, попробуем реконструировать то, что с ним происходило в те судьбоносные два-три дня, по крайней мере в Смольном. Когда бы он ни приехал в Петроград, где бы ни поселился, ему все равно надлежало прийти в Смольный институт. Здесь делегаты регистрировались и записывались во фракции. Здесь же располагались Петросовет и ВРК – Военно-революционный комитет, орган при Петросовете, которому подчинялись полковые комитеты практически всего столичного гарнизона.

К полудню 24 октября секретариат съезда насчитал четыреста одного делегата, в том числе и Кирова (номер его личной анкеты 384‐й). Похоже, в Смольный Сергей Миронович пришел утром того же дня. И конечно, атмосфера, царившая в институте, захватила его. «В коридорах… много солдат, матросов. Есть офицеры… В многочисленных комнатах… происходят заседания». Заседают ВРК, комиссии Петросовета, делегаты съезда, «представители фронта». Для «фронтовиков» специально «отведен 3‐й этаж». Настроение большинства – «большевистское и твердое»: будут голосовать за программу большевиков. В восемь вечера экстренно собираются депутаты Петросовета. «Зал… переполнен», а кворума нет. Места заняли в основном делегаты съезда и солдаты – посланцы от полков гарнизона. А большинство депутатов совета «заняты… организационной работой». Троцкий берет слово, чтобы проинформировать собравшихся о событиях последних суток и ответить на все вопросы…

25 октября. Утром к парадному подъезду подкатывают зенитные орудия. Во дворе замирают несколько броневиков. Патрули вокруг и караулы внутри института усиливаются. За ночь ВРК взял под контроль почти все ключевые объекты – вокзалы, почту, телеграф, телефонную станцию, госбанк… В половине третьего дня созывается ещё одно экстренное заседание Петросовета. На нём также много делегатов съезда, и наверняка наш герой, среди них. На трибуну вслед за Троцким поднимается Ленин и произносит свое знаменитое: «Товарищи, рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, свершилась!» Затем кратко останавливается на «очередных задачах» нового правительства, «советского правительства»: «ликвидация войны», «уничтожение помещичьей собственности», «рабочий контроль над производством». И главное: «Мы научились работать дружно»…

Как Ильич ошибался!! Вечером, около одиннадцати, открылся II съезд Советов, и чуть ли не сразу ведущие социалистические фракции – правых эсеров, меньшевиков, бундовцев и, наконец, меньшевиков-интернационалистов во главе с самим Мартовым – форум покинули. Причина – «захват власти Петросоветом», то есть большевиками. Это – незаконно. России грозит «междоусобица». Нужно провести «переговоры с временным правительством об образовании власти, опирающейся на все слои демократии».

Можно представить, какое впечатление на Кирова произвел демарш «демократов», в способность которых к единению он так верил вместе со Скрынниковым… В трудную минуту, когда требовалось отринуть догматизм и адекватно отреагировать на ситуацию, лидеры меньшевиков в который раз свои узкопартийные принципы поставили выше интересов страны. Ленин призвал всех к «дружной работе»! А они заботились все об одном: лишь бы процедуру соблюсти, лишь бы законность не нарушить. А Россия пусть рушится в безвластии и анархии. Возможно, вождь большевиков и выглядел радикалом, каких ещё поискать, однако с такими «революционерами», как Дан, Гоц, Хинчук и даже Мартов, точно никакой «каши» не сваришь…

Что ж, командировка в Петроград избавила Мироныча от иллюзий и помогла преодолеть кризис, вызванный расколом Владикавказского горкома РСДРП. Он увидел, что большевики – партия дела. Советы с большевиками покончат с болтовней и начнут дело претворять в жизнь. Те же принятые на съезде декреты – о мире и земле, за которые проголосовал и Киров. Следовательно, отныне ему, Кирову, надо не сожалеть об утраченном единстве социал-демократии, а приобщать наиболее вменяемых меньшевиков, таких как Скрынников, к реализации «твердой программы действий», провозглашенной на съезде большевиками. Как видим, наш герой вновь «откорректировал» в соответствии с новой реальностью свое политическое «вероисповедание»…

Он вернулся во Владикавказ воодушевленным и таким выступал на заседании городского совета 4 ноября 1917 года. Дзахо Гатуев вспоминал об этом моменте:

«Мироныч был так убедителен и неопровержим, так страстен и увлекателен, что даже небольшевистский совет приветствовал и восстание, и переворот… Я, давно знавший Мироныча… обомлел от неожиданности, когда Мироныч начал свою речь. Я забыл о репортерских обязанностях и слушал. И аплодировал ему, хотя не соглашался с ним, ещё не понимал и не принимал переворота» [95].

Да, выступал в тот день перед депутатами прежний Киров – уверенный в себе оптимист. Но, увы, его зажигательная речь спасти положение не могла: раскол горкома РСДРП зашел уже слишком далеко и превратил родной совет в парализованный властный орган.

Хроника «падения» Владикавказского совдепа такова:

17 октября. Дискуссия в совете о том, чью позицию должен выражать депутат в других инстанциях – личную или большинства – закончилась поражением большевиков: 31 голос за то, что без «специального наказа» делегат свободен в своих действиях, 29 – против.

19 октября. Военная секция потребовала переизбрания исполкома совета, предлагая секционные квоты (по десять от каждой) дополнить квотами для партий меньшинства (по два мандата на каждую).

20 октября. Рабочая секция выдвинула свою десятку, включая восемь большевиков, в том числе Кирова.

21 октября. На общем заседании военная секция предложила дать в исполкоме по два места меньшевикам и эсерам (всего четыре). Большинство из девяноста депутатов отвергли идею. В исполком избрали двадцать человек. Доминирующая фракция – большевики, но без уверенного большинства.

27 октября. Вместо Гамсахурдии выбрали нового временного председателя И.И. Элердова, меньшевика-интернационалиста, фигуру компромиссную, свидетельствующую о неустойчивости возникшего равновесия двух группировок – большевистской и меньшевистско-эсеровской[96]. Понятно, что в подобных обстоятельствах вести решительную политику не представлялось возможным. Обе фракции опасались ненароком нарушить баланс и потому избегали любых рискованных акций.

М.А. Караулов.

[Из открытых источников]

Самое скверное: Владикавказский горком РСДРП распался на два комитета и перенес раскол в стены совета на фоне нараставшего день ото дня конфликта двух основных групп населения области – горцев и казаков. Обстановка срочно требовала кого-то, способного взять на себя миссию посредника, достаточно авторитетного, чтобы урегулировать проклятую земельную проблему. Ни ЦК Союза объединенных горцев, ни войсковое правление Терского казачьего войска на роль миротворцев не годились. Оставались Владикавказский совет рабочих и солдатских депутатов да войсковой атаман Михаил Александрович Караулов.

Совет держал свой экзамен 28 октября. Напомню, все ещё в отсутствие Кирова. Делегация казаков Сунженской линии обратилась к народным депутатам за помощью «в борьбе с постоянными грабежами ингушей». Председательствовал в тот день Орахелашвили. Однако его ответ станичников не удовлетворил: мол, мы поручим исполкому расшевелить военного комиссара области, тот «даст знать» краевому совету; далее нужно «наметить широкий план», «обсудить… что для нас приемлемо, что нет» и т. д. А что ещё мог сказать большевистский лидер, памятуя о том хрупком равновесии сил, возникшем во Владикавказском совете после развала городской социал-демократической организации? Иван Дмитриевич, судя по всему, сомневался, что резолюция о согласии совета выступить арбитром наберет необходимое большинство. Так что главный в области совдеп от трудной задачи уклонился. А больше мирить враждующие народы было некому. И между ними вспыхнула война.

Очередная перестрелка казаков с ингушами произошла 14 ноября в районе сел Плиево, Яндырка и станицы Карабулакской. Она переросла в настоящий бой, длившийся почти трое суток, до утра 17 ноября. Применялась и артиллерия. Горцы атаковали несколько станиц. Все, кроме одной, устояли. Станицу Фельдмаршальскую сожгли. Понятно, что власти Терской области поспешили боевые действия прекратить. Парламентеры «от своих» выдвинулись и к ингушам, и к казакам. Столичный совдеп отправил большевика Буачидзе к ингушам, меньшевика Рискина – к казакам. А миссию независимого посредника сыграла «кубанская делегация», представители кубанского казачьего войска.

Примирение состоялось, и 21 ноября во владикавказском кинотеатре («кинематографе», как тогда выражались) «Гигант» прошло соединенное собрание казаков и ингушей, участников конфликта. Прозвучало много верных и вдохновляющих речей о дружбе народов и бесперспективности насилия[97]. Однако о земельном вопросе опять никто не отважился заикнуться.

Киров на том съезде побывал. Вместе с Гатуевым. Осознав по возвращении из Петрограда, насколько взрывоопасна обстановка в станицах Сунженского района, Сергей Миронович уяснил и другое: Владикавказский совет, парализованный распрей большевиков с меньшевиками, не способен уладить межнациональный раздор. Оставался последний шанс – Караулов.

Если атаман так любим, обожаем казаками, как о том кричат со всех сторон, то кому, как не ему, предложить терцам непопулярное решение: во имя мира пожертвовать частью пашен в пользу ингушей. Да, сунженцы от него отвернутся. Но они и без того с каждым днем все громче роптали на его бессилие положить конец разбойным нападениям абреков. Не лучше ли разрубить гордиев узел прямо сейчас, чем и дальше бессмысленно метаться в поисках приемлемого для всех варианта?! Решись Караулов на подобный «маневр», ему понадобится хороший агитатор и пропагандист, чтобы ослабить протестную волну среди подопечного воинства. А кто во Владикавказе самый проникновенный мастер обезоружить словом простого казака, Михаилу Александровичу известно. Товарищ Киров!

Помните свидетельство Гатуева о гостевом пропуске в Большой театр, а вернее, в Большую Богословскую аудиторию Московского университета, которым наш герой «разжился» у атамана Караулова? Причем Михаил Александрович в своей записке членам оргкомитета «совещания общественных деятелей» «всемерно» рекомендовал выдать Кирову желаемый им билет. Не правда ли, примечательная реакция «монархиста-демократа» на просьбу большевика? Она означала, что оба давно и неплохо знали друг друга. Началось же всё с упоминавшейся ранее судебной истории 1913 года, когда Киров и Казаров чуть не сели в тюрьму по обвинению в клевете за статью «Простота нравов» о лицемерии депутатов IV Государственной думы. А единственным на тот момент думским депутатом от Терского края был М.А. Караулов…

Конечно, Михаил Александрович со временем осознал, что погорячился и господин Костриков вовсе не о нём писал в злополучной статье. Оплошность он постарался загладить. В период своего депутатства в IV Государственной думе Караулов «любил заходить в редакцию» «Терека» и «в своей обычной веселой манере» поведать Миронычу «обо всем думском и петроградском». И забавные сюжеты из столичной жизни, услышанные в особняке на углу Московской и Мещанской улиц, потом становились темой для новых газетных публикаций журналиста Кирова.

В 1917 году они, разумеется, сталкивались в Терском исполкоме. В трудные дни ноября Киров наверняка рассчитывал использовать знакомство с казацким лидером, но прежде хотел убедиться в его авторитете. И вот представился случай провести разведку инкогнито. М.Ф. Свиридов, прежний завсегдатай «Терека», а ныне представитель кисловодского театра «Курзал» при Владикавказском городском театре, вспоминал, как в ноябре семнадцатого Караулов пригласил владикавказских актеров с концертной программой на съезд терских казаков. Мироныч по старой дружбе попросил Свиридова взять его с собой «под видом артиста». На вопрос «Зачем?» обронил не очень убедительно: «Послушать Караулова!»

Судя по всему, речь шла о войсковом круге Терского войска IV созыва, открывшемся 12 ноября 1917 года во Владикавказе и длившемся почти неделю. На съезде полторы сотни делегатов переизбрали Караулова атаманом и обсудили предстоящие выборы в Учредительное собрание, обстановку «с грабежами и разбоями» на линии соприкосновения казачьих поселений с горскими.

В день, назначенный для концерта, атаман перед двумястами зрителями говорил об отречении Николая II и известном свидании думских лидеров с великим князем Михаилом Александровичем, положившим конец однодневному царствованию младшего брата императора. Все это нашему герою было известно, но он хотел понаблюдать за атмосферой съезда и посмотреть, насколько едины казаки со своим вождем. Увиденное Кирова обескуражило. Показательно, что делегаты даже концерт не дослушали. Пьяные полезли на сцену. Кто речь толкнуть, кто спеть, кто сплясать. А ведь в зале сидели лучшие люди терского казачества…

По признанию мемуариста, когда в двенадцатом часу после перерыва подали ужин, мнимый артист сел рядом с ним, но не притронулся ни к угощению, ни к выпивке. На недоумение окружавших актеров реагировал рассеянно: «Потом!» либо «Болен, нельзя мне!» (это о вине)[98]. Похоже, Сергей Миронович открыл для себя горькую истину: Караулов не обладал ни авторитетом, ни влиянием, чтобы удержать от опрометчивых решений терское казачество. А значит, Терский край обречен переболеть своим лихолетьем, своей «руиной».

Позже, в зале кинотеатра «Гигант», Киров вместе с Гатуевым наблюдал, как прослезились, радуясь «окончательному» примирению казаков с ингушами, их лидеры – Караулов и Джабагиев, «Ничего не выйдет! – мрачно бросил он. – Кулаки и муллы мирились». Действительно, в полутора десятках пунктов «мирного договора», согласованного особой комиссией, сформированной 21 ноября, коренная для обоих народов проблема – земельная – не затрагивалась. «Трактат» лишь требовал соблюдения враждующими сторонами статус-кво и расписывал, кто и как должен возместить понесенные в ходе ноябрьских боев убытки. Увы, война не прекратилась, а затихла на какое-то время.

Гатуев ошибочно отнес реплику Мироныча к лету 1917 года, к первому примирительному съезду, состоявшемуся 5–8 августа. Однако тогда в президиуме от казаков сидел не Караулов, а другой казачий лидер. Караулов «аккомпанировал» Джабагиеву именно 21 ноября 1917 года. Вероятно, сознавая неизбежность катастрофы, Киров в те дни не суетился, не апеллировал к инстанциям, не напрашивался в посредники, не тревожил предупреждениями товарищей по партии. Он спокойно готовился прочитать в воскресенье 19 ноября в том же кинематографе «Гигант» доклад «о событиях Петроградского восстания 24 и 25 октября». И сбор от лекции, верно, перевел в партийную кассу месяц назад организованного горкома РСДРП большевиков[99].

Отсрочка, которую Караулов и Джабагиев «выстрадали» в кинотеатре «Гигант», не продлилась и недели: 24 ноября очередной инцидент на вокзале в Грозном привел-таки Терский край к катастрофе. Толпа, возбужденная утренней атакой банды абреков на один из поездов, обратила весь свой гнев на конвой вагона с оружием, предназначенным для чеченской запасной сотни. Охраняли его в основном чеченцы. Вспыхнул короткий бой, после которого конвойные либо бежали, либо погибли. Вагон с винтовками, естественно, разграбили. Чеченцы, жившие поблизости, в ночь на 25 ноября отомстили: атаковали рабочие поселки у нефтяных промыслов. Вышки подожгли. Склады с припасами уничтожили. Жителей выгнали, и те устремились в Грозный, оттуда на поездах – на север, в сторону Пятигорска, подальше от охваченной анархией и разбоями земли[100].

Разгром нефтепромыслов продолжался несколько дней. Поток беженцев увеличивался. А с ним и хаос в прилегавших местностях. Не избежал печальной участи и Владикавказ. Команда Буачидзе расширяла большевистское влияние в западном направлении: в Осетии, Кабарде и Балкарии. На востоке той же активности не проявляла. То ли грузинский дуэт думал, что агитаторы партии «Кермен» ещё успеют «добежать» до конфликтной территории и унять вражду между ингушами и казаками, то ли просто не знал, что делать. Наверное, «Кермен» мог бы стать «ключиком» к большевизации Терского края. Но не стал. Не хватило времени.

В конце ноября – начале декабря по ночам во Владикавказе уже случались дерзкие нападения и грабежи, но днем город ещё выглядел, по обыкновению, мирным. Всех волновали выборы – в Учредительное собрание и в городскую думу. Большевики развернули энергичную кампанию. Выступили со своим списком и на общегосударственном, и на местном уровне. В собрание выдвинули тринадцать кандидатов. От Владикавказа – квартет во главе с И.Д. Орахелашвили и С.Г. Буачидзе, но без Кирова. В думу шли сорок пять претендентов: вновь Орахелашвили с Буачидзе, а ещё Я.Л. Маркус, В.П. Передков, В.В. Будагов и даже Е.А. Полякова. Кирова и среди них нет. Опять уклонился?

В первом часу дня 24 ноября трагически погиб Георгий Александрович Печерский, солдат-артиллерист, социал-демократ, до войны служивший во Владикавказском обществе взаимного кредита, потом по мобилизации попавший в батарею, расквартированную в родном городе. Она посылала его депутатом и в солдатский совет, и в объединенный. С 20 мая 1917 года он – секретарь областного исполкома. За полгода Сергей Миронович сблизился с ним. Часто виделись и в исполкоме гражданском, и в исполкоме советском. Печерского застрелил казак Попов, из ревности к жене, ушедшей к молодому чиновнику. Кирова эта смерть потрясла. 26 ноября он произнес прощальную речь на похоронах товарища. Именно в тот день, когда открылись избирательные участки на выборах в Учредительное собрание…[101] Но, как видим, для Мироныча проявить сочувствие несчастной семье друга – важнее.

Другой вечер тех же дней. Дзахо Гатуев – за столом в доме по Лебедевскому переулку, где проживают Киров и Мария Маркус. Хозяйка ставит на стол чай, рядом сладости. Гатуев любит кавказские – чурчхелу и косхалву. Правда, тут они крайне редки. Дзахо выдыхает: «Ну, слушайте» – и начинает декламировать новую свою поэму «Азия». Киров просит друга повторить, после берет принесенные им листы, читает и предлагает напечатать в «Тереке»…

Отчего же Киров – не в гуще событий? Неужто понимал, насколько иллюзорны успехи Орахелашвили и Буачидзе? А ведь во Владикавказе большевики победили дважды. И 26–28 ноября, когда избиратель трое суток решал, кому заседать в Таврическом дворце, и 3 декабря, когда в городскую думу от них прошли тридцать восемь человек. Только что это решало?

Ситуация в городе ухудшалась с каждым днем. Банды то ли ингушей, то ли горожан под маской ингушей совершали ночные налеты на магазины, отнимали у муниципальных команд лошадей, «экспроприировали» автомобили и пролетки, осаждали особняки местных богачей. Власти официально рекомендовали всем после восьми вечера на улицу не выходить. В кварталах и слободках формировались отряды самообороны. На первом заседании новой думы 13 декабря главная тема обсуждения – когда всем собираться: вечером, или днем, или по праздникам, ибо «многие из гласных в силу грабежей и убийств, творящихся в городе, не будут в состоянии по вечерам посещать думского заседания»? В итоге следующая встреча назначена на «17 декабря в 11 часов дня».

А сразу после избрания думским председателем И.Д. Орахелашвили гласная от кадетской партии Ольга Абрамова попросила слова, чтобы сообщить о новости, полученной по прямому проводу: на станции Прохладной убит атаман Терского казачьего войска М.А. Караулов. Убит солдатами из Уфимской дружины и рабочими, бежавшими с семьями из Грозного. Атаман возвращался из Кисловодска во Владикавказ. Толпа, возмущенная ужасными рассказами беженцев с грозненских нефтепромыслов, пожелала увидеть предводителя казаков, возложила на него вину за трагедию и попросту изрешетила из винтовок вагон, в котором тот укрылся вместе с братом Владимиром и адъютантом[102]. Так 13 декабря 1917 года пал первый авторитетный центр власти на Тереке. Второй в лице Владикавказского совета рухнет спустя полмесяца, в ночь с 30 на 31 декабря.

Группа военных из осетинского конного полка, возмущенная плохим отношением совдепа Армавира к откомандированным туда однополчанам, отыгралась на владикавказском «собрате» обидчиков. Отряд офицеров и солдат ворвался на заседание совета поздним вечером, в сердцах разметал имущество всех учреждений, располагавшихся в здании, в том числе и большевистского горкома. Арестовал президиум во главе с новым председателем Орахелашвили (в первой декаде декабря состав совета обновился согласно принятому в июне уставу). Большевиков от меньшевиков не отличали. Под караул в полковую казарму препроводили и Самуила Буачидзе, и Якова Рискина.

Расстреливать никого не планировали. Советских лидеров объявили заложниками и обещали освободить после того, как в Армавире им вернут вещи, конфискованные у закупочной команды полка. Благодаря «Кермену» узников отпустили уже под утро[103], но финал лихого рейда печален. Последний оплот законности, обладавший общественным доверием, Владикавказский совет рабочих и солдатских депутатов, прекратил деятельность.

На какое-то время Владикавказ превратился в «вольный» город. Никто никому не подчинялся. Кто держал в руках винтовку, тот и распоряжался на улицах. Орахелашвили предпочли не искушать судьбу и вернулись в Грузию. Буачидзе ушел в подполье. А Киров на правах журналиста продержался ещё с неделю, угодив в эпицентр другой трагедии на Александровском проспекте. Предыдущей он счастливо избежал, не попав под горячую руку осетинских военных, поскольку, если верить советскому канону, слишком поздно ушел с работы, то есть из редакции «Терека».

Напомним, штаб 21-й дивизии (Апшеронское собрание), куда совет переехал в августе, располагался в самом конце проспекта, на линии Московской улицы. До редакции «Терека» – всего два квартала. Пять – десять минут пешком. Гатуев вспоминал, что примчался из своего дома к зданию совета на звуки выстрелов. Но всех арестантов к тому моменту уже увели. Беспокоясь за Кирова, он поспешил в дом, где выпускалась газета Казарова. Но там Кирова не было. Тогда – к нему на квартиру, в Лебедевский переулок: три квартала по Мещанской, два квартала по Базарной улицам. Дверь открыла Мария Львовна:

– Мироныч дома?

– Нет…

В полной растерянности молодой осетин зашагал назад, на Базарную, а дойдя, замер, думая, куда повернуть – к Александровскому проспекту или к Базарной площади, что близ вокзала. И тут вдруг увидел Кирова, медленно «идущего со стороны базара». Судя по всему, наш герой на заседание совдепа вовсе и не собирался. Уставший, он возвращался из окрестностей вокзала, похоже, после общения с рабочими то ли железнодорожных мастерских, то ли Алагирского завода. Вот вам ещё один ответ на вопрос, какой Киров соратник Орахелашвили и Буачидзе…

Примерно через неделю на другом конце Александровского проспекта, южном, недалеко от Атаманского дворца, вооруженная толпа бросилась штурмовать особняк купца Симонова – штаб-квартиру Ингушского полка. Гарнизон, менее взвода, отбил первый натиск, после чего разношерстное войско из солдат, казаков, гражданских осадило «крепость». Винтовочные выстрелы чередовались взрывами гранат. Затем подкатил броневик и застрекотал пулемет. Наконец «горожане надумали выжечь ингушей». Киров и Гатуев оказались там, «когда из-под крыши симоновского дома выбились густое пламя и дым». Перестрелка продолжалась, и люди прятались, кто за оградой городского парка, кто за домами по Воронцовской улице. За домами укрылись и Гатуев с Кировым. Пожар разгорался…

– Что делать, Мироныч? – спросил его спутник. Тот пожал плечами, и мы можем представить, что за картина всплыла в памяти нашего героя. Томск, октябрь 1905 года…

Киров, конечно же, знал, что ничего тут не поделаешь, но, чтобы увести импульсивного кавказца-друга из опасной зоны, произнес: «Пойдем в правительство, Костик».

В правительство – это в гостиницу «Париж», через квартал, на углу с Евдокимовской улицей. Там никого не нашли, и Киров повел приятеля дальше по проспекту, в Коммерческий клуб. Напротив – Грозненская улица. На неё выходил Лебедевский переулок. Гатуев, видно, жаждал действий и просто вернуться домой ни к себе, ни к Миронычу не желал. В клубе они набрели на «комиссара по внешним сношениям» Рашида Капланова, одного из лидеров Союза объединенных горцев. В окружении множества офицеров, в основном осетин. Гатуев, сам осетин, опасности не почувствовал и потребовал от Капланова прекратить безобразие возле купеческого особняка. Киров же понял, что с каждым словом друга атмосфера сгущается и им лучше уйти, да поскорее. Под благовидным предлогом он увлек товарища в коридор:

– Если мы сейчас не выйдем отсюда, то мы никогда уже не выйдем!

– Почему?

– А ты не слышал, что говорили офицеры?

– Ерунда!

– Не ерунда…

Хорошо, что по соседству жил Яков Маркус. Оба быстро перебежали к нему и уже из окна квартиры кировского шурина наблюдали, как спустя короткое время группа офицеров выскочила из клуба и в поисках кого-то сновала «по проспекту… туда и сюда». Лишь тогда Дзахо Гатуев решил, что с него на сегодня приключений хватит. К явному облегчению Сергея Мироновича… Выживших осажденных ингушей ближе к ночи спас отряд, присланный из Базоркино. А Киров едва ли не на следующий день выехал в Пятигорск[104].

Согласно Гатуеву, Киров отправился в Пятигорск без жены. Однако сама Мария Львовна утверждала, что Сергей Миронович «настоял на необходимости и моего переезда с ним в Пятигорск». Учитывая, что железнодорожное сообщение между городами прервалось спустя считаные дни, Маркус если и «одиночествовала» без мужа, то сутки или двое, чтобы покинуть Владикавказ с предпоследним, а то и с последним поездом.

В Пятигорске они остановились в гостинице «Бристоль». Но перевести дух с супругой Миронычу не удалось. В соседние Георгиевск и Атажукино III (Кубу) звал Бетал Калмыков, в Кисловодск – Михаил Свиридов. Все хотели услышать от самого Кирова, что же происходит там, во Владикавказе.

Первыми «мобилизовали» нашего героя знакомые из Пятигорского совета – Григорий Анджиевский и Иван Малыгин, оба большевики, оба в прошлом солдаты 113‐го запасного пехотного полка. С Кировым они впервые встретились в декабре 1916 года в пятигорском госпитале, который главный редактор «Терека» посетил по журналистским делам. Двое выздоравливающих раненых играли в самодельные шашки, редкое явление в солдатской среде. Киров подошел, разговорился, а потом отлучился в ближайший магазин и купил им шахматный набор. С тех пор, бывая в Пятигорске, он неизменно навещал и новых друзей, активных участников революционных процессов в курортном городке.

И теперь Анджиевский и Малыгин попросили, чтобы Мироныч выступил с докладом в местном совете, написал статью, а лучше несколько, для «Голоса», органа Пятигорского совдепа. Разумеется, старый товарищ пошел им навстречу.

Между тем в Кисловодске Свиридов, надеясь заполучить дорогого гостя, организовал ему постоянный номер в «Гранд-Отеле», на четвертом этаже, и даже предлагал контрамарки на спектакли театра «Курзал», где сам служил. Уловка сработала. Киров старался наведываться при оказии в Кисловодск, особенно когда выяснил, что после спектаклей иногда устраиваются межпартийные диспуты. Местный драматург А.И. Гидони, из меньшевиков, пристрастился рассуждать со сцены о политике и революции. Так что вечер, когда играли его драму, обычно заканчивался не аплодисментами артистам, а митингом с участием многих именитых курортников.

К примеру, 13 января 1918 года по окончании пьесы «Мансарды» Гидони пригласил всех на дебаты по теме «Какая партия лучше?». Присутствовали Родзянко, Шульгин, Гучков, Пуришкевич, Кшесинская и даже великая княгиня Мария Павловна, тетя Николая II. Официальный «адвокат» большевиков выступил слабо, почему Киров не вытерпел и взял слово. Но говорил не под своим именем. Назвался «Ивановым», после чего «умело» раскритиковал и буржуазные партии, и социалистические, выставив в выгодном свете большевиков[105].

Пятигорск, отель «Бристоль». [Из открытых источников]

Впрочем, «отпуск» на минеральных водах завершился быстро. И двух недель не прошло, как приехал Иосиф Элердов с письмом от Буачидзе. Ной звал Кирова «принять участие в организации власти» в рамках социалистического блока. Отъезд Орахелашвили в Грузию автоматически выдвинул эмиссара Ленина в лидеры владикавказских большевиков. Правда, организацию Самуил Григорьевич принял сильно поредевшей. Из членов исполкома осталось трое: Полякова, Маркус и рабочий-металлист И.Н. Никитин, на квартире которого, в подвальном помещении, все полуподпольно и совещались.

К середине января обстановка в городе немного улучшилась. Девятого января вновь назначенный начальник владикавказского гарнизона полковник И.Н. Беликов, сколотив из офицеров, георгиевских кавалеров, юнкеров, студентов и отдельных солдат более или менее дееспособные команды, начал наводить во Владикавказе порядок. Грабежи, насилия, ночные рейды на городской центр с ингушской стороны уменьшились, затем и вовсе прекратились.

Кисловодск. Курзал. [Из открытых источников]

Вот в этих условиях около 12 января в здании думы собрались оставшиеся в столице края социалисты. Председательствовал Элердов. От большевиков явился И.Н. Никитин. На том совещании меньшевики с эсерами и предложили образовать социалистический блок. Никитин обсуждение вопроса о коалиции попросил отложить за неимением полномочий на такие решения. После того как горком РСДРП(б) идею одобрил, 15 января на втором совещании социалисты всех фракций сформировали интерпартийное бюро с главной задачей не допустить «межнациональной войны». Условием компромисса стал отказ меньшевиков и эсеров от агитации в пользу разогнанного Учредительного собрания, большевиков – от агитации в пользу признания СНК РСФСР.

Между тем по окончании первого заседания Элердов узнал о том, что советы Моздока и Грозного намерены созвать некий съезд «советского характера». Он решил съездить туда «на рекогносцировку», а перед тем навестил Буачидзе. Тот сразу посоветовал заехать в Пятигорск к Кирову и черкнул тому от себя коротенькое письмецо. Судя по содержанию сего послания, изложенному в воспоминаниях Элердовым, Самуил Григорьевич понял, какого «характера» события надвигаются. А ещё он понял, что без помощи Кирова никак не обойтись[106].

Моздокский совет в лице председателя подъесаула М.Д. Пятирублева, приглашая всех на съезд, озвучивал планы моздокского Военно-революционного комитета. В нём большинство, ведомое казачьим полковником Т.М. Рымарем, думало покончить с чечено-ингушским абречеством просто – военным путем. Огнем и мечом согнать оба народа с насиженных мест, вынудить уйти хоть к Черному морю, хоть за Кавказский хребет, главное, раз и навсегда избавиться от них и проклятого спора с ними за землю. Очень многие казаки Сунженской, Кизлярской и Моздокской линий после полугода перестрелок, стычек, дежурств в окопах, опоясавших родные станицы, с отчаяния поверили в справедливость и эффективность этой крайней меры. Правда, прежде, чем ринуться в наступление, им следовало противника изолировать от потенциальных союзников – осетин, балкарцев, кабардинцев, русских.

Съезд народов Терской области в отсутствие неприглашенных чеченцев и ингушей вполне справился бы с ролью беспристрастного арбитра, осуждающего виновного и назначающего наказание. Казаки нуждались в единодушной поддержке крестового похода, а потому никак не могли игнорировать социалистов – эсеров, меньшевиков и даже большевиков. Особенно большевиков. Ведь, несмотря на разгром Владикавказского совета, труды Буачидзе и Орахелашвили не пропали даром. Осетия, Балкария, Кабарда, пронизанные ячейками «Кермена», к голосу ленинской гвардии прислушивались. Поэтому казаки хотели пойти с большевиками на сделку: съезд одновременно признает власть Совета народных комиссаров РСФСР во главе с В.И. Лениным и объявляет двум народам-изгоям войну.

Итак, от позиции большевиков зависело, будут казаки воевать с чечено-ингушским союзом в одиночку или в союзе с другими народами края. Будет ли война вообще, от большевиков не зависело. Однако это могло зависеть от… Кирова. Теперь, в накаленной атмосфере января восемнадцатого, тот факт, что Киров в течение лета – осени семнадцатого держался особняком от грузинского тандема и в стороне от жарких баталий за первенство во Владикавказском совете, приобретал немалое значение. Товарищ с собственным мнением, не всегда совпадающим с генеральной партийной линией, а значит, ищущий правду, докапывающийся до неё. Такому колеблющийся казак, не исключено, поверит. А учитывая талант Сергея Мироновича завораживать людей, должен поверить.

Б.Э. Калмыков среди делегатов съезда народов Терской области. 1918 г. [Из книги «Неизвестная Кабардино-Балкария», 2013 г.]

Возникла ситуация, дававшая большевикам возможность вернуть утраченные в декабре позиции. Но без Кирова шансы были невелики. Отсюда и призыв Буачидзе поучаствовать «в организации власти» с обоснованием необходимости социалистического блока «на данной стадии». Элердов все доставил по адресу: и письмо, и сопутствующую информацию. Киров не возражал, но предпочел действовать в составе делегации Пятигорска. Городское руководство, понимая, насколько важно присутствие Кирова в Моздоке, отдало ему одно из трех положенных городу мест[107].

Съезд открылся 25 января 1918 года. Расклад на нём сложился любопытный. Казаков приехало примерно полторы сотни. Осетин – тридцать пять человек. В кабардино-балкарской группе – пятьдесят три. От городов (совдепов, муниципалитетов и т. д.) – пятьдесят четыре. От иногородних (русских, не казаков) – около семидесяти. Причем стоит помнить, что иногородние – это и беженцы из-под Грозного, а два пострадавших города – Владикавказ и Грозный – в городской квоте имели почти две трети голосов (18 и 17). Так что у партии войны шанс победить был. По свидетельству Ю. Бутягина, большевики и идейно близкие им казаки и горцы, всего человек тридцать, в Моздоке поселились «в отдельном вагоне на станции». Именно там Буачидзе и Киров обсудили с единомышленниками тактику поведения на съезде и сошлись на том, что главное – отколоть от военной партии иногородних и часть казаков.

Первое сражение разыгралось 26 января. Рымарь представил на утверждение приказ о наступлении на чечено-ингушские селения. Социалистический блок консолидировал в поддержку мира разнопартийных делегатов от городов. Осетия и Кабардино-Балкария под влиянием «Кермена» тоже высказались за мир. Казаки и иногородние уже воюющих с горцами территорий приветствовали приказ Рымаря. Оставались ещё казаки и иногородние от станиц Пятигорской линии, не познавших горечь разорений. За них-то и развернулась ожесточенная борьба. Дискуссия в тесноватом помещении местного кинотеатра при тусклом свете двух керосиновых ламп длилась допоздна. Замыкал список выступавших делегат от Пятигорска Киров. Он говорил, по обыкновению, проникновенно и эмоционально:

– Чьим торжеством будет та война, которую хотят объявить здесь? Трудового казака? Крестьянина и рабочего? Бедняка-горца? Нет! Торжествовать будут только самые черные силы, мечтающие потопить революцию в потоках народной крови.

Согласно очевидцу, когда оратор замолчал, на глазах многих появились слезы. Голосовали почти сразу. Результат: за войну – 132, против – 168.

Киров увел делегацию пятигорских казаков и иногородних в антивоенный лагерь! Когда вслед за отменой приказа об атаке на горцев съезд формировал мирную делегацию для диалога с чеченцами и ингушами, от казаков один только Пятигорский отдел сразу отрядил в неё своего человека. Прочие пошли на это «скрепя сердце», после долгих уговоров Кирова. Казаки намеревались выдвинуть два предварительных условия: разоружение «туземцев» и внесение ими залоговой суммы в десять миллионов в какой-нибудь банк. Сергей Миронович убедил их не выдвигать подобный ультиматум[108].

Запомним день 26 января 1918 года. День, когда кировский талант воочию продемонстрировал свою силу. Отныне с наличием у большевиков столь яркого агитатора приходилось считаться. Если раньше о кировском феномене знали в основном владикавказцы, то после съезда в Моздоке насторожиться следовало оппонентам по всей Терской области.

Что касается дальнейших баталий на первом съезде «трудовых народов» Терека, предотвращение всеобщей войны не означало полного успеха. Социалистическому блоку ещё предстояло побороться за главную цель: предотвращение локальной войны между ингушами, чеченцами и казаками или, на худой конец, её отсрочку на какое-то время. Переговоры мирной делегации, сформированной съездом 26 января, гарантировали такую отсрочку.

Однако военная партия не смирилась с поражением, а попыталась отыграться. События 26 января означали, что большевики от сделки «война в обмен на признание Ленина» отказались. Местные лидеры большевиков сочли, что на этот момент единство соцблока важнее, а меньшевики и эсеры ленинский Совнарком законным не считали. А что об этом думали рядовые делегаты-большевики? Проголосовали бы за соответствующую резолюцию вместе с казаками?

Утром 29 января в президиум поступило заявление за подписью 132 делегатов о рассмотрении вопроса об отношении съезда к СНК РСФСР. Попытка социалистов не допустить его включения в повестку дня провалилась. Подавляющее большинство пожелало обсудить проблему на вечернем заседании. Риск поддержки правительства Ленина, а вслед за тем и раскола коалиции социалистов был явно высок. Большевикам пришлось вновь применить свое «чудо-оружие» – Кирова. 26 января он переубедил пятигорских казаков, три дня спустя «образумил» однопартийцев: «Положение в Терской области то же, что и в России. Местами господствует… Советская власть, местами царит военная диктатура, берущая за горло социалистов. И у нас, как и в России, положение крайне запуталось… Если мы не создадим единого революционного крепкого фронта, то наше дело здесь будет погублено…

Те товарищи, которые думают, что Совет Народных Комиссаров одним мановением руки может водворить порядок, ошибаются. Только сама демократия Терской области может успокоить наш край, и никто другой… Если трудовой казак не будет жить мирно с трудовым горцем, то и Совет Народных Комиссаров нам не поможет… Нам надо рассчитывать только на свои силы и задушить свою контрреволюцию… Если в Терской области можно спасти положение, то только единым фронтом…»

В итоге съезд единогласно решил «создать орган власти, способный объединить демократию Терской области и явиться авторитетным в глазах масс населения без различия сословий и национальностей». СНК РСФСР в принятой резолюции не упоминался. Новую структуру назвали Терским областным народным советом. Избрали 31 января в составе сорока шести персон и… объявили перерыв до 15 февраля. Формально под предлогом отсутствия «всех народностей», то есть ингушей и чеченцев, а реально, скорее всего, чтобы воспрепятствовать новым провокациям сторонников войны. По той же причине, верно, поменяли и место проведения с Моздока на Пятигорск[109].

Задача Второго съезда терских народов – «справедливое урегулирование земельных отношений между отдельными племенами и народностями и внутри их». Так аккуратно сформулирована она в обращении съезда к гражданам Терской области. Конечно, о чем идет речь, понятно всем: об ингушах, чеченцах и казаках, которых до середины февраля общие фразы ещё удовлетворят. Потом должна появиться конкретика, причем взаимоприемлемая для всех. Но возможно ли это?..

Помимо одной имелась и другая главная тема съезда. Успехи Кирова позволили большевикам продемонстрировать населению края умение превращать поражение в победу, учитывать интересы самых разных слоев и даже увлекать за собой вчерашних недругов. Это заметно подняло авторитет партии в глазах многих жителей, желавших поскорее покончить с междоусобной войной в крае. А такие были и среди горцев, и казаков. У большевиков появился шанс возглавить область прежде, чем случится ее формальная большевизация, в рамках коалиции левых сил. Настало время поставить вопрос о признании СНК РСФСР, что автоматически означало лидерство терских ленинцев, ведомых Буачидзе и Кировым, и, во-вторых, раскол соцблока.

А раскола следовало избежать до решения земельного вопроса. Таким образом, большевикам на пятигорском съезде предстояло найти земельный компромисс и уже затем провозгласить установление советской власти. Потому-то Буачидзе, Киров и Юрий Фигатнер (большевик из Кисловодска) заранее переговорили с вожаками кабардино-балкарской и осетинской делегаций о том, чтобы они потихоньку готовили свои группы к соответствующему голосованию. Если осетинские вожаки поняли все правильно, то кабардинец Калмыков интерпретировал просьбу русских товарищей по-своему…

Отметим любопытный факт: членом Народного совета Киров не стал, что лишний раз свидетельствует о предпочтениях нашего героя. К непосредственной руководящей работе у него душа определенно не лежала. А вот заняться подготовкой второй сессии съезда он не прочь и согласился войти в оргбюро от соцблока[110].

Заседания Второго съезда (или второй сессии съезда) народов Терской области возобновились 16 февраля 1918 года. Дата приведена по юлианскому стилю. Хотя после 31 января в РСФСР по декрету Совнаркома применялся григорианский календарь и вместо 1 февраля наступило 14‐е, на Тереке ещё примерно два месяца продолжали жить по старому летосчислению. Не будем отрываться от жителей края и мы.

По сравнению с первым съездом, второй прошел более спокойно. Киров на нём брал слово дважды. В первый раз, 20 февраля, он разъяснял делегатам текущий политический момент, уделив основное внимание сохранению единства «трудовых народов», достигнутого в Моздоке, и критике института Учредительного собрания. Напомнить о единстве вынудили новые бои на Сунженской линии, вспыхнувшие прямо в день открытия съезда. Обрушиться на парламентскую систему побудило сочувствие части местного общества идее созыва «краевого сейма», областного аналога Учредиловки. Насколько Сергею Мироновичу поверила аудитория, можно судить по ремарке в стенограмме съезда: «Оратор покидает трибуну под гром аплодисментов, которые переходят в настоящую овацию». Одним из стенографов был Д. Гатуев, так описавший позднее этот момент: «Как море, шумел зал, провожая уходившего за кулисы Мироныча. Он опустился на некрашеную скамью и закурил…»

Выступление 27 февраля, в годовщину Февральской революции, было незапланированным. Почти все делегации – и казаки, и горцы, и иногородние – вдруг пожелали немедленно признать СНК РСФСР. Между тем земельная секция, образованная, как и прочие, 17 февраля, ещё не подготовила проект постановления о новом порядке владения землей. Как можно догадаться, взбудоражил всех неугомонный бунтарь из Кабарды Бетал Калмыков. Искренне преданный Миронычу, предприимчивый горец за один вечер и земляков мобилизовал, и другие «фракции» обработал: иногородних, казаков и ингушей, добравшихся до Пятигорска 23 февраля. Задачу ему упрощало то обстоятельство, что все расквартировались в одном «общежитии». К тому же ингуши и без того были благодарны Кирову, предотвратившему январское наступление казаков на их аулы. А кабардинцам и балкарцам Калмыков изо дня в день внушал: «Киров и Буачидзе наша дорога, наше знамя, наша программа… ловите каждое слово, сказанное ими, и вникайте в их суть». В отличие от других соплеменников, Бетал знал русский и, по совместительству, трудился переводчиком в обеих делегациях, что, естественно, прибавляло ему авторитета, а его призывам – веса. В итоге даже лидеры балкарцев стушевались перед напором молодого кабардинца и его энергичному натиску практически не сопротивлялись…

Тем не менее из-за излишнего усердия кировского друга случился фальстарт. Сбитые с толку, осетины, услышав заявления от казаков, иногородних и ингушей, естественно, тоже присоединились к общему желанию признать ленинский Совнарком немедленно. Замыкал дружный «хор» балкаро-кабардинский делегат, правда, не сам Калмыков…

Для Буачидзе демарш крупных фракций стал неприятным сюрпризом. И сразу в заявлении от соцблока, и после перерыва в вечерней речи от фракции большевиков товарищ Ной отчаянно пытался нащупать «золотую середину», чтобы Ленина одновременно и признать, и не признать. Увы, призыв признавать кого угодно, а программу реализовывать советскую, едва ли звучал убедительно. В общем, пришлось просить о помощи Кирова, чтобы не допустить раскола социалистов раньше времени.

Киров вновь с задачей справился и всеобщий боевой пыл остудил: «Никто не говорил вам, что власть Народных Комиссаров дает вам сразу жареных рябчиков, которых вы положите в свои голодные желудки, разъедетесь по домам и наступит благополучие… Социалистический блок полагает, что на население не такое сильное впечатление произведет самый факт признания власти Народных Комиссаров, как разрешение всех вопросов, стоящих у нас в программе: земельного и других… После того, как вы на практике испробуете твердость вашего решения, признание власти Народных Комиссаров будет гораздо внушительней. Вы должны начать действовать по советской программе, которой вы аплодировали. Вы должны показать всей области, как вы понимаете признание Советской власти».

После таких доводов большинство съезда согласилось, что спешить не стоит и прежде нужно решить земельный вопрос. Он рассматривался 28 февраля и 1 марта. Большевики, как и везде, поддержали эсеровскую программу социализации, то есть вся земля области принадлежит народу, а пользуется ею тот, кто работает на ней. Сколько земли в силах обработать сам, без арендаторов, столько и получай. Предполагалось, что такой подход снимет противоречия, спровоцировавшие конфликт горцев с казаками. Казаки не смогут самостоятельно вспахать все свои участки. И тогда незанятыми полями займутся другие, в первую очередь безземельные ингуши и чеченцы. Кроме того, горцы, бывшие до того арендаторами казацких земель, отныне на законных основаниях смогут владеть ими. Несмотря на протесты ряда делегатов от казачьих станиц, подавляющее большинство съезда социализацию земли одобрило, а перечень первоочередных мер – единогласно[111].

Очень важный момент: большевики, сознавая, что закон о социализации земли подорвет доверие к ним среди казаков, все равно пошли на его принятие. В принципе, они сделали то, на что не решился Караулов. Поссорились с казачеством, но положили начало решению застарелой, крайне болезненной, «проклятой» земельной проблемы.

Инструкцию земельным отделам при народных советах съезд утвердил 2 марта, а на следующий день – конституцию Терской области. Тем самым он узаконил новые органы власти: Терский народный съезд, Терский народный совет и областной Совнарком. Долгожданное для многих признание Совнаркома РСФСР состоялось 4 марта. Меньшевики с эсерами возражали и голосовали против (двадцать два человека), за – двести двадцать делегатов, а ещё сорок четыре воздержалось. Большинство захотело «отметить часы и минуты» принятия судьбоносного решения: «11 часов 35 минут дня». В тот же день по докладу Буачидзе съезд постановил переехать из Пятигорска во Владикавказ. Переезд благополучно совершился 6 марта 1918 года.

На этом история социалистического блока закончилась. Правые меньшевики и эсеры ушли в оппозицию. Большевики, меньшевики-интернационалисты и левые эсеры сформировали Терский совнарком, который возглавил С.Г. Буачидзе. Наш «виновник торжества» от членства в органах управления вновь уклонился. Даже среди избранных 5 марта сорока двух депутатов Терского народного совета его нет. И все же именно Кирова отныне считали вторым человеком в области после Буачидзе. Тем более что и на съезде, и после него их очень часто видели вдвоем. Вдвоем в президиуме, вдвоем на трибуне, вдвоем в ресторане гостиницы «Бристоль», вдвоем в вагоне поезда. За это время они явно сдружились, и опытный подпольщик Ной по-человечески привязался к новому старому товарищу, журналисту, главному редактору «Терека» и «Красного знамени»[112].

Едва второй съезд возобновил работу в кадетском корпусе Владикавказа, как боевые действия разгорелись между ингушами из села Базоркино (Чермен) и осетинами из села Ольгинское. И в тот же день во двор к парадному крыльцу новой резиденции съезда толпа возмущенных осетин вкатила две арбы-двуколки, а на них несколько убитых мужчин. Они ехали из Беслана. Напали ингуши. Зарубили! Обезобразили! За что? Родственники погибших долго возили свой страшный груз по Владикавказу. Искали, где заседает Народный совет, потом – где заседает народный съезд. Наконец добрели до юго-западной окраины города. Там располагался кадетский корпус.

– Они нам говорят о мире… А посмотрите, что делают эти звери-ингуши…

Делегат и моздокской, и пятигорской сессий от кабардинцев Тронов вспоминал, как перед разъяренной толпой появился Киров. «Кто сделал это гнусное дело? – спрашивает он – Ингуши? Да, ингуши. Но какие ингуши? Эти ли вот, члены народного съезда, которые добиваются новой светлой жизни для всех трудящихся, или другие, те… которым враг вложил в руки кинжал и послал убивать соседей и братьев? Пусть Народный Совет поручит мне, человеку, которого вы знаете, и представителям народов… пойти на фронт, остановить бой и привести делегатов с фронта на съезд, и тогда мы рассудим, кто прав из них, кто виноват».

Владикавказ. Кадетский корпус. Открытка. [Из открытых источников]

Прислушались ли осетины к словам Кирова? И да и нет. Посреднические усилия приняли, но когда вывезли арбы на Военно-Грузинскую дорогу и увидели шагавшего по ней «хромого ингуша», тотчас его пристрелили…

Вечером мирные делегации двинулись в путь: Киров с балкарцем Калабековым и ещё тремя товарищами – в Ольгинское, вторая аналогичная группа – в Базоркино. Там уже перестреливались, сидя в окопах по обе стороны реки Камбилеевки, разделявшей села, ингушское на восточном, осетинское на западном берегу. А тем временем пришло новое сообщение: ингуши атаковали находившееся в отдалении на северо-западе село Батако-Юрт (Владимирское), разграбили его и сожгли едва ли не все шестьсот домов. Рейд накалил обстановку до предела. Из Ардона и Христиановского, крупных сел западнее Беслана, в Ольгинское отправили подкрепление – два конных отряда.

Помните, с чьей помощью царская администрация прижала к горам два своенравных народа? Казаков и осетин! Без малого год ингуши с чеченцами воевали за землю с казачьими станицами. И вот стоило им замириться, тут же ожил осетино-ингушский «фронт». Случайно? Сергей Миронович покидал Владикавказ с тяжелым сердцем. Много курил, то и дело повторяя: «Да, ехать надо… Надо…» И также отреагировал на уговоры друзей Калабеков: «Как же я могу не ехать», раз надо…

Султан Калабеков.

[Из открытых источников]

По прибытии на место обе делегации убедили каждое из сел наутро прекратить стрельбу и выслать на большое поле у речки вместе с делегатами и своих представителей. Судя по всему, поле было с осетинской стороны, и речку вброд или по мосту предстояло «форсировать» ингушам.

С рассвета 10 марта 1918 года над линией фронта все затихло. Осетины поднялись и зашагали к полю первыми. Самое странное, перед самым выходом Калабеков вдруг взобрался на стоявшего по близости коня, взял в руки белый флаг и натянул поводья. Пошли… Разумеется, везде все уже знали, кто главная фигура на переговорах – Киров. Он должен на поле выслушать обоюдные претензии и попробовать найти некую точку соприкосновения для достижения примирения. По тому, как развивались события, чувствовалось, что где-то в тени есть кто-то, не желающий мира. И значит, он способен на любую низость и подлость. Не так ли думал Султан-Хамид Заурбекович, седлая коня?..

Делегация миновала осетинские траншеи. Вышли на поле. Киров держался подле всадника. И вдруг прозвучал выстрел. Непонятно откуда. Однако пуля смертельно ранила балкарца. Калабеков рухнул с коня. Киров, полагая, что пальнули ингуши, быстро снял полупальто, прикрепил к нему белый платок и поднял верх. Мол, смотрите, парламентеры ведь! Но рядом опять просвистело. И громыхнуло вроде не спереди, а сзади. На раздумье считаные секунды! Киров махнул всем: ложись! И сам тоже бухнулся в ближайшую межу. Над головами прижавшихся к земле людей пролетело ещё несколько свинцовых мушек. А потом – тишина…

Нет, не из обычной бравады Калабеков уселся на коня. Он осознанно приготовился вызвать огонь на себя, чтобы спасти главу делегации, то есть Кирова… Выстрел оказался прицельным, и он погиб сразу.

Покинуть поле Сергей Миронович категорически отказался. Все так лежа и замерли, пока и осетины, и ингуши не подтвердили готовность к переговорам. К осетинской делегации присоединились ингуши в сопровождении второй группы комиссаров от съезда. Прямо в поле и начались переговоры о перемирии. Наконец все согласились с войной обождать, а во Владикавказ с Кировым откомандировать делегатов от обоих сел.

Вечером в Ольгинском, во дворе дома, где располагался штаб, Сергей Миронович внимательно рассматривал солдат, ещё днем занимавших окопы. Благодаря перемирию они могли разойтись по домам, но прежде многие явились в штаб. Погон нет, однако выправка офицерская. Гатуев, приехавший днем в зону боев, услышал от друга: «Глядя на это воинство, я понимал, почему стреляли в мирную делегацию и почему «трудящиеся» селения Ольгинского просили прислать к ним «дорогого» товарища Кирова»[113].

Много позже, весной 1935 года, М.Л. Маркус вспоминала: «…я тревожилась всю ночь за жизнь Сергея Мироновича, когда он поехал в марте 1918 года в аулы с мирной делегацией на примирение ингушей и осетин, спровоцированных контрреволюционным офицерством». «Контрреволюционное офицерство» – конечно же, позднейшее клише. Однако и сам Киров считал, что стреляли по делегации осетинские офицеры. Зачем – понятно. Разжечь новый национальный конфликт! Раз казаки выдохлись, пусть их заменят осетины. Ни дня покоя горцам! Война должна продолжаться, чтобы помешать укреплению советской власти в Терском крае.

Междоусобица удивительным образом совпала с началом работы съезда во Владикавказе 9 марта 1918 года. От Владикавказа до Базоркино километров пятнадцать. Ясно, кто приедет мирить «драчунов» – делегаты съезда. Учитывая, насколько для большевиков важно погасить новую распрю в зародыше, можно догадаться, кто точно приедет – Киров… Ему верят ингуши, в Базоркино он и сам бывал. Один, без оружия, приезжал в село менее года назад. У него же надежные связи с осетинами. Идеальный переговорщик. Если же выбить этот козырь у большевиков, и выбить грубо, убив «председателя примирительной комиссии», то взаимным обвинениям не будет конца, и тогда Терскому совнаркому не позавидуешь…

Кто собрался в Коммерческом клубе Владикавказа, когда толпа осаждала особняк Симонова? Офицеры-осетины. О непримиримости к новой власти «многочисленного осетинского офицерства» сохранилось немало свидетельств современников. «Националистический угар, раздуваемый офицерами и интеллигентами-авантюристами, гулял вовсю», – писал позднее С.А. Такоев об атмосфере в феврале восемнадцатого на съезде в осетинском селе Ардон. Так что среди таких «национализированных» фронтовиков найти того, кто согласится поехать в Ольгинское, посидеть денек-другой в окопе, в нужный момент прицелиться и выстрелить в товарища Кирова, не составляло большого труда. Другое дело, что на расстоянии не разберешь, где там Киров. Скорее всего, на коне с белым флагом…

«Наутро, возвратившись, Сергей Миронович, торжествующе рассказывал мне о том, что сумел убедить враждующих о примирении». Мы снова процитировали Марию Маркус. Киров, увы, ошибался. Наутро 11 марта бой возобновился. На подмогу осетинам прискакал отряд казаков, так что из Владикавказа пришлось посылать целый десант из двадцати делегатов, который и завершил на месте то, что начал Киров.

И все же наш герой сделал главное: привез из враждующих сел в столицу края две национальные делегации, уполномоченные вести переговоры. С ними он и нащупывал контуры взаимоприемлемого компромисса, параллельно координируя работу на месте съездовского «десанта». Выпавшая ему миссия была явно не из легких. На полное урегулирование конфликта понадобилось две недели[114].

Похоже, и Буачидзе к инциденту у двух сел отнесся со всей серьезностью. Отпускать куда-либо Кирова предсовнаркома отныне остерегался, хотя время было жаркое. На свои окружные съезды собирались все народы края: кабардинцы с балкарцами в Нальчике 18 (31) марта, чеченцы в Урус-Мартане 5 (18) апреля, осетины в селе Христиановском 28 марта (10 апреля). Терское казачество на седьмой войсковой круг съехалось 28 марта (10 апреля) во Владикавказ. Мироныча направили только в Назрань на окружной ингушский съезд, которому предстояло избрать окружной народный совет. Вместе с Я.П. Бутыриным, военным наркомом, он 2 (15) апреля 1918 года приветствовал форум от имени Терского народного совета.

Из всех перечисленных национальных центров Назрань – ближайший от Владикавказа, меньше риска в дороге. Уважаемый гость произнесет торжественную речь во дворе старой крепости в присутствии трех с половиной тысяч человек. А затем уладит проблему, которая вышла далеко за пределы местного значения. Дело в том, что Назрань находилась на железнодорожном перегоне Грозный – Беслан. В период зимних боев часть полотна на нём повредили, и движение поездов, в том числе воинских, прекратилось. Прекратилось и поступление топлива из Грозного. Ингуши во избежание подвоза казакам подкреплений и боеприпасов восстановлению путей мешали. Сергею Мироновичу Буачидзе поручил их переубедить, что тот и исполнил. Навестил Васана Джабагиева, побеседовал с ним, и «отец народа» велел не препятствовать ремонту железнодорожной линии. Две бригады пошли навстречу друг другу и 8 мая произвели стыковку, после чего эшелоны с нефтью, керосином и бензином устремились на север, в Центральную Россию[115].

После окончания 15 марта 1918 года второго съезда и признания народами края Терского совнаркома в области установилось относительное затишье. К сожалению, обманчивое и недолговечное. Связано оно было с тем кредитом доверия, который, по обыкновению, имеет любая новая власть. Но эти «сто дней» пройдут, и оппозиция, особенно контрреволюционная, поднимет голову. Мало того, с каждым днем ухудшалась ситуация на дальних подступах Терской республики. Немцы, оккупировав Украину, вышли к Дону. Турки, покоряя один за другим города Армении и Грузии, принуждали все Закавказье провозгласить независимость от России. Кольцо вокруг Терека постепенно сжималось, а внутри зрело недовольство казачества одобренной вторым съездом земельной реформой. Далеко не все станицы её признали, и далеко не все казаки желали с ней мириться.

Посещавшие Владикавказ в апреле и мае 1918 года гости с Кубани, Дона, из Тифлиса или Баку удивлялись: да у вас здесь «маленький рай»! Гражданской войны нет, а война национальная ликвидирована…[116] Увы, они попадали не в «рай», а в «глаз» торнадо. В ноябре семнадцатого – феврале восемнадцатого Терскую область крушил и ломал первый натиск внешнего слоя революционного вихря. Весной она оказалась в спокойном центре его вертящейся воронки, которой рано или поздно предстояло ещё раз пройтись по краю, сметая и уничтожая все на своем пути.

Председатель СНК Самуил Буачидзе предчувствовал, что гражданская война, настоящая гражданская война, жестокая и отчаянная, не за горами. А на такой войне ораторов не слушают. Им и рта не дают раскрыть, убивают сразу. И самородок Киров, продемонстрировавший на народных съездах уникальный дар убеждения людей, – первый кандидат на устранение. Калабеков ведь наверняка принял пулю, предназначенную Кирову.

Похоже, товарищ Ной решил поберечь Сергея Мироновича, отправив под благовидным предлогом в Москву, в Совнарком к Ленину. И решил, судя по одному казусу, ещё в конце марта. Дело в том, что 21 марта собрался новый состав Владикавказского совдепа, и, чтобы нейтрализовать попытки меньшевиков и эсеров протолкнуть в председатели совета удобного им кандидата (политически неопытного, зато рабочего с единственного на Тереке завода, Алагирского), фракция большевиков выдвинула на ту же должность Кирова. Совет проголосовал за него 29 марта. Но тут выяснилось, что Сергей Миронович ввиду сильной занятости работать в совете, скорее всего, не сможет. Неопределенность продлилась две недели, после чего 11 (24) апреля председателя переизбрали. Не без содействия депутатов от партии «Кермен» им стал грузинский большевик Камалов[117].

А три дня спустя, 27 апреля 1918 года, Терский совнарком принял решение об отправке Кирова в Москву «для освещения положения в Терской области». Вместе с ним туда же откомандировали Асланбека Шерипова, «вождя чеченской бедноты», единственного делегата от Чечни, приехавшего в Пятигорск вместе с делегатами от Ингушетии 23 февраля. Кандидатура Шерипова возникла, видимо, неслучайно. Да, Буачидзе во время съездов крепко сдружился с нашим героем. Правда, едва ли Киров откликнулся бы на просьбу друга уехать из Владикавказа в Москву. Даже с очень важным поручением Терского СНК. Чтобы поездка не напоминала «бегство» от опасности, Кирову лучше ехать в компании с человеком с общепризнанной репутацией отважного и храброго героя. Таким, как Шерипов. И если бесстрашный чеченец сочтет командировку в Москву делом правильным и нужным, то Сергею Мироновичу отпираться тем более будет неудобно. Однако Шерипов посчитал, что сейчас он нужнее в Чечне, а не в Москве. Ясно, что и Киров к нему присоединился: «сейчас нужнее всего» ему быть во Владикавказе.

Пришлось Буачидзе искать для Мироныча другой побудительный мотив. Ничего лучшего, как выбивание из СНК РСФСР для СНК Терской области денег, товарищ Ной не придумал. В подготовленной Совнаркомом докладной записке за подписью С.Г. Буачидзе, Я.П. Бутырина (военный нарком), А.А. Андреева (нарком финансов), Ю.П. Фигатнера (нарком внутренних дел) значилась цифра «в триста тридцать семь миллионов шестьсот восемьдесят тысяч рублей». Сумма требовалась для содержания двадцати пяти батальонов пехоты, на обустройство медицины, на жалованье рабочим нефтепромыслов и на изготовление пяти тысяч цистерн под топливо[118].

Перечень довольно странный, кроме разве что формирования военных частей, для которых действительно помощь центра необходима. А все остальное… Впрочем, и тех ста четырех миллионов рублей, что предполагалось потратить на батальоны, Москва выделить не могла, чего во Владикавказе не знали. Потому и перестраховались. Даже более того. В 17.45, скорее всего, 11 мая 1918 года в Москве приняли из Владикавказа чудную телеграмму за подписью наркома Фигатнера: «Народный Совет на своем заседании на 27 апреля решил послать к вам чрезвычайную делегацию в составе товарищей Шарипова и Кирова для освещения положения в Терской области. Терский областной народный совет доводит до вашего сведения, что никаких делегаций им не послано, и просит никому денежных средств не отпускать».

Киров, по-видимому, чувствовал, что от него намерены избавиться – не важно, из каких побуждений. А доводы соратников, объяснявших, почему ему надо ехать в Москву, не выглядели внушительно. И тогда Буачидзе объявил последний не подразумевающий возражений аргумент: передашь от всех нас Ильичу письмо! Это «сейчас нужнее всего»!! Текст сочиняли на квартире Ноя. Буачидзе в присутствии Кирова надиктовал, а секретарь главы Совнаркома Вера Гарина записала и отпечатала на пишущей машинке[119]. В товарищи Сергею Мироновичу назначили двоих: от военного комиссариата Оскара Моисеевича Лещинского (знакомого Буачидзе, участника штурма Зимнего дворца), от комиссариатов продовольствия и земледелия – Авдея Лукьяновича Мамиконова, из кооператоров, эсера, в 1917‐м члена, и весьма активного, областного продовольственного комитета.

События в Пятигорске 5–7 мая наверняка ускорили отъезд. Буачидзе лично выехал на бронепоезде в город, чтобы подавить военный мятеж местного «любимца» гарнизона эсера Наума Нижевясова, выступившего против Пятигорского большевистского совдепа. Переговоров почти не было. Конфликт разрешился не словом, а штыками и личным авторитетом. У Буачидзе он оказался выше, почему расстреляли не его, а Нижевясова[120]. Было очевидно, что скоро таким же способом начнут улаживать и другие противоречия и конфликты…

В день прощания, 16 мая, Самуил Григорьевич снабдил Кирова, как принято считать, двумя мандатами: на его имя и на имя Коренева Д.З.[121] Кстати, Дмитрий Захарович – реальный человек, сын чиновника, 1882 года рождения, журналист, сотрудничавший с газетой «Терек», близкий приятель Кирова, делегат Второго съезда в Пятигорске, один из докладчиков на нём (по национальному вопросу), отвечал за стенографирование и публикацию материалов съезда. С марта по сентябрь 1918 года редактировал газету «Народная власть» – орган Терского областного народного совета. Бытует мнение, что паспортом Коренева Киров пользовался аж с 1912 года, однако это крайне маловероятно[122].

Удостоверения, выданные на имя С.М. Кирова и на имя Д.З. Коренева 16 и 25 мая 1918 г. [РГАСПИ]

Любопытное совпадение: «протоколы и какие-либо отчетные данные о заседаниях областного народного съезда во Владикавказе не сохранились» (эта сессия длилась с 9 по 15 марта)[123]. А судя по паспорту Коренева, отвечавшего за ведение стенограммы, владелец документа именно 11 марта 1918 года зарегистрировал свое проживание в доме № 42 по Сумской улице города Харькова… Все логично. Реальный Д.З. Коренев не занимался протоколами съезда, ибо отлучился из Владикавказа на Украину, имея при себе тот самый якобы кировский паспорт… К тому же и здравый смысл подсказывает. Не мог Киров носить при себе фальшивое удостоверение на имя настоящего человека, постоянно проживавшего в той же Терской области и часто встречавшегося с ним. Конечно, заимствовать фамилию соратника для разовой поездки в центр России в грозном восемнадцатом году Киров мог… с согласия Коренева. Но посмотрим на бланк Владикавказского общества потребителей оптовых закупок с отпечатанным командировочным удостоверением. На нём дата – 25 мая 1918 года. Очень странная дата. Как бы отреагировал на любой станции, в любом городе патруль или какой-нибудь начальник, предъяви им наш герой по пути в Москву такой «мандат»? С еще не наступившей датой! Не имеем ли мы дело с очередным кировским мифом, возникшим по чьему-то умыслу или недоразумению?..[124].

Киров покинул Владикавказ 16 мая 1918 года. Многих, с кем простился в тот день на вокзале, он уже никогда не увидит. 20 июня 1918 года у Апшеронских казарм погибнет Ной Буачидзе. Три выстрела в спину станут роковыми для председателя Терского СНК, пытавшегося успокоить толпу возбужденных казаков и красноармейцев. А ведь на его месте вполне мог оказаться наш герой, если бы не уехал в Москву…

Итак, 29 мая 1918 года Киров с товарищами приехал в Москву. Очень любопытны два адреса, которые они посетили в тот день: Театральная площадь, дом 2 и Поварская улица, дом 52. В здании на Поварской располагался Народный комиссариат по национальным делам. Здесь Киров встретился с наркомом национальностей И.В. Сталиным. В преддверии отъезда в Царицын тот оказал представителям Терской области всю помощь, какую только мог: снабдил Кирова рекомендательным письмом в наркоматы военный и внутренних дел и… посоветовал владикавказцам остановиться во Втором Доме Советов, то есть в гостинице «Метрополь» на Театральной площади.

Рекомендация наркома национальностей оказалась не лишней. Нарком Л.Д. Троцкий 31 мая велел Военно-хозяйственному совету рассмотреть запрос Терского СНК, посчитав уместным сразу отпустить в качестве аванса пятнадцать миллионов рублей на жалованье и содержание красноармейцев в Терском крае. ВХС 5 июня 1918 года утвердил выдачу аванса и разослал в подчиненные структуры предписания о выделении Терскому областному народному совету необходимой амуниции: обмундирования и военных припасов. Разрешение прочих вопросов передали в СНК РСФСР, который запрос терских товарищей даже в повестку дня не вносил. Видимо, телеграмма Фигатнера сыграла свою роль[125].

Рекомендательное письмо И.В. Сталина в наркоматы по военным и внутренним делам, 29 мая 1918 г. [РГАСПИ]

Формированием эшелонов («транспортов») до Владикавказа занялся Оскар Лещинский, и к середине июля оба эшелона с вооружением и амуницией были готовы к отправке. На Кирова легла миссия главного казначея. Сохранилось много расписок за июнь – июль 1918 года в получении денег от него солдатами, рабочими, «сотрудниками по организации транспорта»[126]. Однако главная его задача будет состоять совсем в другом.

Марии Маркус 4 июня он написал: «Новостей здесь!.. Приеду, сделаю вам такой доклад, от которого закружится голова у всего Владикавказа. Боюсь только, что не скоро удастся вернуться в Владикавказ». И, похоже, Мироныч догадывался или даже знал, почему вернется не скоро…

В тот же день, 4 июня 1918 года, в Большом театре собрались члены ВЦИК, депутаты Моссовета, руководство профсоюзов, общероссийское и московское, делегаты от московских райсоветов и фабзавкомов всех крупных предприятий столицы. Ожидалось выступление Ленина по самому острому вопросу – продовольственному[127]. Ситуация в республике складывалась тревожная, надвигался голод.

Ответ Военно-хозяйственного совета военного наркомата РСФСР на запрос СНК Терской республики, 5 июня 1918 г. [РГАСПИ]

Предписание о выдаче Терской области со складов нужной военной амуниции, 5 июня 1918 г. [РГАСПИ]

Германские войска 8 мая 1918 года в нарушение Брестского мира заняли Ростов-на-Дону, поставив под угрозу житницу России Кубань с прилегающими районами (Ставропольем и Терской областью). Поднявшие 25 мая мятеж легионеры Чехословацкого корпуса в считаные дни взяли под контроль ключевые железнодорожные станции от Челябинска до Омска, перекрыв поставки в Москву сибирского хлеба. Оккупация Украины немцами лишила РСФСР возможности завозить зерно и оттуда.

Между тем в деревнях и черноземной, и нечерноземной полосы крестьяне, почувствовав конъюнктуру, уже придерживали продажу хлеба государству по твердым ценам, надеясь на её повышение. Так что потеря «коридора», соединявшего Москву с советскими республиками Северного Кавказа, грозила голодной смертью рабочим российских промышленных центров, и без того жившим в режиме недоедания. А рабочий – главная опора большевиков и советской власти. Окончательно разочаровать и настроить против себя пролетариат ленинский Совнарком никак не мог.

Требовалось принять срочные и неординарные решения, чтобы, во-первых, сохранить сообщение с Екатеринодаром, Ставрополем и Владикавказом, во-вторых, снабдить рабочий класс Центральной России хлебом из деревень Центральной России. Первую задачу СНК поручил двум наркомам – национальностей и труда, И.В. Сталину и А.Г. Шляпникову. Иосифа Виссарионовича Ленин делегировал «в качестве общего руководителя продовольственным делом на Юг России» 29 мая, Александра Григорьевича, «для объединения всей продовольственной деятельности Юга», – 30 мая 1918 года. Оба были облечены «чрезвычайными правами» и поставлены в равные условия. По существу, Совнарком создавал на Северном Кавказе особую коллегию из трех членов. Третий – Г.К. Орджоникидзе, с 9 апреля 1918 года чрезвычайный комиссар Юга России с задачей в общем-то той же: обеспечение центра украинским, донским, кубанским, ставропольским и терским хлебом.

В итоге Сталин расположится в Царицыне для организации непрерывного функционирования главного транспортного коридора. Шляпников уедет на Кубань формировать эшелоны с зерном и иной провизией. Орджоникидзе займется государственным строительством, объединением независимых северокавказских республик в единое целое[128].

Добывать рабочим хлеб из окрестных сел Центральной России доверили самим рабочим, сформированным на заводах и фабриках продотрядам. Они возникли ещё зимой, но в полную силу пока не развернулись. К тому же хлеб ими отбирался либо у явных врагов советской власти и спекулянтов, либо на основе товарообмена (крестьянину отдавали продукцию предприятия, снарядившего команду в поход). Летом, после утраты Украины и Сибири, для получения зерна в нужном количестве Совнаркому ничего не оставалось, как изымать его у кулаков и середняков без какой-либо компенсации. Понятно, что сулила подобная акция: тотальную войну города с деревней и неизбежный крах власти большевиков.

Однако если среди крестьян произойдет раскол, то у «диктатуры пролетариата» будет шанс на спасение. Те, у кого нет хлебных излишков, крестьянская беднота, вполне могли поддержать рабочих в опустошении кулацких и середняцких амбаров. Именно к заключению такого союза – рабочего с сельским бедняком – для преодоления продовольственного кризиса и призвал Ленин на собрании в Большом театре вечером 4 июня 1918 года: «Образовывается новая форма насилия против кулаков, форма союза бедноты, которой нужно помочь, нужно объединить… Деревенской бедноте мы идем навстречу и дадим всяческие премии. Мы им поможем, если они нам помогут организовать ссыпку хлеба»[129].

Подавляющее большинство делегатов новую ленинскую линию одобрило. В итоге 11 июня 1918 года декрет ВЦИК и Совнаркома провозгласил создание на селе комбедов для розыска укрытых односельчанами зерновых излишков, их конфискации (подчас вместе со всем имуществом провинившегося «кулака») и последующего перераспределения изъятого. Естественно, часть реквизированного продовольствия полагалась продотрядам, содействовавшим комитетам бедноты.

Однако в выступлениях от фракций ВЦИК 4 июня инициатива большевиков нашла понимание всего у двух ораторов – анархиста-коммуниста А.А. Карелина и социал-демократа-интернационалиста Г.Д. Линдова (Лейтейзена). Прочие – меньшевики, правые эсеры, левые эсеры и эсеры-максималисты – её отвергли. Конечно, меньшевики и правые эсеры Ленина волновали мало. Они давно обозначили свою непримиримую позицию. А вот критика со стороны члена ЦК партии левых эсеров В.А. Карелина настораживала. Он настаивал, что заниматься реквизициями могут только «сами местные советские организации… Карательные отряды… как неизбежное средство для идеи продовольственной диктатуры, конечно, бесплодны». Примерно в том же ключе произнес речь и эсер-максималист Ф.Я. Светлов[130].

Большевиков это абсолютно не устраивало. Местные, разумеется, крестьянские советы, тесно связанные с так называемыми «кулаками», спустят на тормозах намеченную кампанию по хлебозаготовкам. Рабочие продолжат жить впроголодь и, соответственно, обвинят в своих проблемах ленинский Совнарком. И как быть? Левые эсеры составляли с большевиками правящую коалицию, и расхождение в крестьянском вопросе грозило распадом альянса. Разрыв едва не случился в марте восемнадцатого из-за Брестского мира. Тогда младший «партнер» с огромным трудом согласился перетерпеть его. Но задуманная старшим «собратом» атака против крестьян, пусть и вынужденная, была для левых эсеров, крестьянской партии, совершенно неприемлема.

Ленин сознавал, что комбедов Карелин с товарищами точно не переварят и это означает крах коалиционного правительства. В условиях голода, интервенции, антисоветских мятежей – перспектива незавидная. Большевики останутся один на один с враждебным фронтом всех других социалистических партий – меньшевиков, правых и левых эсеров, не говоря о партиях буржуазных.

Все-таки сохранение двухпартийного правительства заметно влияло на настроения населения и в той или иной степени ослабляло его недовольство политикой большевиков. Что же делать, если блок с ПЛСР сохранить нельзя? Похоже, Владимир Ильич обдумывал новую политическую комбинацию, к реализации которой и привлечет Кирова. Что, если создать искусственную партнерскую партию на основе мелких группок и группировок социалистического толка, отколовшихся ранее и от меньшевиков, и от эсеров, и от большевиков?!

Её ядром должна стать Российская социал-демократическая рабочая партия интернационалистов. Точнее, не вся РСДРП(и), а образовавшийся на недавнем партийном съезде «осколок» под руководством Г.Д. Линдова, хорошо знакомого Ленину по первой эмиграции. Вопреки мнению большинства интернационалистов, все более и более смыкавшегося с меньшевиками, немногочисленная оппозиция считала, что существующую советскую власть надо поддерживать, а иначе не будет никакой советской власти, ни большевистской, ни меньшевистской, ни эсеровской…

Выступивший на заседании в Большом театре 4 июня Гавриил Давидович Линдов тему продотрядов и опоры на крестьянскую бедноту не затрагивал, зато активно осуждал «антисоветскую кампанию в массах», ведущуюся «товарищами социалистами», и подчеркнул, что «в данный момент продовольственное дело может наладить только централизованная власть». Выбирая из разных зол меньшее, левое крыло интернационалистов сочло за лучшее удовлетвориться положением, напоминающим британскую «оппозицию Его Величества», – не борьбу с большевиками, а помощь конструктивной критикой, дабы умерять их «коммунистические увлечения».

Именно такого младшего партнера в Совнаркоме Ленину и не хватало: возражающего, частенько осуждающего, но не мешающего работе. Проблема заключалась в том, что партию из группы предстояло создать в кратчайший срок, до размежевания с левыми эсерами, которое могло произойти в любой день. А как в условиях цейтнота искусственно подстегнуть рост партийных рядов? Умелой точечной агитацией нужных авторитетных людей из разных социалистических партий, чтобы они и сами пришли, и своих сторонников привели в новую партийную организацию. Ленину требовался гений агитации, и он его нашел.

Скорее всего, о Кирове, самородке, умудрившемся одной речью предотвратить войну горцев с казаками, Ильичу сообщил Сталин вечером 29 мая, до или после заседания СНК. Предсовнаркома заинтересовался и попросил Кобу привести своего протеже в Кремль. Встреча нашего героя с вождем состоялась на другой день, 30 мая. По свидетельству Абрама Вологодского, «правой руки» Кирова на протяжении всей второй половины 1918 года, полпред Терского СНК передал главе СНК РСФСР «докладную записку Терского Совнаркома, в которой описывалось тяжелое положение на Северном Кавказе и содержалась просьба отпустить в помощь краю» уже известную нам сумму – почти триста тридцать восемь миллионов рублей. А ещё Сергей Миронович вручил Ленину другую докладную записку. В ней утверждалось, что «Северный Кавказ является опорным пунктом советской власти в политическом, экономическом и военном отношении», ибо может «оказать значительную помощь советской республике южным хлебом, донским углем и бакинской нефтью». Судя по всему, это и было то самое письмо, которое Буачидзе надиктовал в присутствии Кирова Вере Сергеевне Гариной.

Что ответил Ильич? Похоже, ничего конкретного. Бумаги отправились: одна – в архив, другая, как мы знаем, – в военный наркомат. Впрочем, кое-что лично для посетителя Ленин сделал. Он предложил Сталину делегацию с Терека разместить в одном из номеров наркомнаца в «Метрополе». Желательно на втором этаже. Накануне Киров, Лещинский и Мамиконов провели ровно одну ночь в номере 434 этой гостиницы. Теперь же Сталин распорядился отвести им комнату № 281, забронированную за наркоматом. В ней они прожили почти весь период московской командировки, ничего за проживание не заплатив. А за номер 434 пришлось отдать два рубля. Ровно столько стоило тогда суточное проживание в «Метрополе»[131]. Почему инициатива исходила от Ленина? Так ведь наркомнац свободными номерами в «Метрополе» не разбрасывался. Собственным сотрудникам их не хватало. С чего бы заселять туда приезжих с Северного Кавказа?

Причина должна быть достаточно веская. Пожелание даже не наркома. Берите выше. Предсовнаркома РСФСР. Ну а Ленину оно зачем, понятно: Кирову, живущему на правительственной половине, проще и легче знакомиться и общаться с теми, кого в скором времени придется убеждать или переубеждать в нужном Ильичу ключе…

Заселение в наркомовский номер «Метрополя» куда в большей степени, нежели сталинские рекомендательные письма наркомам Л.Д. Троцкому и Г.И. Петровскому, определило новые возможности Мироныча. В ресторане «Метрополя» проходили заседания ВЦИК, избранного в марте IV съездом Советов. На том же втором этаже гостиницы, где отныне проживали трое делегатов Терской области, располагались приемная и квартира председателя ВЦИК Я.М. Свердлова (№ 217 и 218), квартира Н.И. Бухарина (№ 213). А почти рядом обосновался Г.В. Чичерин, новый нарком иностранных дел, утвержденный в должности Совнаркомом вечером 30 мая 1918 года (№ 264).

Легко представить, какое впечатление на владикавказцев произвело подобное соседство и какие возможности для налаживания контактов «на самом верху» оно открыло. А вместе с ними открывались и новые политические горизонты.

С костяком новой партии, левыми и независимыми эсдеками интернационалистами, Киров встретился 3 июня 1918 года. Вместе с ним на своеобразных «смотринах» присутствовало тринадцать человек, в том числе лидер Г.Д. Линдов. Что обсуждала «чертова дюжина», неизвестно. Повторно Мироныч навестил интернационалистов 21 июня 1918 года. Сам не выступал, только слушал. Судя по всему, в этот раз Кирова интересовали две вещи. Во-первых, дуэт Руцкого и Мухина, делегатов от самой сильной ячейки левых интернационалистов, совдепа Северных железных дорог, со штаб-квартирой на Ярославском вокзале. Во-вторых, сроки окончательного разрыва Линдова с РСДРП(и). Как выяснилось, лидер желал согласовать это с делегатами-интернационалистами V съезда Советов (таковых будет девять человек: шесть с совещательным и трое с решающим голосом), несмотря на мнение прочих, считавших, что «с расколом ждать нельзя». Тем не менее вопрос отложили до 23 июня, когда наконец и приняли все важные решения.

Счет С.М. Кирову за суточное проживание в номере гостиницы «Метрополь», 30 мая 1918 г. [РГАСПИ]

Списки участников заседания оргкомитета РСДРП (левых интернационалистов), 3 июня и 12 июня 1918 г. [РГАСПИ]

Однако воскресное заседание после шести вечера в квартире С.Н. Жилинского (гостиница «Националь», комната № 413) Киров пропустил. А именно там инициативная группа из восьми лиц постановила сформировать Центральное Оргбюро (ЦОБ) из десяти членов, включая Кирова, и провести 2 июля всероссийскую конференцию всех левых и независимых социал-демократов-интернационалистов. Кроме того, восьмерка санкционировала незамедлительное издание собственной газеты. Печатью нового органа временно стала печать бюро ячейки РСДРП левых интернационалистов Северных железных дорог: ещё один признак той особой роли, которую железнодорожники играли в начинавшемся партийном строительстве. Кстати, один из членов ЦОБ, Н.Г. Хрулев, представлял Викжедор (Всероссийский исполнительный комитет железнодорожников). По совпадению или нет, но в тот же день, 23 июня 1918 года, объединенное заседание ЦК и МК РСДРП(и) единодушно аннулировало мандат Линдова как делегата от партии во ВЦИК[132].

Из протоколов заседаний оргкомитета РСДРП (левых интернационалистов), 21 и 23 июня 1918 г. [РГАСПИ]

Видимо, блеснуть своим талантом Кирову предстояло именно на V съезде Советов. Однако не на трибуне, а в кулуарах. В беседах с делегатами и гостями съезда, настроенными небольшевистски. Решение о его созыве ВЦИК принял 10 июня, наметив открытие на 28‐е число того же месяца. Предварительно, 14 июня, ВЦИК исключил из своих рядов правых эсеров, эсеров-центристов и меньшевиков, автоматически запретив им всем участвовать в новом съезде. Это расширяло контингент, с которым Кирову надлежало поработать. Ведь многие делегаты с мест могли исповедовать одну «веру», а в анкете указывать другую: не эсеровскую, а левоэсеровскую, не меньшевистскую, а интернационалистскую. Отсутствие в залах и коридорах Большого театра прежних лидеров позволяло попробовать завербовать в левые интернационалисты кого-то из рядовых.

Помимо делегатов с решающим и совещательным голосом ожидался наплыв гостей от советских учреждений и «от рабочих организаций», причем в немалом количестве. Так, коллектив комиссариата земледелия Московской области запросил сорок пять билетов, а исполком совдепа Железнодорожного района – тридцать. Именно в этом районе 30 июня Линдов планировал провести митинг – «публичное собрание о текущем моменте». Район особый, не территориальный, а производственный, включавший в себя все железнодорожное хозяйство в пределах Московской окружной дороги[133].

Впрочем, не стоит думать, что Кирову пришлось бы объять необъятное. В действительности из почти тысячи четырехсот делегатов большевиками не были приблизительно пятьсот, из них подавляющее большинство – левые эсеры, из которых для «собеседования» годились единицы. Так что Сергею Мироновичу предстояло агитировать за вступление в новую партию левых интернационалистов чуть менее ста человек. С гостями наблюдалось то же самое. Тем не менее съезд гарантировал сбор в одном месте практически всех ведущих авторитетных вожаков умеренной оппозиции РКП(б), как с апреля восемнадцатого именовали свою партию большевики. Кирову оставалось отобрать из всего списка наиболее перспективных кандидатов и склонить их на объединение с группой Линдова и активом Северных железных дорог.

Конечно, Кирова пока почти не знали, так что не мешало как-нибудь поднять его авторитет в глазах участников съезда. И Ленин оказал ему нужную помощь.

В назначенный день, 28 июня, съезд не открылся. Президиум ВЦИК перенес церемонию сначала на 3 июля, затем – еще на сутки. А перед этим, 2 июля 1918 года, «Правда» поместила статью товарища Кирова «На берегах Терека». Причем на первой и второй полосах. Автор сообщал о непростой ситуации в Терской области, о нелегких буднях борьбы за интересы трудящегося народа, как горского, так и казацкого, особо выделив роль осетинской партии «Кермен», влиятельной, дисциплинированной, воюющей «с помещиками и кулаками», с программой «в общем» большевистской.

Описание партии «Кермен», видимо, – главное в статье Кирова. Осетинского партнера терских большевиков читатель поневоле сравнит с партнером большевиков московских, левыми эсерами, у которых программа «в общем» тоже большевистская, но вот решительности гнать «помещиков и кулаков» «со своих земель» им явно недоставало[134].

Публикации в «Правде» предшествовали полторы колонки кировской заметки «К съезду Советов» на первой полосе первого номера газеты «Освобождение труда» от 1 июля 1918 года. Именно так Центроргбюро назвало печатный орган создающейся партии. Главный посыл кировских строк: «Съезд… обязан предоставить представителям с мест возможность дать полное отражение революционной России и послужить фундаментом разрешения всех остальных задач, стоящих перед съездом… Нам необходимо строго взвесить фактическое положение вещей, прежде, чем делать какие-либо выводы, а для этого нужно приблизить к работам съезда людей с мест. Только при этом условии результаты работ ответственного съезда получат органическую связь со всеми уголками советской России, и съезд сумеет оправдать себя». Нетрудно догадаться, что этой заметкой новая небольшевистская газета привлекала к Кирову внимание всех провинциальных делегатов и гостей съезда, не причислявших себя к большевикам.

Первая полоса газеты «Освобождение труда» от 1 июля 1918 г. с обращением С.М. Кирова. [ГМИСПб]

В том же номере газеты под рубрикой «Партийная жизнь» обнародовали список десяти членов ЦОБ, включая Кирова. В общем, центр со своей стороны предпринял все, чтобы облегчить владикавказскому большевику исполнение порученной ему непростой миссии.

Увы, все оказалось напрасным. Первые два заседания V съезда прошли 4 и 5 июля, оба раза – вечером. Успел Киров за эти полтора дня очертить круг подходящих кандидатур и начать с ними «переговоры»? Мы не знаем. А днем 6 июля левые эсеры убили посла Германии Мирбаха и подняли военный мятеж, потерпевший к вечеру 7 июля полное фиаско.

Делегаты V съезда Советов у Большого театра, 5 июля 1918 г. [РГАСПИ]

Да, ленинский Совнарком устоял, однако партнера по коалиции потерял. Замену следовало произвести тотчас. Только она отсутствовала. Ведь РСДРП левых интернационалистов ещё не сформировалась, и ей все ещё требовалось время для превращения в полноценную партию – союзника РКП(б). Похоже, глава Советской России переоценил здравомыслие оппонентов из ЦК ПЛСР. Он не считал их авантюристами и готовился к жесткой «парламентской» борьбе с ними в рамках ВЦИК и коллегий наркоматов, думая выиграть месяц-другой для завершения известной политической комбинации. И ошибся. Руководство радикальной крестьянской партии все же рискнуло пойти ва-банк.

В итоге проиграли все. Ряды левых эсеров быстро сократились в разы, коммунистов, наоборот, возросли и существенно. У левых интернационалистов наблюдалась стагнация. Массового притока в новую партию так и не случилось. События 6 июля 1918 года убедили многих рядовых социалистов в том, что нормальная легальная оппозиция с советской властью, видимо, несовместима, а потому они предпочитали поскорее примкнуть к победителю. К сожалению, идею коалиционного правительства левые эсеры напрочь дискредитировали. От неё отвернулось большинство, считая отныне панацеей от всех бед, нахлынувших на пролетарскую республику, не партийный диалог, а партийную диктатуру и полный контроль большевиков над Совнаркомом. Но и ответственность за всё большевики с июля 1918 года несли также полную…

Понятно, что после мятежа левых эсеров интерес Ленина к левым интернационалистам пропал. Они теперь занимались партийным строительством самостоятельно, без помощи «центра», а значит, и Кирова. Как свидетельствуют протоколы Центрального Оргбюро, Сергей Миронович более на заседаниях инициативной группы не появлялся. Ни 9 июля, когда та собралась вновь, ни затем 12 июля, ни в иные дни. С газетой «Освобождение труда» (второй номер вышел 15 июля) он тоже перестал сотрудничать[135]. Пока Кремль нуждался в союзной партии, Киров работал над её созданием. Когда там сочли, что в этом более нет смысла, содействие левым интернационалистам с его стороны прекратилось.

Примечательно, что в автобиографии о поездке в Москву летом 1918 года Киров даже не обмолвился, зато гостевой билет «для входа на заседания 5‐го Всероссийского Съезда Советов Рабоч[е]. Солд[атских]., Крестьян[ских]. и Казачьих депутатов» сохранил[136]. Явно не на память о самом форуме, утвердившем первую советскую Конституцию. Скорее о первом поручении Владимира Ильича, поручении весьма деликатного свойства, которое по объективным причинам реализовано не было.

Заместитель Сталина в наркомнаце Станислав Пестковский, живший по соседству с владикавказской группой, 8 августа 1918 года отважился наконец поинтересоваться, на каком основании товарищам «предоставлена комната» и в каком отделе наркомата они служат. Ответ ввиду отсутствия главного лица – Кирова – дал А.Л. Мамиконов. Он прямо сослался на распоряжение Сталина, а для получения «более подробных разъяснений» попросил дождаться возвращения Сергея Мироновича, бывшего «во временном отъезде». Где именно, не уточнялось[137]. По слухам, «в Петрограде на съезде меньшевиков». С какой целью, неизвестно.

Эту отлучку окутывал флер таинственности. Смутные намеки о вояже в Петроград определенно исходили от товарищей, приехавших с Кировым в Москву. Кто поручил? На каком съезде? Многие, в том числе и близко знавшие Мироныча, подвоха не почувствовали и годы спустя, как тот же Ю.П. Бутягин, искренне возмущались тем, что наш герой «в августе 18 года» в Северной столице посещал меньшевистское мероприятие[138].

В действительности Киров уехал не на север, а на юг, и, скорее всего, вопреки ленинским указаниям. Отсюда и потребность в петроградской версии, чтобы успокоить Ильича. Мол, Киров в Питере налаживает диалог, вербует из меньшевиков новых сторонников для левых интернационалистов Линдова…

И что заставило его рвануть домой, во Владикавказ? Еще 27 июня за час до полуночи в Москве приняли срочную телеграмму для Кирова от секретаря Терского совнаркома А.П. Ратнера. Она извещала о гибели 20 июня Буачидзе, о волнениях среди казачества и полной «решимости бороться до последнего» за советскую власть на Тереке. Заканчивалось послание призывом: «Ваше присутствие здесь крайне необходимо. Выезд телеграфируйте»[139].

Понятно, что до середины июля покинуть Москву было нельзя – поручение Ленина… Но после мятежа левых эсеров такая возможность появилась, и Сергей Миронович ею воспользовался. Под предлогом сопровождения во Владикавказ собранных командой Оскара Лещинского военных транспортов он возглавил первый эшелон. Второй вел Абрам Вологодский. Всего они везли тридцать тысяч винтовок, двадцать четыре тысячи снарядов, двадцать пять тысяч комплектов обмундирования, двести пулеметов, сорок револьверов, три миллиона сто тысяч патронов и шесть автомашин (две легковые и четыре грузовые). Вечером 18 июля с Павелецкого вокзала двинулись в путь, 21‐го добрались до Царицына[140]. Дальше железная дорога не функционировала. Армия Деникина 25 июня овладела станцией Торговой (Сальск), а 14 июля ключевым узловым пунктом – Тихорецкой.

Ко времени прибытия Кирова в Царицын обстановка на Северном Кавказе изменилась весьма сильно. Наступление с немецкой помощью казаков атамана Краснова на Царицын и «добровольцев» генерала Деникина на Екатеринодар (Краснодар) вынудило отрезанные советские республики региона – Кубанскую, Черноморскую, Ставропольскую, Терскую – объединиться в одну Северо-Кавказскую республику, учрежденную 7 июля в Екатеринодаре Чрезвычайным съездом Советов. Её лидером стал Г.К. Орджоникидзе, чрезвычайный комиссар Юга России.

Он почти сразу поспешил на Терек, где с конца июня разгоралось восстание терских казаков. Заняв Моздок, станцию Прохладную, Нальчик и осадив Грозный и Кизляр, они фактически окружили Владикавказ. Жестокие бои за город шли с 6 по 17 августа. При содействии ингушей советская власть устояла. Обороной столицы края руководил лично Орджоникидзе. Впрочем, очутившись во владикавказском кольце, оторванный от основной территории СКСР, он никак не мог повлиять на развитие ситуации в Екатеринодаре, где без него воцарился ЦИК, подконтрольный малоавторитетным большевикам А.И. Рубину, председателю ЦИК, и М.И. Шнейдерману (Крайнему), секретарю Северо-Кавказского крайкома РКП(б). Взаимное непонимание и обоюдная подозрительность между «бундовцами» и командирами Северо-Кавказской Красной армии оборачивались конфликтами, спорами, неподчинением отдельных частей и, как следствие, поражениями на фронте. Под натиском белых 21 июля пал Ставрополь, а 27 июля – Армавир.

Вот в это «пекло» и направился Киров из Царицына в конце июля 1918 года «для передачи директив ЦК партии и денежных средств для Северо-Кавказской Красной Армии»[141]. Встречался ли он со Сталиным? Скорее всего, нет, хотя тот с 6 июня находился в Царицыне. Буквально накануне нарком произвел в городе «военный переворот». Будучи лицом гражданским, обязанным обеспечить переброску северокавказского хлеба в центральные регионы, Иосиф Виссарионович с тревогой наблюдал за тем, как военрук Северо-Кавказского округа А.Е. Снесарев готовится разблокировать железнодорожную магистраль Царицын – Тихорецкая. Не выдержав, сам на бронепоезде вместе с К.Е. Ворошиловым и военкомом округа К.Я. Зединым выехал 1 июля к войскам и за две недели «пребывания на фронте убедился, что линию, безусловно, можно прочистить за короткий срок».

Между тем Снесарев и второй окружной военком Н.А. Анисимов, хороший знакомый Кирова, в прошлом глава Грозненского совдепа и делегат II съезда Советов, считали, что с наступлением нужно обождать, пока все армии не завершат полное сосредоточение. Командующий издал соответствующий приказ только 11 июля, а спустя три дня пала Тихорецкая. И Сталин не вытерпел. На правах наркома и чрезвычайного комиссара он велел Ворошилову (командующему Царицынским фронтом) атаковать белых в направлении Калача и далее на юг, в сторону Тихорецкой, затем 16 июля телеграфировал Ленину, что «Снесарев очень умело саботирует дело», и просил его «убрать». Ленин с ним согласился и 19 июля преобразовал штаб СКВО в окружной Военный совет во главе со Сталиным. Калач красноармейцы 31 июля освободили, но до Торговой и Тихорецкой так и не дошли[142].

Понятно, что Киров, узнав 21 июля о новом статусе наркомнаца, должен был поостеречься. Два «терских» эшелона с боеприпасами, оружием и амуницией Сталин в два счета мог реквизировать. А потому Сергей Миронович позаботился о том, чтобы вагоны с военным снаряжением откатили в один из тупиков, подальше от того, где расположился штабной вагон самого Кобы, а следить за его сохранностью поручил товарищу Вологодскому.

Сам же направился в Северо-Кавказскую республику. Киров по-прежнему старался не привлекать к себе лишнего внимания, отчего сведения о поездке крайне скудны. Естественно, он наведался в Пятигорск, пообщался с «чрезвычайным военным комиссаром города», лидером местного совета и горкома РКП(б) Григорием Анджиевским. Прояснил для себя военную и политическую обстановку. Убедился, что во Владикавказ ни проскочить, ни прокрасться не выйдет. Простой смертный пройти ещё сможет, а личность известная едва ли. Коридор, пробитый 9 июля через станцию Прохладную, в ночь на 13 июля вновь заблокировали мятежные казаки и горцы. Орджоникидзе и Шляпников попасть во Владикавказ успели – и застряли там надолго.

Поехал ли Киров дальше, в Екатеринодар – прифронтовую столицу республики? В принципе, должен был. «Директивы ЦК» и «денежные средства» предназначались органам власти, расположенным в Екатеринодаре, а не Пятигорске.

Что же поджидало его в главном городе Кубани? Увы, открытие совсем не радостное. Местные военные и советские начальники едва уживались друг с другом. Все заразились манией подозрительности и недоверия. Главкомы Северо-Кавказской Красной армии косо смотрели на республиканский ЦИК, и наоборот. Одни видели в оппонентах затаившихся «немецких шпионов», другие – контрреволюционеров бонапартистского толка. Красные командиры хотят самостоятельности! Сегодня! А завтра возомнят себя «красными наполеонами» и поведут солдат против советской власти…

При главкоме А.И. Автономове ЦИК учредил Чрезвычайный штаб, желающий все знать и во всем участвовать. Понятно, что военачальника опека тяготила. Он норовил от неё избавиться, постоянно ссорился с главным «опекуном», военным комиссаром республики Н.П. Ивановым, и в конце концов сорвался: 20 мая приказал арестовать всех – и членов Чрезвычайного штаба, и назначивший их ЦИК. На другой день отменил приказ, ушел в отставку и уехал в Москву. Новый главком – К.И. Калнин – командовал, постоянно оглядываясь на ЦИК. В итоге на фронте – одно поражение за другим. А сам Карл Иванович чуть не угодил в плен и не погиб на станции Тихорецкой в день её занятия деникинцами. ЦИК главкома 15 июля поневоле поменял, временно передав командование И.Л. Сорокину, помощнику Автономова. Тот в конце месяца разбил белых под станицей Кореновской, после чего 3 августа ЦИК утвердил его в должности.

Весьма вероятно, что Киров с Иваном Лукичом повидался. Тот нуждался в оружии, снарядах, патронах, полпред Терского СНК – в надежном конвое. Сорокин таковой предоставил в лице «отряда особого назначения» (96 штыков) во главе с Михаилом Гриненко, адъютантом главкома, отправленным в Москву за оружием и боеприпасами, а оттуда по рекомендации Совнаркома в Царицын, догонять два кировских поезда. Кроме того, Сорокин послал отряд А.Х. Федина в калмыцкую степь «на ликвидацию белобандитских банд». Федин вспоминал: «После двухнедельного рейда… путь, соединявший Астрахань со Святым Крестом стал безопасным. Военные транспорты шли беспрепятственно… О выполнении поставленной задачи мы сообщили в Астрахань Сергею Мироновичу Кирову…» Из контекста воспоминаний следует, что этот рейд происходил между 27 июля и 15 августа 1918 года[143].

Ни Сорокин, ни Киров ещё не знали, что привезенное из Москвы военное снаряжение уже конфисковал Сталин. Вологодский, оставленный Кировым стеречь эшелоны, возможно, под давлением догнавшей их «делегации» Гриненко, проявил инициативу. Обратился в Военный совет Северо-Кавказского военного округа с просьбой «оказать содействие в доставке грузов… водным путем по Волге до Астрахани, а затем через калмыцкие степи». И вскоре возле вагонов появился легендарный краском Александр Пархоменко и от имени Военного совета потребовал отдать все ему.

Удостоверение о передаче А.Б. Вологодским военного груза «в распоряжение Царицынского Военного Совета», 13 августа 1918 г. [РГАСПИ]

Вологодский, разумеется, ничего не отдал, но в сопровождении соратника Ворошилова «прогулялся» до штаба. Там состоялся короткий разговор со Сталиным. Нарком предложил немедленно расстаться с привезенным из Москвы вооружением. Помощник Кирова ответил, что не имеет права «разбазаривать по дороге» имущество Северо-Кавказской Красной армии. Тогда будущий вождь тут же в штабном вагоне распорядился отвести ослушника «на седьмую линию», что на местном жаргоне означало: расстрелять. Хорошо, что в вагоне сидел «товарищ Артем», Ф.А. Сергеев, предсовнаркома Донецко-Криворожской республики, знавший Вологодского. Он вмешался, успокоил Иосифа Виссарионовича и обрисовал строптивцу опасное положение Царицына, с падением которого эшелоны может заполучить враг.

В общем, Вологодский поневоле 13 августа отправил на Артиллерийские склады Северо-Кавказского округа большую часть добытого в Москве. По счастью, то ли в день опасной перепалки Вологодского со Сталиным, то ли на другой в Царицын вернулся Киров. Он немедленно разыскал грозного главу Военного совета, и… Сталин его аргументам внял! Не смог отказать Миронычу…

Кое-какое оружие, боеприпасы выгрузили из вагонов и перевезли на пристань ещё 12 августа. На другой день Киров приобрел «санитарную летучку», питание на дорогу и разместил на судах команду Гриненко. Ближе к вечеру или в ночь на 14 августа флотилия из парохода «Гурьевец» и баржи «Матвей» отплыла по Волге в Астрахань[144].

К вечеру 15 августа кировские суда пришли в Астрахань. Случайно или осознанно якорь бросили не у пристани, а посреди реки, в двух километрах вниз по течению. Думали переночевать и наутро заняться разгрузкой боеприпасов. Однако почти сразу к «Гурьевцу» подлетел катер, с которого какой-то старшина спросил:

– Кто вы? Откуда? И какой груз везете на барже?

С палубы ответил Вологодский:

– Мы из Царицына. А груз секретный!

– Понятно, что секретный, раз под охраной вооруженных красноармейцев. А какая власть в Царицыне?

– Советская!

– А в Астрахани власть новая! И она предлагает вам немедленно весь груз сдать!

Тут возле борта появился Киров:

– А какая же власть у вас, в Астрахани?

Старшина ответил уклончиво:

– Начальство лучше знает! У него и спрашивайте!

– А кто у тебя начальство?

– Начштаба военного флота Астраханского края товарищ Коптеев, Петр Васильевич…

– Вот что… Транспорт мы тебе не отдадим. Но с тобой отправится мой человек и переговорит обо всем с твоим начальством…

Повернувшись к Вологодскому, Киров тихо произнес: «Поезжай, постарайся выяснить положение в городе и взаимоотношения моряков с новой властью. Спроси, зачем им наш груз. И учти, без моего ведома никаких обещаний не давать и решений не принимать»…

Так Киров с командой узнали о белогвардейском мятеже в Астрахани, который вспыхнул ещё утром, около одиннадцати часов, в городской крепости во время митинга молодежи, мобилизованной в помощь Царицынскому фронту. Собравшиеся, более двух тысяч человек, выражали недовольство тем, что их хотят бросить в бой без должной подготовки, без необходимого вооружения и снаряжения, а оратор, штатный агитатор «севкара» (Северо-Кавказской армии) товарищ Михаил Чайка посчитал лучшим убедительным аргументом свой револьвер. Размахивание оружием спровоцировало людей на бунт. В толпе было также немало офицеров царской армии, которым предстояло возглавить отправлявшихся под Царицын. В итоге они возглавили не красноармейцев, а восставших рабочих.

Дореволюционная Астрахань. Открытка

Возмущенная масса избила оратора, разоружила караулы крепости, завладела её арсеналом. Лидером мятежа провозгласили жившего в городе полковника В.И. Маркевича. Офицеры к двум часам дня с трудом уговорили почтенного отставника примкнуть к стихийному движению. Между тем отряды повстанцев занимали ключевые в городе здания, освобождали из тюрем узников, арестовывали и отсылали под конвоем в крепость советских активистов. После короткой перестрелки пал вокзал…

В Астрахани воцарился совершенный хаос. Вооруженные группы неясного происхождения грабили имущество советских учреждений и квартиры комиссаров. Под горячую руку попадали помимо большевиков и эсеры, и меньшевики, сотрудничавшие с «антинародной властью». В то же время делегации рабочих шли в крепость за оружием, и никто особо не проверял, на какой политической платформе стояли уполномочившие их коллективы…

Совпадение или нет, но белогвардейский мятеж сорвал намеченное на 15 августа 1918 года чрезвычайно важное для СНК РСФСР мероприятие. Именно в тот день планировалось начать погрузку трех батальонов первого революционного полка имени Ленина на суда военного флота Астраханского края, расположенные на Астраханском рейде. Далее путь военной экспедиции лежал по Каспию в Баку, на помощь осажденным англичанами и турками «бакинским комиссарам». Эшелон с первым батальоном из-под Брянска через Саратов прибыл накануне. Красноармейцы все ещё ждали приказа на построение в колонны для марша к пристани, когда вокзал атаковали мятежники и вынудили весь состав спешно покинуть Астрахань. Поезд откатился аж до Кайсацкого, где встретился с эшелоном, перевозившим второй батальон полка. Командование обоих сочло за лучшее закрепиться в Кайсацком и «затребовать из Саратова снаряды с удушливыми газами» для обстрела мятежной Астрахани.

К вечеру 15 августа корабли астраханской флотилии оставались на прежних позициях. Экипажи бурно обсуждали события в городе, но пока не вмешивались. Начштаба П.В. Коптеев хранил молчание, и как Н.А. Анисимов, военком в Астрахани от Северо-Кавказского военного округа, ни убеждал главного моряка выступить против мятежников, тот никак не реагировал на доводы, «вел себя неопределенно». И можно понять, как Николай Андреевич обрадовался, завидев на палубе «флагмана» Абрама Вологодского, посланного Кировым на разведку. Значит, Киров, с которым Анисимов давно и хорошо знаком, с которым вместе на II съезде Советов слушали Ленина и голосовали за декреты о мире и земле, где-то рядом. Военком тут же перехватил помощника Мироныча, растолковал ему общую ситуацию и упросил поскорее вернуться на «Гурьевец» за своим предводителем. «Если в эту ночь не захватим крепость и город, то завтра флотилия может перейти на сторону восставших белогвардейцев», – добавил он на прощание. В общем, надежда только на Кирова…

Уговаривать Сергея Мироновича не пришлось. На берег перебрался все на том же катере в компании с Вологодским. Когда со стороны мятежников послышалась пальба и рулевой пару раз пытался повернуть катер к ним, приставленный к голове наган вразумлял матроса не менять курс. В штабе Анисимов провел земляка в каюту Коптеева. Беседа закончилась быстро. Начштаба решился поддержать большевиков. Немедленно экипажи принялись формировать ударный отряд для штурма крепости. А делегаты от моряков отправились в город в профсоюз металлистов, лидер которого Ф.А. Трофимов имел репутацию надежного большевика. И металлисты не подвели. К ним присоединился профсоюз строителей. Сообща сколотили второй отряд вооруженных рабочих.

Из приходно-расходной тетради «команды особого назначения» на пароходе «Гурьевец», август 1918 г. [РГАСПИ]

Киров возвратился на «Гурьевец» около двух часов ночи. Пока он отсутствовал, его команда отразила два нападения белогвардейцев на баржу и пароход. Забрав половину красноармейцев, Сергей Миронович отплыл обратно к астраханской флотилии, на пристани перед сводным отрядом произнес речь. По свидетельству Вологодского, Киров воодушевил «кубанцев» Гриненко и матросов Коптеева «смело идти на борьбу за власть Советов, за власть рабочих и крестьян, за землю для крестьян и фабрики для рабочих, за мирный труд, против войны». А в финале предупредил, что им надлежит взять крепость не штурмом, а военной хитростью: «Имеется план захвата крепости без боя». Нужно притвориться моряками, принявшими наконец сторону восставших, проникнуть за крепостные ворота, обезвредить караул, а затем весь гарнизон крепости.

Именно так на рассвете 16 августа три колонны – моряков с «кубанцами», металлистов и строителей – без единого выстрела овладели астраханской цитаделью. С офицерами не церемонились. Первым расстреляли полковника Маркевича. Арестованных советских и партийных работников освободили. Прежде чем наводить порядок в городе, ряды мятежников постарались ослабить, вызывая по частям в крепость, после чего каждую легко обезоруживали. Параллельно разыскали батальоны Ленинского полка и сообща с брянскими красноармейцами к вечеру очистили Астрахань от остатков организованных отрядов восставших.

Крепость в Астрахани. Дореволюционная открытка

На следующий день военком Анисимов телеграфировал Сталину в Царицын: «В рядах флота вначале настроение для меня было неопределенно, но к вечеру, после того, как было известно, что все разогнано, и город окончательно попал в руки белогвардейцев, удалось созвать экстренное собрание всех представителей профессиональных союзов и представителей матросов…

Для прекращения всего происходящего в городе был выдвинут Военный Совет, и в эту ночь Военному Совету удалось собрать все распыленные наши силы, и по выработанному плану к утру 16 августа начали действовать…»[145]

Обратите внимание, о Кирове – ни слова! Не упомянул о нём и Трофимов в воспоминаниях, написанных в 1920 году. Впрочем, вероятно, он с ним в августе 1918‐го и не виделся, постоянно заседая в штабе родного профсоюза. И 20 августа 1918 года на общем собрании астраханских советов депутатов от рабочих и солдат «по поводу белогвардейского мятежа» о роли Кирова тоже никто не обмолвился. Похоже, Сергей Миронович вновь постарался избежать публичности. Вот и Анисимов скрыл в донесении факт его ключевого участия в деле подавления восстания. Наверняка не по собственной воле, а по желанию соратника из Владикавказа. Ведь для всех в Москве, в том числе и для Ленина, Киров все ещё считался уехавшим в Петроград на какую-то конференцию меньшевиков.

Ну а то, что Сергей Миронович в середине августа 1918 года пребывал в Астрахани, а не Петрограде, подтверждают помимо мемуаров А.Б. Вологодского и архивные документы. Сохранились три расписки, данные в Астрахани: от 17 и 18 августа 1918 года (о получении лично от Кирова 300 рублей тем самым агитатором Михаилом Чайкой) и от 19 августа 1918 года (о получении самим Кировым от Вологодского 1660 рублей).

Повторно из Астрахани в Пятигорск наш герой отправился после 20 августа, дождавшись рапорта товарища Федина. Отправился на машине через калмыцкие степи. Перед тем в присутствии Анисимова доверил Вологодскому сейф с секретными бумагами и крупной суммой денег, а также поручил помощнику организовать «в Астрахани базу снабжения оружием и боеприпасами для Северо-Кавказской Красной Армии» и доставку всего в Пятигорск. Анисимова попросил оказать помощь «транспортными средствами», что тот и пообещал. Объяснился Мироныч и с Гриненко: за подвоз припасов на Терек и Кубань теперь отвечает Вологодский, договорись с ним[146].

Вечером 15 августа 1918 года войска Деникина ворвались в Екатеринодар. Бои длились более суток, в ночь на 17 августа красноармейцы покинули город. ЦИК и СНК Северо-Кавказской республики эвакуировались в Армавир, откуда белых выбили 30 июля. Но уже в первых числах сентября столицей «конфедерации» стал Пятигорск. Покидая Астрахань, Киров, верно, знал, что обстановка на Кубани – аховая и везти боеприпасы в Екатеринодар поздно и рискованно. Прежде чем перебрасывать весь «багаж» к линии фронта, стоило самому съездить на разведку. Впрочем, и особо медлить нельзя. А потому Вологодский получил предписание: партию патронов (200 000) доставить в Георгиевск – ближайший от Астрахани город с арсеналом.

Гриненко кировский маневр разгадал. Никто с ним договариваться не думал, делиться имуществом тоже. «Терские сепаратисты!» – так отныне именовал кубанский казак и Вологодского, и Кирова. Однако вернуться к Сорокину с пустыми руками он не планировал, да и не мог. Предприимчивый адъютант постарался исполнить задание главкома. В меру собственной революционной смекалки и сознательности…

Вологодский совершил три рейса по маршруту: Астрахань – Яндыки – Яшкуль – Арзгир – Святой Крест (Буденновск) – Георгиевск и дважды чудом избежал гибели. Не от пуль белых. От своих же. Сначала знаменитый комдив Д.П. Жлоба 30 августа на мосту через реку Маныч чуть не пристрелил помощника Кирова как «сепаратиста, терского казака». По наущению Гриненко… Второй раз он успел покинуть Астрахань на рассвете 10 сентября, за несколько часов до того, как два кубанца из «отряда особого назначения» должны были «случайно» его застрелить.

Киров в то время находился в Пятигорске. Поселился на улице Армянской в гостинице «Эрмитаж», недалеко от дома братьев Ходжаевых на проспекте Свободы, где с семьей жил Григорий Анджиевский. Главная цель «визита», несомненно, – встреча с Сорокиным и утверждение постоянной схемы снабжения частей СККА. По мнению Кирова, основную базу следовало расположить в Астрахани и боеприпасы периодически поставлять на склады Георгиевска, а оттуда на тот или иной фронт, куда нужнее. Эта вторая «командировка» в Северо-Кавказскую республику длилась дольше первой, примерно с 24 августа по 24 сентября.

Пока сорокинский штаб не передислоцировался в Пятигорск, Сергей Миронович вновь довольствовался статусом почетного гостя Анджиевского. По просьбе приятеля выступал на митингах и собраниях. Растолковывал перед военными, перед рабочими «положение советской власти», ситуацию в центре страны, в Царицыне, в Астрахани и здесь, на Кубани и Тереке. Заезжал Киров и в Кисловодск к Свиридову, чтобы прочитать доклад в музыкальной раковине «Курзала», в залах гостиницы «Бештау» или кинематографа «Кристаль». В Пятигорске заглянул с «военным комиссаром города» на созданный по их совместной инициативе патронно-пульный завод.

А в какой-то из дней Анджиевский вспомнил:

Пятигорск, гостиница «Эрмитаж». Дореволюционная открытка

– Послушай, нашим горздравом руководит твой земляк, то же с Вятки, Багаев Константин. Пойдем познакомлю.

За окном уже стемнело, когда они вошли в кабинет и застали хозяина на месте.

– Вот… Багаев, стреляный воробей… К нам из Барнаула прибыл. Туберкулез заел. Вылечили мы его. Здравоохранение доверили. Подпольщик. С девятьсот девятого в партии.

Киров подошел поближе:

– Откуда вы родом, товарищ Багаев?

– Из Фалилей. Из Вятской губернии.

– Вот как? И вправду, земляки.

Затем Киров спросил:

– Раненых много?

– Много, Сергей Миронович… Медикаментов не хватает. Нет белья.

– Товарищ Анджиевский поможет вам. Медикаменты есть. Нужно их суметь достать. И вообще, необходимо сделать все для лечения красноармейцев. Предоставить для них все лазареты, больницы, госпитали, санатории, школы. Все, все…

Действительно, 12 или 13 сентября Вологодский вторым рейсом помимо патронов (200 000 на десять грузовиков) доставил в Георгиевск дополнительный, «трехтонный грузовик с медикаментами», которые собирал по всей Астрахани при содействии Н.А. Анисимова. Наверняка существенная часть лекарств, бинтов и прочего материала поступила вскоре в распоряжение начальника пятигорского горздрава[147].

Наконец в Пятигорске появился Сорокин. С мнением Кирова по «логистике» главком, а за ним и ЦИК республики согласились. Правда, примчался Михаил Гриненко и сразу пожаловался председателю крайкома М.И. Крайнему на «терских сепаратистов», Вологодского и его патрона. Власть к главе отряда особого назначения прислушалась и постановила «директора» астраханской базы снабжения сменить. В Астрахань отправили Михаила Митрофановича Карякина, а Абрама Вологодского Киров вызвал к себе в Пятигорск.

Помощник приехал уже с третьей колонной грузовиков, нагруженных боеприпасами, с отчетом о проделанной работе и содержимым сейфа, доверенного ему Миронычем месяц назад. Впрочем, оставались все в Пятигорске недолго. В мемуарах Вологодский поведал, как «однажды Сергей Миронович пришел на квартиру, где я жил на постое вместе с красноармейцами. Он был в сильном возбуждении, рассказал об отступлении красных частей на Армавир, Невинномысскую и Минеральные воды. Со дня на день ожидалось наступление белых на Пятигорск… Сложившееся положение вынуждало нас оставить город. Местом эвакуации советских учреждений из Пятигорска была избрана Астрахань. Туда Киров предложил следовать и нам».

Если сравнить этот отрывок из публикации 1972 года с машинописным оригиналом, то обнаружим два важных отличия. Первое: Киров сообщил не о наступлении белых на Пятигорск, а о тревожной ситуации в городе. Второе: никакая эвакуация советских учреждений не предполагалась. Киров решил уехать в Астрахань сам, один, и мы легко можем уточнить, когда наш герой предупредил об этом Вологодского[148].

Наступление белых началось 15 сентября. Они сразу взяли Невинномысскую, которую 17 сентября красные отбили, но 21 сентября вновь потеряли. Из Армавира части Сорокина ушли 19 сентября; через неделю СККА вернула его, а 28‐го – и Невинномысскую. Тревожную ситуацию в Пятигорске, как и на всем фронте, спровоцировал самовольный увод Д.П. Жлобой 15 сентября Стальной дивизии на север, к Царицыну. Сорокин, узнав о «маневре» комдива, «метался по штабному вагону, выкрикивая ругательства, грозясь собственноручно расстрелять Жлобу «за измену»[149]. Кстати, дефицит боеприпасов и так называемая «партизанщина», когда каждый командир действовал по собственному разумению, явились главными причинами поражений Северо-Кавказской Красной армии, численно на порядок превосходившей Деникинскую.

По всей видимости, Киров принял решение возвращаться в Астрахань между 20 и 26 сентября 1918 года, что вполне логично. Миссию свою он завершил. Пусть не в достаточной мере, но боезапас красноармейцев кировские эшелоны пополнили. Конечно, Киров переживал о судьбе тех, кого оставил во Владикавказе. Однако попасть в осажденный город по-прежнему не мог. Позднее Мария Маркус расскажет ему, как страшно было в городе в августовские дни боев с мятежными казаками. Не чета январским, когда на улицах царил бандитизм. Теперь шли настоящие уличные бои. Как-то к ней в квартиру в Лебедевском переулке вбежал «отряд самообороны» – несколько вооруженных офицеров и студентов. Искали оружие и брата – Я.Л. Маркуса, наркома просвещения Терской республики (он погибнет позднее, зимой 1919 года). Женщин – Марию Львовну с сестрой Софьей Львовной и забежавшую к ним Т.М. Резакову – не тронули. А обнаружив брошюры и иные материалы профсоюзной тематики, снисходительно посоветовали: «Можете убрать эту литературу! Она вам больше не понадобится!»

М.Ф. Свиридов вспоминал, как простился с Кировым 24 декабря 1918 года. В тот день этого точно не было, а 24 сентября – пожалуй…[150]

Несколько старых большевиков (Е.Г. Рихтерман, супруги А.И. и З.П. Виноградовы, Е.А. Полякова, В.Т. Сухоруков), видимо, по настоятельной просьбе из Москвы сочинили красивый миф о том, как наш герой руководил подавлением мятежа Сорокина. Начался он с того, что 21 октября Михаил Гриненко расстрелял у горы Машук А.И. Рубина, М.И. Крайнего, чекиста Б.Г. Рожанского и уполномоченного по продовольствию С.А. Дунаевского, арестованных по приказу главкома. Все – евреи. Все, как считал Иван Лукич, пришлые, чужаки, не знавшие ни Кубани, ни Терека, без боевого опыта, но с амбициями, не помогавшие, а мешавшие красноармейцам воевать и побеждать «добровольцев» Деникина…

В ответ 29 октября нарком военных и внутренних дел Д.П. Швец от имени ЦИК и II съезда Советов республики объявил Сорокина вне закона. На следующий день его арестовали возле освобожденного двумя днями ранее Ставрополя, а 3 ноября 1918 года один из красных командиров застрелил «изменника».

По легенде, Киров, якобы перейдя на нелегальное положение, координировал деятельность большевиков, осмотрел окрестные городки и станицы, выбрав Невинномысскую, как место II Чрезвычайного съезда Советов Северо-Кавказской республики, где опять же по требованию Кирова Сорокина надлежало взять под стражу и судить…

Во-первых, «свидетели» противоречат друг другу. Если, по версии одних, Киров «предложил выманить Сорокина в Невинномысскую» на тайном совещании в Пятигорске, то, по трактовке других, он на том совещании просто присутствовал, а план обсуждался совсем иной – покушение на Сорокина путем подрыва поезда главкома на станции Нагутской. В действительности «свержение» Сорокина организовал не Киров, а политический комиссар Северо-Кавказской республики Ш.М. Аскурава, вокруг которого сплотились обиженные главкомом красные командиры.

Во-вторых, Вологодский в воспоминаниях определенно утверждает, что Сергей Миронович в ту пору находился в Астрахани вместе с ним. Тут же, в Астрахани, согласно мемуаристу, Кирова известили о заочном избрании делегатом VI Всероссийского съезда Советов, и «в ноябре 1918 г. он выехал на съезд. Мне довелось сопровождать его в этой поездке», – не преминул добавить автор воспоминаний.

В-третьих, Киров вовсе не считал, что в конфликте ЦИК и Сорокина главком – главное виновное лицо. После съезда, будучи в Москве, Сергей Миронович совместно с двумя другими посвященными в пятигорскую «кухню» делегатами, Г.А. Атарбековым и Ю.П. Бутягиным, подготовил и 23 декабря направил в президиум ВЦИК записку с просьбой «об упразднении ЦИК Северо-Кавказской республики», охарактеризовав структуру как «ненужный советский орган», обрекающий «нужных и дельных товарищей на безделье».

Позиция Кирова ЦИК была известна и, похоже, едва не стоила ему жизни. В самый день отъезда из Пятигорска некий незнакомец бросился на него с кинжалом. Спас Вологодский: успел выхватить из кобуры пистолет и уложить преступника прежде, чем тот нанес удар[151].

Около трех часов дня 6 ноября 1918 года в Большом театре открылся VI Всероссийский съезд Советов. На нём дважды выступил с докладами Ленин: о годовщине революции в первый день и о международном положении 8 ноября. В Германии начиналась революция, и делегаты с большим вниманием слушали сообщения членов президиума о развитии событий в стране, навязавшей РСФСР позорный Брестский мир. Впрочем, съезд собирался не за этим. Он узаконил, во-первых, передачу под контроль комбедов процедуры переизбрания сельских советов, во-вторых, прекращение политики красного террора и возвращение всех органов и «всех должностных лиц советской власти к строжайшему соблюдению законов РСФСР». Исключения допускались единственно «экстренными условиями гражданской войны и борьбой с контрреволюцией», но под ответственность конкретного советского учреждения с обязательным информированием об эксцессе СНК РСФСР.

Киров, получивший мандат от Терского края, в заседаниях не участвовал: в списках делегатов с решающим голосом он не значится. Может быть, звание делегата и соответствующий мандат он получил вовсе не для участия в съезде, а для решения куда более важной для Северного Кавказа задачи? Какой? Похоже, все той же.

Из доклада Орджоникидзе «о причинах наших поражений», октябрь 1919 года: «Мы знали, что наша XI армия, грозная своей численностью, боеспособностью… раздета и разута, что у неё нет патронов и снарядов… Это и заставляло товарищей посылать гонцов за гонцами в Москву. Так, были посланы товарищи Киров, Лещинский, Яковлев и другие».

Вот и ключ к разгадке. Новый ЦИК Северо-Кавказской республики сформировал основную делегацию во главе с А.И. Яковлевым, призванную наладить регулярную поставку из Москвы военных грузов на Северный Кавказ. Включить в ее состав Кирова мог догадаться один из членов ЦИК – Г.Г. Анджиевский[152], наслышанный о его опыте хождения по совнаркомовским кабинетам, «выбивания» и транспортировки военного имущества, а также знакомстве с Лениным, Сталиным и другими наркомами.

Отправившись из Астрахани, Киров примерно через неделю нагнал Яковлева в столице (делегация приехала 8 ноября) и взял дело в свои руки. Вологодский в мемуарах обмолвился: «В конце 1918 года по поручению II чрезвычайного съезда Советов Северного Кавказа С.М. Киров вновь обратился к Советскому правительству с просьбой о помощи». «Ходатайство» Кирова ещё до его приезда сразу открыло Яковлеву с товарищами двери в приемные Ленина, Сталина, Троцкого и других наркомов.

Процитируем автограф Ленина: «12 ноября 1918 года. Товарищ Троцкий. Очень прошу Вас принять по важному вопросу о сев. кавказской армии… товарищей Яковлева и Лещинского». Это тот самый Оскар Моисеевич Лещинский, который в июне формировал оба «кировских» эшелона. В ноябре восемнадцатого он взялся и исполнил ту же миссию[153].

А чем занимался в Москве Киров? В первую очередь финансами. Армия, сражавшаяся на подступах к Пятигорску, страдала от отсутствия не только винтовок и боеприпасов, но и денег. Орджоникидзе 24 января 1919 года телеграфировал в Москву: «XI армии нет. Она окончательно разложилась… Нет снарядов и патронов. Нет денег. Владикавказ, Грозный до сих пор не получали ни патронов, ни копейки денег. Шесть месяцев ведем войну, покупая патроны по пяти рублей… Дайте патронов, снарядов, денег!»

Как видим, то, чем стрелять, и то, чем платить, идут в одной связке. Если первую проблему можно было одолеть одной запиской Ильича товарищу Троцкому, то вторую одним росчерком ленинского пера не решить. Стоит ли жертвовать крупную сумму советскому Северному Кавказу, почти оторванному от РСФСР, находящемуся на грани краха? Можно понять скепсис наркома финансов товарища Крестинского. Как бы не выбросить деньги на ветер, а то и прямиком в трофейный обоз генерала Деникина… Похоже, и Ленин сомневался в целесообразности подобного ассигнования. Оружие – это одно, а деньги довести до места в сохранности и рационально потратить – другое.

В общем, Кирову и Яковлеву предстояло доказать членам СНК, что северокавказцы достойны высокого доверия. Конечно, доказательства при помощи Яковлева искал Киров, а в дело пускал Сталин, изначально поддержавший делегацию во главе с Миронычем. «Доказательствами» стали люди, очевидцы драмы, происходившей на Кубани и в Терском крае, особенно на Тереке.

Перелом во мнении Ленина наступил 5 декабря 1918 года. На позицию вождя повлияли несколько человек, попавших в Москву прямо с «передовой», полных эмоций и впечатлений о пережитом. Это лидер абхазских большевиков Ефрем Алексеевич Эшба, глава центрального совета Грозного Борис Давидович Пинсон, военный Георгий (Юрий) Павлович Бутягин и, наконец, Куприян Трофимович Михеев, товарищ председателя уездного Кизлярского совета. Именно он – простой парень из глубинки, из обложенного казаками Кизляра, – поразил Ленина больше всего. Молодой человек пешком дошел до Каспийского моря, в трюме рыбачьего баркаса доплыл до Астрахани, «в углу теплушки» товарного состава доехал до Москвы. А на встрече с Ильичом 5 декабря 1918 года Михеев незамысловато, по-народному, сказал то же, что и «представители Терского Областного Совета Комиссаров» во главе с Кировым: на Тереке все «сильны духом», справятся, выполнят любую задачу. Надо воевать «чужими патронами» – готовы воевать! Надо выпустить «собственные… казначейские билеты» – выпустят! Надо сберечь и с толком распорядиться большой денежной помощью из Москвы, сберегут и распорядятся!

На прощание предсовнаркома произнес:

– Браво, товарищи! Удивительный народ творит наше трудное дело. Надеюсь, что обратный путь будет у вас легче. Обязательно свяжитесь с товарищем Кировым. Сейчас вам подскажут его московский адрес. Договоритесь с ним о совместном возвращении в Астрахань…

Между тем Киров, не подозревая о достигнутом ходоком из Кизляра эффекте, пытался заручиться поддержкой Троцкого. Вместе с Лещинским в кабинете наркомвоенмора они 6 декабря убеждали того не бездействовать, «охарактеризовали состояние армии, близкое к катастрофе, и, настаивая на срочных мерах», не скрывали своих сомнений в том, что ещё немного и мы опоздаем… Об ожидавшем его сюрпризе наш герой узнал либо в тот же день, либо на другой, ибо 8 декабря Сергей Миронович отблагодарил Михеева билетом «в Губернский продовольственный комитет на Спиридоновке – там выступал Ленин перед комитетами бедноты»[154].

Пусть Ленин и согласился ассигновать советскому Тереку крупную сумму денег, потребовались сложные согласования в финансовом ведомстве и на заседании Малого Совнаркома, который 12 декабря пожелал выслушать доклады Кирова, Пинсона и Бутягина. На следующий день Сергей Миронович был настолько красноречив, что добился рекомендации Народному банку РСФСР две самые крупные ссуды – 30 миллионов от НКВД и 22 миллиона от НКПС – «вместе с кредитами» от других ведомств (ВСНХ, Наркомпрос) «выдать на руки наличными» представителям Терского областного СНК, а именно Кирову, Лещинскому, Бутягину, Пинсону и Эшбе.

Большой Совнарком, заседавший 14 декабря, внес поправку: банкноты «на руки» Киров с товарищами получат не в Москве, а в Астрахани, в конторе Народного банка, и «под контролем т. Шляпникова», члена РВС вновь созданного Каспийско-Кавказского фронта, объединившего сражавшиеся под Пятигорском и севернее Георгиевска 11-ю и 12-ю армии. «Отправить деньги немедленно», – предписал Большой СНК.

Что примечательно, огромная сумма ассигновалась не для Красной армии, а для решения задач, совпадавших с компетенцией разных наркоматов. Так, НКВД отпускал средства «на восстановление советской власти в Терской области», а Наркомат путей сообщения – на строительство железных дорог от Грозного до Червленной и от Кизляра до Старо-Теречной. В ситуации, когда на Пятигорск наступал Деникин, со стороны Баку – турки, а терские казаки раскололись на сторонников и противников советской власти, реализация столь важного проекта выглядела весьма и весьма проблематично[155].

Буквально накануне отъезда, 23 декабря 1918 года, Киров, Лещинский и Бутягин обратились во ВЦИК с предложением упразднить Северокавказский ЦИК, о чем уже упоминалось. Вместе с ними «петицию» подписал и Георгий Атарбеков, назвавшийся делегатом VI съезда Советов. В Пятигорске он, близкий соратник Ефрема Эшбы, отличился тем, что приводил в исполнение распоряжение вновь избранного ЦИК о массовом расстреле заложников в отместку за гибель «лучших товарищей», «вождей пролетариата» (Рубина и Крайнего). Погибли десятки абсолютно не причастных к «мятежу главкома» лиц, генералов, князей, сенаторов и министров царских времен, волею судьбы оказавшихся в северокавказских курортных городках. Едва ли Киров виделся с Атарбековым в Пятигорске. Скорее их знакомство состоялось в Москве по инициативе Эшбы. Им ещё предстоит встретиться в Астрахани. А пока оба выступили против «советского органа», не сумевшего правильно расставить акценты в своих взаимоотношениях с командующими Северо-Кавказской Красной армией[156].

Из протоколов заседаний Малого Совнаркома, 12 и 13 декабря 1918 г. [РГАСПИ]

Руководить новой «экспедицией», призванной доставить военное имущество и деньги в распоряжение чрезвычайного комиссара Юга России Серго Орджоникидзе, Ленин поручил Кирову. На исходе декабря сборы завершились, полностью укомплектованный поезд приготовился покинуть Москву. Наш герой расставался с ней явно в приподнятом настроении, и не только потому, что облеченный высоким доверием советского правительства возвращался в родной Терский край. За полтора месяца пребывания в Москве он, судя по всему, встретился и объяснился с той, кого так и не смог забыть за все минувшие годы, – с Надеждой Серебренниковой. Причем объяснение закончилось иначе, чем шесть с половиной лет назад, весной 1912‐го…

В один из предновогодних вечеров возле сформированного Лещинским эшелона остановилась пролетка. Из нее выпрыгнул Киров, подозвал кого-то и вытащил из экипажа три плотно перевязанных веревкой ящика. Груз перенесли в пассажирский штабной вагон. Спустя какое-то время прозвучал гудок, и состав медленно тронулся. Накануне Сергей Миронович приезжал на вокзал, но на легковушке с особым знаком, значком ВЦИК. Обошел все, внимательно осмотрел, как уложены снаряды, патроны, винтовки, пулеметы, обмундирование, проверил, насколько хорошо укреплены на платформах десять американских автомобилей фирмы «Патфиндер» и десяток мотоциклов. Кроме того, в вагоны погрузили десять коробов с дефицитными папиросами и запас продовольствия на дорогу.

В тех трех ящиках, что он привез на извозчике перед отправлением, были царские купюры. К нему все-таки прислушались и сочли оправданным некоторую часть денег выдать наличными. Когда перевод всей суммы достигнет Астрахани, неизвестно. А так, у «экспедиции» будет запас царских ассигнаций, которые «в прифронтовой и зафронтовой полосах» Северного Кавказа пользовались у обывателя большим спросом, чем совзнаки.

Если Куприяну Михееву понадобилось три недели, чтобы добраться от Кизляра до Москвы, то «вторая экспедиция» Кирова примерно те же три недели тащилась от Москвы до Астрахани. Очень долго простояли в Саратове, ожидая паровоза. Киров на всем маршруте в своем штабном вагоне только ночевал или совещался с членами экспедиции Лещинским, Бутягиным и Вологодским. Свободные часы предпочитал проводить в соседнем, красноармейском. Беседовал с солдатами, расспрашивая о прошлой и нынешней жизни, обсуждал с ними политический момент. «Простое и ласковое обращение» вызывало симпатии, и уже на второй или третий день бойцы стали звать начальника так же, как и многие знавшие Кирова по Терской области, – Мироныч.

В Саратове в какой-то местной газете вычитали встревожившую всех новость: Северо-Кавказская республика на грани краха. 11‐я армия отступает. Красноармейцы бросились к Кирову:

– Куда отступает армия? Что же дальше?

– А что вы переполошились? – с улыбкой ответил им их Мироныч. – Не верите в силу нашего народа?!

– Верь, не верь, а факты – вещь упрямая!

– А я уверен, мы победим! Поражение учит вести борьбу по-новому. Да, продвижение белых – большая угроза. Но революция и её законы непонятны для них. В занятых городах, селах, деревнях они устраивают беспощадный террор против рабочих и деревенской бедноты. А это создает неспокойный тыл, умножает наши силы. Следовательно, чем дальше продвигается враг, тем сильнее нарастает сопротивление…

Возможно, в Саратове под впечатлением скверных вестей с Каспийско-Кавказского фронта Киров переговорил с Михеевым о том, что «подходит такое время, когда нам нужно иметь в тылу белых надежных людей», после чего подытожил:

– Вы можете поднимать народ, вам и оставаться вблизи дома, если мы не удержим Кизляр…

Наконец паровоз дали, и вагоны вновь затряслись, а за окном замелькали новые пейзажи, степные, белоснежные, порой совсем пустынные. В какой-то момент не хватило угля. Пришлось остановиться, нарубить и снести в тендер дрова. На перегоне Лепехинка – Гмелинка случилось ЧП. Поезд обстреляли из ближайшего оврага, перед тем завалив полотно «стволами деревьев и разным хламом». Красноармейцы выскочили из вагона и по глубокому снегу направились к оврагу. Киров «в распахнутом полушубке, с револьвером в руках» тоже спустился на занесенную снегом насыпь. Поняв, что бандиты сбежали, громко крикнул:

– Верните красноармейцев! Надо очистить путь и двигаться дальше.

Приказ исполнили. Не прошло и четверти часа, как колеса поезда опять застучали по рельсам. Спустя некоторое время Мироныч, сидя в кругу бойцов, с укором произнес:

– Эх вы. Вояки, как я вижу, неплохие, а каких-нибудь два часа назад так сплоховали…

Боец Петров удивился:

– И чем же это мы сплоховали?

– Стратегия у вас явно подкачала. Почему вы скопом двинулись по направлению выстрелов бандитов? Выходит, что вы бросили поезд! Прежде чем кинуться в бой, нужно понять обстановку. А если бандиты устроили ловушку? Их основные силы могли быть не там, где стреляли, а как раз наоборот. И что тогда?..

Как вспоминал матрос с Балтики Иван Дудин, Киров ещё «долго говорил притихшим красноармейцам о том, что такое стратегия и тактика в бою, что значит изучить обстановку и правильно расставить силы»[157].

В Астрахань экспедиция прибыла 16 января 1919 года. И тут выяснилось, что Мироныч тоже сплоховал. Десять новеньких «патфиндеров» три недели простояли на открытых платформах, на ветру и морозе. За машинами надзирал механик, но по какой-то причине перед отъездом он не слил воду из «блоков и радиаторов». Она, конечно же, замерзла и вывела автомобили из строя. Со своим техническим образованием Мироныч неплохо разбирался в машинах. Перед отправлением все тщательно проверял, а вот в блоки и радиаторы легковушек не заглянул…

Цена этого недосмотра – двухнедельный простой, пока автомобили ремонтировали в мастерской. Деньги и первую партию снаряжения собирались доставить в Кизляр именно на них. Машины починили и… новая напасть. Зарядил снегопад. Всю Астрахань и степь за Волгой замело. Не проехать. А не ехать нельзя. Киров решает отправлять в рейс «патфиндеры» по одному, по мере готовности каждого, а ещё задействовать мотоциклы. Сам с Лещинским и Бутягиным умчался на первой машине в воскресенье 26 января, а проконтролировать выезд прочих велел Вологодскому. Ему же надлежало покинуть город с последним отремонтированным авто.

Однако погоду не перехитришь. Тем более на привередливых американских легковушках, «приспособленных к городским асфальтированным дорогам». Кировская до Кизляра почти доехала – и слава богу, что «почти». Те, что отправились за ней, не осилили и полпути. Заглохли и застряли в снежных заносах и «патфиндеры», и мотоциклы. Члены экспедиции с ценным грузом стали возвращаться в Астрахань без машин, пристроившись к колоннам отступавших частей 11‐й и 12‐й армий. Киров с ними не вышел, и Вологодский понял, что тот попал в беду. Он кинулся к Шляпникову заключать выгодную сделку: я вам американский «лимузин», вы мне – грузовичок-полуторку. Шляпников согласился, и Вологодский с изрядным запасом бензина бросился искать Сергея Мироновича.

По дороге попадались «патфиндеры», «беспомощно стоявшие в степи на расстоянии десятков километров» друг от друга, и мотоциклы. Делясь топливом с товарищами, Вологодский приближался к Кизляру. И вот позади последний красноармейский обоз с ранеными, больными, изможденными бойцами, которые, конечно, предупредили шофера и пассажира полуторки, что впереди «наших» нет, что Кизляр пал. Причем еще 4 февраля. Значит, машина Кирова затерялась где-то на нейтральной территории, на неё вполне может налететь какой-нибудь разъезд белоказаков.

Когда до Кизляра оставалось не больше полусотни километров, Вологодский заметил вдали «одиноко стоявший автомобиль». Остановились. Вдвоем осторожно по глубокому снегу зашагали к нему. Оружие – на изготовке. Мало ли… И вдруг выстрел, затем другой. «Стреляли из карабина». Вологодский с шофером залегли, затем «проползли вперед несколько сот метров», после чего «заметили прятавшегося за большой снежный холм человека с карабином и биноклем». Это был Оскар Лещинский. Окликнули…

Уже втроем подошли к неисправной автомашине. Возле неё стоял Киров. «Сергей Миронович еле сдерживал радость… дружески жал нам руки, не без юмора рассказывал о многочисленных перипетиях трудного пути от Астрахани. Потом он распорядился перегрузить на полуторку ящики с деньгами, установить пулемет «Максим» и возвращаться в Астрахань», – сообщил в мемуарах преданный кировский помощник.

Александр Григорьевич Шляпников

На этом, однако, приключения не закончились. На переправе через Волгу, как писал Ю.П. Бутягин, «около самого берега лед вдруг треснул и передние колеса ушли под лед. Машина тонула. Еле успели выпрыгнуть с платформы. Когда оглянулись, увидели только конец кузова».

Вологодский, находившийся в кабине вместе с шофером и Кировым, дополняет его рассказ: «…не доезжая метров триста до берега, наш шофер вдруг чего-то испугался, затормозил, и тут же послышался треск ломающегося льда. Автомашина и находившиеся в ней ящики с деньгами пошли ко дну. Киров, шофер и я едва успели выскочить из машины и отбежать на безопасное расстояние от образовавшейся полыньи».

Катастрофа случилась ранним утром 9 февраля. Водолазы извлекли ящики из воды через десять дней. Все это время участники неудавшейся экспедиции во главе с Кировым жили в деревянной избе на берегу. По очереди дежурили возле палатки у проруби, где работали водолазы. Сергей Миронович очень переживал, хотя присутствия духа не терял. То горько усмехнется: «А миллионы-то подарили!», намекая на Волгу-матушку… То затянет на известную мелодию: «Эх ты, Волга, мать родная, Волга, русская река, не видала ты подарка от терского казака»…

История наделала немало шуму. Шляпников даже распорядился начать следствие. К счастью, все обошлось. Ящики почти не пострадали, лишь «разошлись по углам на пять сантиметров». Промокли единственно верхние слои. Мокрые банкноты аккуратно достали, высушили и прогладили в одной из бань. Пострадали люди. На пятый день поисковой кампании тиф сразил Лещинского, затем ухаживавшего за ним Вологодского. Оба попали в больницу. Вологодского отвозил сам Киров. После излечения Абрам Бейнусович получил отпуск, уехал на родину, на Украину. А Лещинский, поправившись, отпросился в оккупированный белыми Дагестан готовить восстание и в мае 1919 года угодил в застенки деникинской контрразведки. В сентябре 1919‐го его расстреляли[158].

И военный груз, и деньги остались в Астрахани, в том числе те, что Москва перевела в местную контору Народного банка РСФСР. На этом миссия Кирова завершилась. Возможно, он подумывал о возвращении обратно, в столицу. Однако оттуда за подписью Свердлова телеграфировали: «Ввиду изменившихся условий, предлагаем остаться в Астрахани, организовать оборону города и края». Датирована телеграмма 16 января, но это, видимо, ошибка. Ведь будь все так, не уехал бы Киров в конце месяца с автоколонной в Кизляр. Да и по смыслу лаконичный наказ более соответствует обстановке, сложившейся в городе к середине февраля, когда деморализованные части 11‐й армии закончили отход к Волге и возникла реальная угроза наступления белых на Астрахань с юга. Кстати, и в телеграмме Кирова и Лещинского от 10 февраля, в которой они доложили о своем возвращении «из-под Кизляра» в Астрахань, предложение Свердлова никак не упоминается и не комментируется[159].

Как оказалось, без Мироныча не мог обойтись новый председатель РВС Каспийско-Кавказского фронта, член РВС республики К.А. Мехоношин.

Константин Александрович Мехоношин сменил Шляпникова на посту председателя РВС Каспийско-Кавказского фронта 14 февраля 1919 года. Предшественник продержался на нём всего три месяца. Причина смещения – не столько военные поражения, сдача Пятигорска, Георгиевска, Кизляра, очередное окружение теперь уже точно обреченного Владикавказа, сколько неспособность сладить с самобытностью и самостийностью астраханских профсоюзов. Те твердо стояли на страже интересов рабочего класса и беспрекословно исполнять приказы председателя фронтового РВС не намеревались. В том числе отказывались по первому слову, без обсуждения в коллективах переводить городские предприятия на выпуск военной продукции, которой катастрофически не хватало. Губисполком, губком и даже губчека действовали с оглядкой на «могущество профессиональной организации, все время терроризировавшей… угрозою стачки, захвата власти и т. д.».

Возникла дилемма: ждать или нажать? Пребывавший в цейтноте Шляпников предпочел второе – и нажил множество врагов[160]. Чтобы разрядить крайне накаленную ситуацию, Ленин поспешил назначить на его место нового человека. Впрочем, перед Мехоношиным встал тот же треклятый выбор. Константин Александрович решил сложную головоломку. Он воспользовался расколом рабочих Астрахани на тех, кто готов принять волю центра, и тех, кто дорожил профсоюзной демократией. Оппозиция должна столкнуться со своей дилеммой: либо «дружная работа» под руководством РВС, либо открытый протест с риском прославиться «контрреволюционерами». Перспектива вооруженного противостояния отсечет от профсоюзной вольницы умеренную часть профсоюзных лидеров, а мятеж оттолкнет от «непримиримых» многих колеблющихся среди рабочих и солдат. В астраханском профсоюзном движении сформируется новое большинство, лояльное Москве, и с автономией профсоюзов, мешающей эффективной борьбе с белыми, будет покончено.

Мехоношин понимал, что реализацию хитрого плана лучше поручить человеку, который умеет разговаривать с людьми, убеждать и переубеждать их, чтобы сузить до минимума круг профсоюзных радикалов. И находящийся в Астрахани Киров – идеальный кандидат.

Сергей Миронович пообщался с Константином Александровичем и согласился возглавить кампанию по укрощению профсоюзов. Получится без крайних средств – хорошо. Нет – придется спровоцировать самых буйных на бунт против советской власти. И от Кирова зависит, сколько рабочих из многотысячного пролетариата Астрахани не пожелают подчиниться РВС Каскавфронта. Тысячи, сотни или десятки человек.

Приказ по Каспийско-Кавказскому фронту о смене председателя РВС фронта, 14 февраля 1919 г. [РГАСПИ]

Мехоношин объяснил и тактику предстоящей «кампании»: налаживаем контакт с губкомом, совместно создаем временный орган – Военно-революционный комитет – и призываем рабочий класс «затянуть пояса» ради спасения изможденных, голодных и больных солдат 11‐й и 12‐й армий, отступивших с боями с Северного Кавказа. ВРК объявит непопулярные меры, которые профсоюзы должны либо поддержать, либо оспорить. Чтобы последних было как можно меньше или вообще не было, Киров во взаимодействии с политотделом фронта и губкомом ведет активную агитацию на предприятиях, в частях гарнизона за солидарность с обездоленными красноармейцами, за необходимость немного потерпеть. А дальше посмотрим. С чего Кирову стоит начать, понятно.

Утром 24 февраля 1919 года в кабинет председателя Астраханского губкома Надежды Николаевны Колесниковой вошел незнакомец «среднего роста… в черном кожаном костюме и такой же фуражке».

– Ну, давайте знакомиться… Киров!.. О прежних делах я осведомлен. Так что о них, по-моему, говорить не стоит.

Колесникова не возражала. Мехоношин за предыдущие десять дней почву для диалога вполне подготовил. Кирову оставалось подтвердить серьезность угрозы «белогвардейского мятежа» и предложить «завтра утром собрать партийный актив, где он выступит с сообщением о положении в Астрахани и предложит избрать временный Военно-Революционный комитет». На что хозяйка кабинета сразу согласилась.

Члены губкома, губисполкома, горисполкома, фронтового РВС и профсоюзные лидеры сошлись 25 февраля в зале горсовета. Мехоношин инициативу создания ВРК озвучил, Киров же «на фактах показал, что Астрахань в настоящее время стоит накануне белогвардейского восстания» по причине «слабости», «расхлябанности» «в работе партийных, советских, военных, профсоюзных органов». Чтобы выстоять, нужно «объединить и мобилизовать силы всех наших руководящих организаций» в рамках временной структуры – Военно-революционного комитета.

Как докладывал в Москву вечером 26 февраля Мехоношин, активом «единогласно решено образовать временный военно-революционный комитет», который обязан «не останавливаться перед самыми решительными мерами в достижении поставленных задач…». Членами ревкома стали Киров (от РВС), Колесникова (от губкома), Бутягин (от Политотдела), Иван Семенов (от губисполкома), латыш Юлий Ферда (от горисполкома), Федор Трофимов (от профсоюзов). Председателем избрали Кирова, заместителем – Бутягина, секретарем – Ферда.

Легко заметить, кто в ревкоме задавал тон и гарантировал большинство любому вердикту: триумвират Кирова, Бутягина, Колесниковой. Свою трактовку назревающих событий Сергей Миронович поторопился представить сразу, еще до подписания первого непопулярного приказа. На II Астраханской губернской партконференции 26 февраля он произнес: «Два месяца тому назад говорилось о том, что над нами собираются темные тучи, на нас со всех сторон нападают контрреволюционные банды… главная неудача – на Северном Кавказе, где… армия не была обеспечена… Но есть ещё другое положение – это продовольствие, едоков здесь увеличилось, но хлеба достаточно не поступает, что нас, во-первых, и заставило сократить хлебный паек…»[161]

Мандат члена ВРК Астраханского края С.М. Кирова, 1919 г. [РГАСПИ]

Между тем «продовольственный вопрос» волновал рабочих еще с января. «На заводах и фабриках созывались общие собрания, выносились резолюции с ультимативными требованиями». Главный ультиматум формулировался так: «Или увеличить хлебный паек… или допустить свободную торговлю на все продукты». И в такой атмосфере 27 февраля 1919 года Киров подписал приказ № 1 о сокращении вдвое хлебного пайка «ввиду крайне ограниченных запасов муки… и увеличения отправок хлеба в армию». Отныне в день жителям первой категории (рабочим и военным) полагался фунт выпечки, второй (служащим) – полфунта, третьей (иждивенцам) – четверть фунта. Зато «рыбный паек» возрастал тоже вдвое, причем за счет рыбы «более высокого качества».

Однако рыба вместо хлеба рабочего не устраивала. Первое решение ВРК подогрело его возмущение и вынудило задуматься, что теперь делать: смолчать или забастовать? За советом обращался в родной профсоюз. А там уже кипели страсти. Новым «классовым пайком» семьи не прокормить, и сколько терпеть, неизвестно. Но и стачку зачинать неудобно. В кировском воззвании от имени ВРК ясно прописано: «Главная… наша задача – это работа для армии; ей мы должны отдать все… Наш долг… дать армии продовольствие, обеспечить спокойное пребывание в городе Астрахани больных бойцов. Об этом должны неусыпно заботиться все советские учреждения, все, кому дорога Советская Россия и революция». Как тут бастовать? Забастуешь – навредишь Красной армии, поможешь врагам революции…

Целую неделю на фабриках, на заводах, в казармах на собраниях и митингах решали да судили, как быть, за что проголосовать, чтобы 5 марта подвести итог этой общегородской дискуссии. Киров появлялся там, где возникала крайняя нужда. Приходит к нему делегация от водопроводчиков и грозит оставить город без воды, если… А Мироныч в ответ:

– Вы нам ультиматум привезли. А мы поедем к вам на собрание.

Приезжает. Говорит с рабочими, и «настроение сразу переменилось».

Или докладывают ему: что-то «не очень важное настроение у моряков». Киров спешит к ним, «в результате, у моряков уже нет колебаний и шатаний». Затем «летит к бондарям», развеивает сомнения у них. «Крепкий орешек» – судоремонтники и судостроители с «Нобеля», «Норена», «Камы», экипажи и береговой персонал пароходной компании «Кавказ и Меркурий». Считают себя заслуженной элитой рабочей Астрахани, не раз встававшей на защиту советской власти в трудные времена мятежного 1918 года. В портовом Эллинге «диктаторов» не признают. Приказы игнорируют. Требуют: «Прибавьте нам паек, или бросаем работу!» Здесь явно склоняются к стачке. Киров заглянул и сюда. Выступил в одном из цехов. Пришли все. В огромном помещении «полнейшая тишина». Слушают внимательно речь «о натиске врага… об обороне Астрахани, о провокации… приказчиков буржуазии, о пролетариях революционного Питера, которые отрывают от своего пайка и отдают последние осьмушки хлеба Красной армии…». Под конец Киров восклицает:

– Я не верю тому, чтобы вы поддались провокации… Вы, коренные пролетарии…

Нет, он понимает, что весь коллектив не переубедит. Но пусть десяток рабочих передумают бастовать, не выйдут на демонстрацию – значит, уже не зря приходил к ним.

И вот 5 марта 1919 года. В зале Труда горисполкома (городской думы) проводится «сверка часов». В совещании помимо совета профсоюзов участвуют делегации от фабзавкомов и комитетов старост. Сколько рабочих организаций поддержит курс ВРК, а сколько нет? Докладчик по продовольственному вопросу Киров. Сергей Миронович констатирует, что продовольственный кризис «заставил отступить XI армию», а сейчас «волнует… астраханский пролетариат». Тем не менее принятая ревкомом мера «уменьшения рабочего и красноармейского пайка до одного фунта… в настоящее время необходима». Терпеть осталось недолго. «Самарский наряд» с хлебом скоро придет в Астрахань.

Открываются прения. «Масса ораторов». Кто кировские тезисы одобряет, кто критикует. Но тех, кого коллективы уполномочили грозить забастовкой, «если паек не будет увеличен немедленно», единицы. Перелом в позиции большинства профсоюзов обозначился. Они готовы смирить гордыню и «дружно» работать с РВС фронта во имя общей победы. А кто не готов? Парадокс! Самый ревностный сторонник советской власти, профсоюз металлистов, то есть судоремонтники и судостроители. Те, кто вместе с Кировым в августе восемнадцатого брал астраханскую цитадель и подавлял белогвардейский мятеж. Даже их авторитетный лидер Федор Трофимов, член ВРК, оказался бессилен повлиять на своих подопечных.

В заключительном слове Киров еще раз предупредил, что «в настоящее время увеличения пайка» не стоит ждать, после чего «громадным большинством» собрание одобрило резолюцию, во-первых, объявившую «недопустимым и преступным прекращение работ, как средство воздействия на… собственную рабочую советскую власть», во-вторых, обязавшую профсоюзы «совместно» с Военревкомом трудиться по преодолению хлебного кризиса[162].

Совещание 5 марта ясно продемонстрировало: стачка обречена, как и любая попытка превратить её в мятеж. Однако металлисты не смирились. Большинство потребовало «созвать общее собрание всех рабочих города», полагая, что профсоюзы более не вправе выражать точку зрения простого труженика. И установило срок: не позднее 9 марта. Иначе «они объявят забастовку». Разумеется, никакого «общего собрания» не состоялось. Напротив, 7 марта Мехоношин ввел в Астрахани военное положение, что не образумило несогласных. Около десяти часов утра 10 марта мастерские компании «Кавказ и Меркурий», завод «Норен» и другие предприятия Эллинга встали.

Административно Астрахань разделена на шесть участков. Шестой участок – это Эллинг и прилегающие к нему татарская слобода и 1–4‐е Бакалдинские улицы. Ни от одного учреждения или фабрики пяти иных участков Астрахани актов солидарности с речниками и металлистами так и не последовало. А просто сидеть в цехах было бесполезно. Рабочие вышли за территорию порта, охраняемую моряками. Те постарались воспрепятствовать шествию, но вяло. Колонна прорвала цепь и устремилась на Бакалдинские улицы. Здесь располагались несколько военных частей, в том числе цейхгауз саперной роты. Конечно, солдаты стрелять по «своим» не хотели. Кое-кто даже примкнул к толпе, разоружавшей красноармейцев. А первые легкие успехи вскружили многим головы. Начались перестрелки и аресты попадавшихся на пути партработников. Зампредгубисполкома Жадаева избили. Коменданта ревтрибунала Ланина растерзали. Затем штурмом взяли дом Епифанова, где обретался Эллинго-Бакалдинский райком РКП(б). С каждым часом акция все больше и больше напоминала мятеж, безжалостный и беспорядочный.

Власть в лице Кирова не бездействовала. По свидетельству Колесниковой, у ВРК верные части имелись: «Железный и Мусульманский полки, командные курсы, моряки Волжско-Каспийской флотилии». Они почти сразу приняли бой, стараясь сдержать натиск восставших и не пропустить их за пределы шестого участка. Командовал ими совет обороны во главе с Бутягиным. Впрочем, для эффективного контрнаступления наличных сил все же не хватало. А главному резерву – полкам гарнизона – понадобилось время, чтобы осознать, что на Бакалдинских улицах хозяйничают вовсе не «свои», а льется кровь «своих».

К вечеру на «освобожденной» от большевиков территории участились грабежи прохожих и даже частных квартир. А с колокольни то ли храма Святого Владимира, то ли церкви Иоанна Златоуста послышалась трескотня. Пулеметная? Кирову доложили о ЧП, и он велел «сбить колокольню с миноносца». Однако нужен толковый наводчик, чтобы снаряд не разнес помимо главной цели что-либо ещё. Таковой нашелся. Впрочем, «старик» не желал встревать в междоусобные разборки коммунистов, и его пригласили в кабинет Кирова. Беседовали около часа. Наконец посетитель вышел.

– Значит, сделаешь так, как мы уговорились?

– Ну, Сергей Миронович, раз я обещал, значит, так тому и быть…

Около пяти вечера, когда уже темнело, меткий выстрел с миноносца разрушил владимирскую колокольню, а полевая батарея накрыла купол Иоанна Златоуста. Поразили красные артиллеристы пулеметчика или нет, неизвестно, но канонада послужила сигналом к общей атаке на мятежников. Благо применение орудий изрядно их перепугало. Красноармейцы, разобравшиеся, что к чему, присоединились к «гвардии» ревкома. Сообща перешли в контрнаступление и к полуночи очистили от «бунтовщиков» занятый ими район. «На другой день, 11 марта, утром вновь было частичное выступление хулиганов, но быстро было ликвидировано… 12 марта с полудня город принял обычный характер».

Как глава Военревкома, Киров основную миссию выполнил, профсоюзную вольницу укротил. Потери составили: со стороны ВРК тридцать три погибших, со стороны «предателей революции» точное число неизвестно, но оно едва ли превысило те же тридцать – сорок человек. В целом получается меньше ста. Похоже, что без Кирова жертвы исчислялись бы сотнями, если не тысячами.

Дальше почти на полтора месяца наш герой погрузился в рутину налаживания продовольственного снабжения города, организации лазаретов для больных тифом и испанкой красноармейцев 11‐й и 12‐й армий, в решение мелких хозяйственных проблем. Мехоношин не торопился упразднять ВРК, верно, сомневаясь, что опасность со стороны профсоюзов окончательно устранена. Когда сомнения рассеялись, 26 апреля 1919 года Реввоенсовет совместно с губкомом, губисполкомом, горисполкомом, советом профсоюзов временный Военно-революционный комитет Астраханского края расформировал. Киров сдал «текущие дела» губисполкому и на какое-то время остался не у дел. На очень короткое время…[163]

Приказ С.М. Кирова «сбить колокольню с миноносца», 10 марта 1919 г. [РГАСПИ]

«Пользуюсь возможностью передать хотя несколько слов о себе, если это может иметь какое-либо значение. Пока пребываю в Астрахани. Скоро, вероятно, переброшусь. Работаю здесь как вол. Не имею ни одной минуты свободного времени… 10–11 марта здесь было основательное белогвардейское выступление. Ликвидировали удачно, но повозиться пришлось. Очень хотел бы иметь от Вас хотя одну строчку. Попытайтесь послать хотя почтой, если не встретится того способа.

Горю желанием побывать в Москве. Но, кажется, скоро это не удастся. Во всяком случае, надежды не теряю…

Удивительное время. Революция идет буквально по нотам. Раньше выходило как будто так, что мы старались опередить события. А теперь события обгоняют нас. Но мы их догоним!

Горячо приветствую. Ваш Сергей. Черкните же. [Я] жду».

Текст набросан на бланке Военно-революционного комитета 10 апреля 1919 года. Обращение отсутствует, но по тону, стилю и особенно финальной просьбе мы можем угадать имя «товарища по совместной работе», как осторожно нарекли адресат в одной из статей советского периода. Надежда Германовна Серебренникова. Заметьте, подписано: «Ваш Сергей». В сохранившихся оригиналах и копиях его писем любимой это – исключение. Везде просто «Сергей». Так что объяснение между ними в Москве в ноябре или декабре восемнадцатого много чего перевернуло[164].

Мироныч, похоже, отвечал на письмо Серебренниковой, которую прежде всего интересовало, когда он вернется. Ответить определенно Киров не мог. Нужда в ВРК вроде бы давно отпала, однако Мехоношин с роспуском медлил. К тому же неизвестно, куда будет «переброшен» – в Москву или в иные края… В Астрахани задерживаться Киров в апреле девятнадцатого явно не думал. Однако Мехоношин не пожелал расставаться с самородком, помогшим спасти Астрахань от очень большой крови. Возможно, у промедления имелась и другая причина: согласование с Москвой новой должности для нашего героя. При войсках, возглавляемых Мехоношиным. Что ж, Константин Александрович добился своего. С 7 мая 1919 года Киров – член Реввоенсовета 11‐й отдельной армии, подчинявшейся напрямую главнокомандующему вооруженными силами РСФСР И.И. Вацетису, образованной 13 марта 1919 года на базе расформированного Каспийско-Кавказского фронта.

В течение всей весны, до июня, Астрахань – тыловой город, не считая Кизлярского и Свято-крестовского направлений, откуда по степи эвакуировались деморализованные части Красной армии. Однако у Кизляра и Святого Креста войск Деникина мало, почему на фронте – тихо. Все внимание приковано к Ростову и Новочеркасску. Южный фронт РККА наступает на них со стороны Царицына и Донбасса. «Добровольцы» пытаются отстоять устье Дона. Мехоношин, пользуясь этим, готовит собственный удар – на Кизляр. Причем двойной. Извне и изнутри. Атака 11‐й армии должна совпасть с восстанием дагестанских рабочих в Петровске (Махачкала) и Темир-Хан-Шуре (Буйнакск). Установить связь с дагестанским подпольем и координировать действия повстанческой армии с продвижением частей 11-й Мехоношина и отправился Оскар Лещинский.

Мехоношин считал наличные силы достаточными для освобождения Кизляра. Неожиданно 19 апреля главком распорядился забрать из армии для усиления Восточного и Южного фронтов 33‐ю дивизию и кавбригаду, все полноценные, боеспособные соединения. Наступление на Кизляр было сорвано. Миссия Лещинского оказалась напрасной. Боевой дух астраханских красноармейцев упал. Возмущенный Мехоношин не стеснялся в выражениях и рассматривал случившееся не иначе как «прямую измену».

В самый разгар эпопеи с перевозкой одних полков по железной дороге в Саратов, других на баржах по Волге в Царицын из Москвы и пришла телеграмма Троцкого о пополнении РВС армии тремя новыми членами – И.С. Кизельштейном, С.П. Медведевым и С.М. Кировым. Кизельштейн – из московских чекистов, с марта 1919 года комиссар при начснабе 11‐й армии, Медведев – член РВС 12‐й армии, прежде председатель ревтрибунала Южного фронта и ревтрибунала ВЦИК. Два карающих «меча» революции против двух «старых» членов РВС, военных, служивших ещё царю (К.А. Мехоношина, из гвардии солдат, и С.Е. Сакса, прапорщика флота, ныне командующего Каспийско-Волжской флотилией). Понятно, что квартету нужен опытный переговорщик, коим мог стать Киров.

Однако события развивались молниеносно. Уже 21 мая Вацетис переподчинил 11‐ю армию Реввоенсовету Южного фронта, 2 июня Политбюро ЦК РКП(б) отозвало Мехоношина «в распоряжение т. Троцкого», а 4 июня РВС республики и вовсе «разжаловал» его соединение в 34‐ю дивизию с передачей 10‐й армии Южного фронта. Процесс ликвидации занял шесть дней. РВС 11‐й армии исчез 10 июня, вместо него появился «представитель РВС Южного фронта». Кого на пост назначили? С.М. Кирова[165].

Наш герой очень быстро осознал: он в ловушке. Судите сами. За месяц ситуация вокруг Астрахани изменилась кардинально. Верхнедонское, или Вёшенское, восстание казаков, возмущенных политикой расказачивания, произвело крутой перелом на фронте. Оно оттянуло на себя существенные силы Южного фронта, не позволив окончательно разгромить Деникина. Добровольческая армия обрела передышку, перегруппировалась и в мае контратаковала. В отсутствие резервов (все сконцентрированы под Вёшенской, в том числе и части 33‐й дивизии) войска Южного фронта не выдержали натиска и медленно покатились обратно к Волге. В итоге 24 мая белые вышли к реке Сальской, 28 мая форсировали Курмоярский Аксай, 2–4 июня после жесткого боя опрокинули красных у реки Есауловский Аксай. До Царицына оставалось по открытой степи менее пятисот километров…

Из телеграммы Кирова Реввоенсовету Восточного фронта в Симбирск 15 июня 1919 года: «Еще раз сообщаю, что положение с продовольствием и фуражом крайне тяжелое… Прошу принять крайние меры и дать нам фураж. Бутягин здесь. Работа наша идет успешно, делаем все возможное. Приказа из Козлова о подтверждении Вашей телеграммы о моем назначении не получил. Разъясните Реввоенсовету Южного фронта возможности эвакуации Астрахани. Они только об этом думают».

В Козлове (нынешнем Мичуринске) располагалась ставка Южного фронта. Оттуда днем ранее Сергея Мироновича предупредили: «Командующий Южным фронтом ещё раз приказал подтвердить необходимость ускорить эвакуацию Астрахани». На эвакуации настаивал комфронта Владимир Михайлович Гиттис. РВС фронта возглавлял Григорий Яковлевич Сокольников.

Спустя двадцать лет политическая конъюнктура породит очередной миф: якобы Троцкий руками своего прихвостня Сокольникова пытался сдать белым Астрахань, а мужественный Киров воспротивился и помешал им. Реальность была куда сложнее. Гиттис и Сокольников понимали, что Царицын падет, если 10 армия не дождется подкреплений. Между тем Ленин требовал любой ценой спасти город. Из телеграмм вождя от 14 июня:

1. Реввоенсовету и командарму 10-й армии: «Удержать Царицын необходимо. Он не раз выдерживал осаду. Напрягайте все силы».

2. Реввоенсовету Южного фронта: «Принимаете ли все меры по поддержке Царицына?.. Удержать Царицын необходимо. Сообщите, что сделано и делается»[166].

Очевидно, что повторный приказ Гиттиса Кирову от 14 июня – прямое следствие ленинских обращений того же дня. Причем пожертвовать Астраханью комфронта и РВС решили несколько ранее, чтобы оставшиеся у 11-й армии 34‐я пехотная, 7‐я кавдивизия и все, что астраханцы смогут мобилизовать сверх того, оказались под Царицыном как можно скорее… Логика Гиттиса и Сокольникова ясна. Падет Царицын – падет и Астрахань. Из двух зол военачальники выбирали меньшее. А Кирову, представителю РВС Южного фронта, предстояло Астрахань сдать и, опираясь на собственный дар убеждения, склонить к тому же астраханских коммунистов.

Похоже, Сергей Миронович впервые в жизни не сразу ответил на вопрос: кто сейчас нужнее всего?.. Любопытный факт: 5 июня уполномоченный СНК в Астрахани И.П. Бабкин попросил Ленина «в срочном порядке вызвать для доклада Совету Обороны… члена Реввоенсовета тов. Кирова, доклад которого для Совета крайне необходим». Однако Ленин Кирова не вызвал. На законных основаниях избежать тяжкой миссии не удалось, и нашему герою предстояло готовить город к сдаче без боя неприятелю. А как людям в глаза смотреть?

Вот идет навстречу по улице Мина Аристов, местный, авторитетный среди рабочих большевик, и не без укора спрашивает:

– Мироныч, я слышал, вы собираетесь эвакуироваться?..

Ну как ему ответить: «Да!», когда у самого внутри все этому противится…

И все-таки Сергей Миронович нашел выход. Нет, ослушаться комфронта и в пику Гиттису выдвинуть лозунг «Астрахани не отдадим!» – не вариант. Киров убедил и Гиттиса, и Сокольникова погодить с эвакуацией. Во-первых, он связался с Симбирском и заручился поддержкой если не всех членов РВС Восточного фронта, то кого-то из тройки (С.И. Гусев, М.М. Лашевич, К.К. Юренев). Во-вторых, в Козлов выехал Мехоношин.

Общими усилиями очно и заочно большевики-военные урезонили большевика-экономиста и военспеца. Прежние директивы скорректировали. Штаб Южного фронта 20 июня велел 10‐й армии «продолжать активную оборону Царицына, оборонять нижнее течение Волги и астраханский район». Под директивой три автографа – Гиттиса, Сокольникова и Мехоношина. Вечером 26 июня в приказе об отводе войск на новые рубежи, завизированном Гиттисом и Мехоношиным, 10‐й армии по-прежнему предписывалось «на левом фланге оборонять нижнее течение реки Волги и астраханский район». Более того, 23 июня РВС Южного фронта в присутствии Троцкого объявил «Астрахань с подступами…. на положении крепостного района». Распоряжением Кирова его 30 июня возглавили губвоенком П.П. Чугунов и предгубисполкома М.А. Коробкин.

Царицын, не получивший подкреплений, 30 июня 1919 года пал, так что судьба Астрахани вновь повисла на волоске. Днем 1 июля Гиттис, Сокольников и Мехоношин рекомендовали главкому Вацетису астраханскую группу 10‐й армии либо «безотлагательно вывести… из астраханского района, пользуясь железнодорожной линией… к северу», либо срочно передислоцировать под Астрахань две бригады с артиллерией для «обеспечения левого берега Волги и железнодорожной линии».

Скорее всего, Вацетис выбрал бы первое. Однако Киров уже провел обстоятельные переговоры с членами РВС Восточного фронта. Так что вердикт главкома, наверное, удивил командование Южного фронта. Вечером того же дня, 1 июля, «все войска 10 армии, действующие на территории левого берега Волги» были «подчинены Востфронту». Его командующий С.С. Каменев 2 июля поставил перед астраханской группой задачу защищать Астрахань «со стороны Гурьева и Кизляра»[167].

А как же знаменитая история с ленинской резолюцией «Астрахань защищать до конца», якобы отменившей директиву Троцкого об оставлении города? Она, как достоверная, приведена и в Полном собрании сочинений вождя (том 51), хотя в архивах оригинал документа не обнаружен. Сообщил о ней Ю.П. Бутягин в воспоминаниях 1935 года: «…Киров посылает меня к Ильичу с докладом. Ильич отменяет распоряжение Троцкого об отозвании нас и приказывает немедленно возвратиться в Астрахань. На докладе, написанном Кировым, он пишет: «Оборонять Астрахань до конца».

Бутягин разговаривал со Стасовой, а затем с Лениным «по установкам Кирова» 16 июля 1919 года. Но обсуждал он с вождем не сдачу Астрахани, а устроенную Ставкой весной чехарду с «расформированиями и всяческими превращениями» 11‐й армии, возможность «существования измены и провокации в Ставке и штабах фронтов» и, главное, судьбу Мехоношина, «единственно авторитетного лица для всех активных военных работников» Астрахани. Константин Александрович в течение апреля – мая действительно удостоился ряда нареканий от главы советского правительства. За «хвастливые телеграммы о будущих победах», которых так и не дождались, за «безнаказанный» проход из Баку в Гурьев и обратно двух пароходов белых и, наконец, за поражение Каспийской флотилии в бою в Тюб-Караганском заливе 21 мая.

Елена Дмитриевна Стасова. [РГАСПИ]

Флотилия белых, потопив одиннадцать судов красных и выведя из строя три, вынудила остатки эскадры уйти к Астрахани и покинуть форт Александровский, плацдарм на полуострове Мангышлак. Возникла угроза атаки Астрахани с моря, почему 30 мая Ленин и продиктовал по прямому проводу: «Абсолютно все меры, чтобы не сдать Астрахани, должны быть приняты. Это возлагается на личную ответственность т. Мехоношина, Сакса, которые не должны уезжать до приезда Раскольникова». Ф.Ф. Раскольникова, едва вернувшегося 27 мая из английского плена, срочно назначили новым командующим Астраханско-Каспийской флотилии. Из контекста видно, что «все меры» относятся к защите города с моря, а не с суши, откуда опасность пока не просматривалась. Не этот ли ленинский наказ Бутягин имел в виду, сочиняя легенду о ставшей хрестоматийной ленинской резолюции на кировском докладе?

Что касается отозвания Кирова из Астрахани, то таковое чуть не случилось в середине июля – и, похоже, по его собственной инициативе. Он вдруг попросил перевода в другое место. Первым забил тревогу Раскольников. Днем 11 июля он телеграфировал Троцкому, Ленину, Склянскому и Мехоношину: «Отозвание из Астрахани тов. Кирова… считаю преступлением. В то время, когда положение Астрахани… требует энергичнейшей поддержки центра… отсюда берутся лучшие ответственные работники… Если Реввоенсовет республики стоит на точке зрения обороны Астрахани… настоятельно прошу оставить в Астрахани тов. Кирова».

Телеграмма Ф.Ф. Раскольникова от 11 июля 1919 г. [РГАСПИ]

Телеграмма Е.Д. Стасовой С.М. Кирову от 16 июля 1919 г. [РГАСПИ]

В РВС Восточного фронта, прослышав о том же, не замедлили вечером 15 июля продиктовать в ЦК: «Признаем настоятельно необходимым… оставить тов. Кирова в Астрахани… Юренев». В Москве эту телеграмму приняли 16 июля в 13.40, а спустя час аппарат Юза отстучал в Астрахань текст, который тем же вечером прочитал Сергей Миронович: «Красная армия. Астраханская группа. Кирову.

В откомандировании [для] работы [в] Закавказье Цека отказывает. Постановлено оставить Вас [в] Астрахани… Стасова»[168].

Ровно через три дня после ознакомления с телеграммой Стасовой, 19 июля 1919 года, Сергей Миронович передал по аппарату в Москву: «Особым отделом открыт крупный белогвардейский заговор. Целью заговора было подготовить Астрахань к тому, чтобы при затруднениях на фронте поднять восстание внутри Астрахани… Арестовано свыше 60 человек. Ближайшей задачей заговорщики ставили отравление рабочего батальона и ответственных военных работников…»

Аресты в ночь на 2 июля произвели сотрудники Георгия Александровича Атарбекова, того самого, который в декабре 1918‐го вместе с Кировым и Бутягиным подписал адресованную ВЦИК петицию об упразднении Северокавказского ЦИК. Как он попал в Астрахань? Мехоношин, едва появился в Астрахани, столкнулся с проблемой: первый начальник Особого отдела Каскавфронта К.Я. Грасис, человек Шляпникова, прослужил в должности около месяца и за превышение полномочий угодил под следствие. Преемник Грасиса, Л.М. Заковский, назначенный 14 января тем же Шляпниковым, Мехоношина не устраивал. Судя по всему, подходящей кандидатуры на столь важную должность он не имел и за советом обратился к Кирову.

А тот, видно, тоже оказался в затруднении. Местных, астраханских, Сергей Миронович знал не очень хорошо, хотя и провел в городе осенью восемнадцатого в общей сложности более месяца. Из проверенных земляков, с Терека, что сопровождали его во второй экспедиции (Бутягин, Лещинский) или отступили с частями 11-й и 12-й армий к Астрахани, желающих взвалить на себя эту нелегкую ношу не нашлось. Поневоле вспомнился протеже Ефрема Эшбы, прослуживший с месяц зампредом ЧК Северо-Кавказской республики, а ещё около месяца её председателем.

Мехоношин не возражал. Условились, что Атарбеков возглавит и Астраханскую ЧК, и Особый отдел РВС. Первое назначение проведет вновь учрежденный Военно-революционный комитет, второе, позднее, сам Мехоношин. Оставалось уточнить мнение астраханской парторганизации. И Мироныч навестил губком.

Начал без обиняков:

– Надежда Николаевна, мне надо согласовать с вами очень важный вопрос… Вам известно, как обстоят дела в Астраханской губчека.

– Кое-какими данными располагаю. Понимаю, что там не все благополучно…

– Вот-вот. Мы хотим предложить кандидатуру товарища, который может возглавить губчека и навести там порядок… Георгия Атарбекова… Мне он знаком по работе на Северном Кавказе. Стойкий большевик. Хороший организатор. С опытом чекистской работы.

– Что ж, ЧК, этот важный участок работы, должен быть у нас максимально укреплен. Губком не против…

Приказ ВРК № 4 о назначении Атарбекова председателем «Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем» Киров подписал 27 февраля 1919 года. Сам Георгий Александрович из Москвы приехал через полторы недели и занял пост 10 марта, в «момент восстания» рабочих астраханского Эллинга. Днем ранее, 9 марта, приказ № 218 о слиянии Астраханской губернской ЧК с Особым отделом РВС ККФ подписал и Мехоношин. Л.М. Заковский становился «постоянным заместителем» заведующего отделом Г.А. Атарбекова [169].

Странное совпадение. Пока Мехоношин не отбыл в Козлов, в штаб Южного фронта, Астраханская ЧК вела себя вполне пристойно. Во время следствия над активистами мартовского мятежа усердствовала в меру. Выявив зачинщиков, главарей и участников кровавых расправ, тут же препоручала их суду военно-полевого трибунала 11‐й армии, а прочих, в основном обычных рабочих и матросов-речников, отпускала. Разумеется, не обошлось без эксцесса. Несколько десятков представителей из «бывших», «буржуев» расстреляли.

Приказ о назначении Г.А. Атарбекова заведующим Особым отделом РВС фронта. [РГАСПИ]

Позднее перегибы случались, однако ошибки старались исправлять. Колесниковой запомнился эпизод, когда она по просьбе группы «встревоженных товарищей» вступилась перед Кировым за арестованного «сына торговца», которому грозил расстрел. Не дослушав, «Сергей Миронович снял телефонную трубку и вызвал председателя ЧК Атарбекова». На правах председателя ВРК поинтересовался: «У тебя есть какие-нибудь смертные приговоры на ближайшее время?» Когда тот ответил утвердительно, немедленно пригласил в ревком. Изложив Атарбекову жалобу просителей, попросил: «Вникни в это дело, сам разберись во всем и поступи в зависимости от того, что тебе удастся выяснить»[170].

Как видим, в марте – апреле 1919 года Киров «железному Геворку» (Атарбеков армянин по национальности) полностью доверял. Мехоношин также считал кадровое приобретение очень удачным и покинул Астрахань в середине июня без тени сомнения, что начальник Особого отдела приложит все усилия и докопается до истины. В чем именно? В причинах опалы Константина Александровича. Как мы знаем, Ленин считал гибель части эскадры в Тюб-Караганском заливе, уход флотилии с Мангышлака и с Каспия в дельту Волги результатом «позорно-трусливого или преступного бездействия и поведения» командования, то есть Мехоношина и Сакса.

Киров не разделял ленинской категоричности. Он с 3 по 19 мая вместе с Мехоношиным находился «почти все время на флоте в форту Александровском». Обретался на штабном эсминце «Яков Свердлов». Наблюдал и за комсоставом, и за матросами. На эсминце «Карл Либкнехт» участвовал 5 мая в задержании парохода «Лейла» с «богатейшей перепиской» Деникина с Колчаком, а 19–20 мая в сорвавшемся из-за тумана походе на остров Чечень, базу флотилии белых.

Признавая, что морской штаб демонстрировал некоторую «неуверенность», порой «заметную растерянность», Сергей Миронович более важным счел иной фактор: всё «задерживалось временной неподготовленностью судов, вызываемой постоянными ремонтными работами». Мехоношин 21 мая 1919 года первый пункт доклада Ленину о положении флотилии также посветил её техническому состоянию: «механизмы… работают весьма неисправно», на одном корабле «порвался штуртрос», другой «после каждого пробега… требует двухсуточного ремонта», опреснители на миноносцах не соответствуют качеству каспийской воды, подлодки по состоянию механизмов не годятся «для дальних пробегов», «катера-истребители» заливает водой уже при небольшой зыби и т. д. Подтверждает его мнение и доклад Б.В. Леграна, председателя Ревтрибунала РСФСР и комиссии, с 10 по 18 июня изучавшей в Астрахани причины «разгрома» каспийцев[171].

Кто же отвечал за устранение вышеперечисленных «неисправностей»? Астраханские судоремонтники. Те самые, что 10 марта вышли на улицу протестовать против диктата центра в целом и его продовольственной политики в частности. Если саботаж, а то и прямое вредительство реальны, то понятно, что инициаторы – не сами рабочие. Они инструмент в руках некой политической силы. Той, что проиграла бой Мехоношину. Астраханских профсоюзов? Так большинство вроде бы смирилось с утратой своей вольницы… Или не смирилось?

Выяснить это и надлежало «железному Геворку». Похоже, и Мехоношин, и Киров не верили в искреннее «саморазоружение» профсоюзных лидеров и близких им местных большевиков. Но прежде чем выдвигать обвинения, а тем более перекладывать на них вину за поражения на Каспии, требовалось раздобыть надежные доказательства.

Разоблачение «крупного белогвардейского заговора» стало первым шагом на этом пути. Атарбеков ловко использовал шок астраханцев от новости о падении 30 июня Царицына. Вечером 6 июля «в большом зале Труда горисполкома» на собрании актива – депутатов совета, профсоюзных лидеров, делегатов от фабзавкомов – он откровенно поведал: в марте «мы захватили у одного из участников незначительную… бумажку, там значились… фамилии… неких торговцев… постепенно… узнали, что у нас в Астрахани есть… хорошо организованная… белогвардейская организация, имеющая связь с Колчаком и Деникиным… Главное ядро… было в Москве. Оттуда приехал в Астрахань юнкер граф Нирод и пришел… к заключению, что наиболее надежные части для советской власти в Астрахани – это рабочий батальон и полк особого отдела. И они хотели целиком… отравить эти два полка цианистым калием…».

Далее докладчик под бурные овации заявил, что «среди участников этой белогвардейской организации нет ни одного рабочего, ни одного крестьянина». Однако офицеров насчитал пятнадцать процентов, «крупной буржуазии» – двадцать пять, духовенства – «незначительный процент». Кто же составлял большинство, так и не уточнил… На вопрос об участии «представителей советских учреждений», сообщил:

– Да, один такой предатель, к нашему сожалению, нашелся… Иванов Александр Иванович, помощник коменданта, бывший офицер…

Где отыскался один, найдется второй, третий и четвертый… Военспецы – вот ниточка, дернув за которую можно отыскать того, кто так искусно подставил товарища Мехоношина. Киров в тот день, 6 июля, если и подозревал неладное, то вида не подал и предварил речь шефа Особого отдела и губчека своей – о трудном военном положении Астрахани после падения Царицына, об успехах Деникина, которого рано или поздно ожидает участь Колчака, ныне отброшенного за Урал. Впрочем, главным в выступлении Мироныча стало дважды упомянутое и процитированное, в начале и в конце, анонимное письмо «какого-то белогвардейца».

«Господа комиссары, все будете болтаться на столбах»!

«Если бы Кирова и ещё нескольких советских работников «убрать бы»… участь Астрахани была бы решена»[172].

Обе кировские «ссылки» на анонима создали нужный фон и нужную атмосферу для отчета Атарбекова. И цель была достигнута. Собрание одобрило решимость чекистов довести дело до логичного финала. Только какого? «Железный Геворк» тратить время на сбор улик и свидетельств не собирался. Революционная сознательность требовала быстрого результата. Он догадывался, кто во всем виноват. Так чего же «бюрократию» разводить? Завербованный им авантюрист С.А. Нирод, в прошлом юнкер и сигнальщик на пароходе Волжско-Каспийской флотилии «Баку», а ныне картежник и завсегдатай артистических уборных, показал и на морских военспецов, и на актеров – местных Остапов Бендеров, вымогавших из астраханских толстосумов деньги якобы на борьбу с советской властью. Вот вам и контрреволюционная организация.

Оставалось включить в неё военспецов РККА, для чего и устроили облаву в ночь с 1 на 2 июля. Основной удар пришелся на пехотные и кавалерийские командные курсы. Арестовывали взводных командиров, бывших поручиков и штабс-капитанов… Почти всех на посты рекомендовал командир ударного коммунистического батальона, адъютант коменданта и начальника гарнизона Мина Львович Аристов, прежде председатель Астраханского ревкома, первый военком Астрахани. В нём-то Атарбеков и разглядел главного заговорщика.

Под стражу старались брать всех, даже тех, кто когда-либо находился у Аристова в подчинении. Пытками, психологическими и физическими, из узников выбивали признания на «белых коммунистов», в первую очередь на Аристова – кумира астраханцев. Атарбеков, «от природы экспансивный», с удивительным упорством, не считаясь ни с кем и ни с чем, явно жаждал уничтожить Мину Львовича. При свидетелях выражал сожаление, что не может «пустить ему пулю в спину».

Любому, кто пытался хлопотать об арестантах, грозили репрессии. Наличие партбилета и должности в губкоме, горкоме или губисполкоме не гарантировало от них. В застенок препроводили секретаря ревтрибунала Астраханского края. Он осмелился вступиться за брата, взводного с пехотных курсов… Когда 11 июля в Астрахань в статусе особо уполномоченного Особого отдела ВЧК с инспекцией приехал из Москвы Л.М. Заковский, Атарбеков запретил ему начинать ревизию и телеграфировал в центр, чтобы инспектора срочно отозвали. Затем устроил провокацию с пьянкой, закончившуюся арестом Заковского. После двух дней под стражей «гостя» из ВЧК, «как дискредитирующего советскую власть», просто выслали в Москву…[173]

По-видимому, в первой декаде июля Сергей Миронович понял, как ошибся с выдвижением Атарбекова. «Железный Геворк» занимался не скрупулезным расследованием, а фабрикацией липового дела против весьма авторитетного в городе лица. «Наезд» на Аристова не мог не завершиться страшным скандалом. Как же его предотвратить? Киров уже не председатель ВРК. Уволить зарвавшегося чекиста не вправе. Это теперь прерогатива РВС Восточного фронта и Особого отдела ВЧК. Жаловаться «наверх» на собственного протеже – странно…

Утеряв рычаги воздействия на ситуацию, наш герой предпринял две попытки покинуть Астрахань. Первую «просьбу об отправке в Закавказье» Оргбюро рассмотрело 9 июля и решило «пока не удовлетворять, запросить о нём Смилгу», то есть Политотдел или Политуправление РВС республики. По докладу заместителя И.Т. Смилги А.Г. Белобородова та же инстанция 14 июля обсудила будущее Кирова, Бутягина и Мдивани (глава Политотдела 11-й армии), после чего постановила: «Оставить всех их в Астрахани». Об этом Стасова и уведомила Кирова два дня спустя.

Мехоношин, отозванный 7 июля в Москву «в распоряжение ЦК», долго хранил письмо, полученное летом 1919 года. Киров просил, убеждал Константина Александровича «помочь» ему с переводом на «подпольную работу в тыл противника». «В простых деловых словах он» обосновывал «необходимость своей поездки». «В тыл противника», в Закавказье, по стопам Лещинского… Чтобы заглушить терзавшее изнутри чувство вины?

Из протокола заседания Оргбюро ЦК РКП(б) от 23 июля 1919 г. [РГАСПИ]

Наверняка именно Мехоношин добился повторного внесения на Оргбюро вопроса о Кирове. Тщетно. Тот же состав (Белобородов, Стасова, Дзержинский) 23 июля ответил: «Подтвердить прежнее решение, оставить тов. Кирова в Астрахани».

Так что Сергей Миронович на месте наблюдал за развитием событий. Астраханский горком РКП(б), выслушав доклад М.Л. Аристова, после совещания «с представителями от военных и гражданских организаций» 22 июля проголосовал за то, чтобы «просить ВЧК о смещении тов. Атарбекова с поста председателя Особого отдела». Поздним вечером 23 июля на заседание «коммунаров» отряда Аристова пришли два чекиста и «угрожали арестом». Каковые Атарбеков и произвел на другой день среди командиров рот. В ответ в ночь с 24 на 25 июля ударная рота коммунистического батальона заняла астраханскую цитадель и провозгласила «военную диктатуру» Аристова, который с согласия начальника гарнизона П.П. Чугунова окружил здание Особого отдела и взял под стражу Атарбекова и ещё семь «отличившихся» сотрудников.

Мандат С.М. Кирову от ЦК РКП(б) с поручением разобраться в конфликте Г.А. Атарбекова с астраханцами, 11 августа 1919 г. [РГАСПИ]

Астраханцам, конечно, хотелось тут же поставить «героя» к стенке. Однако они сдержались. Атарбекова со «свитой» отправили в Москву, где 15 августа Георгия Александровича заслушало Оргбюро, которое поручило разобраться во всем Куйбышеву и Карлсону (Карлсон от Особого отдела ВЧК, Куйбышев от РВС 11‐й армии Туркестанского фронта, воссозданной 9 августа на базе астраханской группы). Спасло «железного Геворка» от серьезных оргвыводов неожиданное вмешательство Сталина. Ему с мая 1919 года Особый отдел ВЧК подавал еженедельные доклады. На очередной, с казусом Атарбекова, нарком и отреагировал. Думал ли он уберечь репутацию Кирова или нуждался в таком чекисте-фанатике «с восточными странностями», но 23 августа глава Особого отдела ВЧК М.С. Кедров телеграфировал Дзержинскому: «Сталин просит немедленно откомандировать [в] его распоряжение и на его ответственность Атарбекова», что Оргбюро и санкционировало 25 августа 1919 года…

Впрочем, это не все. Спустя полгода вновь назначенный в РВС 11‐й армии Мехоношин вознамерился забрать Атарбекова с собой в Астрахань. Оргбюро же на заседании 10 декабря решило: «Отложить командирование до прибытия Мехоношина в Астрахань и повторить просьбу от имени всего Ревсовета». Как мы понимаем, членов Оргбюро интересовало мнение Кирова. И верно, Мехоношин, не мешкая, продиктовал по Юзу «записку Кирову»: «Желательно, чтобы т. Атарбеков поехал для совместной работы с нами. ЦИК (то есть ЦК. – К.П.) на это высказывается в обратном смысле. Сообщите положение в Астрахани…»

Телеграмма М.С. Кедрова Ф.Э. Дзержинскому об Атарбекове, 23 августа 1919 г.

Письмо С.М. Кирова в ЦК о невозможности производить в Астрахани расследование по делу Атарбекова, 4 сентября 1919 г. [РГАСПИ]

Киров «желание» Мехоношина не поддержал. Запроса на Атарбекова от имени всего РВС 11‐й армии в Оргбюро не получили[174].

В начале июля 1919 года штаб крепостного района Астраханского края продлил в Астрахани с окрестностями действие военного положения, введенного Мехоношиным 7 марта. Это означало: комендантский час с полуночи до шести утра, военные патрули на улицах, собрания и культурные мероприятия прекращаются в одиннадцать вечера, торговля в палатках и «будках квасом, мороженным, фруктами и прочим» – в полночь. Южная группа войск Восточного фронта отныне имела два сектора обороны – западный, на правом берегу Волги, и восточный, на левом берегу. Главным объектом на втором участке была железнодорожная ветка Астрахань – Красный Кут – Саратов, дорога жизни, связывавшая осажденный город с большой землей – Центральной Россией.

Первый штурм белых Астрахань пережила еще до падения Царицына. Сводный отряд генерала Драценко попробовал взять город наскоком со стороны Кизляра и Святого Креста 18 июня. В наступление перешли две колонны. За полторы недели они сумели сократить расстояние до Астрахани наполовину: со ста пятидесяти (у Оленичева) до семидесяти километров (у села Басы). Штаб Астраханской группы срочно перебросил на позиции резерв – курсантов, рабочий батальон, отряды моряков, особого отдела. Красноармейцы контратаковали и обратили неприятеля в бегство 27 июня. Фронт стабилизировался в районе Оленичево – Лагань…

Правда, для жителей Астрахани в те дни основная тема для пересудов – авианалеты, а не фронтовые сводки. Британские пилоты с мая барражировали над городом. Обыватель, заслышав шум мотора, выскакивал за порог, задирал голову и наблюдал за стайкой «птиц» в воздухе, оживленно обсуждая «невиданное зрелище» с соседями и прохожими. А сверху сначала падали листовки с призывами восстать или сдаваться, потом полетели бомбы. Встречали над Астраханью вражеские эскадрильи «батареи воздушной обороны» и 47‐й авиаотряд эсера Михаила Фишера.

Первый воздушный бой над городом состоялся 16 июня. Отличились летчики Коротков и Щепкин, сбившие одного из англичан. Киров приказом по армии объявил командиру отряда благодарность, обоим военлетам – денежную премию (по пять тысяч рублей), а Даниила Щекина вдобавок представил к ордену Красного Знамени «за продолжительный… самоотверженный и отважный полет 19 июня», когда он обратил в бегство три «неприятельских аппарата».

И все же в воздухе господствовал противник. В 47‐м авиаотряде всего четыре машины. Пилотов – единицы. Надолго ли хватит и тех и других? Англичане же бомбардировали Астрахань систематически, посылая по четыре-пять аэропланов за раз. Десять бомб сбросили на город 27 июня. Две или три угодили на территорию завода Нобеля. Погибло девять рабочих. Десятерых ранило. Трагедия произвела на астраханцев гнетущее впечатление.

Помимо нехватки техники, красные «ньюпоры» не могли успешно противостоять британским из-за дефицита бензина. Ещё 12 июня Киров попросил РВС 10-й армии наладить снабжение «Астраханского района горючим материалом для авиации: бензином, газолином, казанской смесью». Но войскам, сражавшимся под Царицыном, горючего не хватало самим. Пришлось самостоятельно искать выход из трудного положения. Мироныч, по образованию техник-механик, предложил создать «смесь из спирта и ещё какого-то материала». Ею заправили баки самолетов, поднявшихся в воздух 16 июня. С земли хорошо видели «длинный густой хвост дыма», вившийся за аэропланами Короткова и Щекина. Ведь работали оба «на грязи», по образному выражению уполномоченного СНК И.П. Бабкина. И тем не менее эскадрилью противника прогнали…

Однако кировская придумка не решала проблему в целом, и 12 июля он телеграфировал в РВС республики: «Если не получим… бензин, то положение с топливом – критическое. Имеется только плохая спиртовая смесь… Прошу казанской смеси марки “а”». А пока ждали помощи из Москвы, опирались на собственную смекалку. Нельзя привести бензин из советской России, попробуем раздобыть в антисоветской. Киров предложил «на небольшой лодке-рыбнице переправиться по Каспийскому морю в Баку. Нашлось несколько… молодых смельчаков, которые и отправились» туда. У них все получилось. В Астрахани появился «свой» бензин, а заодно и канал связи с азербайджанским подпольем и на тот момент советской Муганью со столицей в Ленкорани. Кстати, именно по этому маршруту, крайне опасному, наш герой намеревался перебраться в Закавказье. Не все смельчаки возвращались домой. К тому же в конце июля пала Мугань…

Впрочем, транспортировка бензина в Астрахань и нелегальной литературы из Астрахани продолжалась. И координировал всю работу Киров. Но… погодите, а как отзывались о Кирове некоторые «товарищи»: «слабый организатор», «средних способностей». Иными словами, в безвыходной ситуации обеспечить осажденный город топливом для любого администратора – обычное дело, даже посредственность справится. Или все-таки не справится? А тогда об организаторском таланте нашего героя мы с подачи этих «товарищей» имеем, увы, превратное представление…

Что касается войны в воздухе, то осенью красная авиация восторжествовала над белой. И благодаря пополнению в августе (33‐й авиаотряд из пяти машин), и тому, что британское правительство под давлением общественности отозвало свои части из России, в том числе летчиков-«добровольцев». А среди русских профессиональных пилотов советскую власть мало кто не признал…[175]

Киров возглавлял советскую Астрахань на правах представителя РВС Южного фронта около месяца, до первого визита В.В. Куйбышева в середине июля 1919 года. В основном на нём лежали обязанности военного характера: расформирование штаба 11‐й армии, сбор по всем воинским частям Астраханского края артиллеристов, «строгий учет всех плавающих судов, находящихся в распоряжении военных учреждений и войсковых частей», стягивание их в район Астрахани, содействие в «создании общего командования» защищающих Астрахань боевых соединений.

С целью координации производства военной продукции астраханскими предприятиями и рационального распределения между ними «заказов, всякого рода топлива и материалов» он 25 июня основал военно-технический совет. Одним словом, выполнял ту же задачу, что прежде Мехоношин. Выполнял вполне успешно, поскольку 17 июля РВС Южной группы армий Восточного фронта подтвердил его полномочия теперь уже как своего «представителя». Несомненно, то был результат общения с Куйбышевым, который вместе с Ф.Ф. Новицким, помощником М.В. Фрунзе, нового командующего Восточным фронтом, 15 июля обсудил с Кировым, А.С. Смирновым и Ф.Ф. Раскольниковым ситуацию, сложившуюся на фронтах вокруг Астрахани, и меры, необходимые для укрепления и повышения боеспособности астраханской группы войск, которой командовал начдив А.С. Смирнов.

Группе предстояло вновь стать 11‐й армией, при этом Киров считал невозможным включать в ее РВС местные кадры: он должен состоять «из совершенно новых лиц… и ни в коем случае не из местных работников». Это из телеграммы Куйбышеву от 22 июля. Кандидаты Кирова – Бутягин и Орджоникидзе. Куйбышев 15 июля обещал подумать, но затянул с ответом. Мнение Мироныча, похоже, сложилось под влиянием Атарбекова, все ещё искавшего с завидным рвением врагов среди авторитетных уроженцев города.

Валериан Владимирович членами РВС астраханской группы назначил своих давних соратников В.А. Тронина и П.Е. Галактионова, а также командующего астраханской флотилией Ф.Ф. Раскольникова. Видимо, решил: если Киров не доверяет местным, то и ему не стоит доверять.

Куйбышев вернулся в Астрахань 30 июля 1919 года и, как с корабля на бал, сразу направился в переполненный зал Труда горисполкома, на очередное собрание горсовета, профсоюзов, фабзавкомов, «матросских и красноармейских коллективов». Вслед за Кировым он произнес речь о «народном духе», что сильнее пушек и танков, о неизбежности мировой социальной революции. Киров доложил о военном положении, о жарких боях за Владимировку и Ахтубу, чтобы не пустить белых к Баскунчаку, к железной дороге Астрахань – Саратов.

Весь июль данный сектор обороны являлся главным. На нём сосредоточилось внимание и нового главы края. Куйбышев 2 августа сообщил в Самару: «Приказом Южгруппы в моем присутствии был организован в Астрахани Временный Ревсовет в составе Раскольникова, Тронина, Галактионова. Этот Временный Ревсовет вместе со мной сейчас и составляет власть Астраханской группы».

Астрахань по-прежнему находилась в полуосаде. Со стороны Царицына Деникин все время прощупывал астраханский укрепрайон в поиске слабых мест. То на левом берегу нажмет, надеясь прорваться к астраханской железной дороге жизни, то на правом берегу начнет штурмовать Черный Яр, думая преодолеть последний рубеж и на плечах отступающих выйти к дельте Волги. А войск, чтобы поспеть везде, закрыть все бреши, мало. Куйбышев с Михаилом Фрунзе, командующим Восточным, с 8 августа Туркестанским фронтом, изворачивались как могли, изыскивая для астраханцев резервы, торопясь довести число штыков и сабель астраханской группы до штата полноценной армии.

Однако какой толк от помощи, если жители города падут духом, опустят руки и предпочтут борьбе сдачу на милость победителя? Волю к сопротивлению необходимо подпитывать, подкреплять. И никто, кроме Кирова, с этим не справится, ибо за полгода в Астрахани возник некий культ Кирова. Он не просто популярен среди простых астраханцев. Ему верят. Его слова воспринимают как истину в последней инстанции… Где выступает Киров, там аншлаг. Каждый жаждет подзарядиться кировской энергией, кировской верой в неминуемую грядущую победу…

17 июня 1919 года. Пленум горсовета:

«Недавно нам всем казалось, что Колчак задушит нас… Но мы видим, что страшен чёрт, но милостив к нам наш советский бог. И Колчака погнали мы обратно… Положение такое, что сейчас нельзя сидеть сложа руки… наша Астрахань имеет значение для всей Республики, и мы должны всеми силами и средствами защищать край… И пусть нас пугают мощью империалистов… назло и наперекор всему мы не отдадим никому Астраханского края…»

28 июня 1919 года. Общегородская конференция РКП(б). Ремарка репортера: «Встреченный овациями, на трибуне появляется тов. Киров».

«Товарищи… Все, что совершается у нас в России, зависит от тех событий, которые происходят во всем мире… Каждый день и час нашей борьбы зависит от разрастающейся борьбы в мировом масштабе… Нам нужно создать во всех странах мира то революционное беспокойство, усмиряя которое, буржуазия неизбежно погибнет сама… Теперь нет уже ни единой страны в мире, куда не проникали ещё бациллы большевизма… И мы должны приложить все меры и направить все усилия к тому, чтобы весь мир озарило зарево социализма».

18 июля 1919 года. Митинг политотдела флота. И снова «огромный, вместительный Думский зал переполнен сверх обычного»:

«Товарищи!.. Кто не проходит равнодушно мимо событий революции, тот должен время от времени давать себе ясный отчет о том, что сейчас вокруг нас происходит… Время течет сейчас с такой быстротой, наша жизнь настолько полна содержания, что никакой гений не в состоянии охватить все события. История творится сейчас не отдельными государствами, а всеми народами мира…

Мы знаем, что наши войска взяли Пермь и Екатеринбург… подошли на 75 верст к Челябинску. И перед нами свободно открылись ворота Сибири. И Колчак, сунувшись к Волге… в этом наступлении нашел себе гибель. Та же участь ждет и Деникина…»

20 июля 1919 года. Собрание горсовета, профсоюзов, фабзавкомов, «матросских и красноармейских коллективов»:

«У нас теперь одна задача – добить и Деникина, и Колчака. Теперь мы не будем перемещать войска с одного фронта на другой… несмотря на все наши победы над Колчаком. И это мы сделаем потому, что мы намерены к осени совершенно покончить гражданскую войну. Стоит нам только захотеть, и мы этого достигнем! (Бурные аплодисменты)».

2 августа 1919 года. Общегородская партийная конференция:

«Мы мобилизовали максимальное количество сил для вооруженной борьбы с буржуазией, в Европе же идет сейчас максимальное напряжение соглашательства. Выход сейчас… есть только один. Окончить империалистическую войну и начать войну гражданскую. Без борьбы ничего не дается… Все, что есть честного в Европе, кто искалечен безумной войной, тот неизбежно пойдет за нами. Нет такой контрреволюции на свете, которая сумела бы и смогла сокрушить многомиллионное трудовое человечество».

21 августа 1919 года. «Грандиозный мусульманский митинг» в зале Труда, «всего… около двух тысяч человек»:

«Когда мы в октябрьские дни поднимали восстание, то… имели… целью освобождение всего человечества. Разницы между капиталистами русскими и другими нет никакой. Угнетение происходит не потому, что во главе над нами стоит мусульманин или православный, а потому, что над нами стояли богатые классы. Не к уничтожению отдельных национальностей стремимся мы, а к уничтожению богатых классов во всех национальностях»[176].

Перед нами в некотором роде сеансы гипнотерапии. Летом 1919 года и вокруг Астрахани, и в Центральной России обстановка была совсем не столь радужная, как подавал её в речах Киров. Деникин приближался к Москве. У самих астраханцев впереди – кровопролитная битва за Черный Яр. А Царицын и вовсе освободят лишь 3 января 1920 года. Тем не менее Киров вселял в людей уверенность, воодушевлял, заряжал оптимизмом. В конце концов он окажется прав. Пусть не к осени, а к следующей весне с Гражданской войной действительно почти на всей территории Советской России будет покончено.

Штаб 11-й армии. Сидят слева направо: Д.М. Квиркелия, М.И. Василенко, С.М. Киров, К.А. Мехоношин, А.К. Ремезов. 1920 г. [РГАСПИ]

Между тем РВС республики 8 августа 1919 года разделил Восточный фронт на два – Восточный и Туркестанский, 9 августа преобразовал астраханскую группу войск в 11‐ю армию Туркестанского фронта, 15 августа назвал фамилии новых членов её Реввоенсовета: Киров, Бутягин, М.Е. Ефремов (переводом из 10-й армии). 18 августа Оргбюро рекомендовало с Ефремовым не спешить, а назначение Кирова и Бутягина утвердило. Со дня обнародования списка временного Ревсовета в астраханских газетах – 26 июля – прошло три недели. Похоже, Валериан Владимирович нашел в себе силы признать, что с исключением Кирова погорячился. Ведь и РВС, и Оргбюро в Москве вряд ли бы приняли столь важное кадровое решение без его ведома и согласия. В итоге 22 августа 1919 года Троцкий с коллегами постановил: «РВС 11 остается в составе С.М. Кирова, В.В. Куйбышева и Ю.П. Бутягина» [177].

Итак, размолвка между двумя знаменитыми революционерами преодолена? В принципе, да, но…

Около трех часов дня 21 августа 1919 года Стасова уведомила Куйбышева о поручении ЦК ему и Карлсону «расследовать дело возстания гарнизона Астрахани и дать исчерпывающий материал об аресте Особого отдела». Однако Валериану Владимировичу было не до того. «Целые дни и ночи мы проводили вдвоем на боевых участках, а Киров руководил Реввоенсоветом и штабом». Это из воспоминаний Бутягина. Он с Куйбышевым пропадал на линии фронта, то на правом берегу Волги у Черного Яра или у села Яндыки, то на левом – у Владимировки и Ахтуба. Куйбышев де-факто превратился в командарма, Бутягин – в его заместителя.

Киров в Астрахани проводил времени больше. Неудивительно, что «командарм» перепоручил ему взаимодействие с Карлсоном, приехавшим из Москвы. Мол, и Атарбеков, и Аристов, и Чугунов известны Миронычу лучше. К тому же сначала Москва доверила «разобрать конфликт… между Особым отделом ЧК и Астраханским гарнизоном» именно Кирову. Мандат с полномочиями Стасова подписала 11 августа 1919 года.

Наш герой, по понятным причинам, углубляться в расследование не хотел и 4 сентября проинформировал Москву: «Я уже сообщал ЦК, что по этому делу здесь собран весь имеющийся материал, в группировке которого принимали участие представители партии, совдепа, трибунала и проч. И весь этот материал отправлен в ЦК партии, равно как и одна из заинтересованных сторон во главе с… тов. Атарбековым. Таким образом, производить здесь разследование не представляется возможным… Выводы тов. Карлсона представляемые им ЦК, в общем и целом я разделяю».

Казалось бы, все уже позади, страсти улеглись, правых и виноватых развели в разные стороны. Атарбекова, «томившегося» в уютном номере «Метрополя» (237‐м), забрал к себе в Белоруссию Сталин. Аристов с 13 августа – «в распоряжении Политуправления», то есть Смилги. У Кирова же с Миной Львовичем отношения установились вполне деловые и доброжелательные. Вдвоем наладили разведку среди гурьевского казачества. Аристов через хорошо знакомых его «коммунарам» «калмыков, через татар, через киргизов» организовал «сеть своей агентуры». Мироныч получал от неё важные сведения, узнавал, «чем дышат уральские казаки, как идет в степях дело», снабжал агитационным материалом. Незаметно, буднично эта работа произведет особый эффект: зимой оружие сложит весь первый Астраханский казачий полк (400 человек при орудии, ста снарядах, 255 винтовках и девяти пулеметах). Правда, без офицеров, которые просто разбегутся[178].

Коммунары-разведчики, челноки-мореходы… А ещё дежурные радисты на станции, расположенной на Казачьем Бугре, в восьми верстах от штаба 11‐й армии. По свидетельству Мехоношина, Киров «много ночей… проводил на астраханской радиостанции, налаживая, а затем и пользуясь радио для связи с Баку, где подпольная организация большевиков имела своих радистов». Это не считая радиограмм в другие места, которые отправлял либо сам, либо через адъютанта М.А. Власова. А на дальнем астраханском причале, где швартовались «рыбницы» с бензином и керосином, Сергей Миронович частенько лично встречал и провожал экипажи, беседовал с товарищами, вернувшимися от «англичан», руководил «разгрузкой драгоценного горючего». Как-то в конце июня здесь же, на пристани, приветствовал выпрыгнувших из рыбачьей лодки Серго Орджоникидзе и легендарного Камо (Симона Тер-Петросяна), которых привезли из Баку Михаил Рогов и Иван Дудин, кировские мореходы-челноки…

И чем дальше, тем все чаще Мироныч занимался не делами 11‐й армии, а созданной шаг за шагом им самим подпольной большевистской сетью, раскинувшейся по всему северному и западному побережью Каспия, от «киргизского» Гурьева (в старину киргизами именовали и казахов) до дагестанского Петровска, азербайджанского Баку или Ленкорани. К сентябрю 1919 года «хозяйство» расширилось настолько, что возглавлять его по совместительству Кирову стало довольно сложно. К тому же он видел, что Куйбышев и Бутягин в нём в общем-то не нуждаются, а если что, уполномоченный СНК И.П. Бабкин легко заменит Кирова в РВС. И Сергей Миронович вновь побеспокоил Стасову, предложив позволить ему полностью сосредоточиться «на Каспийском море», а координацию деятельности большевиков «на Кавказе» поручить товарищу Бабкину, если тот не против. Стасова внесла кировскую инициативу на одобрение коллег 22 сентября 1919 года, и Оргбюро её приняло.

Телеграмма Е.Д. Стасовой С.М. Кирову и Ф.Ф. Раскольникову от 28 сентября 1919 г.

Примечательная формулировка: «Работать на Каспийском море». Астрахань – это работа на Каспийском море. Гурьев – тоже работа на Каспийском море. Петровск, Баку, Ленкорань… везде работа на Каспийском море. Киров думал целиком сосредоточиться на своей агентурной сети по всему каспийскому побережью, оставаясь в Астрахани? Вовсе нет. Он намеревался покинуть цитадель большевиков на Волге. Да и Бабкин 30 сентября телеграфировал из Москвы: «Постановлением Цека Вы должны немедленно выехать для выполнения известной Вам и Раскольникову работы. Все материалы оставьте [к] моему приезду товарищу [по] вашему выбору. От Реввоенсовета освобождаетесь. [На] Ваше место назначается товарищ Дастян…»[179] Выехать в каком направлении? Впрочем, ни «немедленно», ни позднее выехать Кирову не довелось…

В двадцатых числах сентября 1919 года в кабинет начальника астраханского рупвода (районного управления водного транспорта) А.П. Демидова постучались. Алексей Павлович сразу узнал посетителя – Рахиль Вассерман, «талантливая и способная женщина… одна из лучших жен[ских] организаторов, агитаторов и пропагандистов». Активная участница «гражданской войны 1918 года». Так астраханцы-большевики называли события января, когда на улицах города сражались с мятежными казаками…

– Ну, здравствуйте! Я только что из Самары. Если угостите чаем, расскажу много нового и о Самаре, и о наших общих знакомых, товарищах Воронкове, Веймарн, которые шлют вам товарищеский привет…

Демидов проводил гостью в соседнюю комнату, к жене, и присоединился к ним, закончив все дела. Они уже во всю чаёвничали, но разговаривали в полголоса.

– Отчего такая таинственность?

– А вы знаете, что творится сейчас в Астрахани?

Следующее заявление Вассерман ошарашило хозяина квартиры:

– У нас в губкоме сидят дашнаки, а товарищ Киров не кто иной, как бывший царицынский поп Илиодор. Астраханский пролетариат не сегодня завтра будет предан!

Демидов опустился на стул, «раскрывши рот», и по инерции спросил:

– Что же делать?

– Необходимо собрать старых партийцев и с ними решить, что предпринять в дальнейшем…

– Подожди, а какие у тебя доказательства?

– У меня в руках есть неопровержимые доказательства. У меня есть карточка Кирова-Илиодора.

Слов нет, фотокарточка С.М. Труфанова (1880–1952), иеромонаха Иллиодора из Свято-Духовского монастыря в Царицыне, друга, затем недруга Григория Распутина, раскаявшегося ещё до революции черносотенца, произвела изумительный переполох среди астраханских большевиков. Правда, А.П. Демидов, хотя и шокированный безапелляционностью Вассерман, здорового скептицизма не утратил. Он предложил ей «заявить об этом в Бюро губкома», поднять вопрос на каком-либо общем собрании коммунистов, обратиться в ЦК, наконец, но не секретничать по углам со «старыми партийцами».

Увы, молодая революционерка не услышала разумных доводов. Демидова она более не тревожила, зато созвала на «конспиративное собрание старых астраханских работников-партийцев», прежде всего Ф.А. Трофимова (профсоюзного лидера и предгорисполкома), И.Е. Иванова (секретаря губисполкома), П.П. Чугунова (военкома, командира гарнизона), М.Г. Непряхина (губпродкомиссара) и других. И почти все они сочли фотографию достаточным основанием, чтобы признать: надо «действовать быстро, необходимо сейчас же арестовать т. Кирова-Илиодора и вывести на свежую воду».

Да, Сергей Труфанов внешне напоминал тезку, Сергея Кострикова. Но разве их сходство – уникальный случай в природе и истории? Тогда почему Непряхин, Чугунов и особенно Иванов так засуетились? Кроме фото и имени (оба Сергеи), других улик на Кирова не было. И самое забавное: даже если бы под фамилией Киров действительно скрывался Труфанов, спешить с арестом, а тем паче с расстрелом иеромонаха астраханским «старым партийцам» не стоило. Ведь Иллиодор, в 1918 году возвратившийся в Россию из эмиграции, публично выразил желание сотрудничать с советской властью «по постройке нового мира» и в интервью заверял журналистов: «К Октябрьской революции отношусь сочувственно». О чем уведомила газета «Известия» ещё 30 марта 1919 года в заметке «Перекрасившийся Илиодор» под рубрикой «В провинции». А советский работник должен быть в курсе того, что пишет центральная пресса… Сам же Труфанов осенью 1919‐го обретался в Москве и имел контакты с председателем ВЦИК М.И. Калининым и председателем Моссовета Л.Б. Каменевым.

Можно поверить в искренность одной «взбалмошной бабы» (или «агента англо-деникинской контрразведки»?) Р.Я. Вассерман, но никак в то, что чувство реальности утратила целая группа высокопоставленных товарищей. Скорее она использовала женскую экзальтацию в собственных целях, вполне конкретных и рациональных…

Дело в том, что в двадцатых числах сентября в Москве задумали разделить Южный фронт на два: Южный и Юго-Восточный. Куйбышев тут же поднял вопрос о переподчинении 11‐й армии второму, о чем в Москве хлопотал Фрунзе. Астраханцы призадумались: если командующим ЮВФ будет не Фрунзе, то Куйбышев, несомненно, уедет к нему. А этого им очень не хотелось. Тот же Бутягин 7 октября выдвинул чуть ли не ультиматум ЦК РКП(б), РВС РСФСР и РВС Туркестанского фронта: требую «или перевести меня на другой фронт… или оставить Кирова и Куйбышева до минования ответственного момента». На что Фрунзе заметил: «Насколько мне известно, Киров никуда не отзывается… Оснований для панического настроения нет».

Что ж, Бутягина это устроило, а «старых партийцев» Астрахани вряд ли. Отъезд Куйбышева означал бы, что командовать в городе опять начнет Киров со своим известным всем предубеждением к «местным работникам». С Валерианом Владимировичем те прекрасно сработались, а вот с Сергеем Мироновичем найти тот же уровень взаимопонимания не получалось. Неудивительно, что некоторые мечтали от Кирова избавиться[180]. О решении ЦК, отпускающем Кирова в командировку, в конце сентября они, как и Фрунзе, не знали.

Итак, времени, чтобы, нейтрализовав Кирова скандальным арестом и громким обвинением, задержать у себя Валериана Владимировича, у астраханцев оставалось немного. Цейтнот и вынудил их воспользоваться вздорной «сплетней» Рахиль Вассерман. Конечно, все понимали, что ввязываются в авантюру. Федор Трофимов, к примеру, от участия в ней уклонился. Михаил Непряхин отважился не без колебаний. А Иван Иванов 4 октября попробовал привлечь к акции А.Х. Хумарьянца, комиссара внутренних дел. Кстати, Вассерман под «дашнаками» (армянскими националистами) подразумевала в том числе и его, армянина по национальности, а также нового председателя губкома И.Г. Лазьяна и комиссара юстиции И.А. Вартаняна. Но Хумарьянц подозрения просто не воспринял всерьез. Около полудня 6 октября Непряхин с Ивановым обратились к Куйбышеву. Предъявили портрет, спросили, «похож ли он на Кирова». «В глазах есть сходство», – признал член Реввоенсовета. Этого оказалось достаточно, чтобы открыться: Киров – не Киров, а Илиодор. Куйбышев призвал образумиться, прийти завтра, и он найдет им «массу всяких мелких фактов, которые опровергнут их сомнения», но оба уже не слушали…

Телеграмма И.П. Бабкина С.М. Кирову от 30 сентября 1919 г. [РГАСПИ]

Поздним вечером 6 октября 1919 года военком Чугунов поднял гарнизон в ружье. На телефонной станции ввели чрезвычайный режим: абонентов соединять только по особому паролю. Отряд красноармейцев во главе с Ивановым, Непряхиным и Чугуновым в сопровождении двух сотрудников губчека окружил дом, где жил Киров. Далее – звонок в дверь. На пороге Мироныч.

«Настроение у пришедших было очень тяжелое. Долго молчали. Начал весь разговор Иванов…

– Вокруг Реввоенсовета ходят всякие слухи. Мы решили их пресечь. У нас есть документы, которые многое разъяснят…

Затем он начал… допрашивать, кто знает, где работал, кто знает по работе в Сибири…

– Знает, товарищ Куйбышев.

На это махнул рукой и спросил, как попал в Астрахань…

– По поручению Сталина!..

Иванов допытывался, нет ли легальных документов (метрик).

– Паспорта у меня нет уже с 1902 года…

Затем заставили… расписаться. Продиктовали две нелепые фразы. Потом заставили закрыть глаза. Когда… открыл глаза… [перед ним] фотография монаха. Спросили, похож… ли на него… Затем ту же комбинацию проделали с товарищами [Шатыровым и Козловым]. Затем… посоветовались и начали извиняться, говоря, что это сплошное недоразумение…

– Зачем… заварили такую кашу, когда можно было все недоразумение разрешить через Комитет?»

Внятного ответа Киров не получил. Процитированный отрывок – прямая речь Сергея Мироновича, зафиксированная протоколом заседания горкома партии от 10 октября 1919 года. Кроме того, сохранился черновик текста телеграммы РВС 11‐й армии в вышестоящие структуры – ЦК РКП(б), ВЧК, РВС ЮВФ, написанный Кировым в середине октября. Вот некоторые пассажи, свидетельствующие о степени возбуждения нашего героя:

«На днях в Астрахани, очевидно, белогвардейцами была создана гнусная провокация…

Губвоенком Чугунов и другие ночью… подвергли обыску и временному аресту т. Кирова («и временному аресту» вписано поверх строки. – К.П.)… Следствие показало, что выступавшие намерены были арестовать весь состав Ревсовета.

Дабы пресечь провокацию, крайне опасную в переживаемый момент, Ревтрибунал армии решил (зачеркнуто «фронта постановил». – К.П.) немедленно арестовать всех участников этой авантюры…» Далее дважды начертано и зачеркнуто: «Мотивируя свое решение следующим…»

Для объективности картины воспроизведем версию «старых партийцев» Астрахани в изложении А.П. Демидова: «Когда делегация явилась в квартиру т. Кирова, то самым веским аргументом у неё была пресловутая карточка Илиодора, которую они и предъявили т. Кирову с просьбой, признает ли он этот портрет. Т. Киров, взявши портрет в руки, сказал, что портрет очень похож на него, но только фигура на портрете имеет чистое лицо, а у него же немного шадривое (рябое. – К.П.), что человек на портрете немного выше и полнее, но что сходство есть. Тогда делегация уже смелее потребовала от тов. Кирова документы. Т. Киров показал много документов, доказавших его подпольную революционную работу и даже за подписью В.И. Ленина. Тогда делегация, чувствуя, что одурачена, извинилась, сняла роту и отменила патрули. Так мне передавали товарищи…» Важная ремарка: мемуары датированы 18 ноября 1929 года[181].

В общем, авантюра с треском провалилась. Горький урок из неё извлекли все: и астраханцы, и Киров, и Москва. Горький потому, что пришлось расстрелять того, кто спровоцировал инцидент, – Рахиль Вассерман, которая, по отзыву Демидова, «была всегда за дело рабочих, слишком близко принимала к сердцу дело партии и революции». Но она дала повод для «нападения на Реввоенсовет» (выражение Дзержинского), которым вооружился тот, кто виноват ещё больше: Иван Иванов, судя по всему, застрельщик всей акции. Его также приговорили к расстрелу. Впрочем, ему посчастливилось сбежать, а вернувшись из-за границы, попасть под амнистию.

Очень серьезно к астраханскому событию отнесся ЦК. 24 октября 1919 года на Оргбюро Дзержинский настаивал «на присылке арестованных в Астрахани… в распоряжение ВЧК», ибо надо «демонстративно, самым суровым образом покарать виновных» и тем самым «раз, навсегда пресечь возможность склок, подобных выступлению в Астрахани». И.А. Вартанян вспоминал: «Видя, какой оборот принимает это дело, С.М. Киров решил спасти тех большевиков, которые, став жертвой провокации, все-таки сумели вовремя остановиться и раскаяться…

Он посоветовал выделить общественных защитников и обвинителя. Мне было предложено осуществлять защиту… Открытый суд продолжался всю ночь до рассвета. Вассерман и её друг… были приговорены к расстрелу, а мои подзащитные осуждены условно. Киров присутствовал на суде. Он был угрюм, но спокоен… За все время… не проронил ни слова. Только на следующий день… заметил, что доволен результатами суда, особенно, тем, что удалось спасти астраханских партийцев, случайно ставших жертвой провокации».

И все же самым важным следствием «событий 6‐го октября» для Мироныча стало не его заступничество за «астраханских партийцев» в трибунале, а поддержка выдвижения в члены Реввоенсовета 11‐й армии «местного работника». На заседании горкома 10 октября Куйбышев предложил ввести в РВС председателя общегоркома А.И. Соколова. Киров не возражал и не опротестовал в ЦК принятое на собрании постановление. Хотя в Москве сомневались и не постеснялись навести об Александре Ивановиче справки прежде, чем 29 октября 1919 года на Оргбюро утвердить членом РВС-11[182].

Черновик телеграммы РВС 11-й армии в вышестоящие инстанции об инциденте 6 октября 1919 г. [РГАСПИ]

А с Куйбышевым астраханцам действительно пришлось вскоре распрощаться. Решением РВС республики от 27 сентября Юго-Восточный фронт возглавил В.А. Шорин, во фронтовой РВС вошли И.Т. Смилга и В.А. Трифонов. Директиву о переподчинении 11‐й армии Шорину главком утвердил 12 октября. Валериан Владимирович «вступил в исполнение обязанностей члена Реввоенсовета Туркестанского фронта» 8 октября 1919 года и 13 октября выехал из Астрахани в Саратов, а оттуда к Фрунзе, в Ташкент[183].

«Дорогая Елена Дмитриевна,

На днях еду по назначению. Досадно, что задержался, но не по своей вине. Дело в том, что заместителя моего в Ревсовете нет до сих пор. Куйбышев отозван в Туркфронт. Здесь остался я и т. Бутягин. Таким образом, уехать никак нельзя…» Это начало письма Кирова Стасовой от 26 октября 1919 года. А вот финал: «Через несколько дней с Вашего «Коммунистического благословения» двигаюсь «в самую южную часть юга». Оттуда будем вливать свежий темперамент в уставшую революцию».

«Самая южная часть юга» на Каспийском море – Персия. Интересная деталь. Стасова 28 сентября телеграфировала в Астрахань: «Кирову. Раскольникову. Вне очереди… Цека одобряет ваш план. Просит немедленно принять меры для выполнения его». В цитированной выше телеграмме Бабкина от 30 сентября Раскольников тоже упоминался. А вот что Киров писал Стасовой ранее, 4 сентября: «Много возможностей для нашей работы открывается с передачей английского флота деникинцам. Об этом сейчас буду говорить с т. Раскольниковым, и наш план, если он наметится, передаст Вам т. Бабкин». И далее: «По личному вопросу. Почему-то меня вновь назначили членом Реввоенсовета XI армии. Повторяю. Полезнее, хотя на время командировать меня на Кавказ. Там мой опыт и знание местных условий принесут гораздо больше пользы, чем здесь, где я засиделся».

Киров рвется на хорошо знакомый ему Северный Кавказ, а «план», одобренный Оргбюро, касается Баку, Закавказья… или Персии. Все зависит от того, где встанет на прикол эскадра, в которой русские белогвардейские экипажи сменят британцев. Задача Мироныча, судя по всему, состояла в том, чтобы распропагандировать их. Понятно, что не в одиночку, но вместе с командой, подобранной из моряков Раскольниковым. В случае успеха бакинцы получат тот самый эффект, о котором Бакинское бюро крайкома сообщало Кирову в мае: «Нам при незначительном нажиме извне легко взорвать наших врагов изнутри», то есть поднять вооруженное восстание. Восставшая под красным флагом белая эскадра на рейде Баку чем не «нажим извне»?[184]

Если же суда будут базироваться в Персии, в Энзели, то можно поработать и с деникинцами, и с местными революционерами из шиитского движения «Джангал» («Лес»). Антифеодальное и антиимпериалистическое, оно под руководством Мирзы Кучек-хана четвертый год партизанило в лесах провинции Гилян, нападая на русских, затем английских оккупантов. Почему не попробовать «влить» в их «уставшую революцию» «свежий темперамент», чтобы превратить всю лесную полосу каспийского побережья Персии в непроходимую чащу для британцев, снабжавших всем необходимым засевшее в Баку правительство мусаватистов.

Но, увы, Киров ни «на днях», ни даже в ноябре из Астрахани так и не уехал. Объяснения он представил 9 декабря 1919 года: «Постановление ЦК о командировании в Закавказье тов. Кирова остается не выполнено и теперь не будет выполнено за окончанием сношений с Кавказом, вернее с Закавказьем. Причиной этого послужило следующее. Постановление ЦК было получено здесь в то время, когда в Ревсовете XI [армии] было всего двое – Бутягин и Киров. Первый исполнял должность командарма… и следовательно, [из] членов Ревсовета был только Киров. Назначенный ему заместитель т. Достян не приехал. Здесь выдвинули в члены Ревсовета местного тов. Соколова (б. предкомпартии), человека нового для военной работы. А последней было много ввиду особенного оживления на всех фронтах армии. Таким образом оставить Ревсовет не представлялось возможным. Назначили сюда в Ревсовет т. Теодорович, но и она не приехала, и положение до сих пор остается прежним…

Полагаем, что изложенные мотивы должны явиться достаточными, чтобы признать неисполнение Кировым приказа ЦК от его воли независящим, хотя желание отправиться на Кавказ не покинуло Кирова до сего дня». Подписали Бабкин и Киров. Под окончанием сношений с Закавказьем подразумевалось окончание навигации.

В общем, кадровый голод в ЦК помешал реализоваться интересному «плану», разработанному Кировым и Раскольниковым. Когда Киров набрасывал черновик процитированной объяснительной, он, наверное, уже знал, что 1 декабря 1919 года Оргбюро постановило: «Утвердить… Кавказский [ревком] в составе председателя т. Серго Орджоникидзе и членами тт. Кирова, Нариманова, Микояна, Мдивани. Вместе с тем аннулировать данное т. Кирову зарубежное поручение»[185].

ЦК передумало потому, что изменилась ситуация на фронтах. В осенние дни девятнадцатого русский крестьянин сделал наконец окончательный выбор в пользу большевиков, после чего и свершилось обыкновенное чудо. Буквально на подступах к Москве добровольцы Деникина вдруг утратили прежнюю силу, а Красная армия, наоборот, её приобрела и с поразительной быстротой погнала неприятеля назад, к Ростову. 20 октября она освободила Орел, 24 октября – Воронеж, 17 ноября – Курск, 25 ноября – Новый Оскол. Общая тенденция затронула и осажденную Астрахань. В течение одного месяца, ноября, 11‐я армия, во-первых, отбросила белых от Черного Яра к Сарепте, предместью Царицына, во-вторых, оттеснила уральских казаков от волжской дельты к Гурьеву и полностью очистила от врага левобережье Волги напротив Царицына.

Киров и Бутягин рапортовали 1 декабря 1919 года: «Части XI армии спешат поделиться с вами революционной радостью по случаю полной ликвидации белого астраханского казачества… После непрерывных боев противник в районе Ганюшкино был крепко прижат к Каспию, а сегодня ему был нанесен окончательный удар… Части его, бившиеся… в районе Царева, исчезли бесследно, похоронив свои остатки в хуторе Букатино (против Царицына)… нами взято свыше 5000 пленных, около шести тысяч винтовок, 117 офицеров, 128 пулеметов, 23 орудия…

Передовые части XI армии стоят уже на рубеже у Терской области и скоро подадут свою мощную братскую руку горящему революционным пламенем Северному Кавказу».

«Нажим извне» на Баку «с самой южной части юга» не получился. Зато «нажим» с севера отныне выглядел куда перспективнее. Потому ЦК и образовало Кавказский ревком наряду с Кубанским. Обоим вскоре предстояло брать под контроль и наводить советский порядок в областях Северного Кавказа, а затем идти в Закавказье…

С.М. Киров, К.Е. Ворошилов и А.И. Микоян, осень 1920 г. [РГАСПИ]

Между тем формально Сергею Мироновичу членство в РВС 11‐й армии ЦК не возвращал. Весь ноябрь Оргбюро искало ему замену. 3 ноября Л.Б. Каменев, Е.Д. Стасова, Ф.Э. Дзержинский попросили Н.Н. Крестинского обговорить с Лениным и Троцким кандидатуры Назарова из Иваново-Вознесенска и уральца Анучина. Не подошли. Поневоле вспомнили о Мехоношине и 25 ноября откомандировали его в Астрахань. Ленин же в те дни считал необходимым «направить Серго Орджоникидзе на Северный Кавказ». Оргбюро поинтересовалось мнением Сталина. Черту под консультациями подвели 1 декабря. Так Серго и Мироныч оказались в одном ревкоме: Орджоникидзе – председателем, Киров – заместителем[186].

А пока в Москве прикидывали и решали, астраханцы устроили очередной «бунт». Причем на этот раз возглавил фронду… Киров. РВС РСФСР по рекомендации Троцкого определил на должность командарма 11‐й армии начдива 40‐й М.И. Василенко, предписав Ю.П. Бутягину «вернуться к исполнению своих обязанностей члена Реввоенсовета». В Астрахани помощь военного наркома не оценили. Бутягин после отъезда Куйбышева окончательно принял командование армией на себя, и при нём она стала одерживать первые весомые победы. И Киров, и Бабкин резонно сочли, что в ходе успешного наступления смена командующего едва ли разумна. Сергей Миронович собственноручно набросал черновик петиции с аккуратными формулировками, внешне лояльными центру, но с настоятельной просьбой не смещать Бутягина с поста командарма. Её подписали все крупные фигуры Астрахани: С.М. Киров, Ф.Ф. Раскольников, А.И. Соколов и И.П. Бабкин. Обращение наш герой подкрепил телеграммами во все инстанции – в ЦК, Совнарком, РВС республики, РВС ЮВФ, высоко отзываясь о соратнике: Бутягин – «это энергия, распорядительность и организаторские таланты», при нём в войсках «исчезло разгильдяйство, установилась дисциплина, налажены хозяйственные аппараты армии». Даже члена РВС республики и Юго-Восточного фронта И.Т. Смилгу убедил в своей правоте.

Напор оказался столь силен, что Троцкий пожаловался в Оргбюро на «ряд военных работников в Астрахани», «телеграфно» протестующих против назначения нового командарма, Персонально назвал лишь И.П. Бабкина, подписавшего большинство кировских телеграмм. Младшая партийная коллегия рассмотрела вопрос 1 декабря 1919 года. На заседании присутствовал Смилга. Он, видимо, оппонировал Троцкому. Тем не менее Оргбюро (Каменев, Стасова, Дзержинский, Крестинский, Троцкий, Раковский) поддержало мнение наркома: «Шифрованной телеграммой сообщить т. Бабкину, что назначение т. Василенко утверждено ЦК, и чтобы он, поэтому, обеспечил для Василенко обстановку, дающую возможность спокойно и продуктивно работать».

И все же кампания в защиту Бутягина не была напрасной. Юрию Павловичу дали шанс проявить себя, поручив командование особым экспедиционным корпусом с задачей освободить Кизляр. Комкор повел своих бойцов вперед 29 декабря, и повел успешно: 25 января первая бригада корпуса заняла Святой Крест и устремилась на Георгиевск. Вторая бригада 11 января взяла Черный рынок и вскоре достигла подступов Кизляра. Однако уязвленное честолюбие не давало Бутягину покоя. И если Киров принял назначение Василенко и постарался наладить с ним контакт, то Юрий Павлович смириться не смог.

И вот финал. 23 января Киров был вынужден уведомить РВС Кавказского фронта (бывшего Юго-Восточного): «…возможны в ближайшие же дни перемены в командовании нашим экспедиционным корпусом. Я не знаю, говорил ли Вам Смилга о том, что отношения между комкором Бутягиным и командованием армией совершенно ненормальны, чтобы не сказать больше… очевидно, невозможен в дальнейшем никакой компромисс, и Бутягину придется оставить командование, дабы предупредить могущий произойти кавардак, если он останется в корпусе».

Корпус 4 февраля 1920 года возглавил А.С. Смирнов, Бутягина же отстранили за «полное игнорирование… элементарных правил военного дела и неумение… справиться с задачей управления войсками и налаживания тыла». Приказ по 11-й армии завизировал и Киров. Наверное, этого Юрий Павлович простить ему не смог и в июле 1921 года охарактеризовал соратника как проявившего «неуверенность в победе советской власти» меньшевика и одного «из самых активных троцкистов среди руководящей кавказской группы товарищей».

Что касается ревкома, то структура долгое время существовала на бумаге или в лице одного Кирова. Сергей Миронович 23 января 1920 года по прямому проводу торопил центр с приездом Орджоникидзе: «Ревком должен приступить к работе немедленно… Абсолютно необходимо… чтобы приехал председатель Ревкома Орджоникидзе, так как именно он прекрасно знает условия Северного Кавказа и, в частности, работу среди горцев. Без тов. Орджоникидзе работа не пойдет». Москва, однако, колебалась, выбирая, «с какого конца её начинать», из Ростова-на-Дону, Царицына или из Астрахани. Киров, естественно, настаивал на Астрахани: «Здесь имеются связи регулярнее, чем можно было ожидать, с Баку и с Терской областью… будучи в Астрахани, ревком может сразу подойти к работе, а, сидя в Ростове, он должен будет ждать, пока мы прошибем кубанскую пробку».

Обе ключевые фигуры наконец связались 31 января по аппарату Юза, и Киров сообщил: «Сейчас производим регистрацию работавших на Кавказе… Об организации работ Ревкома хотел бы с Вами поговорить по проволоке, как только Вы приедете в Саратов». В Саратове располагался РВС Кавказского фронта, куда Орджоникидзе назначили 23 января. В ЦК сочли, что в приоритете – разгром Деникина, Серго нужнее там, а ревком подождет[187].

Так что встретились они не скоро. Все вокруг свидетельствовало о близком завершении Гражданской войны. Деникинский фронт рассыпался. Регулярные части РККА и бесчисленное множество партизанских отрядов крестьян, горцев, казаков «занимали города» Северного Кавказа: 23 февраля – Ростов-на-Дону, 29 февраля – Ставрополь, 1 марта – Батайск, 10 марта – Тихорецкую, 13 марта – Георгиевск, 17 марта – Екатеринодар, Армавир и Пятигорск, 22 марта – Майкоп, 24 марта – Владикавказ и Грозный, 25 марта – Дербент, 27 марта – Новороссийск, 30 марта – Петровск. 25 марта в Пятигорске Киров прочитал с телеграфной ленты: «Завтра я, думаю, выехать к вам».

Орджоникидзе проделал долгий путь из Саратова в штабном вагоне по железной дороге маршрутом Ртищево – Грязи – Миллерово, а затем вслед за войсками в Ростов. Киров использовал современный транспорт – аэроплан. Вылетел 17 марта с Василенко из Астрахани в Святой Крест с двумя промежуточными посадками – в Яндыках и Хатоне. В Хатоне заночевал среди калмыцких юрт, где пришлось успокаивать хозяев: мол, они с товарищем не шайтаны, спустившиеся с небес, а красные, большевики…

Наконец 31 марта уже во Владикавказе два большевистских вожака сформировали новый Северо-Кавказский ревком. Орджоникидзе – председатель, Киров – первый заместитель. И тут же создали партийное бюро со Смилгой во главе. Члены – Киров и Мдивани. Задача – «учреждение местных партийных организаций» во всех северокавказских областях и губерниях[188]. Понятно, что основная нагрузка должна лечь на Кирова. Однако и этим планам не суждено было сбыться. События развивались слишком стремительно. Ещё 17 марта Ленин написал членам РВС Кавказского фронта Смилге и Орджоникидзе: «Взять Баку нам крайне, крайне необходимо. Все усилия направьте на это…» Да, нефть, бензин сейчас нужнее, чем дееспособный партаппарат в Ставрополье или Дагестане. Партаппарат подождет.

Пробил час помочь бакинским рабочим, «нажимом извне» свергнуть англичан с мусаватистами и убрать «задвижку», мешающую полноценному снабжению Центральной России горючим. Орджоникидзе по образованию медик, Киров – техник-механик. Ему и отвечать за нефть, которую после освобождения Баку речники повезут в Астрахань. Ему подбирать в Бакинском порту исправные суда. А для начала – скоординировать действия 11‐й армии с бакинским подпольем, пообщаться с солдатами накануне вторжения в «независимый» Азербайджан.

Киров с задачей справился. В ночь на 27 апреля четыре бронепоезда из отряда М.Г. Ефремова (будущего командарма 33‐й армии), прежде развернутого с одобрения нашего героя для охраны железной дороги Астрахань – Саратов, пересекли границу Азербайджанской республики и практически без боя утром 28 апреля въехали в Баку. Как и заверяли бакинцы в мае 1919‐го, скромного «нажима извне» вполне хватило, чтобы парализовать волю к сопротивлению местного гарнизона. А при нейтралитете военных вооруженные рабочие к вечеру 27-го числа овладели всеми ключевыми пунктами столицы и принудили официальные власти к капитуляции.

Киров прибыл в Баку со штабом армии и «немедленно взялся за вывоз нефти в Астрахань. Он не терял ни одного дня, ни одного часа… Он сам в тот же день разыскал годные к плаванию транспорты, сам проследил за их наливом нефтью… сам отправил их в Астрахань…». И 4 мая доложил телеграммой Ленину: «Запасов нефтяных продуктов свыше 300 миллионов пудов. Месячная добыча – 20 миллионов пудов. Пока отправлено в Астрахань полтора миллиона пудов».

Оглушительный успех в Баку вскружил Орджоникидзе и Кирову головы так, что они вознамерились «быть в Тифлисе» в скором времени, чуть ли не за неделю. Якобы «для этого все сделано». Однако ЦК умерил пыл дуэта[189]. В Тифлис отправится не вся 11‐я армия, а лишь один бывший член её Реввоенсовета – Киров. Но прежде ему надлежит посетить Москву.

В восемь часов утра 3 мая 1920 года в Москве на имя Ленина и Сталина приняли телеграмму из Баку: «События развиваются так, что не позже 15 надеемся быть в Тифлисе. Орджоникидзе». На другой день в том же секретариате зампредседателя Реввоенсовета республики Э.М. Склянского расшифровали и отослали тем же двум адресатам второе послание Серго, от 4 мая, с обещанием «быть в Тифлисе» к 12 мая.

В Кремле тут же забили тревогу. Правительство большевиков вовсе не собиралось форсировать советизацию всего Закавказья. Азербайджан, точнее Баку, – это нефть, жизненно необходимая молодой Советской России. Взять её под контроль как можно скорее – решение вполне естественное. Баржи с горючим под присмотром Кирова не мешкая отправились в Астрахань, а оттуда в Центральную Россию. Топливный голод РСФСР более не грозил. Однако нефть – это ведь и валюта, в которой республика Советов также очень и очень нуждалась. А трубопровод по перекачке керосина, протянутый из Баку к Черному морю, заканчивался в Батуми, где стояли английские войска. От Британии зависело, в каком состоянии морской причал со всей инфраструктурой вернется Грузии нынешней, меньшевистской, или будущей, советской. Впрочем, экспорт нефти – полдела. В Кремле надеялись использовать «демократическую» Грузию в качестве буфера для налаживания более широких торговых отношений с западными странами. Напрямую с Москвой они общаться пока не готовы, а через посредника – меньшевистскую Грузию – уже не прочь.

Баку, май 1920 г. У бронепоезда «III Интернационал». Между Кировым и Орджоникидзе – командир бронепоезда М.И. Курдюмов. По левую руку Серго – М.Г. Ефремов, командарм-11 М.К. Левандовский и К.А. Мехоношин. Далее стоят И.Г. Дудин, И.Г. Лазьян, П.А. Друганов, пилот С.А. Монастырев, Л.Д. Гогоберидзе и А.И. Микоян. [РГАСПИ]

В итоге на Политбюро в тот же день, 4 мая 1920 года, Ленин, Троцкий, Сталин, Каменев, Томский и Преображенский постановили: «Немедленно послать Орджоникидзе телеграмму… с запрещением «самоопределять Грузию»[190]. Но Серго, внешне смирившись («все распоряжения Цека нами выполняются… нет никакой надобности их повторять»), продолжал искать окольные пути, позволяющие либо переубедить Москву, либо поставить ЦК перед свершившимся фактом. Даже о религиозных отличиях вспомнил: «Получается… мы, христиане, покорили Азербайджан, оставили Грузию и Армению в стороне». Мол, «это будет нечто ужасным для мусульман», то есть для азербайджанцев, ибо армяне и грузины подобно русским исповедуют христианство.

И еще один маневр: «Самой лучшей кандидатурой считаю тов. Кирова, второй кандидатурой – Мдивани». Речь шла о лидере грузинской компартии. Восьмого мая Орджоникидзе предложил Ленину и Сталину оценить нестандартную кадровую комбинацию. В Москве оценили и сделали вывод: руководящий Кавбюро дуэт, пока не поздно, надо разлучать. Действительно, вызывает удивление та быстрота, с которой горячий, темпераментный грузин из Кутаиси очаровал и обаял уравновешенного и рассудительного русского из вятской глубинки. К описываемому времени личное знакомство Кирова с Орджоникидзе длилось не более полутора месяцев. Оно произошло в Астрахани в конце июня 1919 года. Для общения у них было всего два-три дня. Затем Серго уехал в Москву. В следующий раз они встретились в конце марта 1920 года в Пятигорске. Тем не менее уже в июле девятнадцатого Киров хотел видеть Георгия Константиновича членом РВС 11-й армии. Мироныч явно подпал под влияние Орджоникидзе, и тот мог увлечь нашего героя за собой на грузинский «фронт». А кировский ораторский талант в сочетании с неуемной энергией Серго – сила немалая и великая, что в ЦК, конечно, понимали, почему 15 мая и распорядились: «Вызвать в Москву т. Кирова для выяснения с ним политической линии в отношении Грузии»[191].

Мироныч и Серго. [РГАСПИ]

Между тем, 7 мая 1920 года, заместитель наркома по иностранным делам Л.М. Карахан подписал договор, признавший независимость Грузии в обмен на лояльность маленькой страны Советской России. Статья четырнадцатая документа гласила: «Дипломатические и консульские отношения между Россией и Грузией будут установлены в кратчайший… срок». И верно, полпреду РСФСР в Тифлисе Кирову НКИД выдал диппаспорт 29 мая 1920 года. Неожиданное на первый взгляд назначение вовсе не случайно. Во-первых, оно сводило к минимуму очное общение Мироныча с Серго. Во-вторых, трибуну республики предлагалось убедиться на месте, насколько важен для Советской России нейтральный статус Грузии.

Дипломатический паспорт полпреда РСФСР в Грузии С.М. Кирова, 29 мая 1920 г. [РГАСПИ]

Что касается прямых обязанностей полпреда, то ЦК постаралось избавить Кирова от лишней нагрузки. В Тифлис его сопровождали два атташе – торговый Л.И. Рузер и военный П.П. Сытин. Правда, официальная должность Рузера – глава советской комиссии «по выполнению военных гарантий», то есть условий мирного договора, притом что сам он – «уполномоченный Внешторга», Наркомата внешней торговли. Миронычу же предстояло поменьше сидеть за бумагами и почаще общаться с людьми: обычными работягами, предпринимателями, министрами.

Чем все обернулось? Нашему герою пришлось разрываться. Разумом он признал правоту Москвы, а сердцем все равно продолжал сочувствовать революционным планам друга. К тому же Киров пользовался любой оказией, поводом, моментом, чтобы навестить Орджоникидзе в Баку. И первый такой визит позволил себе уже по дороге из Москвы в Тифлис. В ночь с 3 на 4 июня посольский поезд покинул столицу, поздним вечером 9 июня достиг Ростова-на-Дону. Не теряя ни минуты, Сергей Миронович устремился на телеграф, где попросил соединить сначала с Владикавказом, потом – с Баку, после чего доложил по тому же Юзу Ленину и наркому Г.В. Чичерину: «Сегодня ночью выезжаю в Тифлис через Баку». Только не «выезжаю», а, вернее, «вылетаю», ибо прочие члены дипмиссии на том же поезде спокойно добрались 12 июня до Владикавказа и там несколько дней ожидали, пока Киров из Баку не вернется вместе с Орджоникидзе, который проводил всех до Дарьяльского ущелья, до самой границы…[192]

Будут и другие отлучки в Баку из Тифлиса «с целью свидания с т. Орджоникидзе», как правило, короткие, «на полтора дня», что весьма способствовало душевному разладу товарища Кирова. После двух месяцев пребывания в Тифлисе (с 20 июня 1920 года) он разобрался в ситуации, уловил колебания в настроении правящих кругов и смягчил позицию. Так, ещё 26 июля ему казалось, что нам «необходимо говорить с грузинским правительством более категорическим тоном, а… наши основные требования чем-нибудь подтверждать». Месяц спустя, 17 августа, полпред рекомендовал Чичерину несколько иное: «Если мы… намерены использовать Грузию в известном смысле, нам необходимо оторвать её экономическую тягу на запад». Более того, Киров сблизился с посланником Италии Мерконтейлли, считавшим, что прежде, чем Европа рискнет сотрудничать с РСФСР, большевикам «необходимо наглядно продемонстрировать… искреннее отношение к… малым республикам, независимость которых… признали» в Москве. Впрочем, мнение Орджоникидзе не изменилось, и каждая встреча с ним пробуждала сомнения. И тогда в беседах Кирова с грузинскими чиновниками могли вновь послышаться ревкомовские «нотки»: «Нашему правительству и рабочим России даже самые красноречивые словесные заверения весьма мало необходимы. Нам нужны совершенно реальные факты, на которых мы будем основывать свое отношение к нашим соседям»[193].

О раздвоенности свидетельствовал и состав секретариата посольства. Одного – И.А. Дивильковского – прикомандировал НКИД, другого подобрал сам Мироныч: А.А. Андреева, комиссара финансов Терского СНК в 1918 году, которого «хорошо знает Орджоникидзе, с которым мы советовались прежде, чем пригласить его». Советовались с Орджоникидзе, и, что примечательно, первым секретарем полпредства, своей правой рукой, Киров назначил не профессионала Дивильковского, человека Чичерина, а близкого по духу и ему, и Серго Андреева. И даже осуждение рядом владикавказских большевиков, тем же Юрием Фигатнером, комиссаром внутренних дел в правительстве Ноя Буачидзе, выбора Кировым на важный пост бывшего правого эсера, в свое время рьяно критиковавшего советскую власть, не остановило Сергея Мироновича:

– Если партийные товарищи недовольны пребыванием Андреева первым секретарем миссии, то… Киров все равно оставил бы его в Тифлисе в качестве своего личного секретаря…[194]

Понятно, что в Москве опасались, что рано или поздно влияние бакинских и владикавказских товарищей скажется на Кирове. Тревогу подпитывала отвратительная связь с Тифлисом. Она держалась на редких дипкурьерах. Общение по телеграфу, как правило, осуществлялось через Владикавказ. Но туда отлучался не Киров, а сотрудники полпредства. Кстати, оно насчитывало девяносто четыре сотрудника: пять дипломатов (полпред, два советника, два секретаря) и техперсонал (управделами, десять курьеров, пять телеграфистов, шесть шофёров и т. д.). Долго грузины не позволяли слушать Москву по радио. Но наконец разрешили, и в конце августа радиоприемник в одной из посольских комнат заработал. Такой режим полуизоляции поневоле вынудил нашего героя проявить инициативу, которая, видно, насторожила руководство НКИД.

Приказ С.М. Кирова о разграничении обязанностей между секретарями полпредства, 26 августа 1920 г. [РГАСПИ]

Британцы покинули Батуми 7 июля 1920 года, вернув контроль над портом и нефтепроводом грузинам. Разумеется, от РСФСР в город следовало послать консула. Однако пока Москву уведомишь о том, пока в Москве распорядятся и пришлют кого-то… Времени пройдет много. А консул нужен сейчас же. И Киров производит назначение, в принципе не имея на то полномочий. Товарища Зверева. Юриста, члена партии, с Северного Кавказа. Неужели по внушению Орджоникидзе?!

Явно предчувствуя со стороны Чичерина нарекания, Сергей Миронович 23 августа в депеше на имя наркома не преминул заметить: «Кандидат на указанную должность далеко не идеальный, но других кандидатов у меня нет»… Развернутое пояснение дал 9 сентября: «Я вынужден был это сделать ввиду того, что, не имея своего органа в Батуме, нам нельзя было организовать там наш контроль над действиями грузинских властей и представительств Антанты». Кроме того, «Зверев совершенно не пользуется теми правами, кои присущи консулу».

Впрочем, Зверевым Киров не ограничился и опять же по собственной инициативе организовал в Тифлисе при полпредстве консульский отдел, «который ведает всей мелкой работой», во главе «с местным присяжным поверенным Бродским», членом РКП(б), меньшевиком-интернационалистом в прошлом. А еще размышлял над тем, кому доверить пост консула в Сухуми…

В итоге Георгий Васильевич счел, что оставлять Кирова в Тифлисе все-таки не стоит. Слишком близко от Баку и Владикавказа. Ленин с мнением Чичерина согласился. Условились направить Мироныча в… Ригу членом делегации, которая собиралась договариваться о мире с поляками. Можно подумать, что Кирова определили на первую образовавшуюся престижную дипломатическую вакансию. Чтобы не выглядело почетной ссылкой, но чтобы как можно дальше от Закавказья, прежде всего от Орджоникидзе.

В самом конце августа 1920 года Киров в который раз выехал в Баку, теперь – на I съезд народов Востока. Форум длился целую неделю, с 1 по 7 сентября[195]. На нём наш герой не выступал, в президиуме не сидел, зато в кулуарах много общался с председателем съезда Григорием Зиновьевым, «почетным членом президиума» Карлом Радеком и полпредом РСФСР в Персии Шалвой Элиавой.

По возвращении в Тифлис 8 сентября включил радиоприемник послушать Москву. Передавали ноту Советского правительства к правительству Польши от 6 сентября: «В состав делегации, представляющей Российскую и Украинскую Союзные Республики, будут входить её глава Адольф Абрамович Иоффе… народный комиссар сельского хозяйства Украины Дмитрий Захарович Мануильский, член коллегии народного комиссариата финансов России Леонид Леонидович Оболенский, к которым несколько позже присоединится представитель России в Грузии Сергей Миронович Киров»[196].

Черновик телеграммы С.М. Кирова Г.К. Орджоникидзе с просьбой связаться с Москвой и выяснить причину нового дипломатического назначения, 8 сентября 1920 г. [РГАСПИ]

Телеграфная лента переговоров Г.К Орджоникидзе с Москвой, 8 сентября 1920 г. [РГАСПИ]

Даже у постороннего упоминание Кирова не может не вызвать недоумение. При чем здесь советский полпред в Грузии, хорошо известный на Северном Кавказе, в Закавказье, но абсолютно незнакомый полякам, украинцам и белорусам? Чем он посодействует заключению мирных соглашений? Наш герой и сам был обескуражен. «Совершенно не знаю, в чем тут дело… Очень хотел бы знать мотивы этого решения», – напишет полпред 9 сентября Чичерину. А это из письма Е.Д. Стасовой: «Все я ожидал, но только не этого. Что мне Польша, и что я ей? Послал Чичерину телеграмму с просьбой разъяснить, что это значит. В ответ получил повторение радио и предложение немедленно выехать». Примечательно, что Мироныч сразу связался с Орджоникидзе и тот, будучи 8 сентября в Армавире, тут же по прямому проводу запросил у Москвы: позвоните Чичерину, пусть скажет, «правда ли, что товарищ Киров назначен членом мирной делегации по переговорам с Польшей». Чичерин ответил: «Правда!»…

Дипломатический паспорт члена советской делегации на переговорах с Польшей С.М. Кирова, 29 сентября 1920 г. [РГАСПИ]

«В чем тут дело», Сергей Миронович, похоже, догадался довольно быстро. В Москве 28 сентября у него состоялся откровенный разговор с Лениным, и предсовнаркома в конце концов сдался. «Ильич находит, что я должен скорее вернуться из Риги и ехать работать на Кавказ, где ты… также должен, безусловно, остаться», – сообщил Киров тем же вечером Орджоникидзе. Вовсе отменить вояж в Ригу Ленин не мог. Делегация заявлена, и во избежание разных инсинуаций Кирову придется посетить столицу Латвийской республики, присутствовать в экспертных комиссиях, участвовать в совещаниях в гостинице «Бельвю» (резиденции советского посольства) и, естественно, на церемонии подписания 12 октября «прелиминариев», документа с предварительным перечнем статей будущего мирного трактата между РСФСР, УССР и Польшей.

Подписание прелиминарного договора о мире с Польшей, 12 октября 1920 г. Киров сидит за столом (пятый слева). [РГАСПИ]

Миронычу не терпелось покинуть Ригу, где он пробыл с 4 по 13 октября 1920 года. Затем сел в поезд и через погранпост в Себеже 14 октября вернулся в Россию. А там Оргбюро ещё 1 октября признало «желательным возвращение т. Кирова в Терскую область с рекомендацией на пост председателя облревкома»[197].

Именно так американская журналистка Элла Уинтер назвала вторую часть своего репортажа «Советские героини» в февральском номере журнала «Советская Россия сегодня» за 1945 год.

«…Она дочь Сергея Кирова, застреленного в Ленинграде в 1934 году.

Евгения Сергеевна Кострикова – невысокая, стройная блондинка двадцати двух лет. У нее три награды за отличную службу. До войны она училась на инженера. В 1942 году стала младшим лейтенантом и командиром танка». Репортер встретилась с девушкой в Москве и побеседовала с ней. В основном, понятно, вопросы касались её боевого пути – танковых сражений под Курском, на Днепре, под Уманью и Вильно. Но кое-что корреспондент узнала и о прежней жизни своей героини: «Я спросила о детстве. Она была ленинградкой, любила заниматься спортом, верховой ездой и легкой атлетикой. Однако ей также нравилась опера и чтение Шекспира, Свифта, Скотта. «Квентин Дорвард», «Талисман» и «Айвенго» – самые любимые книги. Она любила Лермонтова, Пушкина, Толстого. Дневник, что она завела в четырнадцать лет, сгорел в танке».

У Евгении Костриковой три правительственные награды: орден Красной Звезды, орден Отечественной войны I степени и медаль «За отвагу». «За подбитые германские танки», – пояснила читателям автор репортажа. Но это не так. Медаль «За отвагу» и орден Красной Звезды военфельдшер 54‐го гвардейского танкового полка 5‐го гвардейского мехкорпуса Е.С. Кострикова получила в 1943 году за спасение раненых танкистов и лишь орден Отечественной войны – за службу «в должности офицера связи оперативного отдела» «штаба 6‐й гвардейской танковой армии», то есть в качестве командира танка. Танкистом она стала по окончании Казанского танкового училища в 1944 году. В наградных документах указан год рождения Евгении. В одних – 1920-й, в других – 1921-й, место рождения – Владикавказ. Однополчанам гвардии старший лейтенант, затем капитан поведала, что отец весной 1920 года познакомился с ее матерью в Баку, женился. Вскоре после родов женщина заболела и умерла, а девочку Киров… пристроил в интернат. Почему? Его вторая жена, Мария Маркус, отказалась принять и воспитывать малышку. Хотя сама так и не родила, а детей иметь хотела.

Итак, кто мать, неизвестно, отец скрыл от дочери имя и фамилию. Некая бакинка… Мария Львовна, по натуре вроде бы добрая, любившая нашего героя самозабвенно, категорически не пожелала жить рядом с дочерью Кирова от случайной связи. От случайной ли?! Между прочим, в Баку Киров провел первую половину мая 1920 года. Вторую половину находился в Москве.

Письмо С.М. Кирова Н.Г. Серебренниковой из Астрахани, 9 декабря 1919 г. [РГАСПИ]

А теперь процитируем несколько писем Сергея Мироновича.

9 декабря 1919 года: «Письма Ваши (два) получил. Большое спасибо. Удовольствие… огромное. Жаль, что мало пишите о себе. О Ваших настроениях можно только догадываться… Вы совершенно напрасно сетуете на то, что до сего времени не мог быть в Москву. Пустяки дело! [Вы бы] знали, как мне надоела Астрахань – проклятый город!.. Все делал к тому, чтобы вырваться отсюда, но, увы, ничего не выходит… Очень хотелось попасть на Съезд, но и это сорвалось… Во всяком случае, надежды не теряю побывать в Москве, и уверен, что в ближайшее время это удастся сделать… Но пока постарайтесь чиркнуть хотя несколько слов… Пользуюсь случаем послать кое-что продовольственного. Простите, что мало».

18 февраля 1920 года: «Вы не можете себе представить, что значит не иметь ни одной свободной минуты. Только что вернулся с фронта и через несколько часов опять еду, на этот раз под Ставрополь, который мы должны взять на днях. Работы – миллион! Отдохнуть некогда. Москва? Как я хотел побывать в Москве, но, увы, не везет. Главное затруднение – плохой транспорт. Нужно слишком много времени, чтобы проехать туда и обратно… Как хочется поделиться с Вами впечатлениями, от которых переполнилось все. Ну и времечко переживаем. Вы в Москве, мне кажется, многого не чувствуете, а на арене борьбы – великолепно! Об одном Вас очень прошу: напишите подробнее о себе, а не так как Вы это делаете – в двух словах. Надежды не теряю увидеться с Вами… Послал я Вам письмо с т. Сергеевым. Это было месяца два тому назад. Не знаю, получили ли. Товарищ, который передаст Вам это письмо, вернется обратно. Напишите с ним обязательно. Пока. Всего Вам лучшего!.. Не сердитесь, что мало пишу. Ей-богу, нет ни минуты…»

11 марта 1920 года: «Случайно оказалась оказия в Москву. Теперь это бывает очень редко. Спешу воспользоваться ею. Прежде всего, очень огорчен тем, что давно ни звука не слышно от Вас. Это меня плотно беспокоит. Стараюсь объяснить это тем, что не с кем послать Вам. И только это успокаивает.

Очевидно, скоро все-таки встретимся. Любопытно будет!.. Записались ли Вы в партию? Необходимо это сделать… Но все это не то. Главное, абсолютная необходимость повидаться с Вами. А как это сделать? Очевидно, раньше покорения Кавказа это не удастся… дня через 2–3 вылетаю на аэроплане (!), как самом скором средстве передвижения в Ставрополь. Пустяки прогулка, не правда ли?..»

28 июня 1920 года: «Как нелепо состоялся наш отъезд из Москвы. Оказалось, что наши вагоны прицепили к другому поезду, и все расстроилось… я… теперь под небом «пламенной Колхиды»… Очень хотел бы, чтобы Вы чувствовали себя хотя приблизительно так, как я. Боюсь, что Вы, по-прежнему, одержимы неустойчивостью. Бросьте это. Не только не разумно, но просто не выгодно, ни кому не нужно. Потом сами будете смеяться и бранить себя… Писать-то я Вам пишу, а уверенности в том, что письмо мое Вы получите, нет никакой. Мне кажется, что в Москве оно Вас не найдет. Если же я приятно ошибаюсь, то очень прошу Вас, черкните о себе, о Ваших планах и намерениях, долго ли намерены быть в Москве, и, если нет, куда собираетесь… Итак, я жду от Вас пространных сообщений о себе, о новостях в России и т. д. Живем страшно оторвано. Пока. Всего Вам лучшего. Не скучайте и не хандрите…»

27 июля 1920 года: «Вторично пишу Вам, но не имею никакой надежды, что Вы получите мое письмо. Поэтому не распространяюсь. Буду ждать от Вас хотя коротеньких вестей. Очень буду благодарен, если Вы напишите мне по адресу – Москва, Наркоминдел, для меня. Почта из Москвы к нам ходит довольно часто и Ваше письмо доставят, безусловно… Еще раз убедительно прошу написать».

17 августа 1920 года: «Пишу Вам, кажется, в третий раз, и никакого ответа. Начинаю думать, что Вас нет в Москве, и письма не доходят. Во всяком случае, эту третью попытку все-таки делаю. И очень прошу написать о себе. Мы как-то очень нелепо расстались с Вами, и договорить не сказанное придется в письмах. Пишите и занесите письмо в Наркоминдел, откуда мне перешлют, безусловно, и довольно быстро. Очень хотел бы повидаться с Вами, но теперь не знаю, когда это может случиться. Крепко жму Вашу руку и жду письма»[198].

Полагаю, нетрудно догадаться, кому все процитированные письма адресованы. Конечно же, «дорогой Надежде Германовне» Серебренниковой. Итак, в Москве в мае 1920 года они виделись, общались и «нелепо расстались». Причина – «неустойчивость» возлюбленной Кирова. Жена Орджоникидзе вспоминала: «31 марта мы приехали во Владикавказ. Здесь после двухлетней разлуки Сергей Миронович встретился со своей женой Марией Львовной, которая скрывалась в подполье и пережила все ужасы деникинского режима». Не новость ли о том, что Маркус жива, что её любимый не совсем свободен, погрузила Серебренникову в «хандру» и в очередной раз внесла разлад в их отношения? Она вновь замолчала. Письма Кирова доходили. Не могли не доходить. Ведь он тщательно продумал канал связи: «Писать мне нужно так. Тифлис. Полномочному представителю РСФСР в Грузии. С таким адресом письмо занести в Метрополь, в народн[ый] комиссариат по иностр[анным] делам. Там спросить секретаря т. Канторовича и просить его с первой оказией переслать письмо мне. Он это сделает». Однако весточка от Н.Г. не пришла ни в июле, ни в августе, а в сентябре Киров вернулся в Москву и мог выяснить, что случилось…

Письмо С.М. Кирова Н.Г. Серебренниковой из Тифлиса, 17 августа 1920 г. [РГАСПИ]

А как же «бакинская жена»? Да не было никакой «бакинской жены».

Из разговора по прямому проводу между Владикавказом и Баку 16 или 17 мая 1920 года. У аппаратов Орджоникидзе и В.М. Квиркелия, председатель Терского облревкома.

Орджоникидзе: «… Послом [в] Грузии назначен Киров, и завтра выезжает в Москву по вызову Цека. Сережа поговорит [с] Цека»…

Квиркелия: «Киров разве в Баку, не в Ростове, и не по пути ли в Москву сейчас?»

Орджоникидзе: «Киров не в Ростове, а здесь у аппарата».

Квиркелия: «Здравствуй, Мироныч! Я твою супругу сегодня обманул, сказал, что [ты] по дороге в Москву… Когда, наконец, я увижу вас [во] Владикавказе? И как это Мироныч без меня поедет в Тифлис?»[199]

Очевидно, что на момент отъезда нашего героя из Баку в мае 1920 года для всех его друзей и соратников настоящая жена Кирова – это Мария Львовна Маркус, проживавшая во Владикавказе. Никаких других жен они не знают. Хотя легенда подразумевает знакомство и женитьбу Мироныча на бакинке, матери Е.С. Костриковой, именно в дни первого посещения им города нефтяников. Это с 30 апреля по 17 или 18 мая 1920 года. Но, как свидетельствуют письма к Серебренниковой, вовсе не о мнимой жене из Баку он беспокоился и думал летом 1920 года. Кирова тревожило отсутствие писем от «дорогой Надежды Германовны».

Сохранился список с ещё одного письма Кирова Серебренниковой, судя по всему – финального, от 23 сентября 1921 года:

«Давно от Вас ничего нет. Не знаю, в Москве Вы или нет. Поэтому пишу мало. Не уверен, найдет ли это письмо Вас. Очень прошу, если прочтете эти строки, постарайтесь написать мне по адресу: Баку. ЦК АКП – мне. В Баку живу месяца два и, вероятно, пробуду ещё столько же… В Москве хочу быть при первой возможности. Но, к сожалению, последняя не предвидится пока… Пишите»[200].

Обратите внимание, и дата, и содержание не противоречат тому, что рассказывала Евгения Кострикова о матери: заболела и умерла вскоре после родов. Если девушка-танкист – дочь Н.Г. Серебренниковой, которая по понятным причинам скрыла от Кирова беременность и рождение ребенка, то становится объяснимым поведение Марии Маркус. Принять и воспитывать дочь соперницы, к которой испытывала жгучую неприязнь, которая всю жизнь стояла между нею и «Сережей», она не смогла, не нашла в себе сил. А Киров с пониманием отнесся к душевным переживаниям супруги и поневоле отдал девочку в интернат. Когда та подросла и стала задавать естественные вопросы, придумал историю о некой женщине из Баку, мнимой своей первой законной жене. Евгения Кострикова дожила до 1975 года. После гибели отца заботу о ней приняли его друзья – Орджоникидзе и Микоян. Анастас Иванович пережил всех. Он, конечно же, знал, что бакинская жена Кирова – миф. Знал ли Микоян правду об отношениях Кирова с Серебренниковой? И если знал, то сообщил ли о них Евгении Сергеевне хотя бы годы спустя?..

Вопрос об отзыве Кирова из Грузии Политбюро рассмотрело 6 сентября 1920 года. Присутствовали Ленин, Троцкий, Сталин, Калинин, Крестинский, Рыков. Они ввели Мироныча «в состав мирной делегации по переговорам с Польшей» и назначили ему по предложению Чичерина преемника – А.Л. Шейнмана. А ещё, опять же по инициативе Чичерина, поручили Сталину «разработать детальные меры по реальному надзору за действительным проведением нашей политики, защищающей интересы горцев». Под этой расплывчатой формулировкой подразумевалось «наделение чеченцев землей за счет казачьих станиц». Проблема, ставшая если не решающей, то одной из главных причин начала гражданской войны в Терском крае летом 1918 года. Горцы сыграли важную роль и в защите Терской республики в восемнадцатом, и в триумфальном возвращении советской власти на Терек весной двадцатого. Их чаяния Москве надлежало удовлетворить. А основное чаяние горца – земля, и наиболее обделенными в этом отношении были ингуши и чеченцы.

Политбюро обязало Сталина проконсультироваться с Г.Е. Зиновьевым, Г.К. Орджоникидзе, А.П. Белобородовым, а также членами Терско-Дагестанского ревкома. Он проконсультировался, и 14 сентября та же коллегия ЦК утвердила «общую линию поведения»: «опора на горцев, нажим, обдуманный, на казаков», создание между горцами и «русским населением правильных отношений на основе полной административной автономии». Практическое исполнение выглядело так: посредством выселения казаков из станиц Сунженского района ликвидируем чересполосицу, из-за которой и возникало множество конфликтов, новые свободные земли распределяем между горцами, для ослабления их противостояния с казачеством разводим обе «группы» по разным административным «квартирам». У казаков будет своя Терская губерния, у горцев – своя автономная республика. Пограничной линией станет Терек.

Отсутствие необходимого числа национальных кадров, подготовленных для управленческой работы, не позволяло сразу создать на Тереке пять аналогов Терской губернии, пять особых автономий – балкарскую, кабардинскую, осетинскую, ингушскую и чеченскую, напрямую подчинявшихся Москве. На время требовалось объединить всех под крылом промежуточного звена, которому надлежало взять на себя функции курсов повышения квалификации для выдвинувшихся совсем недавно из низов советских и партийных работников чеченской, ингушской, кабардинской и других национальностей. Горской Автономной Советской Социалистической Республике (АССР) и предстояло сыграть роль этой школы управления.

Однако план ЦК встретили в штыки кавказские большевики во главе с Серго Орджоникидзе. «Все разговоры об автономии… являются болтовней кучки интеллигентов и реакционного духовенства», – написал он 20 сентября Ленину. Затем созвал во Владикавказе совещание представителей всех облисполкомов, национальных исполкомов, парткомов и проголосовал резолюцию о введении автономии. Большинство её отвергло, о чем инициатор собрания незамедлительно доложил в ЦК.

Фронду председателя Кавбюро в Москве, судя по всему, предвидели, ибо на заседании 14 сентября Политбюро постановило помимо прочего отправить на Кавказ Сталина «для руководящего определения во всех деталях нашей политики на Кавказе вообще, горцев в особенности». Иными словами, для усмирения Орджоникидзе, неформального «хозяина» советского Кавказа.

А кто мог помочь наркому национальностей в данной миссии? Разумеется, Киров. Правда, Мироныч, как и Серго, настороженно относился ко всем «тенденциям к осуществлению фактической независимости», а любая автономия и есть такая тенденция, «чрезвычайно вредная». С другой стороны, в Тифлисе Киров все-таки смог пересмотреть собственные позиции в грузинском вопросе и, пусть не без колебаний, официальную точку зрения, ленинскую точку зрения, поддержал и проводил. Теперь, если убедить друга Серго в том, что автономия на данном этапе вещь полезная, по крайней мере не вредная, то Сталин в союзе с ним быстро и без «боя» добьется от вспыльчивого и горячего Орджоникидзе хотя бы нейтралитета. Не надо солидарности. Главное, не мешать склонять северокавказский актив к одобрению идеи автономии.

Так что от влияния Кирова на Орджоникидзе зависело многое. И если с мая по сентябрь дуэт старались разлучить, то в конце сентября возникла необходимость его восстановить. Впрочем, прежде с Миронычем побеседовали в Москве. Ильич принял его 28 сентября 1920 года. В те же дни Киров пообщался с Чичериным: 29 сентября пленум ЦК рассмотрел и принял их совместное предложение «относительно переговоров с Арменией». С 22 по 25 сентября в столице проходила девятая партийная конференция. Дебатировались международное положение (война с Польшей, с Врангелем) и задачи партийного строительства. Наш герой присутствовал на ней и наблюдал «отголоски» «довольно странной атмосферы в партийных кругах», которые обнаружил по приезде в Москву.

Атмосфера эта не что иное, как первые всплески серьезной внутрипартийной оппозиционности. Часть товарищей выступала против единоначалия на предприятиях («демократические централисты»), другая настаивала на повышении роли профсоюзов в управлении промышленностью («рабочая оппозиция»). Близился финал Гражданской войны. Предстояло восстанавливать разоренное хозяйство, запускать производство на старых заводах и фабриках, строить новые. Но кто будет «рулить» на них, старых и новых? Коллектив или начальник? Пример РККА подсказывал: с начальником скорее добьешься успеха. Однако в партии, уверовавшей в святость советского, то есть коллегиального, типа управления, единоначалие в мирной жизни отвергалось с порога. Что угодно, как угодно, но только не один человек должен командовать на предприятиях первой страны Советов.

Киров взирал на зарождавшиеся споры о будущем советской экономики с недоумением. Он давно исходил из правила: что в конкретных, реальных условиях эффективнее для достижения цели, тому и отдай приоритет. Да, советская власть незыблема, но как государственное устройство или принцип внутрипартийного руководства. А на заводе, как и в воинской части, единоначалие вполне допустимо. Никакой особой проблемы в том, как и где управлять, он не видел: наверху, в центре, – сообща; внизу, на местах, можно и единолично. Впрочем, не видел пока…

Кстати, внимание Кирова на эту «атмосферу», возможно, обратили и специально. Мол, смотри, по каким ключевым вопросам ЦК ожидает драки. А тут ещё Орджоникидзе со своим неприятием автономии. Не понимает, насколько все непросто в Москве… Надо бы разъяснить, помочь умерить пыл Серго.

Судя по двум письмам Кирова Орджоникидзе от 28 и 29 сентября, в Ригу он уезжал противником автономий. Даже Ленин его не убедил. «Информация» от «горцев из разных мест» с критикой политики Кавбюро – «ни больше, не меньше… белогвардейские происки с целью дискредитировать или… убрать влиятельных среди населения работников», то есть Орджоникидзе. Так прямо и заявил Ильичу. А друга заверил 29 сентября: «Если тебя вопреки моим ожиданиям на Кавказе не будет, то я также не поеду туда!» В Риге у полпреда было время подумать, поразмышлять над увиденным и услышанным в Москве. Но, похоже, первые подвижки в позиции нашего героя обнаружились ещё до отъезда. Иначе вряд ли бы Оргбюро 1 октября дополнило рекомендацию сделать Мироныча «председателем облревкома» Терской области ремаркой: «Снестись с Чичериным по вопросу об ускорении его возвращения из Риги».

Распоряжение о выдаче пропуска с правом передвижения по ночному Владикавказу Кирову и Сталину, 25 октября 1920 г. [РГАСПИ]

Интересно, что 6 октября Сталин попросил Политбюро «ускорить возвращение т. Кирова из Риги». Однако Ленин счел разумным не торопиться: Киров вернется в Москву «после подписания прелиминарного мира с Польшей». Как мы знаем, на обратном пути Сергей Миронович проехал Себеж 14 октября. А Сталин отправился из Москвы на Кавказ 16 октября. Создается впечатление, что нарком прежде, чем сесть в вагон, дождался возвращения Кирова, чтобы вместе с ним двинуться на юг, склонять Орджоникидзе не сопротивляться автономии горских народов[201].

Владикавказ Сталина встретил днем 21 октября 1920 года. Нарком располагал всего несколькими днями, чтобы урезонить Орджоникидзе. 25 октября открывалась Кавказская краевая партийная конференция. Ожидались делегации с Дона, Кубани, Терека, Дагестана, Ставрополья. На ней Серго обязан выступить и что-то сказать об автономии… Что ж, Сталин почти уложился в срок (конференцию перенесли на 27 октября) и явно не без помощи нашего героя. 26 октября Иосиф Виссарионович телеграфировал Ленину: «Кавбюро и Орджоникидзе вели нашу линию умело, связали горцев с советской властью… вопрос о земельном и административном устройстве горцев, а также терских казаков будет решен в ближайшее время». Если бы Серго продолжал артачиться, посылать такую телеграмму не имело смысла.

Нет, Сталин с Кировым не переубедили Орджоникидзе. Он по-прежнему считал автономию излишней. Однако согласился не возражать против неё публично, что, собственно, и требовалось. Открытие форума предварило заседание Кавбюро ЦК РКП(б) в тот же день, 27 октября. Оно признало «своевременным образование Терской и Дагестанской горских советских республик». Кирову поручили «составить проект конституции горской советской республики», Квиркелии – «созыв съезда Терских народов на 15‐е ноября с.г.». Такой же форум в Дагестане запланировали на 10 ноября 1920 года…

На трибуну партконференции с докладом о политическом состоянии края Орджоникидзе поднялся 29 октября 1920 года.

– Что мы должны делать в будущем?.. В последнее время центр выдвигает вопрос об областной автономии горцев. Но мы должны заявить, что она проводится и сейчас. Ингушский исполком состоит из ингушей, и в пределах Ингушетии – это орган власти. В Осетии то же самое. Ни о какой русификаторской политике речи быть не может. Я думаю, что мы, наделяя массы землею, освобождая их от религиозных предрассудков, не будем навязывать нашу Коммунистическую партию, пока они её не поняли. Я этим закончу и надеюсь, что прения дадут нам возможность более ясно осветить этот вопрос…

Нейтрализовав упрямого Серго, Сталин на две недели покинул Владикавказ, чтобы подготовить и провозгласить автономную республику народов Дагестана. Вернулся к открытию съезда народов Терека. Тем временем президиум Кавбюро в лице М.И. Фрумкина и А.М. Назаретяна утвердил 15 ноября в Ростове-на-Дону проект конституции Горской АССР, разработанный комиссией Кирова. Кстати, Мироныч так и не возглавил во Владикавказе ни краевой облревком, ни облисполком, ни облпартком. Решением Кавбюро от 27 октября он остался «в Терской области для руководства здесь политической и партийной работой». Без указания какой-либо конкретной должности. Но, по сути, он стал на правах кандидата в члены ЦК и члена Кавбюро ЦК РКП(б) «наместником» Москвы на Тереке и в этом качестве почти месяц на разных собраниях разъяснял землякам необходимость автономии для горцев:

Протоколы заседания Кавбюро ЦК РКП(б) от 26 и 27 октября 1920 г. [РГАСПИ]

– Советская власть… не может осуществить свои задачи, пока широкая масса горской бедноты… ещё не приспособленная к общественной жизни, не понимающая революции дальше улучшения своего экономического положения сегодня, еще верующая в авторитет своих старцев и коранов… не поднимет несколько свое развитие… А потому, организовав Горскую республику на автономных началах, наша обязанность – прийти на помощь горской бедноте своей коммунистической работой.

На съезде народов Терской области, одобрившем 17 ноября создание Горской АССР, Киров тоже выступал, призывая проголосовать за «те начала, которые лягут в основу нового автономного государства». Причем со «свойственными ему блестками остроумия», вызвавшими смех в зале. А развернуто мотивировал важность развода горцев с казаками Сталин. Он осветил и вопросы будущих границ, политический характер автономии, структуры властных органов, системы выборов и т. д. Делегаты дали санкцию на учреждение Горской автономии шести народов – карачаевцев, кабардинцев, балкарцев, осетин, ингушей и чеченцев, запустив механизм образования новой административной единицы. ВЦИК РСФСР рассмотрел просьбу съезда и 20 января 1921 года обнародовал соответствующий декрет. Далее Терский облисполком созвал учредительный съезд, который и открылся во Владикавказе 16 апреля, чтобы завершить установленную декретом процедуру.

Правда, достигнутое осенью 1920‐го согласие едва не расстроилось. Советская власть не рискнула выселить с правобережья Терека всех казаков, а освободившейся земли, увы, не хватало. И сложилось мнение, что её избыток есть у… кабардинцев, с чем те, естественно, не согласились. Лидер кабардинцев, волевой и энергичный Бетал Калмыков, мириться с территориальными претензиями соседей по автономии не собирался. Кабардинцы готовы к самостоятельности! И об этом вполне мог заявить окружной съезд в Нальчике, намеченный на 25 ноября 1920 года. Киров срочно выехал туда. В конце концов Кабарда не отказалась войти в Горскую АССР, но спустя полгода, 21 мая 1921 года, под предлогом «отсутствия определенной экономической связи… с остальной частью населения ГССР» начала процесс… выхода из неё. Мы помним, насколько почитал Кирова Калмыков. Похоже, в кулуарах окружного съезда они заключили компромисс: Кабарда побудет составной частью Горской АССР, пока та не сформируется окончательно, после чего с разрешения Москвы станет отдельной автономией. Калмыков свое слово сдержал, Киров сдержал свое…[202]

Пока во Владикавказе Сталин и Киров занимались автономией северокавказских горцев, по ту сторону горного хребта, в Закавказье, случилось событие, разрушившее выстроенный Лениным и Чичериным буфер между Советской Россией и странами Антанты: меньшевистская Армения, не без влияния той же Антанты, 24 сентября 1920 года ввязалась в войну с Турцией. Заметим, новой, революционной Турцией Мустафы Кемаля, союзной Советской России и враждебной англо-французскому блоку. Войну спровоцировал конфликт о границах. Турция отказалась исполнять Севрский договор от 10 августа и отдавать Эривани существенные территории с выходом к Черному морю. Армяне решили занять их силой. Однако кемалисты, отбив нападение, перешли в контрнаступление и в короткие сроки разгромили армянскую армию. 30 октября они вошли в Карс, 7 ноября – в Александрополь (Гюмри). Далее турецкие войска устремились к армянской столице. Эривань запросила перемирия. Турки выдвинули ультиматум, означавший де-факто утрату Арменией независимости.

РСФСР поневоле пришлось вмешиваться и советизировать суверенную республику дашнаков, чтобы та не подпала под турецкий контроль. Час Орджоникидзе пробил. 29 ноября коммунисты подняли в Армении восстание. На помощь им из Баку отправился «армянский» полк, сформированный из частей 11‐й армии, и уже 2 декабря в Эривани провозгласили советскую власть. От турок страну спасли. Но меньшевистская Грузия вдруг обнаружила, что находится во враждебном окружении советских республик России, Азербайджана, Армении и союзной России Турции. В Тифлисе занервничали. Как докладывал 6 декабря в Москву преемник Кирова Шейнман, «грузинское правительство… или столковалось с Антантой, или впало в панику», обрушив репрессии против сотрудников советского полпредства и местных коммунистов.

Надежда на мирное сосуществование двух систем, меньшевистской и большевистской, таяла на глазах. Возникло естественное взаимное недоверие. Грузия судорожно искала, на кого опереться. Россия опасалась, что этой опорой станет Британия, а платой за союз – Батуми. Не исключался и вариант с оккупацией Батуми турками, что также не устраивало Москву.

Орджоникидзе без стеснения использовал турецкую угрозу в попытке продавить в центре военное вторжение. К примеру, 4 декабря он продиктовал по прямому проводу: «Для меня ясно, что турки полезут на Батум», а 9 декабря вновь предупредил: «Повторяю, что турки все равно впутают нас в эту историю». Киров во Владикавказе целиком и полностью поддерживал планы друга, и 2 января 1921 года оба от имени Кавбюро обратились ко всем членам ЦК РКП(б) с перечнем доводов в пользу немедленной советизации Грузии. Наиболее весомо выглядели третий и шестой: «Советская Армения без Советской Грузии фактически остается под гораздо большим влиянием Турции, чем нашим влиянием»; «Советизация Грузии, занятие нами Батума, вырывает у Антанты последнюю базу против нас на юге». Не сразу, но аргументы достигли цели. Чичерин 20 января согласился с тем, что «Грузия так зарвалась, что надежды мало». За ним сдался и Ленин.

Сценарий реализовали тот же, что и в Армении: коммунистическое восстание в провинции, образование ревкома и военная помощь ему со стороны РСФСР. Грузинские подпольщики выступили 12 февраля, Красная армия пересекла границу 16 февраля. Спустя девять дней, около полудня 25 февраля, «доблестными красными войсками обходным движением взята столица Грузии – Тифлис». А спустя ещё четверть часа Серго телеграфировал Миронычу во Владикавказ: «Ура! Тифлис взят! Только что [по] полученным сообщениям красные повстанцы заняли оплот меньшевизма [и] контрреволюции. В Тифлисе водрузили знамя совет[ской] Грузии».

Киров, конечно же, не сидел во Владикавказе сложа руки. Он организовал переход 98‐й стрелковой бригады через Мамисонский перевал, чтобы ускорить падение западной грузинской столицы Кутаиси. Участник «дерзкого маневра» М.А. Цаллагоев вспоминал: «Вьюга в горах… Тяжело двигаться. Сухой колючий снег хлещет по лицам… Добротные армейские кони с трудом тянут пушку. Её колеса глубоко врезаются в снег…

Телеграмма о взятии Тифлиса, 25 февраля 1921 г. [РГАСПИ]

– А ну, братцы, веселей!.. Пушку вперед!

Это подъехал на крепком кабардинском скакуне член Совета Одиннадцатой.

– Есть, товарищ Киров! – отвечают бойцы и дружно налегают, пушка скрывается в снежной пурге. Сергея Мироновича окружают горцы-старики в бараньих полушубках и широченных косматых папахах; в руках – длинные палки.

– Неужели не пройдем за перевал? – спрашивает их Сергей Миронович.

– Нет, – отвечают старики. А за их спиной стоят статные джигиты с обветренными лицами… Отвечая на взгляд Мироновича, они ответили твердо:

– Пройдем!

Киров снова обратился к проводникам. Те посмотрели на ползущую вверх пушку, на веселые глаза Кирова, на невозмутимо-спокойные лица партизан и сказали:

– Попробуем. Кажется, пройдем!..

И… прошли». По утверждению Орахелашвили, «люди на бурках скатывали с гор лошадей и прорывали туннели в девятиаршинном снегу»[203].

Ко времени перехода через Кавказский хребет, живо напоминающего суворовский, наш герой уже являлся делегатом Х съезда РКП(б) с решающим голосом. Избрание состоялось на Второй партийной конференции Терской области, открывшейся в здании главного владикавказского театра 16 февраля 1921 года, то есть в день начала военной кампании против Грузии. Киров зачитал на ней доклад «о международном и внутреннем положении России». Затронул разные темы, но, похоже, ключевая, которая вскоре станет ахиллесовой пятой Советской России, не привлекла его особенного внимания. Та самая, которую в сентябре 1920 года он именовал «странной атмосферой в партийных кругах».

Грозовые тучи нагнал, конечно же, Троцкий. Лев Давидович, любивший вещи называть своими именами, предложил выходить из экономической разрухи посредством «милитаризации труда». Военный нарком настаивал: без единоначалия, как в армии, поднять промышленность и транспорт, тем более быстро, в сжатые сроки, невозможно. Единоначалие поставило на ноги Красную армию и обеспечило её победы над белой гвардией и интервентами. То же единоначалие поставит на ноги и народное хозяйство молодой советской республики.

Ясно, как отнеслась к инициативе Троцкого партийная масса, и в первых рядах члены профсоюзов, коллегиальных органов, привыкших у себя на предприятиях все решать сообща, по совету. Ведь пролетарскую революцию в 1917 году они делали прежде всего для того, чтобы заводом, фабрикой управлял не хозяин, а коллектив в лице избранного им фабзавкома. Возвращения «хозяина», назначенного сверху Совнаркомом или наркоматом, рабочие-коммунисты категорически не желали. Как следствие, ВЦСПС устами лидера М.П. Томского выступил против. Тут же головы подняли «демократические централисты» (яростные защитники коллегиальности) и «рабочая оппозиция» (сторонники замещения наркоматов профсоюзами), а «буферная группа» попыталась как-то всех примирить.

Именно это брожение Киров окрестил «довольно странной атмосферой», которая, несомненно, напомнила март 1919 года в Астрахани, когда ему довелось укрощать местные профсоюзы. Тогда он на собственном опыте прочувствовал, насколько опасным может быть их всемогущество. И теперь прошлый опыт помог сориентироваться в той «кутерьме», что поставила в тупик даже Ленина. Ильич, конечно, считал, как и Троцкий, но открыто поддержать наркомвоенмора не рискнул. Ну как объявить пролетариям, что советская власть в их понимании («все решаем сообща») всех проблем не решит, счастливого будущего не построит, а, наоборот, утопит дело революции в чрезмерной болтовне и бесконечных спорах? Без центра, решающего все, не обойтись.

Нет, вождь счел за лучшее от прямого и честного разговора с рядовыми коммунистами уклониться, а ретивого Троцкого одернуть. Он выдвинул «платформу десяти», что воздавала должное заслугам и роли профсоюзов «в деле хозяйственного строительства», но на ключевой вопрос (кому теперь командовать на фабрике или заводе) ответ не давала. Зато зачинщику дискуссии досталось за разные огрехи, в том числе за то, что не разглядел в профсоюзах «школу управления», «школу хозяйничанья», «школу коммунизма». В принципе, Лев Давидович провинился не тем, что признал в «единоличии» (весьма распространенный термин той эпохи) панацею от всех бед, а тем, что заикнулся о том публично.

Помимо Ленина «платформу» подписали Зиновьев, Каменев, Сталин, Томский, Калинин… «Правда» поместила её на первой и второй полосах номера от 18 января 1921 года. У Мироныча до отъезда 2 марта в Москву имелось достаточно времени, чтобы изучить «проект постановления X съезда РКП по вопросу о роли и задачах профсоюзов» и согласиться с тем, что нейтрализация профсоюзов путем их «огосударствления» не требует спешки, а «подбор руководящего персонала профессионального движения… должен протекать при направляющем контроле партии». И когда на съезде в Москве 14 марта после доклада Зиновьева и прений председатель Л.Б. Каменев вынес на голосование «три проекта постановления съезда», Киров находился среди того большинства (336 делегатов), что подняло руки за первый, «за резолюцию Десяти».

Вечером того же дня съезд избирал новый состав ЦК – двадцать пять членов и четырнадцать кандидатов в члены. Киров прошел по второму списку, уступив одному только В.М. Чубарю (соответственно 446 и 464 голоса). Впрочем, прошел не потому, что отличился как-то на съезде, во время дискуссии. Он не принимал участия в дебатах, разве что в заседаниях комиссии по национальному вопросу. Тем не менее рекомендация избрать исходила от авторов платформы десяти и «совещания членов съезда, стоящих на той же платформе». Иными словами, рекомендовал Кирова Ленин, и большинство учло эту рекомендацию.

Москва. Кремль. Большой дворец. Свердловский зал. Заседание X съезда РКП(б), март 1921 г. [РГАСПИ]

Но вот что странно. Ленин предлагал Кирова кандидатом в члены ЦК, а Орджоникидзе – сразу членом, как Фрунзе и Ворошилова. Неужели Мироныч не заслуживал того же? Конечно, заслуживал. Однако вождя что-то остановило. Что именно, позволяет понять не раз цитированная ранее желчная тирада Ю.П. Бутягина по адресу нашего героя: «…до X-го Съезда он был одним из самых активных троцкистов среди руководящей кавказской группы т.т., боровшейся с дисциплинированными членами партии, выдержанными сторонниками платформы 10… что… не помешало ему молчаливо объявиться сторонником платформы 10, когда определилось за ней большинство…» Обиженный командарм написал это 28 июля 1921 года. Автор, безусловно, сгустил краски, но не лгал. «Сообщение о товарище Сергее М. Кирове» предназначалось члену ЦК А.Г. Шляпникову, лидеру «рабочей оппозиции», знавшему Кирова лично, активному участнику и оппоненту Ленина на Х съезде…

Да, Сергей Миронович не сразу взял под козырек, когда вник в суть «странного» спора, спровоцированного Троцким. Ведь в партии разгорелась нешуточная дискуссия! И не о банальной реставрации «единоличия» на том или ином предприятии, а фактически над всей советской экономикой, то есть на государственном уровне. Не слишком ли радикально даже для реалиста Кирова?

Едва ли Мироныч ратовал за «троцкизм» в смысле полной «милитаризации труда». А вот туманные формулировки «проекта постановления» не могли не смутить его. Внятного разъяснения они не давали. Разумеется, он засомневался. Тем не менее на съезде все-таки поддержал ленинскую платформу. Впрочем, если кировское замешательство заметил Бутягин, то и от Ильича оно не укрылось. И предсовнаркома предпочел не спешить, а посмотреть за поведением одного из лучших ораторов партии на пленумах ЦК, заседаниях Оргбюро и Политбюро. Статус кандидата разрешал присутствовать, выступать на них, но не голосовать.

Под занавес съезда, 16 марта, Ленин вынес на одобрение делегатов резолюцию о единстве партии, запрещавшую любую фракционную деятельность, «которая неминуемо ведет… к ослаблению дружной работы и к… попыткам… врагов… углублять разделение… в целях контрреволюции». Отныне «необходимая критика недостатков» становилась прерогативой общих собраний «всех членов партии» без размежевания на группировки по «платформам».

Резолюция прямое следствие «профсоюзной дискуссии». Ленин явно опасался повторения дебатов о советском «единоличии» по какому-то другому, не профсоюзному поводу. И, увы, он не понимал, как обосновать и перед соратниками, и перед рядовыми членами РКП(б), порой до фанатизма преданными идее коммуны, тотального коллективизма, а отсюда и коллегиального управления везде и всем, неизбежность и необходимость возвращения к единовластию во всех сферах, в том числе и государственного управления. Не понимал, не знал, а потому просто наложил табу на любые подобные обсуждения…

Между тем Киров и Орджоникидзе в поименном голосовании за ленинскую резолюцию не участвовали, как и в работе первого пленума ЦК нового созыва вечером того же 16 марта 1921 года. Судя по всему, они уехали из Москвы еще до того, как Ильич пожелал таким образом завершить переполошившую всю партию «странную» дискуссию[204].

Второй пленум ЦК нового созыва собрался через два месяца и работал три дня: 16, 17 и 18 мая. В повестке дня помимо прочего значились и «ближайшие задачи организационной работы ЦК». Обсуждались они в течение всего 17‐го числа, а решение пленум утвердил на другой день. Одной из таких задач участники признали подготовку положения «о практических мерах по очистке партии», для чего Оргбюро надлежало сформировать «особую комиссию». Кстати, Орджоникидзе на пленуме присутствовал, а Киров – нет.

Когда «особая комиссия» поручение исполнила, избранная 10‐м съездом Центральная контрольная комиссия (ЦКК) 9 июля образовала другую комиссию, «по проверке и очистке партии». В неё вошли пять членов (Залуцкий, Шляпников, Челышев, Сольц, Шкирятов) и пять кандидатов (Молотов, Преображенский, Лебедев, Медведев, Антипов). Им предстояло создать аналогичные комиссии в регионах, в том числе на Северном Кавказе, и в председатели проверочной комиссии Горской АССР они прочили Кирова. Впрочем, прежде все-таки поинтересовались точкой зрения местного актива. За отзывом о Мироныче Шляпников обратился к Ю.П. Бутягину. А какой отзыв тот дал, мы уже знаем: отрицательный.

Трудно судить, что сулила эта миссия нашему герою. Был ли в ней подвох? Не собирались ли в Москве испытать проверочной комиссией самого Кирова: на степень усердия в проведении линии партии в отношении «непролетарских и ненадежных элементов», недостойных членства в ней. Ведь одно дело – «языком пулеметов» (выражение Бутягина) осуждать в докладах «рабочую оппозицию», призывать на митингах к сплочению рядов, и совсем другое – «пулеметной очередью» выбивать из партии конкретных людей, заслуженно или по ошибке угодивших под каток исключения[205].

Как бы то ни было, пока Шляпников наводил справки, случился инцидент, вынудивший ЦК изменить планы касательно нового места работы Кирова. Подумать только… Не самый развитый, не самый густо населенный регион Кавказа – Нагорный Карабах – в 1920 году оказался ключевой проблемой Закавказья. На район претендовали и советский Азербайджан, и меньшевистская Армения. Арбитр – Москва – стремился прежде всего не допустить политического сближения советского Азербайджана с кемалистской Турцией. Союз двух революционных республик настораживал так же, как и недавнее тесное сотрудничество азербайджанских мусаватистов с младотурками Османской империи. Оттого и Ленин, и Чичерин считали за лучшее отдать три самых южных приграничных района – Нахичевань, Зангезур и Нагорный Карабах – армянским дашнакам, чтобы Армения взяла на себя роль санитарного кордона, разделяющего азербайджанских и анатолийских тюрок.

Орджоникидзе и Киров рассматривали этот вопрос не с геополитической, а с идеологической точки зрения. Им не хотелось ужимать территориально советский Азербайджан, и они категорически возражали против уступки Карабаха и Зангезура Эривани. Тогда и возник компромисс: спорные земли временно оккупировала русская Красная армия. В ноябре 1920 года в Армении установилась советская власть и, понятно, взгляды и Орджоникидзе, и Кирова изменились. Теперь и у них геополитика возобладала над идеологией. Однако лидер советского Азербайджана Нариман Нариманов соглашался снять претензии на один Зангезур, а Карабаху предлагал самоопределиться в полной уверенности, что большинство карабахского населения, экономически сильно зависимого от Баку, на референдуме выберет будущее с Азербайджаном, а не с Арменией. Возможно, на том Москва и Баку столковались бы, но в марте 1921 года после трудных московских консультаций нарком Чичерин и нарком Юсуф Кемаль-бей подписали мирный договор между РСФСР и Турцией. Согласно трактату, Ангора (Анкара) признавала за советской Грузией «сюзеренитет над портом и городом Батуми», а Москва взамен объявляла Нахичевань «автономной территорией под протекторатом Азербайджана».

Таким образом, христианский коридор между двумя тюрскими, мусульманскими народами сужался до одного Зангезура, что, конечно же, не вполне устраивало правительство РСФСР. Коридор следовало расширить – за счет Карабаха. Благо в апреле Зангезур провозгласил себя независимой республикой Нагорная Армения со столицей в Горисе. Помимо Зангезура (другое название Сюник) в неё вошли область на севере – Вайоц-Дзор – и область на востоке – Нагорный Карабах. Это означало: если Красная армия Армении в ходе боевых действий займет, а затем присоединит к себе всю Нагорную Армению, то Нагорный Карабах останется за ней по праву победителя…

Группа членов центрального бюро коммунистических организаций народов Востока, 1920 г. В центре, скрестив руки, сидит Н.Н. Нариманов. [РГАСПИ]

Второго мая 1921 года пленум Кавбюро решил «образовать комиссию из представителей республик во главе с членом Кавбюро Цека, долженствующую определить границы республик и свою работу представить на утверждение Пленума Кавбюро». Сроку дали месяц, до 1 июня. Председателем комиссии «по внутренним границам» назначили Кирова. Напомню, Кавбюро помимо Закавказья отвечало ещё за Дагестанскую АССР и Горскую АССР, из которой к тому же намечался выход кабардинцев. Так что Кирову предстояло расчертить границы по всему Кавказу.

Следующий пленум Кавбюро длился с 1 по 3 июня. На утреннем заседании 3‐го числа собирались заслушать «горский вопрос». Обсуждение перенесли… ввиду отсутствия Мироныча. Не появился он и вечером, когда рассматривался «зангезурский вопрос». Орджоникидзе, Махарадзе (от Грузии), Нариманов (от Азербайджана), Мясников (от Армении), Орахелашвили (от Грузии), Назаретян (от Грузии; уроженец Тифлиса) и Фигатнер (секретарь Кавбюро) проголосовали за то, чтобы «Зангезур ликвидировать в конце июня» и «немедленно приступить к подготовке военных действий». Кроме того, советской Армении надлежало отправить в Нагорную Армению декларацию, а в ней прописать «о принадлежности Нагорного Карабаха к Армении», чтобы побудить лидера зангезурцев – Гарегина Нжде – прекратить сопротивление. В Кавбюро хорошо знали, что тот, посвятив «себя делу защиты физического существования армянства», стремился к одному – воссоединению всего контролируемого им района с Арменией[206].

Интересная деталь. Нариманов, участник заседания, будучи в курсе о будущей принадлежности Нагорного Карабаха, вердикт Кавбюро не опротестовал. По крайней мере, протокол пленума такого не зафиксировал. Похоже, глава советского Азербайджана сразу не уловил подвох. Пока Нжде не принял ультиматум, данный, пятый параграф постановления – не более чем аргумент убеждения, не несущий никаких юридических последствий. Однако стоит лидеру Нагорной Армении с ним согласиться и исполнить, то возникает определенный юридический казус, на который и рассчитывали московские большевики: Нжде удовлетворил пожелания Москвы; Москва в ответ должна удовлетворить его, присоединить Нагорную Армению вместе с Карабахом к Армении советской.

Зангезурский предводитель в искренность Орджоникидзе и Кирова не поверил. Ему требовались гарантии, что зангезурцев не обманут. И тогда 12 июня Совнарком Армении официально декретировал включение Нагорного Карабаха в Армению. Через полторы недели акт обнародовали. Это о нём спустя годы в автобиографии Нжде написал: «При Мясникяне декларацией от июня 1921 года Сюник был признан частью Матери-Родины – Армении». Убедившись, что новый лидер армянских большевиков А.Ф. Мясников настроен серьезно, он наконец свернул боевые действия и ушел за кордон.

Однако с содержанием декрета ознакомился не только Нжде, но и Нариманов, который вдруг понял, что карабахский тезис из постановления Кавбюро от 3 июня вовсе не военная хитрость. Председатель Азербайджанского СНК тут же велел наркоминдел АзССР М.Д. Гусейнову прекратить диалог в Тифлисе о границах с Арменией. Орджоникидзе с Кировым 26 июня попробовали его успокоить телеграммой:

Протоколы заседаний президиума Кавбюро ЦК РКП(б) от 26 и 27 июня 1921 г. [РГАСПИ]

«Перерыв переговоров… при существующей обстановке [в] Зангезуре произведет крайне невыгодное впечатление. Поэтому отъезд Гусейнова задержали до 27 VI. Просим созвать экстренно Политбюро и Совнарком и разрешить вопрос о Карабахе с тем, чтобы завтра… закончить переговоры. Если интересуешься нашим мнением, то… в интересах окончательного разрешения всех трений и установления истинно дружественных отношений, при решении вопроса [о] горном Карабахе необходимо руководствоваться таким принципом – ни одно армянское село не должно быть присоединено к Азербайджану, равно, как ни одно мусульманское село нельзя присоединять к Армении»[207].

В том же духе в тот же день Серго побеседовал и с Гусейновым: «Карабахский вопрос есть вопрос чести всех советских республик, и его нужно решить именно в том смысле, чтоб это было в последний раз», то есть в пользу Армении (большинство сел в Нагорном Карабахе армянские). Орджоникидзе с Кировым полагали, что и обращение, и их «мнение» Нариманов примет и поднимать шум не станет. Во всяком случае, явно не ожидая форс-мажора, президиум Кавбюро 26 июня поручил обоим, Серго и Миронычу, выехать в Кабарду для выяснения целесообразности отсоединения области от Горской АССР.

Однако Нариманов шум все же поднял: 27 июня Политбюро и Оргбюро ЦК АКП, а затем правительство республики признали неприемлемым для Азербайджана отчуждение Нагорного Карабаха, пригрозив, что «иначе Совнарком слагает с себя ответственность». Угроза отставки подействовала. Нариманов за год превратился в азербайджанского Ленина, так что игнорировать подобный демарш Кавбюро не могло. Вечером Орджоникидзе, Киров и Фигатнер провели чрезвычайное заседание президиума и постановили «созвать экстренный Пленум Кавбюро ЦК РКП… В повестке дня вопрос о размежевании республик». С непременным участием Нариманова и Мясникова. Если же лидеры Азербайджана и Армении не приедут, то «решение находящихся в Тифлисе… членов Кавбюро будет считаться обязательным»[208].

Протокол переговоров по прямому проводу М.Д. Гусейнова с Баку, 27 июня 1921 г. [РГАСПИ]

Предвидя нешуточный бой с «бакинцами», Орджоникидзе и Киров запросили помощи у Москвы. И та отправила в Тифлис Сталина. Наркомнац – грузин, а от грузин в предстоящем голосовании зависело многое. У них три голоса: Махарадзе, Орахелашвили, Назаретян. У председателя Кавбюро – тоже три: Орджоникидзе, Киров, Фигатнер. Так что за кем пойдет грузинский триумвират, тот и выиграет.

Пленум начался 2 июля, закончился 5 июля. И вот что произошло всего за четыре дня. Во-первых, собрание подтвердило, что все три закавказские республики независимы «при безусловном сохранении существующих партийных отношений между Цека компартий этих стран и ЦК РКП», во-вторых, одобрило автономизацию кабардинцев, в-третьих, проголосовало карабахский вопрос.

Вечером 4 июля 1921 года за то, чтобы «Карабах оставить в пределах Азербайджана» подняли руки Нариманов, Махарадзе, Назаретян. Против высказались Орджоникидзе, Мясников, Киров, Фигатнер. Та же четверка поддержала положение: «Нагорную часть Карабаха включить в состав Армении». Затем уже не четверка, а пятерка санкционировала проведение плебисцита «только в Нагорном Карабахе, то есть среди армян». Пятый – А.М. Назаретян. Как видим, ключевой стала позиция Орахелашвили. Он «при голосовании по вопросу о Карабахе… отсутствовал», вышел за дверь… Грузины явно сочувствовали азербайджанцам, почему даже «отлучка» Ивана Дмитриевича для проармянской «фракции» Кавбюро дорогого стоила. Как же она сумела этого добиться? Вернее, кто убедил Орахелашвили выйти за дверь?.. Орджоникидзе? Сталин? Или Киров? Орахелашвили с Кировым проработал более полугода во Владикавказе в революционном семнадцатом. Летом 1920 года Киров приютил Орахелашвили в полпредстве РСФСР, спасая от ареста меньшевистской «охранки». В общем, если перед кем Иван Дмитриевич и был в долгу, то, скорее всего, перед этим «прекрасным человеком» Кировым…

Впрочем, карабахская эпопея на том не завершилась. Нариманов не думал сдаваться и тут же сделал заявление: «В виду той важности, которую имеет карабахский вопрос для Азербайджана, считаю необходимым перенести его на окончательное решение ЦК РКП». И опять же политический вес азербайджанского лидера вынудил Кавбюро с ним согласиться. Пленум переадресовал на волю Москвы улаживание «серьезного разногласия» по Карабаху. Хотя вряд ли кто из участников заседания питал иллюзии относительно того, как проголосуют двадцать пять членов ЦК РКП(б). Конечно же, так, как скажет Владимир Ильич. А разве не мнение вождя Советской России выражали Орджоникидзе, Киров, Фигатнер и приехавший из Москвы Сталин?

Нариманов все прекрасно понимал и апеллировал к ЦК РКП(б) единственно, чтобы получить отсрочку. До утра. А на следующий день, 5 июля, случилось чудо. Вскоре после начала очередного пленарного заседания слово попросили Орджоникидзе и Назаретян. Вдвоем они возбудили пересмотр «постановлений предыдущего пленума о Карабахе». Присутствовали те же восемь товарищей плюс Сталин. Однако на этот раз Кавбюро утвердило резолюцию прямо противоположную той, что одобрило накануне: «Исходя из необходимости национального мира между мусульманами и армянами… Нагорный Карабах оставить в пределах АССР предоставив ему широкую областную автономию с административным центром в г. Шуше». За проголосовало четверо, трое воздержалось, против – никого…[209]

Протокол вечернего заседания пленума Кавбюро ЦК РКП(б) от 4 июля 1921 г. [РГАСПИ]

Что же случилось в тифлисских кулуарах власти в ночь с 4 на 5 июля 1921 года? Ясно, что Орджоникидзе, Кирова и иже с ними изменить точку зрения заставили. Даже Сталин не смог помочь. Какая же угроза со стороны Нариманова произвела такое действие? Напомню, 3 июля после совещания с представителями местных партийных и профессиональных организаций пленум Кавбюро постулировал «независимость кавказских республик (Грузии, Азербайджана и Армении)». Следовательно, Азербайджан, будучи суверенным советским государством, имел полное право на собственную внешнюю политику и выбор главного союзника. Пока им являлась РСФСР. Однако южнее располагалась кемалистская Турция, близкая Азербайджану и этнически, и конфессионально. Москва готова ущемлять насущные интересы Баку? Что ж, советский Азербайджан переориентируется на другого покровителя, на антиимпериалистическую Анкару, и уйдет под крыло Мустафы Кемаля вместе со своими богатыми нефтепромыслами…

Было бы странно со стороны Нариманова не использовать этот сильный, хотя и рискованный «аргумент», чтобы переубедить лидеров Кавбюро. Переубедить-то переубедил, но и в Тифлисе, и в Москве на дерзкий шантаж популярного тюркского лидера, коммуниста с националистическим уклоном, обратили внимание, опасность, исходившую от азербайджанского вождя, осознали и поспешили её, пока не поздно, предотвратить. «Лекарство» применили эффективное. Авторитет Нариманова в республике должен уравновесить, в идеале превзойти, авторитет другого коммуниста, коммуниста-интернационалиста, верного Советской России.

Долго искать подходящего кандидата не пришлось. Им оказался, конечно же, Киров. Во-первых, в астраханский период он познакомился и сдружился со многими бакинцами. Во-вторых, еще в сентябре 1920 года в Баку, беседуя с Зиновьевым, он выступал за аккуратную нейтрализацию Нариманова, считая, что иначе тот «может окончательно запутать там все, и после труднее будет расхлебывать эту кашу». В-третьих, у Кирова техническое образование, что немаловажно для завоевания доверия жителей нефтяного края. В итоге, используя «существующие партийные отношения между Цека компартий» Закавказья с ЦК РКП(б), 24 июля 1921 года в Баку совершилась на первый взгляд заурядная ротация: Григорий Каминский уступил пост секретаря ЦК АКП Сергею Кирову. В действительности в независимом Азербайджане начался процесс установления двоевластия, с тем чтобы позднее, «при первом удобном случае отозвать Нариманова в Москву», не спровоцировав широкого недовольства «среди азербайджанских масс» и открытого возмущения «среди правящих товарищей мусульман»[210].

Начало протокола заседания пленума Кавбюро ЦК РКП(б) от 5 июля 1921 г. [РГАСПИ]

Очень интересный вопрос: кто же назначил Кирова секретарем ЦК АКП? Совнарком во главе с Лениным? Нет. Политбюро ЦК РКП(б) во главе с ним же? Нет. Оргбюро ЦК РКП(б) во главе со Сталиным? Тоже нет. И даже не Кавбюро ЦК РКП(б) во главе с Орджоникидзе. Назначение произвели на совместном заседании Политбюро и Оргбюро ЦК АКП во главе с… Наримановым. Все, что могла сделать Москва, – это послать Мироныча в Баку в качестве посредника.

В столице Азербайджана бушевал нешуточный конфликт между властью центральной в лице Совнаркома и ЦК АКП и властью местной, столичной, в лице Бакинского городского совета и Бакинского городского комитета АКП. Нариманов никак не мог найти общий язык с армянской диаспорой, сплотившей вокруг себя бакинских коммунистов. Вместо поиска компромисса боролся с её лидерами. В 1920 году выжил из Баку А.И. Микояна, в 1921‐м – С.А. Саркиса. Кстати, Кавбюро удовлетворило пожелание Нариманова «о снятии т. Саркиса» 3 июня, в день рассмотрения «зангезурского вопроса». Правда, «снять» вместе с вожаком самых активных его сторонников – Джабиева, Ахундова, Агамирова, Шатуновскую и Лордкипанидзе – отказалось. Предложило АзЦК перераспределить их «без ущерба для бакинской организации». В итоге «бакинцев» вновь возглавил армянин Л.И. Мирзоян, председатель азербайджанских профсоюзов, и противостояние «столицы» со «страной» ушло на очередной круг.

«Передвинуть сюда Кирова» Орджоникидзе планировал ещё в апреле. Однако отъезд «миротворца» ни в апреле, ни в мае, ни даже в июне не состоялся. Конец отсрочкам положил инцидент 5 июля, когда Нариманов сумел «выломать руки» большинству Кавбюро и заодно Сталину. Не исключено, что тогда же в качестве ответной уступки Нариманов согласился принять Кирова в Баку в той самой роли посредника, способного положить конец бесконечной, порядком измотавшей всех «войне» двух партий.

Приехав в Баку, 19 июля Киров присутствовал на заседании Политбюро, а 20 июля на совместном заседании Политбюро и Оргбюро ЦК АКП. Впрочем, ни то ни другое ничего не решили за неявкой Левона Мирзояна.

Новый лидер «бакинцев» пришел 24 июля и во время обсуждения даты созыва очередного пленума произнес: «Созыв пленума необходим… ЦК не руководит и не влияет на работу… в самом ЦК неизвестно, кто секретарь. В настоящее время там четыре секретаря… Помимо этого имеется ряд важных экономических вопросов, которыми ЦК сейчас не занимается…» Прямой выпад против Г.Н. Каминского, верного сторонника Нариманова, спровоцировал спор о персональных достоинствах секретаря ЦК. Мирзояна поддержали Джабиев, Егоров и наркоминдел Гусейнов, в один голос подтвердившие: «Присутствие Каминского мешает работе. Если Каминского не будет, работу можно будет наладить». Вступился за Григория Наумовича один Нариманов. Впрочем, Каминский в раздражении выразил готовность «в течении 10 часов» покинуть Баку, будь на то воля ЦК.

В разгар возникшей перепалки Нариманов вдруг произнес:

– Давайте прекратим дальнейшие прения… Предлагаю товарищу Кирову принять завтра же дела ЦК, а товарищ Каминский займется работой в Совете.

Сергей Миронович сориентировался в ситуации мгновенно. Это – проверка! И не заглотнул наживку.

– После того, что я услышал на этом заседании, не считаю возможным для себя принять дела ЦК. И даже если будет постановление ЦК, считаю возможным не подчиняться этому постановлению. В конце концов, я нахожусь в распоряжении Кавбюро ЦК.

– А если это будет постановление Кавбюро?

– Кавбюро может это постановление пересмотреть!

И тут, словно по сигналу, Каминский заявил: «С завтрашнего дня я прекращаю работу в ЦК». За ним тотчас в отставку подала и заместитель секретаря Виктория Цейтлин, после чего слово вновь взял Нариманов:

– Предлагаю просить товарища Кирова ввиду создавшегося положения дела ЦК принять.

Руки подняли все члены Политбюро и Оргбюро, единогласно[211]. В тот же вечер по Юзу наш герой поведал Орджоникидзе:

Протоколы заседания Политбюро и Оргбюро ЦК АКП, 24 и 26 июля 1921 г. [РГАСПИ]

«Сегодня… по случайному поводу, а именно по вопросу о созыве пленума, началась невероятная склока, продолжавшаяся часа три. Обе стороны выговорились до конца. Бакинцы устами Гусейнова поставили вопрос о Каминском, видя в нём главного виновника склоки… Если бы вопрос голосовать, то большинство было бы за бакинцами. Нариманов заявил, что… вопрос стоит, по его мнению, так – или он, или Гусейнов, и что только съезд может разрешить этот спор. 15 августа решено созвать пленум. Конечно, пленум мало поможет делу»[212].

Это – все. О главном, о своем избрании секретарем, Киров умолчал… А уже через день, 26 июля 1921 года, он впервые вел в качестве председателя заседание, опять совместное, обеих коллегий ЦК АКП.

Судя по кировской телеграмме, Нариманова вынудили пригласить посредника из Москвы Кирова в секретари ЦК АКП. Позиция Мирзы Гусейнова оказалась решающей и, похоже, неожиданной для главы республики. Именно она пошатнула наримановское большинство на заседании, а отчаянная попытка вождя Азербайджана выставить «гостя» заурядным карьеристом, чтобы повлиять на мнение колеблющихся, успехом не увенчалась.

Нариманов капитулировал, но вскоре обнаружил, что «арбитр» ведет себя пристойно, закулисных интриг чурается и даже больше. На Кавбюро 15 августа инициировал «отзыв из Баку» помимо Каминского и зачинщиков «фракционности» из столичного горкома: Гутина, Агамирова, Султанова и Шатуновскую. Это при том, что сам Нариманов соглашался дать им ещё один шанс.

На пленуме 21 августа после переизбрания Политбюро выяснилось, что трое из пяти членов – явные противники Нариманова (Гусейнов, Ахундов и Егоров). Председатель АзСНК на другой день обратился за содействием к Кирову, и тот 23 августа организовал переголосование, которое кандидата в члены Политбюро Касумова (протеже Нариманова) повысило до члена Политбюро, а Егорова понизило до кандидата. Таким образом, баланс восстановился: Нариманов и Касумов против Гусейнова и Ахундова, а «золотой голос» – у секретаря ЦК Кирова! При этом, надо признать, Сергей Миронович им нисколько не злоупотреблял. Да в том и не было нужды[213].

Конечно же, конфликт азербайджанского Совнаркома с бакинским горкомом не исчерпал себя. «Фракции» Нариманова и Мирзояна по-прежнему пикировались между собой, чем постепенно дискредитировали друг друга и в глазах населения, и в глазах Москвы. А Киров? Киров ограничивался функциями добросовестного мирового судьи, ослабляющего пожар «войны», но… не способного погасить его. Понятно, что ожидало «драчунов» со временем – принудительный развод. Причем, кто должен уехать из Баку, легко догадаться. Конечно, Нариманов. Но не прежде, чем Киров нарастит свой авторитет в республике до уровня достаточного, чтобы смену «вождя» народ воспринял спокойно, без возмущения и протестов. Ясно, что, сидя за столом в уютном кабинете в доме № 1 на Коммунистической улице, где размещался ЦК АКП, сего эффекта не добиться.

Кирову предстояло завоевать симпатии в первую очередь тюрок-мусульман. Диаспоры христиан – русская и армянская – доверяли Миронычу априори. Как же переключить внимание огромной, в основном крестьянской массы со «своего» «националиста» Нариманова на «чужака» и «интернационалиста» Кирова? Процитируем воспоминания И.М. Варейкиса, заместителя председателя Бакинского совета: «В Баку тов. Киров повернул немедленно работу всех партийных, хозяйственных, профессиональных организаций на нефть, и очень скоро в несколько раз увеличилась добыча нефти. Он настойчиво «напирал», как любил сам выражаться, на сооружение оросительной сети в Муганской степи и развитие хлопководства»[214].

«Для орошения Муганской степи» Кавбюро 5 сентября 1921 года в присутствии Кирова запросило у Москвы полтора, лучше два миллиарда рублей, а ЦК АКП поручило добиться от азербайджанского Совнаркома ассигнования на то же дело шестнадцати миллиардов рублей. В Москве с Лениным вопрос решал сам Орджоникидзе. По прикидкам особой комиссии к работам предстояло подключить около восьми тысяч человек, крестьян окрестных селений. Совет труда и обороны (СТО) 3 октября одобрил первоочередные меры и финансирование на ближайший год:

1. «Обвалование Аракса и части Куры».

2. «Очищение каналов северной части Мугани», то есть системы имени Шаумяна, «как наиболее заселенной».

А теперь представим, ноябрь или декабрь 1921 года. Вдоль заросшего камышом, кустарниками, деревьями русла канала имени Шаумяна (до революции – голицынского) в сыром, а то и полужидком грунте копошатся десятки, сотни людей, срубая «расцветшую» за время Гражданской войны растительность, выкорчевывая пни и корни. И вот среди них появляется невысокий крепыш в простом френче, сначала заводит разговор с одним рабочим, другим, потом берет в руки топор и с час или больше помогает всем в очищении канала. Кто такой? Да, новый секретарь большевиков из Баку Киров!

Приехал так раз, через какое-то время ещё. В поисках дешевой популярности? Если бы. В перерыве рубки поинтересовался, чего не хватает, как устроен быт. Глядишь, спустя день, ну, несколько на стройку подвезут тот самый недостающий инструмент или в полевой столовой заметно улучшится питание. И какое после этого сложится у местных мусульман-землепашцев, хлопководов мнение о новом важном начальнике, Мироныче, как именовали его начальники рангом пониже?

С нефтепромыслами та же история. Из примерно двадцати пяти тысяч сотрудников «Азнефти» – половина, если не больше, полуквалифицированные или неквалифицированные рабочие. И многие – из крестьян, те же мусульмане. Особый контингент – тартальщики, те, кто черпает, собирает из скважин нефть. Они давали до половины нефтедобычи. Но постепенное введение насосов ставило профессию под угрозу исчезновения. Тартальщиков всего тысячи полторы. Немало выходцев из крестьянских поселений той же Мугани, из-под Гянджа, Кубы или Шуши. Однако они тесно связаны с родными местами, и их мнением пренебрегать опрометчиво. В то же время почти все к процессу механизации относились настороженно. Боялись потерять работу. Так начальству и говорили, когда им предлагали перейти на глубоконасосные качалки:

– Если этот дьявол будет поставлен на свои чугунные лапы, нам больше на промысле делать нечего, нас сейчас же уволят.

Положение в который раз спас Киров. Приезжал на собрания, выступал перед рабочими:

– Почему вы против глубоких насосов? Неужели вам легче стоять у тартальных станков по восьми часов? Неужели не лучше держать в руках масленку и гладить насос, который за вас тартает, чем самим тартать?

А из рабочей среды доносилось:

– У меня вот семья большая, а насосы не дадут заработать!

– Безработицы не будет! Не бойтесь, увольнять никого не будем. Наоборот, вы получите новую, более интересную квалификацию… Нам нужно строить новые фабрики и заводы. Нам нужны будут квалифицированные и грамотные рабочие, а не тартальщики – темный народ… Нам нужно будет много нефти для тракторов и паровозов. Нам нужны будут монтеры, слесари и токари… Мы откроем курсы, где вы будете учиться новому способу добычи нефти… Вы не должны бояться насоса… Если кто боится, сомневается или будет обижен, я даю вам свой адрес, приходите прямо ко мне…

С.М. Киров и М.В. Баринов у буровой № 27. Баку, июль 1924 г. [РГАСПИ]

В общем, Мироныч убедил коллективы опробовать насос, а затем исполнил обещание в части переобучения. Как вспоминал один из тартальщиков, тюрок, «освобождающиеся от тартания переводились на другие работы – в масленщики, слесаря, в подручные слесарей и токарей, а некоторые отправлялись на курсы и в школы. Никто не был уволен»[215].

Пока наш герой в течение осени – весны заручался доверием мусульманского населения Азербайджана, «склока» Нариманова с «бакинцами» разрасталась и уже в октябре 1921 года потребовала вмешательства Кремля. Председатель СНК Азербайджана через верного Касумова переслал 29 сентября председателю СНК РСФСР, по сути, ультиматум: либо «Бакинский комитет… совершенно распустить», а «незаменимого» Каминского вернуть в Баку, либо он со всей командой коммунистов-мусульман «откажутся от работы», подают в отставку.

Ленину пришлось искать компромисс. Киров принять республику ещё не мог. Постановлениями Политбюро от 15 и 17 октября Гусейнова и Ахундова вызвали в Москву «для разъяснения неправильной коммунистической политики в Азербайджане», местным коммунистам в очередной раз предписали добиться «строжайше полного прекращения всякой фракционной борьбы в Баку и Азербайджане», по рекомендации Нариманова членами Кавбюро назначили двух азербайджанцев, обязанных «содействовать… в устранении фракционности». Кроме того, Азербайджан приобрел долю «в бакинской нефти» с правом продажи «на рынках РСФСР», Украины, Белоруссии, Закавказья и через Внешторг за границу…

Спустя полгода, когда позиции Кирова окрепли, а степень его поддержки среди населения и христианского, и мусульманского практически сравнялась с поддержкой Нариманова, час большой рокировки пробил. Наримана Наджафовича перевели не в Москву, а в Тифлис. После образования Федеративного союза Закавказских республик его 12 марта 1922 года избрали председателем Союзного совета, располагавшегося в столице Грузии. Окончательный переезд главы Закавказской Федерации туда состоялся летом 1922 года, по возвращении из Генуи, где в составе советской делегации он принимал участие в знаменитой международной конференции.

Новым председателем Совнаркома Азербайджана с 6 мая 1922 года являлся Газанфар Мусабеков, прежде нарком продовольствия, который, естественно, на роль лидера, вождя советского Азербайджана не претендовал. Лидером республики автоматически стал секретарь ЦК АКП С.М. Киров[216]. Отныне угроза, даже потенциальная, потери Советской Россией столь важного нефтеносного региона, ухода Азербайджана в сферу влияния кемалистской Турции более не существовала.

С 27 марта по 2 апреля 1922 года в Москве заседал XI съезд РКП(б). Главная тема – итоги первого года Новой экономической политики (НЭПа), политики уступок частному сектору. Кирова на форум делегировал Азербайджан. В последний день работы съезд переизбрал ЦК, расширенный до двадцати семи членов. Несмотря на открывшиеся вакансии, Мироныч повышения не удостоился, сохранив прежний статус кандидата в члены ЦК РКП(б). И, похоже, не случайно.

С декабря Ленин дважды брал отпуск по болезни. Головные боли, слабость, переутомление серьезно снизили трудоспособность предсовнаркома. Что ж, год назад, весной 1921 года, он не рискнул под предлогом профсоюзной дискуссии попытаться развенчать святую веру ближайших соратников и рядовых коммунистов в могущество и справедливость коллективизма, коллективного руководства. Не рискнул, хотя весной 1918 года чуть ли не в одиночку отстоял перед партией Брестский мир…

И вот теперь во время участившихся периодических отсутствий вождя в реальный высший властный орган молодой республики постепенно начало превращаться Политбюро. Но Политбюро – коллегия, в которой все решает большинство. Любое нормальное, естественное большинство формируется по ходу дискуссии, которую ведут между собой оппоненты, фракции. А Ленин на Х партсъезде фракции запретил. Только жизнь брала свое. В Политбюро – пять членов: Ленин, Троцкий, Зиновьев, Каменев, Сталин. У них – три заместителя: первый – Молотов, второй – Калинин, третий – Бухарин. Для большинства нужно три голоса. Для эффективного руководства – поменьше обсуждений. И перед нами закономерный итог: Каменев, Зиновьев, Сталин образовали триумвират, чтобы как можно быстрее принимать нужные решения.

Ленин осознал, чем чревата для него подобная практика поздно, уже по окончании съезда на пленуме 3 апреля 1922 года. Что характерно, Киров – редкий гость на пленумах – в нём участвовал и вместе со всеми разбирался в инциденте, случившемся накануне, когда XI съезд, избирая членов ЦК, одновременно проголосовал и за трех секретарей – Сталина, Молотова и Куйбышева. Да, Лев Каменев тут же оговорил, что соответствующее «указание на некоторых билетах… является лишь пожеланием известной части делегатов», которое «не должно стеснять пленум ЦК в выборах». Тем не менее большинство из тридцати членов и кандидатов в члены ЦК, «приняв к сведению» комментарий Каменева к пункту второму повестки дня «об обязательности для пленума ЦК отметки на списке членов ЦК, принятом XI съездом, о назначении секретарями т.т. Сталина, Молотова и Куйбышева», в секретари определило именно их.

Вслед за этим на пленуме началась явная импровизация. Во-первых, собрание решило «установить должность генерального секретаря и двух секретарей». Во-вторых, в нарушение резолюции восьмого партийного форума 1919 года подняло «число членов Политбюро» с пяти до семи. Причем шестым и седьмым стали два рядовых члена ЦК – А.И. Рыков и М.П. Томский, в обход так и оставшихся кандидатами Молотова, Калинина и Бухарина. Очевидно, что обе инициативы принадлежали Ленину. Цель вождя понятна: уравновесить в Политбюро один триумвират другим, противопоставить фракции старой гвардии свою фракцию. А ещё поссорить между собой секретарей, стравив двух «простых» с «генеральным», которым выбрали Сталина, члена триумвирата. Для чего с подачи Ильича секретарей обязали не вести «никакой работы, кроме, действительно, принципиально руководящей», что подразумевало более частые и продолжительные заседания троицы в рамках Секретариата. И по той же причине генсеку поручили «немедленно приискать себе заместителей и помощников, избавляющих его от работы, за исключением принципиального руководства, в советских учреждениях», то есть в Наркомнаце и Рабкрине.

Из протокола пленума ЦК РКП(б) от 3 апреля 1922 г. Рукописный черновик. [РГАСПИ]

Увы, в объединении Каменева, Зиновьева и Сталина Ленин разглядел прямую угрозу себе. Потому и взялся за формирование собственной фракции, чтобы затем, опираясь на неё, высокий личный авторитет и резолюцию о единстве партии, разгромить оппозицию триумвиров. Кстати, и Киров – друг Орджоникидзе, единомышленник Сталина – пострадал за то же. Вождь просто не позволил усилить ЦК несомненным приверженцем осмелевшей старой гвардии, почему тот по-прежнему довольствовался статусом кандидата в члены ЦК, хотя уже возглавлял одну из ключевых для Советской России республик, Азербайджанскую[217].

Расчет Ленина, похоже, строился на том, что споры на Секретариате вобьют клин между Сталиным и дуэтом Молотов – Куйбышев, после чего оба обратятся за поддержкой к предсовнаркома. И тогда во всех коллегиях ЦК возникнет ленинское большинство, так что Ильич сможет диктовать триумвирату условия. Однако без малого через два месяца, в конце мая 1922 года, Ленин снова заболел, и заболел серьезно, с проявлением паралича и затруднением речи. В итоге позиции триумвиров не ослабли, а окрепли, что, естественно, отразилось и на перспективе серьезного размежевания внутри Секретариата: оно откладывалось до выздоровления вождя…

Между прочим, с весны 1922 года принято отсчитывать время правления Иосифа Виссарионовича, полагая, что звание генсека обеспечило ему безграничную власть. Якобы от этого поста зависело, кого и на какую ответственную должность перебросит партия. Отнюдь. Во-первых, кадровый подбор – прерогатива не генсека, а Секретариата, то есть коллегии, состоящей из трех членов – Сталина, Молотова и Куйбышева. Для принятия решения, при всем уважении к авторитету генсека и, куда важнее, члена Политбюро Сталина, все равно необходимо большинство в два голоса. Во-вторых, Секретариат не решал, а рекомендовал Оргбюро. А в Оргбюро заседало семь человек. И здесь нужно большинство в четыре голоса. В-третьих, на любое решение Оргбюро мог наложить вето любой член ЦК, переадресовав его на утверждение в Политбюро, где с апреля 1922 года для большинства требовалось не три, а также четыре голоса.

Вячеслав Михайлович Молотов. [РГАСПИ]

Как видим, Сталин самостоятельно расставлять своих людей по всем ключевым должностям никак не мог. Надлежало заручиться согласием достаточно большого круга соратников, вовсе не склонных потворствовать установлению чьей-либо единоличной власти. Кирову в Баку было куда проще. По причине серьезного кадрового «голода». На пленуме ЦК АКП, длившемся с 19 по 23 августа 1921 года, пытались организовать секретариат по московскому образцу, из трех членов, но тщетно.

«Секретариат у нас ввести очень трудно. Трех свободных товарищей из членов ЦК мы не найдем», – признался Буният-Заде, сторонник Нариманова.

«При наших материальных ресурсах нам едва ли удастся организовать секретариат. В течение этого времени, как товарищ Киров здесь, мы не сумели выделить даже одного человека, чтобы он работал в качестве заместителя секретаря», – заявил Егоров, противник Нариманова. В общем, оставили до осени, до очередного съезда партии, Кирова единственным секретарем ЦК АКП. Казалось бы, уникальный шанс – расставляй по ключевым позициям «своих» протеже. Не расставил, ибо, во-первых, где они, «свои»? А главное, над секретарем возвышались ещё две структуры – Оргбюро и Политбюро, каждая из пяти членов, в каждой хрупкое равновесие между фракциями Нариманова и Мирзояна, и каждая нуждалась в секретаре-арбитре. Секретарь-интриган с честолюбивыми помыслами или секретарь, ангажированный кем-то, никого не интересовал и рисковал неминуемым скорым фиаско [218].

В Москве примерно та же история, и «своих» неизвестно, где искать, и примирять треуголку Бонапарта просто некогда. То в одном губкоме, то в другом вспыхивают конфликты, вникать в которые и улаживать – обязанность как раз Секретариата ЦК РКП(б), и не одного Сталина, а всей коллегии – Сталина, Молотова, Куйбышева. Весной 1922 года одна из таких «склок» парализовала работу Астраханского губкома. Возникла она после IX губернской партконференции (15–19 февраля). На ней при переизбрании губкома местная контрольная комиссия дала отвод четверке кандидатов, среди которых оказался уважаемый в губернии и городе профсоюзный лидер Ф.А. Трофимов.

ГКК возглавлял молодой эмигрант-немец, «спартаковец» Гейнрих. Похоже, противники старого знакомого Кирова воспользовались неопытностью и принципиальностью иностранца, чтобы избавиться от сильного соперника. Предлогом для остракизма стал банкет на последнем профсоюзном съезде, превратившийся, по мнению некоторых, «в безобразную попойку». Вот на этом основании Трофимова и не допустили к выборам. Явная несправедливость возмутила астраханских ветеранов – нового секретаря губернской контрольной комиссии П.А. Унгера, бывшего секретаря горкома А.И. Соколова, которых поддержал новый секретарь губкома Ляк. Противную «фракцию» образовали в основном «приезжие» во главе с завотделом агитпропа Емельяновым. Они стали настаивать на «переброске» из Астрахани оппонентов, прежде всего Трофимова и Соколова. Губернские «партинквизиторы» и часть губкома, меньшая, воспротивились. Тогда Емельянов отправился в Москву, за ним поспешили Ляк и Соколов. Выслушав Емельянова, Секретариат 8 марта одобрил «переброску»; выслушав Ляка и Соколова, Оргбюро 4 апреля «переброску» отменило. Между тем в Астрахани ГКК исключила Емельянова из партии. Губком в ответ избрал его секретарем вместо Ляка.

Из Москвы на Волгу срочно выехал особо уполномоченный ЦК Леонов. Попытка примирить обе стороны успехом не увенчалась, после чего 23 мая на заседании Секретариата ЦК РКП(б) инспектор посоветовал отозвать из Астрахани всех – и Трофимова с тремя профсоюзными соратниками, и Емельянова, и Унгера, а из Москвы на замену прислать Муравьева и Сергиевского, «рекомендуя первого секретарем губкома, а второго предгубисполкома».

Что касается Соколова, то Леонов предложил «командировать в Астрахань кандидата в члены ЦК РКП товарища Кирова на одну неделю на предмет намечения дальнейших практических мероприятий по оздоровлению астраханской организации и в частности для выяснения вопроса об отзыве товарища Соколова в распоряжение ЦК». Сохранился собственноручный оригинал «предложения Леонова по докладу о состоянии астраханской организации», адресованный Оргбюро ЦК РКП(б) и написанный на листке в клеточку, почти без помарок, в день доклада, 23 мая 1922 года[219]. Из документа следует, что инициатива о Муравьеве и Сергиевском принадлежит именно Леонову, а не Сталину. К тому же в повестке дня вопрос стоял под номером двадцать третьим. А всего три секретаря рассмотрели шестьдесят пять. И понятно, почему Сталин, Молотов и Куйбышев санкционировали все восемь рекомендаций Леонова без дополнений и без поправок. Им было явно не до того, чтобы вникать в детали и тем более подумать о том, что на открывшуюся вакансию секретаря губкома можно назначить «свою» креатуру, а не Леонова…

Зато куда интереснее два иных обстоятельства. Леонов, скорее всего, озвучил пожелания астраханцев, а те вспомнили не о Куйбышеве – секретаре ЦК РКП(б), а о Кирове – секретаре ЦК АКП, который, «когда ошибка допущена или совершена… быстро её признает и делает из неё соответствующие выводы» (из «карточки характеристики», май 1923 года). Во-вторых, примечательна реакция Сталина. Он не возразил против того, чтобы отвлечь на целую неделю неформального лидера Азербайджана от более важной работы, чем заурядная инспекционная поездка в один из провинциальных губкомов. Генсек счел полезной данную командировку, хотя Секретариат уже предрешил судьбу всех участников склоки, кроме А.И. Соколова и Ляка. Но неужели ради Соколова и Ляка Кирову надлежало отлучиться из Баку?

Предложения уполномоченного ЦК РКП(б) Леонова о мерах по прекращению конфликта в астраханской организации, 23 мая 1922 г. [РГАСПИ]

Кстати, Леонова секретари ЦК отправили в Астрахань повторно «для согласования с тов. Кировым проведения в жизнь постановления ЦК». Однако ничего «согласовать не пришлось, так как тов. Киров приехал очень поздно», в середине июня. Судя по протоколам бюро губкома, оно во главе с Емельяновым 1 июня «согласилось, в основном, с постановлением ЦК», все ещё настаивая на «переброске» и Соколова с Ляком, 7 июня заслушало и приняло к сведению «информацию тов. Леонова о постановлении ЦК», 12 июня «предложило немедленно выехать» из Астрахани всем уже отозванным по постановлению ЦК, а 16 июня в присутствии Кирова и Муравьева созвало на 19 июня пленум для переизбрания бюро губкома[220].

Из телеграммы Кирова Сталину, Баку, 27 июня: «Поручение ЦК… мною получено и на месте принято ряд мер к оздоровлению астраханской организации… Дальнейших отзывов из Астрахани, полагаю, производить не следует, так как последним отзывом снята вся ответственная верхушка. В частности, Соколова… не отзывать, так как он единственный из оставшихся серьезный работник, знающий местные условия. Такое же мнение у Муравьева… Муравьев начал работу хорошо, пользуется поддержкой… Губком реконструирован, введены Муравьев и Сергиевский… Муравьев и Сергиевский избраны также в бюро губкома. Можно надеяться, что склока ликвидируется»[221].

Всего Киров «провел в Астрахани восемь дней», и одним урегулированием внутрипартийной склоки визит нашего героя не ограничился. Похоже, астраханцы воспользовались моментом, чтобы попутно решить и другие наболевшие проблемы. В частности, с подачи Кирова членами губкома стали два мусульманина, также мусульман ввели «в губисполком и на ответственные посты в отделы исполкома», а ещё решили «издавать партийно-советскую газету на татарском языке».

А вот и главная причина желания астраханских коммунистов вновь встретиться с Миронычем. Процитируем его доклад от 1 июля 1922 года: «Большую оппозицию в среде партийных товарищей вызывает работа областрыбы. Сочувствие находит вопрос о раскрепощении мелкого ловца. Коммунисты рыбацких сел, конечно, все за раскрепощение… В период моего пребывания в Астрахани была забастовка бондарей ввиду несвоевременной выплаты заработной платы. Среди рабочих, в том числе партийных, а также в руководящих кругах профсоюзов существует ходячее мнение: «областрыба самый богатый в крае орган, но рабочим не платит».

Мною указано, что вопрос о нашей политике в рыбном деле решает Москва, куда и нужно представить свои соображения, не стараясь сделать эти вопросы основанием группировок в партии.

В Москве же вопрос о нашей политике в рыбном деле надо, безусловно, поставить и разрешить»[222].

Итак, раскол в Астрахани из-за персональных амбиций преодолен. Однако замаячил новый, из-за политики в рыбном хозяйстве. И Киров предупреждает ЦК, что губком может опять парализовать после образования в нём двух фракций – сторонников и противников местного руководства рыбной промышленностью. Москва должна немедленно вмешаться и рассудить спор астраханцев о «якобы» или действительно «неправильной политике областрыбы».

Закономерен вопрос: ЦК вмешается, рассудит, а дальше?.. А дальше возникнет другой спор, другая склока внутри губкома, который, сосредоточившись на одной проблеме, замедлит решение прочих или отодвинет за недосугом их в сторону. И вновь управление губернией пойдет вкривь и вкось, постепенно подпитывая и усиливая недовольство населения – и партийного, и беспартийного – советской властью. Не потому ли Сталин не препятствовал командировке Кирова в Астрахань? Мироныч съездил и убедился, что «склочную кашу» (выражение Леонова) приходится расхлебывать не только в Политбюро и Оргбюро ЦК АКП, но и в комитетах других регионов, что она – не досадный эпизод, а «родимое пятно» укоренившейся во всех советских республиках формы правления – коллективной, все решающей по большинству голосов. Пока эта «каша» заваривается в провинции, не так страшно: есть высокий арбитр – ЦК РКП(б), готовый вовремя пресечь распри. Правда, ЦК – тоже коллегия, а значит, совсем не застрахован от аналогичного противостояния. Особенно после выздоровления Ленина, невзирая на резолюцию о единстве почти сформировавшего собственную фракцию. И что тогда?..

Протоколы бюро астраханского губкома от 26 февраля, 8 мая и 1 июня 1922 г. [РГАСПИ]

Осенью далекого 1905 года молодой большевик Сергей Костриков пережил шок, увидев, в какой «ад» могут завести благие пожелания. Поездка в Астрахань летом 1922 года аналогичным шоком, конечно, не стала. Но благодаря этой командировке видный большевик Сергей Киров мог убедиться, насколько опасна всеобщая вера в то, что коллективное руководство приведет в коммунистический «рай»…

Ну а Секретариат ЦК – те же Сталин, Молотов, Куйбышев – черту под астраханскими событиями подвел 7 июля 1922 года. Соколова оставили «для работы в Астрахани». Ляка отозвали «в распоряжение ЦК», Совету труда и обороны предложили «выяснить вопрос о возможности отмены монополии на торговлю рыбой в Астраханской губернии»[223].

Из письма Ленина Каменеву 12 июля 1922 года: «Ввиду чрезвычайно благоприятного факта, сообщенного мне вчера Сталиным из области внутр[енней] жизни нашего Ц[ентрального] к[омитета], предлагаю ЦК сократить до Молотова, Рыкова и Куйбышева, с кандидатами Кам[еневым], Зин[овьевым] и Томск[им]. Всех остальных на отдых, лечиться». Эта крайне важная встреча Сталина с Ильичом произошла в Горках в половине первого дня 11 июля и длилась около часа. Уже из процитированного видно, что она сняла угрозу «возникновения групп с особыми платформами» внутри ЦК РКП(б).

Генсек умело использовал позволение врачей на одно свидание Ленина с кем-то из соратников и желание вождя получить полное представление о том, что творится в партии, республике, мире. Кто без прикрас и недомолвок поведает вождю обо всем? Сталин. Посему Ленин и пригласил в Горки именно Кобу, который за час общения умудрился развеять все тревоги и опасения Владимира Ильича. Да так успешно, что больной в шутку призвал ЦК доверить всю власть на все лето Секретариату с Рыковым, то есть им двоим – Ленину и Сталину.

Впрочем, шутки шутками, а сближение между ними наметилось серьезное. Ильич «уже настолько хорошо опять чувствует себя, что каждый день шлет письма Кобе», – сообщал 19 июля Орджоникидзе Амаяк Назаретян, новый помощник Сталина, «переброшенный» в аппарат ЦК из членов Кавбюро в исполнение постановления апрельского пленума. Корреспондент не сильно преувеличивал. Ленин действительно взял за правило чаще видеться, чаще переписываться с генсеком и даже решать, кто и когда приедет в Горки, тоже доверил ему.

В чем секрет сего фавора? Похоже, Сталин сумел внушить вождю мысль, что справиться с триумвиратом можно не парализуя работу Секретариата. Ведь для этого не обязательно ссорить между собой секретарей ЦК, эффективней стравить кого-то с лидером беспокоящей Ленина троицы. А лидер – Л.Б. Каменев, член Политбюро и председатель Моссовета. Кто идеальный кандидат на роль оппонента? Л.Д. Троцкий. Идея Ильичу понравилась, и 28 августа он предложил поручить «двойке» Каменева и Троцкого урегулирование конфликта, возникшего между Радеком и Караханом, то есть между ИККИ (Коминтерном) и НКИД. И впредь «без их общего согласия запретить в промежутки между Политбюро что-нибудь дипломатическое делать». Дальше – больше. Пятого сентября Ильич хочет «ускорить «замство», назначение опять же Каменева и Троцкого своими заместителями в Совнаркоме и СТО. Политбюро принимает соответствующее решение 14 сентября 1922 года. Однако председатель РВС республики «категорически отказался» от подобной чести. К явному разочарованию и предсовнаркома, и генерального секретаря ЦК…[224]

Какова цель маневра Сталина? Независимым советским республикам – российской, украинской, белорусской и закавказским – предстояло объединение. На каком принципе? Нарком по делам национальностей выступал за автономизацию, то есть за вхождение республик в состав РСФСР, с подчинением их Совнаркомов и ЦИК СНК и ЦИК РСФСР, при сохранении своеобразия в области «языка, культуры, юстиции, внудел, земледелия и прочее». Но что об этом думал Ленин? Одно слово вождя могло помешать или, наоборот, гарантировать реализацию сталинского плана. А как убедить Ленина поддержать автономизацию? Если все республики единодушно согласятся на данный вариант, то и вождю не зачем будет возражать.

Одобрений нужно получить всего пять – от Белоруссии, Украины, Грузии, Армении и Азербайджана. Кто в этом ряду слабое звено, понятно – мусульманский Азербайджан. Все прочие – христианские, испокон веков связанные с Россией, тяготеющие к ней. Им проще пожертвовать суверенитетом без условий и оговорок. Азербайджан – единственный и этнически, и конфессионально смотрит не на север, а на юг, на Турцию.

Киров обосновался в Баку примерно как год. За небольшой вроде бы срок нарастил в республике весомый авторитет. Его признали своим азербайджанские коммунисты, ему доверяли и тюрки, и армяне, и, конечно, русские, за ним идут рабочие, к нему прислушиваются крестьяне. Но сможет ли он, обуздав среди «товарищей мусульман» и «азербайджанских масс» «тенденции к осуществлению фактической независимости», убедить всех в приемлемости для Азербайджана автономного статуса в рамках Советской России? Пусть Нариманов более не имел официальных постов в Баку, многие в республике по-прежнему считали «азербайджанского Ленина» своим лидером. И внести сумятицу в процесс объединения Нариман Наджафович вполне мог.

Вот что писал Орджоникидзе Сталину из Тифлиса в конце июня: «В Азербайджане до приезда Нариманова все шло, как следует – тихо, гладко. С его приездом, думаю, что склока должна начаться. Он очень не доволен снятием его с предсовнаркома. На пленуме крайкома подал в отставку и попросил дать ему возможность заняться литературой, пока пролетариат не опомнится, не оценит его работу и вновь не призовет к власти. Несмотря на такое заявление, все-таки уговорили его, и он 30 июня обещался приступить к работе. Думаю, что он попытается поволынить». Напомню, Нариманов участвовал в знаменитой Генуэзской конференции и с марта возглавлял Союзный совет Федеративного союза Закавказья.

Международное положение, профсоюзное движение, успехи кооперации, «задачи партийной агитации и пропаганды» обсуждались 4, 5 и 7 августа в Москве в Большом Кремлевском дворце делегатами всероссийской партийной конференции. Киров на форуме присутствовал, однако на трибуну не поднимался. Зато по окончании остался на пленум ЦК, заседавший весь день 8 августа. Судя по повестке (проблемы Внешторга, реформа РККА), ничего интересного для секретаря ЦК АКП ни утром, ни вечером не рассматривалось. Между тем 10 августа 1922 года Политбюро после доклада секретаря ЦК КПУ Д.З. Мануильского и предсовнаркома Украины Х.Г. Раковского «о взаимоотношениях между РСФСР и Украиной» поручило Оргбюро «образовать комиссию», чтобы «к следующему пленуму ЦК подготовить вопрос о взаимоотношениях РСФСР и независимых республик, для оформления его потом в советском порядке».

Это и был старт процессу образования единого советского государства. Комиссия сформировалась 11 августа из членов ЦК (Сталина, Куйбышева, Раковского, Орджоникидзе, Сокольникова) и из одного делегата от каждой республики. Ей надлежало оценить «проект резолюции о взаимоотношениях РСФСР с независимыми республиками», написанный Сталиным. Уже из первого абзаца становилось ясно, о чем идет речь: «Признать целесообразным формальное вступление независимых советских республик Украины, Белоруссии, Азербайджана, Грузии и Армении в состав РСФСР…» Под вступлением подразумевалось упразднение в республиках наркоматов внешних сношений, внешней торговли, путей сообщения, военного, финансового, почт и телеграфа, сохранение, но с прямым подчинением РСФСР наркоматов «продовольствия, труда и народного хозяйства», местных чекистов. Все прочие, как и прежде, располагали самостоятельностью.

Заметим, все члены комиссии от ЦК, кроме Раковского, являлись сторонниками автономизации. Раковский, хотя и считался «отнюдь «нелиповым» украинцем», в открытую пока не возражал, ожидая, что скажет большинство и особенно товарищ Ленин. Украина в лице Мануильского солидаризировалась с тезисами Сталина: да, надо двигаться «в направлении ликвидации самостоятельных республик и замены их широкой реальной автономией». Белоруссия в лице предсовнаркома А.Г. Червякова и секретаря ЦК КПБ В.А. Богуцкого собиралась последовать примеру Украины, если РСФСР поощрит её территориально – Витебской и Гомельской губерниями. В Закавказье тоже наблюдалось некое брожение, и не только в Азербайджане.

По мнению Орджоникидзе, «брыкаться» намеревались грузины. Так что многое, очень многое зависело от того, как поведет себя Баку. И наверняка перед тем, как предлагать на Политбюро создание вышепомянутой комиссии, Сталин основательно побеседовал с обеими ключевыми фигурами Закавказья – главой Федеративного союза Орджоникидзе и главой Азербайджана Кировым. Не для того ли и задержался наш герой в Москве и почтил своим вниманием очередной пленум ЦК?

Что ж, если Мироныч заверил генсека в надежности Баку, он не подвел. Пленум ЦК АКП 11 сентября 1922 года после дискуссии все же признал, что «сейчас момент требует формального закрепления единства Азербайджана с Россией на началах широкой автономии». Орджоникидзе не мешкая постарался развить успех, запросив аналогичную резолюцию у ЦК компартии Армении «к субботе вечеру», чтобы повлиять на позицию ЦК компартии Грузии. Суббота – 16 сентября. В Ереване уложились в срок, и к вечеру 16‐го известили Тифлис о принятых армянскими коммунистами на пленумах ЦК и столичного горкома решениях в поддержку автономизации.

Однако грузинский ЦК собрался на день раньше, в пятницу 15 сентября. Предвидя серьезную фронду, Серго пригласил из Москвы замнаркома финансов Г.Я. Сокольникова, а из Баку – Кирова. Тщетно. И пусть из пятнадцати членов ЦК на заседание не пришли девять (в том числе И.Д. Орахелашвили), шесть кандидатов позволили сформировать кворум. В итоге одиннадцатью голосами против одного (Ш. Элиавы) земляки Сталина постановили «объединение в форме автономизации независимых республик считать преждевременным», а объединение хозяйственное и общей политики необходимо проводить «с сохранением всех атрибутов независимости».

Это означало, что единодушного одобрения плана Сталина не будет, к грузинам примкнет «молчащий» Раковский, и Ленин, обнаружив раскол, во избежание неприятных эксцессов на национальной почве предпочтет уступить противникам автономизации. Самым прискорбным для Сталина было то, что сопротивление в Тифлисе организовал и возглавил его же выдвиженец П.Г. Мдивани, Буду, которого он лично на пленуме ЦК КПГ 7 июля 1921 года пролоббировал в председатели грузинского ревкома вместо строптивого Филиппа Махарадзе. Теперь Мдивани занимал должность предсовнаркома Грузии, но грузинский «суверенитет» отстаивал с не меньшим упорством, чем предшественник…

Разумеется, генсек попробовал все-таки повлиять на мнение Ленина, объяснив ситуацию в особом письме от 22 сентября, проведя 24 сентября через комиссию Оргбюро отредактированный вариант резолюции «о вступлении… в состав РСФСР» пяти независимых республик, через «заключение договора». Увы, Ленина это не убедило, и после разговора в Горках 26 сентября Сталин сдался, согласившись на формулировку своих оппонентов: об объединении равноправных республик в Союз Социалистических Советских Республик «с оставлением за каждой из них права свободного выхода из состава Союза»[225].

На процедуру оформления нового союзного государства понадобилось ещё три месяца. Киров, видимо, переживал поражение так же, как и Орджоникидзе с генсеком, ведь, казалось бы, самое трудное выпало на его долю и он с этим самым трудным справился. И тут такой «сюрприз» от грузинских товарищей… Однако ничего не поделаешь. Резолюция о единстве партии запрещала возобновлять борьбу по уже решенному вопросу. Приходилось подчиняться и с выражением лица, полным оптимизма, претворять в жизнь директиву ЦК РКП(б), санкционированную пленумом в октябре 1922 года, об объединении шести советских республик в одно союзное государство. Кстати, Мироныч игнорировал оба октябрьских пленума – и тот, что утвердил доклад сталинской комиссии о создании СССР (6 октября), и другой, посвященный «денежной реформе в Закавказье» (5 октября).

Мандат С.М. Кирова – делегата I съезда Советов СССР, 13 декабря 1922 г. [РГАСПИ]

Так же игнорировать первый Закавказский съезд Советов (10–13 декабря) в Баку он, естественно, не мог. На нем Федеративный союз преобразовался в Закавказскую Социалистическую Федеративную Советскую Республику (ЗСФСР), и делегаты от Азербайджана, Армении и Грузии избрали и уполномочили своих представителей подписать в Москве союзный договор. Кирова избрали членом делегации. Впрочем, на этом съезде отстаивать то, с чем не согласен, ему не пришлось. Данную миссию взял на себя Г.К. Орджоникидзе. А секретарь ЦК АКП выступил с докладом «О внешнем и внутреннем положении Советской Федерации». Однако в Москве 30 декабря 1922 года здравицу в честь СССР азербайджанский лидер произнес. Но как…

Судя по стенографическому отчету, казус вышел довольно странный. По сценарию торжественного заседания намечалось два приветствия – одно от рабочего, другое от крестьянина. От имени «беднейшего селянства» высказался товарищ Одинец, настоящий «крестьянин Черниговской губернии». А вот кого М.И. Калинин, председательствующий, пригласил на трибуну перед ним: «Слово от пролетариата закавказских республик имеет бакинский рабочий т. Киров».

Бакинский рабочий?! Здесь что-то не так. Мироныч, скорее всего, не желал брать это слово. Его вынудили. Какую организаторы съезда сформировали повестку дня? Во-первых, рассмотрение декларации и договора об образовании СССР: докладывает Сталин; проект постановления вносит Фрунзе, член комиссии по «руководству работой Союзного съезда». Во-вторых, приветствия – от пока остающихся вне СССР Бухарской и Хорезмской советских республик, от Коминтерна, Красной армии, рабочего класса, крестьянства. В-третьих, выборы союзного ЦИК. Ясно, что никакой нужды в речи Кирова – секретаря ЦК АКП – нет. Тем не менее он её делает. Почему? Вероятно, кому-то потребовалось, чтобы на съезде лучший партийный агитатор изрек хоть что-нибудь в защиту того варианта объединения республик, который сам не поддерживал. Киров за автономию в рамках РСФСР. Объединение в СССР вслед за генсеком считал ошибкой. Но партийная дисциплина обязывала исполнить пожелание… Ленина? Одной из делегаций?..

Наш герой красиво вышел из затруднения. Обратился к залу под видом бакинского рабочего, чтобы аккуратно восхваления СССР подменить восхвалением мировой революции. Лозунг «Да здравствует СССР!» озвучил единожды и мимоходом, а основное внимание уделил… сооружению будущим союзным ЦИК «живого памятника совершающемуся сейчас», дворца, «в котором смогли бы собираться представители труда», «на самой красивой и лучшей площади» Москвы, символа, «эмблемы» «грядущего могущества, торжества коммунизма». Какой же смысл «украшать грешную землю такими памятниками, о которых нашим врагам и не снилось»?

– Товарищи! Может быть, этот момент послужит лишним толчком к тому, чтобы… европейский пролетариат… при виде этого волшебного дворца рабочих и крестьян почувствовал, что мы пришли всерьез и навсегда… Может быть, тогда они услышат, что настал наконец такой момент, когда надо тряхнуть проклятую капиталистическую землю так, чтобы все… что гнуло нас в течение веков, было сброшено в бездну истории…

Так ли сразу задумывалось или в порыве воодушевления от кировского красноречия Я.Э. Рудзутак от имени президиума предложил делегатам проголосовать постановление об основании «в Москве, как столице Союза», Дома СССР. Акт приняли единогласно… А членом ЦИК СССР в тот же день, 30 декабря 1922 года, Кирова избрали по списку ЗСФСР наряду с Наримановым, Мдивани, Махарадзе, Орахелашвили, Мясниковым, Мирзояном и другими[226].

Почему же Ленин встал на сторону грузина Мдивани, а не грузина Джугашвили, удовольствовал чаяния болгарина Раковского, а не украинца с Волыни Мануильского? Так дорожил суверенитетом республик?! Едва ли. Всему виной его болезнь. Он чувствовал, что слабеет, что более не в силах с той же самоотдачей, как во времена Брестского мира, убеждать в чем-либо оппонентов. Кроме того, Ильич опасался наступления эры коллективного руководства, вернее, дискуссий и борьбы фракций – непременных атрибутов данной формы правления. Отсюда резолюция о единстве партии и регулярная апелляция к ней в течение 1921 и 1922 годов. Задача номер один – не допустить раскола в ЦК в свое отсутствие (в период болезни или участившегося отдыха), и вождь предпочитал «гасить» тех, кого полагал более податливыми, кого ему вроде бы легче усмирить: ближайших соратников – Каменева, Зиновьева, Сталина…

Эпизод с СССР не уникален. История повторилась в вопросе о внешней торговле. Шестого октября пленум ввел ряд послаблений в режим государственной монополии. Ленин никак не отреагировал на это, пока к нему 11 октября не явился с протестом Красин. Видите ли, ЦК согласовал реформу не с ним, а с замнаркома Фрумкиным. Вождь не тотчас поддержал наркома внешней торговли. Попробовал склонить к компромиссу, а когда понял, что тот неумолим… обвинил большинство Политбюро в «срыве монополии внешней торговли» и потребовал отложить реализацию «неважной, частичной реформы» до следующего пленума.

Да, Ильичу было проще одернуть Каменева, Зиновьева и Сталина, чем вразумлять возбужденного Красина. Маневр сработал и на сей раз. Все одобрили отсрочку, в том числе и Сталин, тем не менее направивший вождю письменные возражения против красинских «тезисов». Конечно, ленинский прессинг раздражал триумвиров. Они терпели, терпели в ожидании удобного момента, чтобы покончить с ним. И это случилось в ночь с 12 на 13 декабря, когда очередной болезненный припадок приковал предсовнаркома к постели. Правда, Ленин все-таки настоял, чтобы пленум, собравшийся 18 декабря, удовлетворил желание Красина и подтвердил незыблемость монополии государства на внешнюю торговлю. Однако на том власть Ильича над ближайшими соратниками и закончилась. Под уважительным медицинским предлогом они изолировали его от внешнего мира, чтобы более не мешал им в рамках Политбюро принимать правильные, на их взгляд, решения.

На судьбе нашего героя «воцарение» трех вождей отразилось достаточно быстро, на ближайшем съезде партии, двенадцатом, где 24 апреля 1923 года его избрали наконец тем, кем он мог стать ещё на десятом съезде в 1921 году, – членом ЦК РКП(б). Одним из сорока. Через день ЦК почти в полном составе (тридцать семь человек) переформировал все три главные свои коллегии – Политбюро, Оргбюро и Секретариат. Сергей Миронович участвовал в заседании и, разумеется, отметил про себя два любопытных факта, свидетельствовавшие о том, кто в триумвирате лидер.

Факт первый: Я.Э. Рудзутак, с апреля 1922 года лишь кандидат в члены Оргбюро, отныне являлся членом Оргбюро, одним из трех секретарей и кандидатом в члены Политбюро.

Факт второй: пленум признал «необходимым более длительное пребывание товарища Зиновьева в Москве». Ян Эрнестович до осени 1920 года руководил совнархозом Москвы. А Моссовет с октября 1918 года возглавлял Л.Б. Каменев, чья дружба с председателем Петросовета Григорием Зиновьевым весьма напоминала дружеский дуэт Мироныча с Серго. Добавим к этому, что Каменев официально замещал Ленина в Совнаркоме и СТО, а неофициально – на совещаниях Политбюро…[227]

Лев Борисович Каменев. [РГАСПИ]

Понятно, какая у Рудзутака роль: приглядывать за Сталиным в Секретариате и Оргбюро, дополнять или поправлять по необходимости сообщения генсека на встречах правящей семерки. Заметим, у Каменева в Политбюро – твердое большинство. Помимо Зиновьева и Сталина на мнение Льва Борисовича ориентируются оба протеже Ильича – Томский с Рыковым. Потенциальный возмутитель спокойствия – Троцкий – по обыкновению, в гордом одиночестве. И вроде бы все нормально, все страхи Ленина о расколе и фракционной борьбе беспочвенны.

В Баку ситуация сродни московской с той разницей, что тут аналогичное твердое большинство в 1922 году после почетной ссылки Н.Н. Нариманова сплотилось вокруг местного генсека – Кирова. Но, как и в столице СССР, в Азербайджане ключевая должность та же – член высшей партийной коллегии, с марта 1922 года Президиума ЦК АКП (после слияния Политбюро и Оргбюро). Не случайно Мироныча поспешили ввести в состав азербайджанского Политбюро на первом же пленуме ЦК в августе 1921 года. Членство в высшей инстанции обязательно. А дальше все решал личный авторитет. Каменев выдвинулся благодаря своему положению, и формальному, и неформальному, заместителя вождя. Кирову возглавить республику помог статус независимого беспристрастного арбитра.

Если продолжить сравнение, то у Кирова обнаружится много общего со Сталиным. Оба – генеральные секретари разных ЦК, оба заняты во всех трех коллегиях – Секретариате, Оргбюро (Киров до марта 1922 года), Политбюро. И проблемы, ими решаемые, тоже по большому счету одинаковы: кадры, бюджеты, реорганизации, имущество… Так что Мироныч очень хорошо понимал коллегу из ЦК РКП(б). Кстати, у него с 1922 года, как и у Сталина, в Секретариате два товарища, два «ответственных» секретаря – азербайджанец Эюб Ханбудагов и русский Петр Чагин. Таким образом, единоначалие нашего героя в Секретариате ЦК АКП длилось чуть более полугода. Оно же, верно, обусловило и появление полуофициальной приставки «генеральный», указывавшей на особый статус одного из трех секретарей ЦК АКП.

Ян Эрнестович Рудзутак. [РГАСПИ]

Впрочем, это не все. Имеется и другая параллель. Как Каменев не мог обойтись без совета, влияния, поддержки Григория Зиновьева, так и Киров нуждался в Григории Орджоникидзе. По многим, очень многим трудным вопросам он старался проконсультироваться с Серго.

Из разговора Кирова с Орджоникидзе по прямому проводу, август 1921 года:

«– Вчера пленум подавляющим большинством голосов постановил просить Кавбюро о пересмотре решения в отношении отзыва всех, кроме Каминского. Одновременно просит об этом Цека. Второе. Говорил ли с Москвой? Будем ли проводить кампанию об Экономбюро или будем ждать ответа из Москвы?

Григорий Евсеевич Зиновьев. [РГАСПИ]

– Здравствуй, Мироныч. По-моему, ни в коем случае… не пересматривать, а немедленно провести в исполнение. С Москвой ещё не говорил. Кампанию об Экономбюро проводи…

– То настроение, которое наблюдалось вчера, говорит о том, что наше постановление не будет проведено в жизнь. Большинство Цека может отказаться это выполнить.

– Цека не имеет право обсуждать право не проводить в жизнь. Дело это не Цека, а тех лиц, на которых постановлено. В случае невыполнения надо поставить вопрос об исключении их из партии…

– Все это верно. Но при формальной поддержке Цека, которая формально вправе возбудить какое угодно ходатайство, здесь поднимется на этой почве невероятная буча. А людей у нас свежих нет. Как тут быть?

– Тогда не надо было поднимать вопроса. Уступка теперь, это значит ликвидировать Кавбюро… Я считаю абсолютно недопустимым… уступку им. И немедленно поставить вопрос об исключении из партии их, если они не исполнят…»[228]

В ноябре того же года в период переизбрания Бакинского совета состоялся не менее красноречивый обмен телеграммами.

Киров:

«Тов. Орджоникидзе.

В рабочих районах выборы закончились. Прошли блестяще. Вопрос о председателе совета осложнился. Кандидаты – Варейкис и Крылов. Оба не имеют определенного большинства. [В] связи [с] этим идет борьба [в] ЦК. Мусульмане во главе [с] Мусабековым и Рухулой [Ахундовым] почти все против Варейкиса, что ещё больше осложняет дело. Сообщи срочно твое мнение»[229].

Орджоникидзе:

«Баку. Тов. Кирову. Тебе виднее».

В итоге 28 ноября ЦК постановил «утвердить т. Крылова» В.С., которого Баксовет 2 декабря 1921 года и избрал председателем, а И.М. Варейкиса – заместителем[230].

Из «служебного донесения», март 1922 года:

«Дорогой Серго,

Как я уже сообщал тебе, положение здесь, в общем, ничего.

1. Крики относительно голода в Азербайджане сильно… преувеличены… Наркомпрод обеспечен хлебом до конца апреля… дал задание… свести расходование хлеба до 35 тысяч в месяц – максимум.

2. С саранчей, видимо, кое-как справимся. Помогает Москва кое-чем, кое-что достанем здесь…

5. Здесь организуется акционерное товарищество, устав которого тебе посылаю на заключение. По-моему, надо как-нибудь наладить торговлю, а то расхищение идет форменное. Купцы – акционеры помогут…

7. Жду ответа по поводу акциза на нефть…

9. Султанов здесь порядочно набезобразничал с посылкой членов АКП. По-моему с ним в Закбюро ничего не выйдет…

Сообщи, как с организацией Групра»[231].

И ещё одна аналогия. Между Нариманом Наримановым и Львом Каменевым. Оба предпочитали руководить республиками из Совнаркома, обеспечив за собой большинство в Политбюро. А если большинства нет, то, как уведомлял Киров Орджоникидзе в августе 1921 года, «старик отказывается работать»[232]. В отличие от азербайджанского «Старика», преемник «Старика» московского, то есть Ленина, по поводу и без повода в отставки не подавал. Каменев умел ладить с людьми и добиваться нужного результата, не прибегая к угрозам и шантажу. Одна беда: он слишком часто прислушивался к рекомендациям друга, Григория Зиновьева.

В сентябре 1923 года лидер Петросовета вздумал в преддверии грядущей революции в Германии внедрить в Реввоенсовет СССР своего человека – М.М. Лашевича, чтобы тот взял на себя «наблюдение за военной промышленностью». С Троцким вопрос не согласовывался. Доклад о пополнении РВСР новыми членами (Пятаковым, Лашевичем, Орджоникидзе, Ворошиловым, Сталиным, Мураловым) быстро подготовил секретарь ЦК В.В. Куйбышев и 25 сентября представил на утверждение пленума, третий день заседавшего в Андреевском зале Большого Кремлевского дворца. Киров присутствовал и видел, как наркомвоенмор сначала выступил против, а когда его не услышали, демонстративно покинул зал.

Так неосторожное потакание желаниям Зиновьева спровоцировало то, чего боялся и пытался предотвратить запретами и резолюциями о единстве Ленин: фракционную борьбу за большинство внутри ЦК РКП(б). Политбюро, ведомое в отсутствие Каменева главой Петросовета, 27 сентября одобрило кандидатуру Лашевича «для постоянной работы по РВСР в Москве». В ответ Троцкий инициировал знаменитую дискуссию о «секретарском бюрократизме» и «новом курсе». Похоже, очень немногие, а возможно, лишь Сталин и Киров, будучи «генеральными секретарями», понимали подлинную суть процесса, запущенного с легкой руки Зиновьева. Один за полтора, другой за два года неплохо изучили механику коллективного руководства. Чем чревата любая дискуссия в рамках коллегии, Мироныч обрисовал в беседе с Серго лаконично, образно и точно: «Канитель идет, а дело стоит».

Да, ЦК РКП(б) способен прекратить всякую «канитель» на нижестоящих уровнях. Но кто покончит с ней в самом ЦК РКП(б)? Увы, никто… И тогда произойдет следующее: чем дольше меньшинство будет атаковать и критиковать большинство, тем сильнее большинство во избежание паралича власти сплотится вокруг своего лидера и тем чаще беспрекословно станет голосовать за вносимые им предложения. Парадоксальный эффект. Оппозиция, борясь с диктатурой, фактически содействует её становлению и укреплению, уничтожая попутно основания для наличия какого-либо инакомыслия…

Хуже всего, естественно, Сталину. Коба – генсек, член Оргбюро и Политбюро ЦК РКП(б). От него зависит больше, чем от Кирова, рядового члена ЦК. И надо признать, Сталин предпринял все, чтобы не допустить простоя высшей партийной коллегии. Когда дискуссию осенью – зимой 1923 года развязывал Троцкий, он вместе со всеми противостоял Троцкому. Когда в течение 1924 года Каменев и Зиновьев с целью изгнать «склочника» Троцкого из Политбюро стали провоцировать того на ещё одну дискуссию, Сталин неизменно приходил военному наркому на помощь, мешая этой дискуссии разгореться. Даже не испугался вызвать огонь на себя, выступив 17 июня на курсах секретарей укомов с изумившей всех критикой Каменева за пустяковую опечатку в газете («нэпмановская» Россия вместо «нэповская»), а 19 августа написал заявление об отставке с поста генсека, намереваясь уйти из всех трех партийных коллегий. А Каменев и Зиновьев всерьез собирались заменить Сталина «за поворот на Льва» А.А. Андреевым. И все бы так и случилось, не застрелись 2 сентября 1924 года близкий Троцкому человек – личный секретарь М.С. Глазман…

Заявление И.В. Сталина об отставке со всех постов в ЦК РКП(б), 19 августа 1924 г. [РГАСПИ]

А что же Мироныч, лучший оратор партии? Лучший оратор партии молчал. К примеру, за три дня октябрьского пленума 1923 года наш герой не брал слова ни разу, чтобы сказать что-либо за или против оппозиционной «платформы». Куйбышев, Молотов, Мясников, Варейкис, Мирзоян, Орджоникидзе поднимались на трибуну. Всего сорок четыре человека. Но Кирова среди них не было. Не потому ли, что генсек из Азербайджана, убедившись на практике, что «склочная каша» и Политбюро раскалывать умеет, предпочел не углублять своим талантом, своим красноречием образовавшуюся линию раскола? Зато за резолюцию большинства, резолюцию Радченко, проголосовал. Она, в отличие от двух других вариантов, бескомпромиссно осудила поведение «фракции Троцкого». А именно такой вердикт и требовался, чтобы скорее покончить с дискуссией и разблокировать нормальную управленческую деятельность структур ЦК РКП(б)[233].

И точно так же проголосовало подавляющее большинство коммунистов во всей стране во время ожесточенной дискуссии, вспыхнувшей в декабре с подачи Троцкого. Скорее почувствовав, чем поняв, насколько опасна, губительна дискуссия для республики Советов, они предпочли во избежание чего-то совсем ужасного замолчать сами и заткнуть рот оппозиции, хотя та и обнажила перед всеми чрезвычайно важную проблему…

Поздним вечером 21 января 1924 года Киров прочитал уведомление, присланное из бюро Секретариата ЦК РКП(б): «По поручению тов. Сталина сообщается, что сегодня 21/1 в 2 часа ночи состоится экстренный пленум ЦК в помещении Президиума ЦИК-а СССР (ком. № 37)». Конечно, он уже знал причину срочного вызова в Кремль: в Горках умер Ленин. Ехать издалека ни ему, ни Орджоникидзе не пришлось. Оба, как и многие члены ЦК, находились в Москве как делегаты XIII партийной конференции (16–18 января), что подвела черту под тремя месяцами первой большой дискуссии.

Сообщение бюро Секретариата ЦК РКП(б) о созыве экстренного пленума членов ЦК, 21 января 1924 г. [РГАСПИ]

Той ночью в кремлевском зале ЦИК собралось более полусотни человек. Все со скорбными лицами. Бухарин, Дзержинский, Ворошилов, Калинин, Микоян, Куйбышев, Сокольников, Орахелашвили… Серго с Кобой… Каменев с Зиновьевым – за главных. Отсутствовал Троцкий, на днях уехавший на лечение в Сухуми… Видимо, пленум завершился быстро. Правящая тройка огласила по пунктам заготовленный заранее перечень неотложных решений. Члены и кандидаты в члены ЦК (39 человек) проголосовали за. Представители ведомств – Муралов (московский гарнизон), Енукидзе (секретарь ЦИК), Чичерин и другие – ознакомились с данными им поручениями, после чего собравшиеся разошлись.

«Дорогая Маруся, вчера похоронили Ильича. Подробности найдешь в газетах или расскажут приехавшие. О настроениях писать нечего. Ты их должна понять. Пишу эти несколько строк только для того, чтобы ты не беспокоилась…» – сообщил Киров жене 28 января. Он «думал» вернуться «при первой возможности… в конце… недели». Однако три внеочередных пленума подряд (29 и 31 января, 3 февраля) задержали в Москве нашего героя на целую неделю…[234]

«Ленин умер… Он только вчерне успел закончить гигантскую работу. Он заложил фундамент будущего социалистического строя. Каждый из нас… чувствует руководящую руку Ильича. И если мы сумеем сохранить в партии душу Ильича, то мы доведем его постройку до конца… У нас надежный, проверенный партийный компас, и мы дорогу найдем…» – так заявил Киров на открытии в Баку партийного клуба 22 апреля 1924 года[235].

Спустя месяц в Москве состоялся XIII съезд партии (23–31 мая), который исполнил наконец волю пролетарского вождя, выраженную в знаменитом письме к съезду 1922 года: «В первую голову я ставлю увеличение числа членов ЦК до нескольких десятков или даже до сотни… Мне думается, что 50—100 членов ЦК наша партия вправе требовать от рабочего класса». Форум избрал в ЦК пятьдесят три человека. По мнению покойного лидера, «такая вещь нужна… для поднятия авторитета ЦК» и уменьшения «опасности раскола от какой-нибудь неосторожности». О степени влияния подобной меры на авторитет судить трудно. А вот уберечь от межфракционных усобиц ЦК ни полсотни, ни сотня, ни двести новых членов никак не могли. Увы, Ильич приносил стратегические интересы в жертву тактическим. Рабочие в таком количестве в ЦК Ленину потребовались ради одного – нейтрализовать не очень надежную старую гвардию, растворить её среди волны неофитов. Легко спрогнозировать голосование неопытных новичков от станка. Большинство пойдет за кумиром, за вождем, за Лениным, не за его соратниками…

А чем реально обернулась ленинская инициатива для государства? Рост членов ЦК даже до пятидесяти трех повлек за собой и рост числа лиц, заседающих в высших партийных коллегиях. В Политбюро стало вместо четырех кандидатов шесть, в Оргбюро вместо семи членов – одиннадцать и вместо трех кандидатов – шесть, в Секретариате отныне «принципиально руководили» не трое, а пять секретарей. По цепочке тот же процесс затронул и регионы. В ЦК АКП в феврале 1922 года четвертый съезд избрал двадцать пять членов и двенадцать кандидатов, а шестой форум в мае 1924 года – тридцать пять членов и восемнадцать кандидатов. Президиум ЦК АКП «подрос» ещё в марте 1922 года: если в Политбюро и Оргбюро «трудилось» по пять человек, то в объединенном органе насчитывалось уже девять членов[236]. Ясно, что управление молодой Страной Советов по большинству голосов упомянутая прибавка усложнила и замедлила, а угрозу образования и соперничества фракций не снизила, но подняла. Особенно на фоне упрямого желания Каменева и Зиновьева выкинуть Троцкого из Политбюро.

Впрочем, пока у генерального секретаря ЦК РКП(б) получалось торпедировать все выманивания на бой главы РВС (отставка Склянского в феврале, призывы к Троцкому покаяться на съезде партии в мае, объясниться на конгрессе Коминтерна в июне), политическая стабильность сохранялась. И Страна Советов относительно спокойно развивалась, восстанавливая экономический потенциал, утраченный после двух страшных войн – мировой и Гражданской. А генеральному секретарю ЦК АКП та же передышка позволила вновь сосредоточиться на проблемах своего региона. А приоритетным считалось повышение нефтедобычи…

Из телеграммы Кирова Орджоникидзе 12 марта 1922 года:

«Добыча нефти в среднем пятьсот тридцать, без кустарной, а всего с кустарной пятьсот пятьдесят пудов в сутки. Хорошо идет бурение. За десять дней марта прошли триста шестьдесят сажен. За март добыча будет шестнадцать с половиной миллионов. За февраль было четырнадцать миллионов семьсот тысяч. Бурение марта будет тысяча сажен с лишним. То и другое рекордное»[237].

Сергей Миронович торопился с выводами. Рекордным станет май 1922 года – 16,4 миллиона пудов, а затем добыча опять просядет, до 15 миллионов пудов в месяц к осени. С бурением скважин та же история. К осени проходка рухнет в два раза, до пятисот тридцати сажен… Причина: мало новых скважин, а углубление старых недостаточно. Следовало усиливать геологоразведку, повышать механизацию и шире использовать новые методы.

Из воспоминаний главы «Азнефти» А.П. Серебровского:

«В сентябре 1922 года… при активном участии тов. Серго и Кирова был окончательно решен вопрос о заключении договора с филиалом известной американской фирмы «Стандарт Ойль»… Американцы обязались дать нам станки для бурения, насосы, трубы… Мы включили в бригады, обслуживавшие предоставленные американцам во временную эксплуатацию участки, наших рабочих и мастеров, и обучали их… лучшим способам работы… Многие инженеры и геологи, настроенные консервативно, возражали против перехода на американские методы. Они говорили, что для Баку вращательное бурение не подходит… И здесь Киров показал себя снова блестящим организатором. Он… помог нам преодолеть… настроения инженерства…

Мы решили пойти за нефтью в море – засыпать и бурить Биби-Эйбатскую бухту… Для создания промысла на море оказалось необходимым привлечь инженера Потоцкого… враждебного большевикам.

Потоцкий знал, где надо искать в бухте нефть, но отказывался с нами работать. И вот Киров встретился с Потоцким и так сумел на него повлиять, что этот инженер сделался… самым преданным для советской власти работником. Киров, взвесив все шансы… повел нас на атаку моря. Но мы начали бурение в несколько ошибочном направлении и долго не могли найти нефть. Представители контрольных органов… сообщили об этом в ЦКК. Нам категорически приказали прекратить работы в бухте.

Как быть? Сергей Миронович велит мне ехать в Москву – добиться отмены запрещения, а пока… бурить. Баринов день и ночь сидел на Биби-Эйбате. Сергей Миронович заботливо наведывался и ободрял работников. А я в это время сражался в Москве за честь Биби-Эйбата. Все казалось безнадежным… Но в самую последнюю минуту я получил радостную телеграмму от Кирова:

– На Биби-Эйбате забил фонтан!..

Биби-Эйбатский промысел дал с тех пор много нефти. Бухта сыграла большую роль в росте нефтяной промышленности Азербайджана»[238].

М.В. Баринов, заместитель главы «Азнефти», рассказывал, как в «1923 г. Сергей Миронович предложил создать образцовый промысел на новой технической базе… на Балаханах, на богатом нефтью участке». Проектирование и строительство нового промысла он курировал лично, почему рабочие назвали «его Кировским промыслом, промыслом Мироныча». Добычу нефти «со дна моря» в бухте Биби-Эйбат генеральный секретарь ЦК АКП считал правильной, несмотря на все сомнения и критику скептиков. Кирова даже первые неудачи не смутили. «Мироныч… настаивал на продолжении засыпки бухты… следил за ходом работ, торопил, давал указания». «Под руководством Сергея Мироновича» в том же 1923 году началась «техническая реконструкция нефтяной промышленности». Паровая энергия заменялась электрической, «старинные желонки» на «глубокий насос», ударное бурение на вращательное.

Уточним, «первый советский промысел имени Кирова» заложили 5 января 1922 года, но не в Балаханском районе, а в Сабунчинском, третьем по размерам добычи из всех шести бакинских (Сураханы, Раманы, Сабунчи, Биби-Эйбат, Балаханы, Бинагады). Первую нефть первая скважина дала 24 мая 1922 года. Промысел имени Ильича в Биби-Эйбатской бухте заложили в ноябре 1922 года. Первую нефть скважина, начатая бурением в январе 1923 года, дала через три месяца, в начале апреля. Накануне революции Баку добывало в год от 400 до 500 миллионов пудов нефти. Затем добыча, естественно, упала, в 1918 году до 185 миллионов. В 1919‐м под британцами она выросла до 230 миллионов пудов. 28 мая 1920 года советский Азербайджан все нефтепромыслы национализировал, после чего цифры вновь покатились под гору: до 177 миллионов пудов за 1920‐й и до 156 миллионов пудов за 1921 год[239].

Каковы причины провала? Коллективное руководство! Именно оно рулило нефтяной отраслью Азербайджана с 28 мая 1920 по 1 сентября 1921 года. Процитируем примечательную заметку из газеты «Бакинский рабочий»: «С 1‐го сентября вводится единоличие во всех органах управления нефтяной промышленностью… Полуторагодовой опыт коллегиального управления доказал, что коллегиального управления как такового… не было. Не было его не по злой воле того или иного лица, а по той простой и очевидной… истине, что управлять предприятием путем коллегиальных совещаний и заседаний нельзя. Фактически коллегии существовали лишь на бумаге… Общего… руководителя, который объединил бы и… нес бы ответственность за все предприятие в целом, не было. Флером коллегиальности всегда легко было прикрывать безответственность и безначалие».

Акт о преобразовании Азнефтекома в Азербайджанское Центральное нефтяное управление («Азнефть») во главе с А.П. Серебровским подписал Н.Н. Нариманов. Однако едва ли зачинщик реформы он. «Азербайджанский Ленин» благословил введение коллегиальности в нефтяной отрасли в 1920 году. А отменили неэффективную модель, во-первых, по прошествии более чем года, во-вторых, спустя месяц после появления в бакинских коридорах власти Кирова.

И вот как новый член Политбюро, Оргбюро и Секретариата ЦК АКП 31 августа 1921 года на VIII общебакинской партийной конференции прокомментировал проблему «упразднения коллегиальности»: «Я думаю, что страшного ничего нет. Дело в том, что мы в свое время слишком привыкли, что каждый вопрос нужно решать в коллегии. Нам теперь трудно отказаться от этого, но… вы спросите любого и любой вам скажет, что мы, действительно, настолько увлеклись этой коллегиальностью, что в каждом вопросе приходилось поговорить в одном месте, потом пройти несколько стадий, чтобы сделать то или иное дело. Теперь вводится единоличие и, несмотря на то, что это единоличие ведет к диктаторству, у нас есть на это много сдерживающих аппаратов. Но с другой стороны инициатива сверху донизу возможна только тогда, когда мы введем единоличное управление»[240].

Даже по приведенному отрывку видно, насколько товарищам Мироныча по партии чужда и непонятна сама мысль о необходимости перехода от коллективной формы управления к единоличной, пусть и в области хозяйственной. О применении её на уровне общегосударственном явно не стоило и заикаться. Опасно! Тем не менее наш герой, сам полгода назад сомневавшийся и колебавшийся, теперь ущербность коллегий полностью сознавал и пытался, где мог, бороться с ними, то есть вел себя так же, как Сталин в Москве, в ЦК РКП(б).

А добыча нефти под руководством Серебровского при содействии Кирова с осени 1921‐го постепенно налаживалась: в первый год, по октябрь 1922‐го, получили почти 180 миллионов пудов, во второй, по октябрь 1923‐го, – почти 213 миллионов, в третий, по октябрь 1924‐го, – почти 252 миллиона пудов…

В ночь на 9 июня 1924 года в Биби-Эйбатской бухте загорелась буровая № 25. Специалисты позже пояснили: «Фосфористый газ… соединяясь с серным колчеданом» образовал «вещества, воспламеняющиеся от соприкосновения друг с другом». Когда над промыслами загудели гудки и сирены, Киров находился в кабинете, обсуждал что-то по телефону. Услышав тревогу, бросился к машине, крикнул шоферу: «Поехали, Карапет!»

К месту пожара примчались одними из первых. Горела буровая, перед тем фонтанировавшая в течение трех-четырех дней. Мироныч с Серебровским наведывались сюда регулярно, интересовались объемом полученного сырья, скорректировали график попеременной работы нефтяников, которых газ из скважины буквально опьянял… Что ж, секретарь, не секретарь, Киров взял в руки лопату и наравне с прочими тушил огонь, попутно распорядившись устроить «походную кухню, чайную и медпункт». Хотя эта вышка и сгорела, другие все же отстояли, а к концу месяца на Биби-Эйбате возвели две новые[241].

Вообще, год 1924‐й оказался для Азербайджана знаковым. Восьмого февраля в Баку пустили первый советский трамвай по первой кольцевой линии. Укладка четырех радиальных в рабочие окраины – Шемаху, Белый город, Баилов и Арменикенд – полностью завершилась летом. Протяженность – около двадцати километров. Построено все примерно за год. Причем пробил реализацию проекта И.М. Варейкис, тот самый, которого мусульманские товарищи не хотели видеть во главе Бакинского совета, но которого ценил Киров, как-то написавший Серго: «Не забудь отстоять Варейкиса. Сообщи результат». Призыв, похоже, вызван переводом Иосифа Михайловича из Баку в Киев летом 1923 года.

В апреле 1924 года в Азербайджане, как и во всем Закавказье, началась денежная реформа. В обращение вводился русский червонец (выпущенные в феврале Наркоматом финансов СССР «государственные казначейские билеты, а также серебряные и медные монеты»), а закавказские денежные знаки, наоборот, изымались по твердому курсу в период до 30 июня 1924 года. Одновременно снижались розничные цены, «в среднем не менее 15 процентов». А за полтора месяца до события, 4 марта 1924 года, Киров предупреждал Орджоникидзе: «Денежная реформа создает в Баку порядочный кавардак. После постановлений СТО рабочие, естественно, ждут червонцы и казнач[ейские] билеты, отказываясь принимать закзнак. Это было уже в нескольких союзах… Надо иметь в виду, что у нас… значительная часть, иногда почти вся, зарплаты выплачивалась раньше червонцами. Это было в Азнефти, Гокаспе… Может случиться так, что кой-где… произойдут заминки в производстве. Ты знаешь, что здесь много всяких организаций, непосредственно связанных с Москвой, откуда червонец прет вовсю. А как только суда проникнет серебро… закзнак принимать совершенно не станут. Словом, надо срочно принимать что-нибудь через закнаркомфин…»

В том же 1924 году решалось, какой из нефтепроводов сооружать первым: Грозный – Новороссийск или Баку – Батуми. Разумеется, победил первый вариант. Ведь из Баку в Батуми ещё до революции проложили керосинопровод. «Азнефть» и АзСНК в марте выступили с протестом, который поддержал и Киров. Однако ссылки на «недостаточную мощность» старой «магистрали» (всего 30 миллионов пудов в год «легкой нефти, при условии ремонта трубопровода») не помогли. Москва сначала построила линию из Чечни в Туапсе (открыта в ноябре 1928 года), и лишь затем настал черед Азербайджана (открыта в феврале 1930 года)[242].

Что любопытно, несмотря на высокий пост и огромный круг забот, от разнарядок ЦК и столичного горкома на участие в их мероприятиях Мироныча, как рядового члена партии, проживающего в Баку по улице Будаговская, дом № 16, а служащего в аппарате ЦК по адресу Коммунистическая улица, дом № 1, никто не освобождал.

Из сообщения в газете «Бакинский рабочий» от 24 ноября 1922 года:

«От Б.К. АКП.

Для проведения выборов в Баксовет Бакинский комитет АКП мобилизует следующих товарищей… 2. Серебровский. 3. Мирзоян. 4. Р. Ахундов. 5. Крылов. 6. Варейкис… 13. Чагин. 14. Киров…

Поименованные товарищи обязаны с 25/XI в 12. ч. дня являться в ОРГ-ОТДЕЛ БК за получением путевок».

Стандартный отпечатанный бланк из ЦК АКП, 1922 год:

«Тов. Кирову

Согласно постановления рабочей коллегии Агитотдела ЦК вы назначены докладчиком на предстоящем съезде политпросветов и уездных агитотделов, имеющем быть 20‐го ноября на тему Основные задачи новой экономической политики.

Тезисы по означенному вопросу представить в Агитотдел ЦК к 17‐му ноября»[243].

Обратите внимание, у Агитотдела имеется «рабочая коллегия». Иными словами, решение послать Кирова на съезд санкционировано не одним человеком, заведующим, а группой лиц. Характерно, что такая «отдельная» коллегия в ЦК АКП не одна, а две. Помимо агитации вторая ключевая деятельность партийного аппарата – организационная. Как следствие, и Орготдел обладал своей «рабочей коллегией». Состав обеих утверждался Президиумом по рекомендации Секретариата. Очередное переизбрание случилось 17 мая 1924 года, сразу после VI съезда АКП, когда секретари Киров, Мирзоян и Караев сформировали новые Оргколлегию и Агитколлегию ЦК АКП. В каждой – девять персон, считая заведующего. И они – не простые клерки, а либо члены ЦК АКП (Касимов, Буният-Заде, Багиров, Гутин, Иванов; Султанов, Джабиев, Чагин, Кадырли, Ишкова), либо кандидаты (Машкевич, Шахбазов), либо представители иных структур (горкома Баку, комсомола, женотдела ЦК). Фигуры все самостоятельные, от заведующего независимые. По-любому голосование в этих коллегиях – настоящее, а значит, не быстрое и чреватое «фракционностью».

С.М. Киров и М.И. Калинин на бакинском вокзале, 1924 г. По правую руку от Калинина – предсовнаркома Азербайджана Газанфар Мусабеков. [РГАСПИ]

И вроде бы Секретариат в полной власти генерального секретаря Кирова. Зачем ему внутри Секретариата кроме основной коллегии из трех секретарей ещё две, к тому же многолюдные? Разве заведующие орготделом Машкевич и агитотделом Шахбазов с обязанностями справятся хуже, чем заведующие женотделом Ишкова и финотделом Хесин, которым равноправных партнеров не приставили? Наверное, справятся не хуже. Однако в обществе запрос на коллективизм, на коллегиальность, на управление сообща столь высок, что генсек ЦК АКП не осмеливается идти против течения. Народ желает, чтобы важнейшие вопросы – организационные и агитационные – решались гуртом, пусть решаются гуртом… Спустя год ситуация, похоже, усугубится. Так, 11 июня 1925 года Президиум ЦК АКП утвердит новый «состав Агитколлегии ЦК» из… восемнадцати персон. Причем до трети – члены ЦК АКП…[244]

Между прочим, один из членов Оргколлегии Багиров – это Мир Джафар Аббасович Багиров, наркомвнудел и председатель АзЧК, в будущем жесткий, даже безжалостный диктатор Азербайджана, в статусе том же, что и у Кирова, – первого секретаря ЦК АКП. Недаром Орджоникидзе летом 1921 года считал, что «он – мужик с рукой», «соответствующий кандидат» и для роли «комиссара азербайджанской дороги» в местном НКПС, и для роли «предчека». А вот наш герой до лета 1921 года с ним не сталкивался. «Я его не знаю», – признался Мироныч Серго в беседе по прямому проводу 24 июля 1921‐го. В отличие от приятеля Багирова, ныне всем известного, а тогда мало кому ведомого Лаврентия Павловича Берия.

В списке «ответственных работников коммунистической партии по Азербайджану» зимы 1921/22 года он значится управделами ЦК АКП. Знакомство состоялось, судя по всему, в Тифлисе летом 1920 года. Из автобиографии Берии 1923 года: «В Тифлисе меня арестовывают вместе с Центральным Комитетом Грузии, но, согласно переговорам Г. Стуруа с Ноем Жордания освобождают всех с предложением в 3‐дневный срок покинуть Грузию. Однако мне удается остаться, поступив под псевдонимом Лакербая на службу в представительство РСФСР к т. Кирову, к тому времени приехавшему в г. Тифлис…»

Считается, что Берия, заместитель предчека с лета 1921 года, – человек Багирова. Но вот 1 ноября 1922 года из Тифлиса Орахелашвили телеграфировал Кирову: «Заккрайком предлагает Вам… немедленно откомандировать в распоряжение Заккрайкома товарищей Кванталиани, Берия, Жгенти»[245]. Хотя забрать Берию в Грузию решил Орджоникидзе, наш герой расставаться с ним не спешил. И тогда 4 ноября в Баку отправилось такое послание:

«Дорогой Сергей Миронович,

Ввиду происходящих в Грузии событий… крайне необходимо немедленное присутствие здесь Бериа. Об этом же говорит бумажка от Закрайкома, которую везет Бериа. К тебе от Серго просьба наблюсти за тем, чтобы Бериа, не задерживаясь ни на один день в Баку, выехал сюда… Кроме того, чтобы в кратчайший срок овладеть аппаратом ГрузЧК, Берия возьмет с собой 2–3 работников из АзЧК. Это тоже необходимо, хотя бы временно отразилось на продуктивности работы АзЧК. Я пишу об этом Багирову, но прошу и тебя всемерно поддержать это требование к Багирову, если он заартачится»[246].

Это обращение к Кирову примечательно. Похоже, генсек ЦК АКП оценил организаторские способности Берии и пытался притормозить перевод того в Грузию. В Тифлисе даже изготовили особую «бумажку из Заккрайкома». И возможно, в упомянутом ранее списке «ответработников» будущий шеф НКВД вовсе не случайно значится не зампредом «АзЧК», а «управдел» ЦК АКП. В 1920 году он с августа по октябрь возглавлял хозяйство ЦК и, видимо, в январе или феврале 1922 года, когда составлялся список, по просьбе Кирова вновь занимал должность завхоза, временно, по совместительству, подменяя постоянного управделами ЦК АКП Вениамина Лознера… А в Тифлис Лаврентия Павловича отпустить все-таки пришлось. В седьмом часу вечера 8 ноября 1922 года Орджоникидзе зачитали по телефону присланную из Баку телеграмму: «Товарищи Жгенти, Кванталиани и Берия сегодня выезжают. Чагин»[247].

Сам Киров едва не простился с Азербайджаном в 1924 году. В феврале, 4‐го числа, Политбюро в присутствии нашего героя поручило «Оргбюро наметить к ближайшему заседанию… кандидатуру цекиста… для постоянной работы в Туркестане». Ближайшим оказалось… 20 марта, на котором наметили «две кандидатуры – Кирова и Мануильского, отложив решение вопроса до Пленума ЦК». И это явно не совпадение: на Секретариате 14 марта обсуждался состав правления астраханского рыбного треста. И вдруг Андреев, Молотов и Сталин решили с голосованием обождать, а «т. Кирову немедленно выехать в Астрахань, ознакомиться с положением дела на месте и сообщить телеграфно свои соображения в ЦК».

Генсек ЦК АКП в недоумении обратился к Серго, а тот призвал Москву к здравомыслию (где Киров и где какой-то там рыбтрест). Но сталинская телеграмма из Москвы от 16 марта была неумолима: «Нет никакой возможности удовлетворить Вашу просьбу. Просим Кирова немедля выехать в Астрахань, ибо дорог каждый час».

И верно, лишь сообщение о кировской командировке позволило принять на Политбюро процитированный выше вердикт. А упомянутый пленум состоялся 31 марта – 2 апреля. Киров явился на него в последний день, после того как угроза перевода миновала. На пленуме о кадрах для Туркестана речь не шла.

Однако о них повторно вспомнили сразу после XIII партсъезда.

12 июня на Политбюро вопрос о «цекисте» для Туркестана постановили отложить.

19 июня на Политбюро вопрос переадресовали в Оргбюро: пусть представит одного кандидата.

23 июня на Оргбюро без участия Сталина признали «желательным командирование члена ЦК тов. Кирова для работы в Туркестан, если этому не воспрепятствует состояние его здоровья».

27 июня на Политбюро в присутствии Сталина вопрос отложен.

30 июня на Оргбюро с участием Сталина наметили «к командированию для работы в Туркестане, взамен тов. Кирова, члена ЦК тов. Зеленского сроком на 2 месяца» (И.А. Зеленский – секретарь ЦК со 2 июня по 20 августа 1924 года).

3 июля на Политбюро решение Оргбюро утвердили.

И вот какая закономерность вырисовывается. На пленуме ЦК 3 февраля Сталин помешал Каменеву и Зиновьеву тут же уволить Э.М. Склянского с поста зампреда РВСР. А на другой день начался поиск «цекиста» для Туркестана. На XIII съезде (23–31 мая) Сталин вновь помог Троцкому избежать публичной дискуссии с правящим дуэтом, после чего 7 июня помощник генсека Б.Г. Бажанов, технический секретарь Политбюро, «перебрасывается» на должность секретаря журнала «Известия ЦК», сам Сталин 10 июня отправляется в трехнедельный отпуск, а 12 июня на Политбюро поиск «цекиста» для Туркестана возобновляется. Правда, Сталин пришел на заседание. Отсюда и вердикт об отсрочке. Спустя неделю, 17‐го числа, генсек перед секретарями уездных комитетов произнес свою придирчивую речь против Каменева, и 23 июня судьба Кирова решена. Чтобы её перерешить обратно, Сталин вынужден досрочно вернуться из отпуска…

Из протокола заседания Оргбюро ЦК РКП(б) от 30 июня 1924 г. [РГАСПИ]

Мироныч в те дни – в Баку, 1 и 3 июля обсуждал с Багировым и Чагиным «окончательное редактирование» конституции Нагорного Карабаха. О финале баталии за себя узнал 9 июля из сталинской телеграммы: «Постановление о командировке Кирова в Туркестан отменено»[248]. Иосиф Виссарионович поторопился с выводами. Не отменено, а ещё раз на какое-то время снято с повестки дня…

Из письма Кирова жене: «Дорогая Маруся, выяснилось, что совершенно серьезно стоит вопрос о моем переводе в Туркестан. Делаю все, чтобы не ехать. На будущей неделе в четверг вопрос решится окончательно. Придется до четверга быть здесь». Из процитированного видно, что наш герой обретается в Москве и участвует в заседаниях Политбюро. Они обычно проводились по четвергам. Более всего контексту послания соответствуют события не февраля, марта или июня, а… октября 1924 года.

С 25 по 27 октября в столице работал пленум ЦК. Помимо прочего обсуждался доклад Я.Э. Рудзутака «О национальном размежевании в Средней Азии», то есть о разделении огромной территории Туркестанской АССР на самостоятельные республики – Узбекскую, Таджикскую, Туркменскую и Киргизскую. Решали и то, кто возглавит процесс на посту председателя Среднеазиатского бюро ЦК РКП(б). Оргбюро 13 октября утвердило наркома путей сообщений Я.Э. Рудзутака, ранее уже возглавлявшего это бюро.

Однако Политбюро 23 октября не санкционировало вердикт, а отложило «до следующего заседания» «на будущей неделе в четверг» 30 октября. Киров посетил оба. И похоже, на первом кто-то опять замолвил слово о нём – талантливом ораторе, умеющем вести за собой народы Востока…[249] Очередной раунд борьбы вокруг Мироныча вспыхнул неспроста. Каменев с Зиновьевым прозрачно намекнули генсеку: мы все же уберем твоего единомышленника из Азербайджана, если ты снова помешаешь нам выгнать из Политбюро Троцкого. Что же произошло?

Второго сентября 1924 года застрелился М.С. Глазман, секретарь, друг Л.Д. Троцкого. Причина – исключение из партии Московской контрольной комиссией по жалобе соседей по коммунальной квартире. А Москва – «владение» Л.Б. Каменева. Троцкий счел инцидент прямым выпадом против себя и потребовал тщательного расследования и наказания виновных. Каменев ограничился полумерой: Глазмана реабилитировали, у «доносчиков» отобрали партбилеты. Троцкий же настаивал на серьезном взыскании для членов МКК и публикации некролога в «Правде» без купюр. Каменев отказался.

Из письма С.М. Кирова Марии Маркус о возможном переводе в Туркестан, 1924 г. [РГАСПИ]

И тогда в отместку за погибшего друга председатель РВСР написал знаменитые «Уроки Октября», «специальное введение» к первому тому собственного собрания сочинений, в котором напомнил всем о близоруком поведении правящего дуэта в октябрьские дни 1917 года. Книга вышла в середине октября 1924 года. Для героев предисловия оно послужило предлогом для расправы с автором, якобы начавшим одиозной статьей очередную опасную для партии дискуссию.

Впрочем, оба нуждались в содействии Сталина, почему 23 октября на Политбюро и озвучили грозный ультиматум, дав генсеку неделю на размышление. Все решилось на пленуме 26 октября. Кандидат в члены ЦК РКП(б) Василий Иванов поинтересовался у Иосифа Виссарионовича, насколько правдивы слухи, «что Сталин думает блокироваться с Троцким». Тот слухи сразу опроверг, причем письменно. Каменев с Зиновьевым к нему присоединились. Так возродился «фронт» ведущих членов Политбюро против Троцкого. Новый старый союз закрепили в четверг 30 октября. Опросом членов Секретариата и Оргбюро контроль над аппаратом ЦК вернулся от А.А. Андреева к И.В. Сталину. Голосованием в Политбюро в Среднюю Азию отправили не Рудзутака или Кирова, а И.А. Зеленского…[250]

Далее Каменев и Зиновьев приложили немало усилий, чтобы разжечь страсти и втянуть Троцкого в полемику. Более месяца, с 12 ноября, в печати и с трибуны наркомвоенмора обвиняли и осуждали за несвоевременный литературный опус. В развязанной ими травле Сталин тоже принял участие. Пусть и неохотно. Троцкому без помощи генсека было крайне тяжело не ответить. И он написал статью «Наши разногласия». Однако от соблазна отослать её в газету удержался.

Молчание Льва Давидовича в течение месяца серьезно повлияло на настроение в партии. К примеру, Бухарин изначально сомневался в целесообразности поднимать шум из-за какой-то статьи. К декабрю сомнения возникли и у других. Между тем Каменев и Зиновьев упрямо требовали исключения «полемиста» из Политбюро на пленуме, назначенном на январь 1925 года, совершенно игнорируя тот факт, что эта мера вызывала все меньше и меньше сочувствия. В итоге у Сталина появился шанс переиграть дуэт. И он его не упустил, предложив Бухарину выступить совместно с умеренных позиций: Троцкий покидает пост военного наркома и главы РВС СССР, но остается членом Политбюро.

Так называемая «семерка», правящее в Политбюро большинство, «проект» одобрила 6 января, 15 января – Политбюро, а 17 января 1925 года – пленум ЦК. Киров участвовал в двух последних. На пленуме голосовал, конечно же, за резолюцию Сталина и Бухарина[251]. Так вокруг нового тандема сформировалось новое большинство Политбюро и ЦК. Каменева с Зиновьевым оно более не воспринимало лидерами партии и страны. Новым лидером, пока ещё не очень авторитетным и непререкаемым, стал И.В. Сталин, член Политбюро, во-первых, и лишь, во-вторых, генеральный секретарь ЦК РКП(б).

Январь 1925 года. У Страны Советов – новый лидер, новый правящий дуэт, более вменяемый, чем предыдущий, взбеленившийся против Троцкого, против молчавшего Троцкого. Забрезжила надежда, что Каменев с Зиновьевым осознают свою ошибку и дружная, коллегиальная работа в Политбюро возобновится. Киров возвратился из Москвы в Баку в хорошем настроении. В будущее глядел с оптимизмом, который если что и омрачило, по-настоящему, то две неожиданные мартовские смерти…

Тифлис. Александровский сад. 25 марта 1925 года. Около шести часов вечера. На невысоком помосте – Мироныч. Он говорит: «Если есть на земле трагедия, то самой безумной трагедией является жизнь тех, кого мы сейчас хороним… Много раз перед ними открывалась бездна вечности, но они избегали гибели и неустанно несли наше великое коммунистическое знамя, освещенное ленинизмом. Какой-то нелепый случай, вспыхнувшее пламя, – и от наших дорогих товарищей остались только угли. Это ли не трагедия для настоящего революционера!» «Нелепый случай» – это о «неосторожном обращении с огнем при курении» «внутри пассажирской кабины» самолета «юнкерс», на котором около полудня 22 марта 1925 года из Тифлиса в Сухуми вылетели А.Ф. Мясников, Г.А. Атарбеков и С.Г. Могилевский (предчека Закавказья). Буквально через четверть часа после взлета самолет загорелся и рухнул в одном из предместий Тифлиса. Три пассажира и два летчика погибли.

Александр Федорович Мясников (Мясникян), «Алеша», лидер советской Армении. [РГАСПИ]

Ирония судьбы… Ведь Киров мог не выступать 25 марта на траурном мероприятии в Тифлисе, если бы счел необходимым для себя принять участие в траурных мероприятиях в Москве 22 марта. Вечером в четверг девятнадцатого у решетки Александровского сада Кремля остановилось сердце председателя ЦИК СССР от Закавказья Н.Н. Нариманова. Хотя 20 марта ЦК АКП посчитал «целесообразным похоронить… тов. Нариманова в г. Баку», в ЦК РКП(б) прислушались к мнению Президиума ЦИК СССР («на Красной площади… в Москве»), и тем же вечером Сталин ответил «по прямому проводу… Кирову»: «Решено хоронить в Москве».

На другой день Президиум ЦК АКП отбирал тех, кто поедет в союзный центр. Делегацию сформировали из восемнадцати лиц. В неё вошли Рухулла Ахундов, Мир Джафар Багиров, Александр Серебровский. По идее, генеральному секретарю, избранному без малого четыре года назад с «благословения» Нариманова, то же стоило поехать в Москву и проститься с тем, кого называли «азербайджанским Лениным». Однако Мироныч уклонился от этой поездки и к тому же пропустил четыре заседания Президиума ЦК АКП подряд – 20, 21, 22 и 23 марта. На последнем по докладу А.К. Караева определяли, кого «из ответственных работников Азербайджана послать в Тифлис». Естественно, в столицу Закавказья отправились те, кто не отлучился в столицу СССР, в том числе Киров, Мусабеков и Мирзоян…[252]

Разумеется, чуть ли не сразу возникли толки, что авиакатастрофу подстроили, позднее зашептали об умышленном не спасении Нариманова… Кто злодей? Сталин, конечно… Что ж, процитируем телеграмму генсека в Тифлис, Орджоникидзе, переданную около часа дня 25 марта 1925 года: «Говорят, что гибель Мясникова, Могилевского, Атарбегова не случайна, а подстроена по мотивам мести двум чекистам за разстрелы и Мясникову, как армянину. Надо обязательно разследовать. Дело серьезное…» А вот недатированная записка Мироныча:

«Дорогой Серго! Выясняется ли что-либо новое о причинах гибели Алеши и других. Чем больше думаю, тем больше кажется, что тут дело – не случайное. Интересный разговор был между [Чингизом] Ильдрымом и одним механиком аэродрома. Амаяк [Назаретян] это знает. Наверное, тебе сообщил. Если можно, позвони по телефону, пойму».

Что ж, и Киров, и Сталин не исключали рукотворности аварии. Ясно, они подозревали внешние, контрреволюционные силы. Версию о внутренних разборках большевиков не рассматривали. Она приобретет популярность позднее. Когда генсек превратится во второго Ленина, когда возникнет желание понять, как же это у него получилось. Впрочем, списать все на красноречие нашего героя не выйдет. Как ни странно, но Киров в 1924 и 1925 годах на партийных съездах, на партийных конференциях и пленумах в Москве активности не проявлял. Голосовать за резолюции большинства голосовал, а подниматься на трибуну не спешил. Хотя Сталин то и дело слал в Баку телеграммы: «Ваш приезд на пленум необходим. Сообщите о выезде» или «Твой приезд на пленум абсолютно необходим». Первую отправил Миронычу и Серго 12 августа 1924 года, когда собирался бросить все и уйти в отставку. Вторую продиктовал 3 января 1925 года, когда готовился возглавить Политбюро, ЦК и страну[253].

А ведь Сталин действительно в ту пору нуждался не столько в Кирове – ораторе, сколько в Кирове – члене ЦК, в том, кто вместе с другими поднимет руку за и составит большинство, поддерживающее дуэт Сталина и Бухарина. Чтобы оно стало сплоченнее и послушнее, оратор, конечно, требовался, но из стана оппозиции, не из «своих». Чем чаще и дольше Каменев или Зиновьев будут возражать, оспаривать решения Политбюро и ЦК, тем быстрее первый среди равных в Политбюро ЦК РКП(б) преобразится в нового вождя.

Парадокс. В историографии много пишут о борьбе за власть Сталина с Троцким, игнорируя один очень важный факт: не считая статьи «Уроки Октября», Лев Давидович в течение 1924 и 1925 годов ни в каких дискуссиях не участвовал. Напротив, он их избегал, ибо, в отличие от тех, кто жаждал изгнать его из Политбюро, урок полемики 1923 года усвоил крепко: в любом споре в рамках ЦК РКП(б) победа всегда остается за лидером большинства, ибо каждая оппозиционная статья, каждая такая речь не ослабит, а укрепит его власть. И ему совсем не надо подкупать или запугивать врача, авто- или авиамеханика, кого-то ещё с целью избавиться от конкурента. Наоборот, ему нужно, чтобы этот конкурент был и выступал, выступал и выступал…

Сталин, Киров, Троцкий в тонкостях функционирования коллективного руководства разобрались и вели себя соответственно. А Каменев с Зиновьевым, увы, так и не осознали, внутри какой политической системы оказались, а потому стали совершать новые ошибки. Едва пленум ЦК завершился, как сторонники проигравшего дуэта принялись критиковать сохранение за Троцким членства в Политбюро и очень удивились реакции оппонентов. Отважных ораторов тут же лишали партийных постов. Первым пострадал секретарь Рогожско-Симоновского райкома Москвы Степан Захаров. За ним репрессиям подверглись литературный критик Илларион Вардин и вожаки комсомола, члены бюро ЦК РКСМ Цейтлин, Гессен, Касименко, Фазилович.

«Новой оппозиции», как скоро окрестят недовольных, похоже, не приходило в голову, что она делала то же, за что желала покарать Троцкого. Затевала дискуссию, которая по-любому тормозит работу Политбюро. Затянувшаяся дискуссия её парализует. И из-за чего конкретно она разгорается, не важно. «Уроки Октября», судьба Троцкого или построение социализма в СССР… Дискуссию легко начать. Закончить трудно.

Однако Каменев с Зиновьевым не унимались. Нельзя опротестовать решение пленума ЦК, попробуем вбить клин в новый правящий тандем. Бухарин в нём слабое звено. Его и будем дискредитировать, чтобы Рыков и Томский, а повезет, и Сталин, разочаровавшись, вновь сгруппировались вокруг них. Бухарин – искренний приверженец НЭПа, особенно в аграрной сфере. Значит, за «кулаков». За это «любимца партии» и надлежит развенчать на предстоящем, XIV съезде партии. В конце концов, на партийных съездах спорили всегда и горячо. Они – легальная площадка для дискуссий. Созыв XIV съезда РКП(б) намечался во второй половине 1925 года. На нём «новая оппозиция» и готовилась взять реванш.

Николай Иванович Бухарин. [РГАСПИ]

А пока в Москве заваривалась новая «склочная каша», в Баку наблюдалось относительное успокоение. Фактор «варяга» с миссией арбитра в этнически разобщенном сообществе сыграл свою положительную роль. Почетная ссылка Нариманова в Тифлис, затем в Москву избавила Азербайджан от двоевластия, но не от конфликта армяно-русского Баку с тюркской провинцией. Именно этот конфликт постепенно превратил Кирова в общепризнанного вождя республики. Да, подотчетного ЦК РКП(б) и тем не менее в рамках Азербайджана – вполне самостоятельного. За ним оставалось последнее слово в вопросах спорных, неясных, сомнительных, тех, где управление сообща, коллегиальное, пасовало или колебалось в неуверенности.

А пост Кирова – генеральный секретарь ЦК АКП – предопределил после ухода Нариманова транзит власти из структур совнаркомовских в цековские. И легко догадаться, какая из двух коллегий ЦК превратилась в центр принятия решений. Разумеется, с меньшим числом членов, Секретариат. Причем с целью уравновесить явное доминирование в азербайджанской компартии «бакинцев», Киров неизменно делал своим заместителем, фактическим, тюрка. До весны 1924 года таким «ответственным секретарем» ЦК был Эюб Ханбудагов, а когда Левон Мирзоян сумел его выжить за «национализм», вакансию занял Алигейдар Караев, организатор местной Красной армии, «азербайджанский Троцкий».

Хотя сам Мироныч лично благоволил другому «ответственному секретарю» (с 1922 года) – Петру Ивановичу Чагину. Но у того душа больше лежала к литературной и издательской деятельности, отчего секретарской «скуке» в ЦК он предпочитал работу редакторскую в «Бакинском рабочем». Киров, верно, с трудом уговорил Чагина согласиться войти в Президиум ЦК АКП на правах кандидата, чтобы участвовать в заседаниях обеих коллегий. Протоколы Секретариата и Президиума зафиксировали довольно частое присутствие Петра Ивановича на совещаниях 1924 и 1925 годов в качестве «кандидата». Впрочем, при случае Киров старался хотя бы на короткий срок преобразить приятеля в полноценного «члена» Секретариата.

К примеру, 3 июня 1924 года Президиум ЦК «путем опроса», то есть связавшись по телефону или телеграфу и с Кировым, разрешил «поездку т. Караеву в Гянджу сроком на один день», уточнив, что «на время его поездки секретарем ЦК считать тов. Чагина». В новом, 1925 году все то же. На Президиуме 28 марта Киров провел решение: «Ввиду отъезда т. т Р. Ахундова и Караева ввести в Секретариат ЦК на время их отсутствия т.т. Буниат-заде и Чагина». Миновало менее месяца, и 18 апреля, когда все четыре секретаря (Киров, Караев, Мирзоян, Ахундов) собирались в Москву на пленум и XIV партийную конференцию, история повторилась. Среди заменивших, конечно же, значился и Чагин. На июньском 1925 года пленуме ЦК АКП доклад о деятельности Президиума Киров поручил зачитать опять же Чагину. А когда Москва вдруг захотела забрать из Баку Петра Ивановича, Президиум ЦК АКП 21 июня 1925 года постановил «настоятельно просить ЦК РКП(б) об оставлении т. Чагина редактором газеты «Бакинский рабочий», так как заменить тов. Чагина совершенно некем»[254].

У Чагина был очень интересный друг, с которым он познакомился годом ранее в Москве и сразу же пригласил погостить у себя в Баку. Тот откликнулся, несколько раз заглянув в город нефтяников накоротке осенью 1924‐го и зимой 1925‐го. Зато в апреле – мае и в августе 1925 года останавливался надолго – на полтора и целый месяц. Во второй раз по совету Кирова Чагин поселил гостя в Мардакянах, «на одной из лучших… ханских дач с огромным садом, фонтанами и всяческими восточными затейливостями», чтобы создать «иллюзию Персии в Баку». Гость очень мечтал попасть в соседнюю страну. Однако Киров не позволил. Слишком опасно! Гостя же звали Сергей Есенин, и с легкой руки приятеля, Чагина, поэт обрел в лице нашего героя весьма влиятельного покровителя. Как вспоминал В. Швейцер, у бакинской милиции имелось предписание при обнаружении Есенина «вне дома в болезненном состоянии… бережно доставлять его в общежитие, где он жил тогда у Чагина». А это свидетельство легендарного актера Василия Качалова: «Играем в Баку спектакль… И весь город – сплошная легенда об Есенине. Ему здесь «все позволено». Ему все прощают».

Киров, «человек огромного эстетического вкуса», ценил поэзию Есенина и на досуге, по признанию Чагина, с удовольствием мог послушать, как тезка «неповторимо задушевно» читает что-нибудь из цикла «Персидские мотивы». А в будни посадить с собой рядом в машину и свозить на нефтепромыслы, к вышкам или в строящиеся рабочие поселки. И снова слово Швейцеру: «На Есенина бакинского периода, несомненно, оказала влияние личность Кирова…»

– Ну, что пишут из Баку о Есенине? Как он? – спросил Киров Чагина в кулуарах XIV партсъезда в Москве в декабре 1925 года.

– По моим сведениям, Есенин уехал в Ленинград.

– Ну что ж… Продолжим шефство над ним в Ленинграде. Через несколько дней будем там.

Съезд ещё не закончился, когда страна узнала о том, что в ночь с 27 на 28 декабря Есенин повесился в ленинградской гостинице «Англетер». Повесился ли?[255]

Разогреть партию перед съездом «новая оппозиция» попробовала в сентябре. Статьями, подготовленными Зиновьевым, Каменевым, Крупской. Авторы подвергали жесткой критике НЭП: мол, пользу от неё почувствовал разве что кулак, а сельская беднота – в ущербе. Но не обольщайтесь. Атакующая сторона стремилась не проблемы НЭПа разрешить, а дискредитировать и свалить Бухарина, проповедника НЭПа на деревне. НЭП она использовала всего лишь в качестве инструмента политического уничтожения оппонента. Не более того… Сопутствуй Каменеву с Зиновьевым удача, дуэт быстро бы забыл о кулацкой угрозе и прочих заявленных «страшилках», НЭП ожидала… реабилитация, а «кулаков» немного погодя… оставили бы в покое.

Между тем любой спор о Бухарине – дискуссия! И ЦК обязан её избежать, почему правящее большинство публиковать что-либо, кроме зиновьевской «Философии эпохи», запретило. Со стороны оппозиции тут же посыпались обвинения в зажиме критики, демократии и т. д. Дискуссия вспыхнула внутри ЦК. Весь октябрь и ноябрь попытки выйти на компромисс срывались разными инцидентами, грозившими выплеснуть споры в публичное пространство. Их гасили в репрессивном порядке, что вызывало новую волну возмущения и новый раунд выяснения отношений.

По мере нарастания накала борьбы обе группировки все сильнее и теснее сплачивались вокруг лидеров. Меньшинство возглавил Зиновьев, имевший за спиной надежную базу – Ленинград (Каменева Москва не поддержала). А большинство и не заметило, как в пылу полемических стычек рутину текущего управления передоверило своему лидеру – Сталину. Киров примыкал к большинству, хотя вел себя скорее пассивно, чем активно. На трибуны поднимался редко, чтобы сказать во всеуслышание, что оппозиция «запуталась» в раскрученной ею же «кулацкой, средняцкой и бедняцкой географии».

Тем временем каждый день такой «войны» медленно, но верно превращал генсека ЦК РКП(б) – первого среди равных – в вождя, второго Ленина. Сталина вполне устраивало появление внутри ЦК «ленинградской» фракции и её «работа» на постоянной основе. Правда, умеренная «работа». Между тем «новая оппозиция» вела себя крайне агрессивно, похоже, в предчувствии, что на съезде с развенчанием Бухарина ничего не выйдет, и из-за опасений, что с ней поступят так же, как с Троцким. Зиновьев и Каменев инстинктивно поспешили опереться на того, кто мог защитить от неминуемой расправы, на партийную организацию города на Неве. Полагали, что к голосу коммунистов «колыбели революции» в ЦК или хотя бы на съезде прислушаются.

И голос этот прозвучал 1 декабря на XXII Ленинградской губернской конференции. Ему ответили москвичи 5 декабря на собственной губернской конференции, четырнадцатой. Увы, оба лагеря не думали о примирении, изготовившись к решительной и… бессмысленной драке на съезде, открывшемся 18 декабря 1925 года. Сталин вечером 15 декабря предпринял отчаянное усилие найти «золотую середину», чтобы сохранить оппозицию «Его Величества» на будущее. Однако Зиновьев и Каменев не поверили в искренность Кобы, стали требовать формальных гарантий, вплоть до свободы критики. Сделка не состоялась, и на партийном форуме меньшинство, тупо, по инерции, атаковавшее «любимца партии», закономерно угодило под каток разгневанного, даже разозленного ими большинства, не давшего Бухарина в обиду. В день смерти Есенина, 28 декабря, делегаты по предложению Калинина, призвав рядовых партийцев Ленинграда положить конец «попыткам подрыва единства» нашей партии, санкционировали кампанию чистки партийного руководства города. Преемника Зиновьеву выбрали заранее.

«Дорогая Маруся…

Настроение здесь у меня очень плохое… на съезде у нас идет отчаянная драка… В связи с этой дракой здесь стоит вопрос о посылке меня на постоянную работу в Ленинград. Сегодня об этом говорили очень определенно. Я, конечно, категорически отказываюсь. Серго также против моей посылки туда. Не знаю, чем это кончится. Через неделю, а, быть может, раньше, съезд закончится, немедленно выедем домой»[256].

Форум завершился 31 декабря 1925 года. Киров взялся за перо, очевидно, в первый из двух «выходных» съезда – 24 декабря (второй – 27 декабря). Сразу после того, как «правящая семерка» пришла к мнению, что в Ленинграде нужен лидер, способный одолеть авторитетного Зиновьева. У Кирова не было шанса «отделаться». Ведь он в свое время умудрился затмить Нариманова, основателя советского Азербайджана, кумира азербайджанских национал-коммунистов, «азербайджанского Ленина». Ему и ехать в Ленинград, чтобы повторить «подвиг».

А что с Есениным? Поэт приехал в город на Неве 24 декабря 1925 года очень неудачно. Встретился с кем-то, с кем не стоило. А кто-то в той нервозной, крайне наэлектризованной, чуть ли не безумной атмосфере мог заподозрить, что во владения Григория Евсеевича явился кировский эмиссар… за компроматом…

Так сформулировано в Большой Советской энциклопедии (3-е издание, том 12, 1973 год). И сформулировано точно. Направлен партией, а не её вождем – Сталиным. Сталин понимал, что убрать Кирова из Баку – значит разрушить то хрупкое политическое равновесие, которое благодаря Кирову в Азербайджане возникло и сохранялось в течение трех с половиной лет. Перевод Мироныча в другое место разбалансирует ситуацию, вновь столкнет лбами «националистов» с «бакинцами», а способен ли кто-либо иной из русских сыграть роль арбитра так же превосходно, как уроженец вятского Уржума, – большой вопрос…

Это – во-первых. А во-вторых, в планы Сталина не входило выгонять из Ленинграда Зиновьева. Ведь генсеку требовался в Политбюро постоянный оппонент, держащий на взводе соратников, вынуждающий их чаще спорить с собой, а не с лидером партии, кстати, на XIV съезде переименованной из российской во всесоюзную, из РКП(б) в ВКП(б). Оппонент непременно должен иметь крепкий тыл, чтобы Сталин, ссылаясь на него, мог блокировать попытки большинства Политбюро избавиться от «склочника». Зиновьев располагал таким тылом – преданной ему ленинградской партийной организацией.

И вот на пленуме ЦК в первый день нового, 1926 года Сталин произвел маневр в ленинском духе: состав Политбюро расширили до девяти человек, причем новичков оказалось не двое, а трое. Одного ветерана разжаловали в кандидаты. Каменева! Того из дуэта, чью спину не подпирал надежный горсовет. Из шестидесяти трех членов ЦК в зале присутствовало пятьдесят три, в том числе Киров, из сорока двух кандидатов – тридцать один. И практически все голосовали как по команде: за Калинина, Молотова, Рыкова, Сталина, Томского, даже за Зиновьева единогласно (тот, за кого голосуют, воздерживался). У Бухарина, Ворошилова и Троцкого – всего по одному дополнительно воздержавшемуся. И лишь за Каменева подняли руки пятеро…

Зиновьев попробовал замолвить за друга слово. Тщетно. Заступничество председателя Ленсовета отклонено. Опять же, как по команде, большинство при одном против и одном (Зиновьеве) воздержавшемся утвердило Каменева кандидатом в члены Политбюро. Тогда Зиновьев подал в отставку с поста главы Коминтерна. Тем же большинством ее не приняли. Кроме того, Сталин настоял, чтобы Г.Е. Евдокимов, зампред Ленсовета, стал одним из пяти секретарей ЦК ВКП(б). Все свидетельствовало о заинтересованности генерального секретаря ЦК в Зиновьеве как сильном оппоненте внутри Политбюро и ЦК. А потому отпускать Кирова в Ленинград «на постоянную работу» Сталин не намеревался. Да, и на временную отлучку едва ли благословил, не будь серьезного давления соратников, жаждавших разрушения ленинградского «Карфагена»…[257]

Из протокола пленума ЦК ВКП(б) от 1 января 1926 г. [РГАСПИ]

Голосование по составу Политбюро на пленуме ЦК ВКП(б) 1 января 1926 г. [РГАСПИ]

Если бы Григорий Евсеевич это понял и без промедления велел единомышленникам в Питере умерить тон выступлений на собраниях и митингах, а особенно в печати… Все-таки тревожный звонок для ленинградцев уже прозвучал. Предыдущий пленум ЦК 28 декабря (Киров в нем не участвовал), невзирая на протесты Зиновьева, уволил главного редактора «Ленинградской правды» зиновьевца С.М. Закс-Гладнева за кампанию против решений заседавшего в Москве съезда партии, назначив взамен «цекиста», сторонника большинства ЦК И.И. Скворцова-Степанова.

От Зиновьева в те считаные дни зависело, кто приедет в Ленинград из Москвы – инквизиторы или ревизоры. Перед глазами стояло два наглядных примера – Троцкий, вовремя промолчавший в 1924 году (член Политбюро), и Каменев, наговоривший немало в 1925‐м (кандидат в члены Политбюро). А Сталин ещё мог призвать единомышленников к снисходительности и милосердию.

Увы… 5 января 1926 года покамест хозяин Ленинграда набросал два опрометчивых письма, адресованные одно группе членов ЦК, приехавшей из Москвы, другое – членам Ленинградского губкома. В обоих – констатация того факта, что он не вправе выступать где-либо перед коллективами «только потому, что пленум ЦК ВКП(б)… запретил мне… всякое выступление» для объяснения «своей позиции на съезде». Автор просил всех донести до сведения рабочих «о причинах моего молчания» и не появления «ни на собраниях, ни в печати».

Зиновьев так и не понял смысла постановления пленума ЦК от 1 января. Пункт «в» параграфа 9‐го гласил: «Никакая дискуссия по решениям съезда и никакие объяснения сторонников меньшинства из членов и кандидатов ЦК и ЦКК по вопросам поведения меньшинства на съезде не должны быть и не могут быть допущены»[258]. Большинство запрещало какие-либо речи, опасаясь не критики как таковой, а возобновления через неё дискуссии. Не уловив главного, председатель Ленсовета совершил роковой промах: изобразил из себя невинную жертву. Тем самым он провоцировал своих сторонников из рабочей среды подняться на защиту любимого вождя и… начать дискуссию. Если бы письма, помимо прочего, призывали к сдержанности, сохранению спокойствия и пониманию действий большинства… Но в них отсутствовало что-либо подобное.

И рабочие Ленинграда поднялись, заспорили и… раскололись на тех, кто боялся расправы с Зиновьевым и стоящим за ним партактивом города, и тех, кто в первую очередь опасался последствий «бодания» Ленинграда с ЦК, со всей страной. В итоге то, чего хотела избежать Москва, и случилось. Дискуссия! Вторая по накалу, хотя и более короткая после той, что пережила сама столица в декабре 1923 года, во время кампании переизбрания городского партактива. Тогда кампания просто совпала с борьбой большинства против обиженного Зиновьевым Троцкого и иже с ним. Как проголосовала Москва? Рабочая, военная и служащая – за ЦК, комсомольская и вузовская – за оппозицию. В новых составах райкомов, кроме одного, и губкома доминировали приверженцы ЦК.

Теперь окунуться в ту же «прорубь» предстояло Ленинграду. Старт дискуссии предопределил судьбу Кирова. То, что 7 января Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило, а на другой день пленум Ленинградского губкома избрал его первым секретарем, ещё не означало переезда Мироныча в город на Неве всерьез и надолго. Развернувшиеся на ключевых предприятиях Ленинграда жаркие дебаты за и против «новой оппозиции». Вот что помешало Кирову возвратиться в полюбившийся ему Баку. Дискуссия 1926 года уничтожит репутацию Зиновьева так же, как дискуссия 1923 года низвергла репутацию Троцкого. Замена в Ленинграде старого соратника Ильича кем-то другим, новым станет в ЦК партии всеобщим желанием. И Киров был единственным, в ком «цекисты» не сомневались: он справится, питерскую фронду укротит, ленинградцев в себя влюбит. А Сталину придется с этим смириться и найти на пост генерального секретаря ЦК АКП кого-то иного.

«Я делал все к тому, чтобы отделаться, но ничего не помогло, – признавался наш герой жене, после чего продолжил: – Очень плохое у меня настроение. Кажется, никогда я так скверно себя не чувствовал. Готов, чорт знает что сделать… Милая Маруся, как мне трудно согласиться с мыслью, что я еду в ужасную обстановку, в Питер»[259]. Судя по контексту, откровение вырвалось 4 января 1926 года, поздним вечером, после того, как Оргбюро в отсутствие Сталина утвердило командировку в Ленинград восьми докладчиков «о работах XIV-го партсъезда».

«Балом» в тот день правил Молотов. Мы привыкли к историческому клише: Молотов – послушный исполнитель воли Сталина. В принципе, все верно. Даже в молотовских письмах генсеку 1925 года постоянно мелькает: «Вполне согласен», «Лично я согласен с твоими указаниями», «Согласен с тобой» и т. д. Однако есть нюанс: Молотов имел свои убеждения, но, подчиняясь партийной дисциплине, не афишировал их, если они не совпадали с генеральной линией. Тем не менее совсем все скрыть не получалось, и нет-нет да истинное лицо секретаря ЦК проступало сквозь внешнюю солидарность с позицией большинства. Вот характерный пример. Из письма Сталину от 28 июня 1925 года: «У любителя фразы нет простых слов для мещанской сволочи и полубелогвардейца Истмена»[260]. «Любитель фразы» – Троцкий, Макс Истмен – американский журналист, социалист, написавший панегирик об опальном члене Политбюро. Обратите внимание, какие эпитеты отпущены по адресу американца. Они с головой выдают кредо Вячеслава Михайловича: «Кто не с нами, тот против нас», будь моя воля – никаких компромиссов, социализм, а тем более коммунизм не терпит идеологических полутонов и послаблений… И когда появлялся шанс действовать в соответствии с идеалом, Молотов им не пренебрегал. Разгромить отщепенца Зиновьева в Ленинграде желало большинство ЦК ВКП(б), почему земляк Кирова и взял это дело в собственные руки…

Письмо С.М. Кирова М.Л. Маркус предположительно от 4 января 1926 г. [РГАСПИ]

Именно Молотов 2 января согласовал с Углановым и Косиором проведение «в понедельник 4/I-26 г. в 7 часов вечера» сбор членов Оргбюро. Правда, не дожидаясь назначенного часа, Вячеслав Михайлович поручил сотруднице аппарата Бочаровой произвести «голосование вкруговую», то есть обойти или обзвонить членов Оргбюро Андреева, Артюхину, Бубнова, Догадова, Квиринга, Смирнова по наиболее важным вопросам, в том числе об отправлении в Ленинград «докладчиков» и командировке туда же комиссии для «немедленной организации Секретариата ЛК». В комиссии три члена – Молотов, Томский, Евдокимов. Киров – в списке «докладчиков», и его же комиссия, читай, Молотов, прочила в состав Секретариата ЛК. Коллега Сталина располагал веской причиной для «самоуправства». Днем 4 января в Ленинграде два секретаря – Куклин и Шверник – не договорились по трем ключевым пунктам: о редакторах газет «Смена» и «Красная газета», о дне созыва пленума губкома и кандидатуре третьего секретаря ЛК. А ещё они решили «просить ЦК командировать в Ленинград для проведения отчетной кампании членов ЦК»…

Все опрошенные Бочаровой «не возражали». Учитывая, что Бубнов и Артюхина – кандидаты в члены Секретариата, а Секретариат состоит из пяти членов, причем двое (Косиор и Евдокимов) в Москве не находились, трех голосов – Молотова, Бубнова и Артюхиной – оказалось достаточно, чтобы признать те же решения утвержденными и Секретариатом. О чем помощник Молотова Копяткевич и объявил на открывшемся вечером заседании Оргбюро. К тому моменту молотовскую инициативу методом опроса уже одобрило большинство членов Политбюро и с ней посредством телефонограммы ознакомились ленинградцы, все-таки собравшиеся по настоянию первого секретаря Куклина в шесть часов вечера на экстренный пленум губкома…[261]

Мироныч привлек внимание многоопытного земляка прежде всего как превосходный оратор, способный переломить общественное мнение коммунистов города на Неве. Ведь наш герой в делегации – единственный «провинциал». Другие – статусные руководители из Москвы: секретарь ЦК (Молотов), член Оргбюро (Андреев), председатель ВЦИК (Калинин), председатель ЦИК от УССР и председатель ВУЦИК (Петровский), председатель ВЦСПС (Томский), председатель РВС (Ворошилов), нарком путей сообщений (Рудзутак), почти сразу замещенный наркомом труда (Шмидтом).

Решения «в круговую» Секретариата и Оргбюро ЦК ВКП(б) от 4 января 1926 г. по вопросам Ленинграда. [РГАСПИ]

Орджоникидзе 4 января в заседании Оргбюро участвовал, но другу не помог. Поздно! В конце концов Киров вместе с Орджоникидзе и Микояном в дни съезда отлучался в Ленинград и 29 декабря выступил на партактиве Выборгского района, из-за чего и пропустил пленум ЦК 28 декабря. Почему бы ему не съездить в Питер ещё раз? Серго добился тем вечером одного: перевода в Ленинград в помощь Миронычу П.И. Чагина «для ответственной работы в «Красной газете»[262].

Итак, 5 января Киров вновь приехал в Ленинград вместе с В.М. Молотовым, Г.И Петровским, М.П. Томским, А.А. Андреевым и В.В. Шмидтом. Официально делегацию возглавляли К.Е. Ворошилов и М.И. Калинин, появившиеся в городе Ленина утром 6‐го числа.

Из письма Кирова М.Л. Маркус, 7 января 1926 года: «Встретили нас здесь весьма и весьма холодно. Положение здесь очень тяжелое. Работы на 24 часа в сутки. Как пойдет дело, не знаю… чувствую я себя отвратительно. Дело очень ответственное».

Из письма Кирова Орджоникидзе, 10 января 1926 года: «…встретили здесь не особенно гостеприимно. Особенно, потому, что мы сразу пошли по большим заводам и начали опрокидывать коллективы… взяли Электросилу (900 чл[енов] п[артии])… Коллективы выносят постановления о переизбрании райкомов, а кое-где требуют переизбрать губком… В общем, обстановка горячая, приходится очень много работать, а ещё больше – драть глотку. Посмотрим, что будет дальше, а пока я иду на монетный двор, на собрание коллектива…»

Прошло ещё шесть дней, 16 января 1926 года:

1. «Дорогая Маруся!

Пишу тебе второе письмо… Не обижайся, что пишу мало. Очень я занят. Работаю. Ни минуты нет свободной. Положение здесь отчаянное. Такого я не видел никогда. Так будет ещё несколько недель, а дальше должно быть несколько легче… Кроме того, что много работы, работа очень сложная и ответственная. Занят так, что даже на улице не был ни разу. Бываю только в машине… Живу в гостинице вместе с членами ЦК, которых здесь достаточно много. Каждый день на собраниях. Ну, и собрания здесь! Есть ячейки в 1500–2000 чел[овек]! Это одна ячейка. Сплошь, конечно, рабочие и работницы».

2. «Дорогой Серго!..

Дело обстоит так. Выборгский р[айон], Петроградский, Городской, Володарский – сплошь с нами. Осталось несколько маленьких заводов. М[осковско]-Н[арвские] – в большинстве наши. Путилов – пока нет. Здесь все приходится брать с боя. И какие бои! Вчера были на Треугольнике, коллектив 2200 чел[овек]. Драка была невероятная… Временами в отдельных частях собрания дело доходило до настоящего мордобоя!.. Собрания изводят. Две недели говорим, и все одно и то же. Каждый день на собрании, голова идет кругом…»[263]

Судя по кировской корреспонденции, он – в гуще событий, чуть ли не на всех собраниях выступает и громит оппозицию. А судя по ленинградской печати, именно 10 января случилось что-то, выбившее Мироныча из рядов активных докладчиков. На том же Монетном дворе «партийцы» проголосовали за линию ЦК, «заслушав доклад тов. Петровского», хотя 6‐го числа коллектив «Электросилы» аналогичную резолюцию принял, «заслушав доклад члена ЦК тов. Кирова и речь тов. Петровского». На «Красном треугольнике» в решающий день 15 января коллектив отметил речи троих посланцев Москвы – Калинина, Ворошилова, Молотова. Киров не упомянут. Любопытно, что «Ленинградская правда» 12 января сообщила о выступлении нашего героя «вчера» на вагоноремонтном заводе имени Е.И. Егорова. Но в репортаже той же газеты с данного мероприятия докладчиками от ЦК оказались Климент Ворошилов и Михаил Калинин.

Таким образом, Сергей Миронович зачитал доклады о XIV съезде 6 января на заводе «Электросила», 7 января на фабрике «Красный ткач» и 8 января на фабрике «Красный Маяк». На Монетный двор он собирался 10 января, но компанию «всеукраинскому старосте» так и не составил. На будущем Вагонмаше 11 января его и вовсе подменили.

Впрочем, 12 января Киров выступил сразу перед «коммунарами» заводов «Красный Гвоздильщик» и «Электроаппарат». Видимо, не слишком ярко, ибо в одобренной и затем опубликованной резолюции собрания имя докладчика не указано. Три дня спустя, 15 января, он присутствовал на «генеральных битвах» за фабрику «Скороход» и завод «Красный треугольник». Однако слова не брал. Не осталось сил после речи, произнесенной в тот же день перед комсомольцами Выборгского района? В итоге «краснотреугольниковцы» «на руках к автомобилю» понесли лишь «т. Калинина, Молотова, Ворошилова, Петровского»…

Григорий Иванович Петровский, председатель ВУЦИК, всеукраинский староста. [РГАСПИ]

«Как здоровье? Как дела? Целую. Серго», – около полудня 14 января телеграфировал Миронычу из Тифлиса Орджоникидзе, похоже, не подозревая, насколько уместен именно первый вопрос… И ещё один факт. Об избрании нашего героя 8 января секретарем ЛК печать красного Питера сообщила не сразу, а… 14 января 1926 года…

Не произошел ли с Кировым какой-то неприятный инцидент по дороге на Монетный двор вечером 10 января 1926 года? Авария, столкновение с «прохожим» или что-то иное, неблагоприятно отразившееся на его самочувствии? «Случайность», почти выведшая из строя на несколько дней лучшего оратора партии. Которую и сам Киров, и приехавшие с ним члены ЦК постарались замять, «стереть» из хроники событий?[264]

Благо главную цель «десант» из Москвы достиг. Как бы трудящиеся ленинградских фабрик и заводов ни сочувствовали товарищу Зиновьеву, какими бы несправедливыми ни считали решения XIV партсъезда по отношению к ленинградской делегации, перед каждым вдруг возник непростой, проклятый выбор – демократия или стабильность. Два года назад коммунисты-москвичи, столкнувшись с той же дилеммой, предпочли стабильность. Большинство коммунистов-ленинградцев поступили так же. И чем яростнее в фабричных или клубных актовых залах оппозиционеры Глебов-Авилов или Минин спорили с Калинычем или Ворошиловым, тем скорее большинство слушателей склонялось к точке зрения большинства.

С.М. Киров выступает перед коллективом «Красного треугольника». [РГАСПИ]

Ситуация мало зависела от ораторского таланта, в том числе и кировского. Перспектива утонуть в «склочной каше» в ходе жарких дискуссий становилась настолько ясной и очевидной, что поневоле вынуждала менять мнение. И вот коллективы один за другим в течение двух недель пересмотрели собственные же резолюции за Зиновьева, принятые под Новый год. Самых строптивых, «коммунаров» завода Егорова, «Красного треугольника», Путиловского и ряда других, уломали через агитработу в цеховых ячейках. Когда рабочие подавляющего большинства ячеек сдавались, то организовывалось общее партсобрание, чтобы «узаконить» переход фабрики или завода на «платформу» XIV партсъезда. Последний бастион – «красные путиловцы» – капитулировал 20 января 1926 года.

Сопротивление команды Зиновьева дорого ей обошлось. Райкомы и губком подвергли переизбранию. В шести районах Ленинграда чрезвычайные партконференции прошли с 5 по 8 февраля. XXIII чрезвычайная губернская состоялась 10–12 февраля. Они очистили и райкомы, и губком от сторонников Григория Зиновьева. Отныне во всех доминировали сторонники большинства ЦК. И им требовался новый лидер, новый вождь. Каковым с «благословения» Молотова и стал С.М. Киров.

«Дорогой Серго,

…Вчера закончили конференцию, и, тем самым, кончилась и первоначальная работа против оппозиции. Сегодня был пленум губкома. Избрали секретариат, бюро и пр[очее]. В этом отношении дела идут.

Плохо и очень плохо то, что развертывается новая драка на почве невероятного местничества. Т[оварища] Лобова взяли в Москву. Здесь это вызывает огромное противодействие и драку. Словом, та разобщенность от ЦК, о которой ты знаешь, оказалась гораздо глубже. Все это надо расхлебывать. Выходит так, что я пострадал больше всех. Работы – по уши. Не было ещё случая выспаться, как следует. В общем же, конечно, сейчас несколько легче. Такие брат дела. Большим успехом здесь пользовался на конференциях Бухарин и очень малым земляк мой.

Конференции в целом прошли хорошо. Дискуссия осточертела. Если ты меня разбудишь ночью, я тебе очень складно расскажу о строительстве социализма, НЭПе и проч[ем]. На днях напишу подробнее, а сейчас не могу…»[265]

В процитированном письме Кирова от 13 февраля 1926 года отразилась вся абсурдность ситуации, в которую попала «ленинская гвардия». Ей приходилось морочить голову низовому звену обсуждением проблем, кои она сама первостепенными или чрезвычайно важными не считала. Бухарин защищает кулака, не верит в мировую революцию! Это способно поднять «в ружье» партию. А вот обвинения в том, что Бухарин помешал выгнать Троцкого из Политбюро, вряд ли кого впечатлят. Скорее вызовут недоумение.

Между тем эффективная деятельность высшей партийной коллегии и есть самая волнующая правящую верхушку тема. «Склочник» в Политбюро – хуже прямой контрреволюции. Он легко может парализовать работу коллективного руководства, начав по любому поводу дискуссию, что декабрь 1923 года продемонстрировал со всей наглядностью. Управление Страной Советов тогда едва не замерло. А кто виноват? Троцкий, член Политбюро, весьма несдержанный на язык. Попытка избавиться от него показала, что от роли «склочника» не застрахован никто, даже такой вроде бы спокойный и уравновешенный человек, как Лев Каменев. В упорном стремлении выкинуть из Политбюро тезку преемник Ильича не заметил, как сам превратился в того, кто тормозит, а то и парализует функционирование главной коллегии страны.

И если Троцкий нашел в себе силы вовремя остановиться, замолчать, то Каменев нет, договорившись на XIV съезде до того, что «т. Сталин целиком попал в плен… неправильной политической линии, творцом и подлинным представителем которой является т. Бухарин», и отныне «не может выполнить роли объединителя большевистского штаба». Иными словами, если до декабря 1925 года Каменев и Зиновьев считали Сталина «заблуждающимся» и не теряли надежды, рассорив генсека с Бухариным, возродить некогда успешно правивший триумвират, то теперь – все. И Сталин подвергся открытой атаке, формально за игнорирование «опасности прикрашивания нэпа», на деле – за отказ порвать с тем, кто вступился за Троцкого, два года назад чуть не угробившего партию развязанной им первой большой дискуссией.

Можно понять негодование большинства делегатов съезда, услышавших, что, по мнению новых оппозиционеров, уже не два, а три действующих члена Политбюро не достойны занимаемых «командных высот». Их реакция естественна: Зиновьева и Каменева вон из Политбюро! «Добрый» Сталин пожалел Зиновьева. Что ж, убавим тому спеси, лишив верной опоры – Ленинграда. За организацию «крестового похода» взялся «земляк» Кирова, Молотов, выражавший не собственное мнение, а волю партии. И Сталину ничего не оставалось, как смириться с новой политической реальностью: Зиновьев – член Политбюро, но главным оппонентом генсека не будет. Следовательно, не будет и постоянного давления на других членов Политбюро и ЦК, побуждающего меньше возражать лидеру, чаще с ним соглашаться.

«Дискуссия осточертела!» Это – крик души не только Кирова, но и большинства членов ВКП(б). Каменев и Зиновьев должны заткнуться, по примеру Троцкого, чтобы возобновилась нормальная плодотворная деятельность Политбюро, где каждый имеет право критически высказаться по сути вопроса и проголосовать, а затем подчиняется решению большинства и беспрекословно претворяет его в жизнь. Лев Борисович на съезде воскликнул: «Мы против теории единоличия! Мы против того, чтобы создавать вождя!» Молотов, перетряхнув ленинградский партактив под Кирова, в принципе, добивался того же – возвращения к внутрипартийной демократии, правда, в рамках Политбюро или ЦК. Пестовать «единоличие» и «вождя» он не собирался.

И все бы хорошо, но Сталин сознавал, что это – тупик. Без «единоличия» и «вождя» молодая республика обречена на стагнацию и отставание, в лучшем случае, в худшем – её ожидает череда кризисов и в финале социальный взрыв. Коллективное руководство – слишком медлительный инструмент управления. Оно и в обычных условиях со временем приводит государство к упадку. А разрушенную двумя войнами и революцией страну не спасет и подавно. Наоборот, ускорит полный и окончательный крах советской власти.

Сталину, как воздух, требовался в Политбюро, в ЦК, в партии влиятельный оппонент, своими нападками сокращающий до минимума свободу слова среди соратников. Да, в идеале надлежало на партийном съезде изменить устав, учредив пост полновластного председателя Политбюро, ЦК или партии, подотчетного съезду, обязанного совещаться постоянно с членами Политбюро и регулярно с членами ЦК. Однако кто ж такую инициативу на девятом году диктатуры пролетариата одобрит? И есть ли оратор, которому по плечу убедить большинство коммунистов в необходимости данной реформы? Киров?! Возможно…

Киров уже далеко не адепт «коллегиальности», все «канительные» изъяны системы видит и при случае борется с ними. Впрочем, к решительному идеологическому развороту Мироныч, конечно, ещё не готов. Нужно подождать. Кроме того, агитировать за возрождение официального единовластия проще и легче при наличии авторитетного и уважаемого страной вождя. Этим вождем Сталин и должен стать с помощью непримиримого оппонента, одного из видных руководителей ВКП(б). Зиновьев, утратив Ленинград, не рискнет ринуться напролом. Каменев тем более. Остается Троцкий…

Наверное, мы никогда не узнаем, что именно заставило Льва Давидовича весной 1926 года прервать благоразумное, нет, лучше – мудрое молчание, гарантировавшее ему членство в Политбюро на годы вперед, и совершить политическое самоубийство, то самое, от которого он сознательно уклонился в декабре 1924 года. Был ли заключен тайный союз со Сталиным? Или отставной председатель РВСР принес себя в жертву добровольно, из любви к Отечеству, социалистическому?.. Ведь не будем забывать, кто первым в 1921 году пострадал от Ленина за пропаганду «милитаризации труда», то есть упразднения коллегиальности в экономике? Троцкий!

Приведем две цитаты. Из стенограммы заседания Политбюро 18 марта 1926 года. Обсуждается телефонограмма Кирова о переизбрании председателя Ленсовета, о «замене т. Зиновьева т. Комаровым». Троцкий принял в прениях участие и вот что сказал, помимо прочего: «Я своих взглядов не скрывал никогда. Но я остаюсь со своими взглядами в рамках Центрального комитета… Свои принципиальные расхождения выносить за пределы Политбюро я считал и считаю себя не вправе делать. Это не «скрывание» от партии своих взглядов, а соблюдение коллегиальной дисциплины. Если Политбюро скажет, что я должен идти в районы и об этом там говорить, я… это выполню. Но ведь это означает дискуссию. А я думаю, что дискуссия будет полезна лишь в одном случае из ста… сейчас нужно… создать условия коллективной работы в Политбюро, действительной коллективной работы, т. е. когда приходишь в Политбюро, то не наталкиваешься на готовое уже решение и не думаешь о том, как преподнести то или другое деловое предложение… не выйдет ли осложнений вместо пользы, не будет ли… инициатива истолкована по другому…»

Заметим, позиция Троцкого практически тождественна молотовской и кировской: хочется нормальной работы сообща без осточертевших дискуссий. Однако миновало всего две недели, и что мы видим:

«Дорогой Николай! В наших внутрицековских отношениях с оппозицией произошли новые изменения… Дело идет к тому, что Каменев и Зиновьев налаживают блок с Троцким на платформе – признание ошибочной борьбы против троцкизма в 23–24 гг., расширение демократии в партии (свобода фракционных группировок), борьба против Секретариата и пр.»[266].

Оригинал письма Бухарину ошибочно датирован автором – Сталиным – 2 апреля 1924 года. В действительности год 1926‐й. Не правда ли, метаморфоза в поведении Троцкого поразительная? От благоразумной солидарности с большинством до безрассудного союза с проигравшим меньшинством, возглавляемым дуэтом, совсем недавно настаивавшим на опале Троцкого.

Дебютировала коалиция на пленуме ЦК 6–9 апреля. Киров на нём присутствовал и, верно, испытал немалый шок, когда услышал, как Троцкий «запел» в унисон с Зиновьевым в прениях по докладу Рыкова «О хозяйственном положении и хозяйственной политике». Против генерального курса ЦК, против генерального секретаря Сталина. Увы, устроенная Молотовым ротация ленинградской организации не положила конец оппозиции и связанной с ней дискуссии. Оппозиция воскресла, словно птица феникс, и, значит, партию ожидали новые дискуссии.

А Киров даже в первой декаде марта все ещё надеялся вернуться из Ленинграда в Баку. Месяцем ранее написал жене: «Я здесь, видимо, застряну месяцев на шесть…. Говорили, что поеду месяца на 3. Теперь выходит, что это едва ли удастся». В письме Орджоникидзе от 17 марта он описал встречу со Сталиным, который «спрашивал, кого туда послать», в Баку, новым секретарем. Киров ответил: «Пока никого, по окончании договора нашего вопрос разрешится сам собой». На что Сталин усмехнулся. Он-то прекрасно понимал, что после оплошности Зиновьева и молотовского «маневра» город на Неве должен обрести нового хозяина – Кирова и, увы, заменить его некем. Ведь «договор» явно заключался до событий 4 и 5 января 1926 года…

Переизбрание председателя Ленсовета тоже не развеяло кировские мечты. А Сталин не спешил разочаровывать единомышленника. И вдруг 12 апреля генсек приезжает в Ленинград. В пятом часу дня он выступил в Смольном перед членами Ленинградского губкома с докладом о работе пленума ЦК. А следующим вечером во дворце Урицкого его слушал ленинградский партактив, свыше трех тысяч коммунистов. Между тем 13 апреля Сталин планировал принять в московском кабинете четырнадцать посетителей. Однако встречи не состоялись. Хозяин срочно отлучился в Ленинград. И похоже, не ради оглашения двух заурядных докладов. Подлинная цель визита – иная, и связана она с будущим Кирова.

Не собирался ли наш герой на пленуме губкома вечером 12 апреля подать в отставку с поста секретаря? Будучи в Москве в первой декаде апреля, Сергей Миронович наверняка вновь услышал от лидера страны неприятный вопрос о том, кого послать в Баку, и понял, что «договор» исполнять никто не собирается. Что оставалось? Проявить инициативу и поставить «вероломного» Кобу перед свершившимся фактом замены временного секретаря ЛК Кирова другим секретарем, постоянным… Сталин каким-то образом проведал о том и, не мешкая, помчался в Ленинград… В итоге Киров смирился с тем, что в Баку генеральным секретарем ЦК АКП уже не вернется. Кстати, выступить с отчетом о пленуме ЦК перед членами губкома и партактивом – обязанность первого секретаря ЛК. Когда 11 апреля ленинградская печать анонсировала оба мероприятия, предполагалось, естественно, что на трибуну поднимется Киров. Но, видно, душевный настрой Мироныча был таков, что Сталин решил взять оба доклада на себя…[267]

«Скажу тебе прямо, Сергей Мироныч, что твое отсутствие здорово чувствуется… Я буквально удивлен твоему хладнокровию, умению и тактичности, что сумел выдержать целых пять лет, не передравшись ни с кем. На самом деле, нужно иметь чертовское хладнокровие, чтобы с этой публикой выдержать. За эти пару недель я буквально издергался… сколько надо тратить времени, энергии, чтобы со всеми ними поговорить, уладить и т. д. За эти пару недель я десятки раз решался бросить все к чертям и удрать куда угодно, лишь бы не оставаться в Баку… Я думаю, что 4 с лишним года твоего пребывания в Баку все же оставило многое и научило многому. Я знаю, что работа у тебя в Ленинграде ещё труднее, но поверь, что я с удовольствием променял бы нынешнюю мою работу на любую трудную работу в другом месте… очень часто думаю, как было бы хорошо, если бы уехал в Ленинград на работу… неужели должен в этой проклятой обстановке сгинуть, в обстановке бесконечных интриг, склоки и т. д.?..»[268]

Такое мнение сложилось о должности главы Азербайджана к 7 февраля 1926 года у преемника нашего героя – Левона Мирзояна. Судя по всему, сам Киров видел своим заместителем другую персону – секретаря ЦК АКП Рухуллу Ахундова, тюрка по национальности, но из «бакинцев», близкого к Мирзояну. Расчет все тот же: добиться равновесия между «армянской» столицей и «тюркской» провинцией. А недостающее кировское «хладнокровие, умение и тактичность» предполагалось восполнить хорошим знанием и годами сотрудничества друг с другом обоих «вождей» бакинской фракции – Ахундова и Мирзояна. Не тут-то было. Претендент на лидерство в республике тотчас заявил в духе Нариманова: «Один из нас в Баку лишний!» Либо он – секретарь ЦК и «фактический руководитель бакинской организации», а Мирзоян покидает Азербайджан, либо уйти из ЦК придется ему…

Увы, Ахундов, осознав, что повторить «подвиг» Мироныча не способен, рискнул пойти ва-банк и проиграл. Серго в течение суток пытался образумить, переубедить его не перегибать. Тщетно. В качестве компромисса кто-то предложил сделать секретариат ЦК АКП чисто тюркским – Ахундов и Караев без Мирзояна. Не согласился. Все или ничего! В итоге пленум ЦК вывел Ахундова «по болезни» из Секретариата ЦК, который автоматически возглавил тот, с кем искать общий язык молодой цекист отказался: Левон Исаевич Мирзоян[269].

Киров не зря переживал за Азербайджан и желал возвратиться в Баку. Никто не мог заменить его в этом регионе. «Хочешь, сердись или нет, но как ты из Баку уехал, нам стало много хуже», – написал А.П. Серебровский 2 мая 1926 года. И начальник «Азнефти» вовсе не льстил. Все попытки ЦК и Сталина найти Миронычу достойную замену потерпели полное фиаско. До последнего Москва старалась избежать назначения главой АзССР тюрка. Дважды ставила на армян и дважды – на русских. Мирзоян в 1929 году вручил бразды правления одесситу, Н.Ф. Гикало, через год уступившему их уроженцу Тобольска В.И. Полонскому. Спустя два с половиной года армянину выпал второй шанс. Однако Р.Г. Рубенов не продержался и двенадцати месяцев. «Обстановку бесконечных интриг, склоки и т. д.» ни те ни другие так и не взяли под контроль. И в декабре 1933 года Москва капитулировала, призвав на «княжение» того, кого очень не хотел Киров, – М.Д. Багирова, которому ещё в 1926 году, «оказывается, хватало нахальства думать, что он должен быть избран чуть ли не в генсеки ЦК». Азербайджанской компартии, разумеется. В 1926 году ему «здорово протерли нос». Причем сам Орджоникидзе, долгое время покровительствовавший «мужику с рукой». И все же в конце концов звездный час Багирова пробил, после чего Мир Джафар Аббас-оглы навел порядок в Азербайджане. По-плохому! Ведь по-хорошему ни у кого, кроме Кирова, не получалось…[270]

Впрочем, самому Сергею Мироновичу в городе на Неве предстояло все начинать с нуля. Воспользоваться отработанной в Баку схемой поведения – ролью третейского судьи – не представлялось возможным. Ленинград Кирова не приглашал. Ленинграду Кирова навязали. Партактив подчинился воле Москвы, смирившись с «воцарением» чужака. Это Молотов не сомневался, что Мироныч легко добьется у коммунистов и рабочих «колыбели революции» признания. Мироныч же не считал, что успех гарантирован. И одних зажигательных речей будет мало, чтобы покорить сердца ленинградцев. Питер – не Баку, талантливых ораторов перевидал и переслушал немало. Зиновьев, кстати, тоже зажигать аудиторию умел. Так что словами град Петров не завоюешь. Нужны дела! Причем такие, что превзойдут все достижения зиновьевского периода. А при Зиновьеве Ленинград развивался довольно быстро, приближаясь к довоенному уровню. Промышленность восстанавливалась. Торговые обороты множились, удвоившись за один 1925 год. Транспортная сеть расширялась.

И как в такой ситуации Кирову тягаться с поверженным Зиновьевым? Как доказать рабочему классу Ленинграда, за один 1925 год выросшему ещё на шестьдесят тысяч человек, что новый вождь Киров лучше старого Зиновьева? «Видно, дорогой Мироныч, твоя судьба такова, что тебя всегда посылает наша партия туда, где чрезвычайно тяжелые условия работы», – попробовал утешить Кирова один из бакинских знакомых в послании от 19 января 1926 года. И добавил затем: «Но партия не ошиблась, послав тебя в один из первых революционных центров нашего Союза. Ты, дорогой Мироныч, справишься с данной тебе задачей партии, ибо ты сумел справиться во многонациональной республике АССР со всеми ненормальностями в партии»[271].

Мироныч, конечно, справится. Однако как бы он вышел из затруднения, не имея за плечами добротного технического образования Казанского промышленного училища? Приведем немного статистики. В Ленинграде – шесть районов, шесть райкомов ВКП(б). В январе 1926 года 717 предприятий города имеют партийные ячейки. В них числятся 77 058 членов и кандидатов ВКП(б). На момент «падения» Путиловского завода общие собрания провели 652 коллектива. Это – 73 268 зарегистрированных партийцев. Докладчиков ЦК пришло послушать 63 093. За позицию ЦК проголосовало 60 228 человек, за оппозицию – 2190, воздержались 275. Выборжцы изначально приняли строну ЦК. Центрально-Городской, Петроградский и Володарский районы колебались недолго. По итогу во всех четырех открытых оппозиционеров насчитали 275, сомневающихся – 105 человек. Наиболее проблемными оказались заводы и фабрики Московско-Нарвского и Василеостровского районов. А это самые крупные и именитые предприятия города – Балтийский, Трубочный, Кабельный, «Красный Гвоздильщик», Лаферм, «Красный треугольник», «Скороход», «Электросила», вагоностроительный имени Егорова, Северная судостроительная верфь и, естественно, Путиловский. Напомню, из девятисот коммунистов «Электросилы» «доклад» Кирова проигнорировало более трети. Да, за не проголосовало всего трое, но сколько из «согласных» подняло руки скрепя сердце, вынужденно, выбирая из двух зол меньшее?[272]

И так было везде. ЦК победило количественно, а не качественно. А чтобы победа не превратилась в пиррову, умы и сердца рабочих Ленинграда надлежало завоевать по-настоящему. Преимущество Зиновьева: пролетарии Петрограда пережили с ним и под его руководством голод, разруху, сражения Гражданской войны, отстаивали любимый город от белых и интервентов. К тому же Евсеич – близкий соратник Ленина. Оба укрывались в Разливе в августе семнадцатого. И укрывали их петроградские рабочие. Минус товарища Григория – образование. Оно не техническое, а гуманитарное. На этом минусе Мироныч вполне мог сыграть. И он сыграл.

Из воспоминаний ленинградских рабочих. 1939 год. Они, понятно, крайне тенденциозны. Тем не менее зерно истины уловить можно.

А.Д. Моисеева и М.Г. Скороход, «Красный путиловец»:

«…Взял он одну деталь… осмотрел внимательно, даже во внутрь её заглянул.

– Вы американскую отливку видели?

– Видели…

– По внешности ваша отливка не хуже. Хорошая, аккуратная работа. А только почему в вашей отливке такие толстые стенки? Американцы это делают гораздо экономнее. А мы тем более обязаны беречь металл… А такая отливка – расточительство…»

С.Н. Тимофеев, завод имени Сталина: «…часов в одиннадцать вечера… зовет меня подручный.

– Что такое?.. Кому вдруг ночью понадобился?

Идите… к турбине… Товарищ Киров её уже рассматривает.

Бросился я к турбине. А Мироныч уже влез на турбину и трубкой… стал тщательно её прослушивать…

Слез товарищ Киров с турбины довольный, улыбающийся.

– Ну, товарищ Тимофеев… долго ли строили эту игрушечку?

Ответил я Кирову, а сам думаю: «Да, ты, Мироныч, лучше меня знаешь, сколько её строили»…

Очень интересовался он всеми подробностями испытания, долго расспрашивал, какие в турбине детали, какие усовершенствования в дальнейшем думаем ввести…»

А.В. Максимова, завод «Красный треугольник», об одном из посещений Кировым гдовских сланцевых рудников: «Об этом приезде так рассказывал нам бурильщик Ширяев.

Вот приехал Киров и первым долгом просит:

– Спустите меня в шахту!

Спустился Мироныч, осмотрелся, взял кайло и стал пробовать кровлю. Ударил кайлом, прислушался и вдруг недовольно говорит:

– Бунит!

А я, по совести сказать, и не знал, что это слово означает…

– Не понимаешь… что значит «кровля бунит»? Какой же ты после этого горняк?

И Сергей Миронович ударил кайлом по кровле ещё раз. Послышался глухой протяжный звук.

– Вот это и значит, что кровля бунит… И это очень опасно для рабочих. Необходимо немедленно же её закрепить…»

П.П. Громов, Ижорский завод: «Однажды Сергей Миронович… в… механическом цеху… подошел к агрегату, внимательно осмотрел его и вдруг спросил меня:

– А где же линейка?

– Какая, Сергей Миронович, линейка?

– Да, ведь на этом агрегате должна быть специальная линейка с делениями. По ней рабочий сразу же видит, как распределяется пар, каково мертвое пространство между золотниками и окном цилиндра.

Я очень смутился: столько лет работаю и ничего про эту линейку не знаю. Киров… заметил мое смущение…

– Так вы все-таки сходите в технологическое бюро и скажите, что так выпускать подобные агрегаты нельзя…

Механики просто не знали, как благодарить Мироныча… раньше, без линейки, механик, чтобы проверить золотник, должен был обязательно открывать крышку…»

П.П. Кобозев, механический завод № 7: «Киров приехал на наш завод во время приемки банкаброшных машин… Подошел к стенду, взял в руки деталь, посмотрел на неё внимательно и спросил… руководителя цеха:

– Скажите, это – ответственная деталь?

– Ответственная…

– А какого она диаметра?

– Четыре миллиметра…

– Неужели только четыре?.. А по-моему, здесь все семь наберется. Не тонко ли будет?

Проверили мы деталь и убедились: прав Сергей Миронович, семь миллиметров в детали».

А теперь давайте представим во всех описанных эпизодах на месте Кирова Зиновьева. Не можем? И рабочие Питера тоже не могли… Почему довольно быстро и признали Кирова своим. Да и как не признать. Ведь Мироныч «никогда… мимо не пройдет, остановится, всегда за руку с тобой поздоровается, начнет расспрашивать». И не только о работе. «И так это он все умел спросить, что видно было, – не ради простого любопытства интересуется, а нужно ему все знать для нашего общего дела», – считал старый рабочий-фин В.Я. Сихвонен[273]. И наверняка даже в этом отношении Киров заметно выигрывал в сравнении с Зиновьевым…

Ленинградская пирамида коллективного руководства отличалась ещё большей громоздкостью, чем азербайджанская. Это не мешало, пока город возглавлял председатель Петросовета, затем Ленсовета Григорий Зиновьев – рядовой член Бюро губкома. Стоило ему что-либо решить, секретариат, бюро и пленум губкома без промедления давали нужную санкцию и претворяли в жизнь волю «вождя». Но вот в январе 1926 года кумир пал, и коллегиальность явилась ленинградцам во всей своей красе. Чрезвычайная конференция 12 февраля переизбрала «от имени шести районов Ленинграда и всех уездов Ленинградской губернии» губком. Всего в новый орган вошло сто пятьдесят четыре человека. В два с половиной раза больше, чем в ЦК ВКП(б) после XIV съезда (63 члена). На другой день они (присутствовало около ста тридцати членов) сформировали бюро губкома и секретариат. Первый создали «в составе 25‐ти товарищей и 6 кандидатов», второй – «в количестве пяти товарищей… Кирова (первый секретарь), Антипова, Шверника, Комарова и Угарова».

Так, для сопоставления: Политбюро ЦК ВКП(б) состояло из девяти человек, Секретариат ЦК ВКП(б) – из пяти. И эти четырнадцать персон (по факту двенадцать) руководили не губернией, а всей огромной Страной Советов… Впрочем, в предыдущий раз, при Зиновьеве, 10 декабря 1925 года, бюро губкома образовали тридцать три «товарища» и пять кандидатов…[274]

Протокол пленума Ленинградского губкома от 13 февраля 1926 г. [РГАСПИ]

Помните, в рамках Секретариата ЦК АКП существовали две «рабочие коллегии» – Оргколлегия и Агитколегия? В Ленинграде ситуация сложилась ещё интереснее. Переизбранный секретариат провел первое заседание 16 февраля. Отсутствовал Антипов. Киров, Шверник, Комаров и Угаров рассмотрели двадцать один вопрос – от расширения президиума Ленсовета и даты губернской конференции РЛКСМ до удовлетворения «жильем работников, приезжающих на партработу в Ленинград». О коллегиях Орготдела и Агитотдела речь не заходила. Около полудня 18 февраля впервые собралось бюро губкома (19 членов и 5 кандидатов), и оно почти сразу утвердило персональные списки трех «рабочих коллегий» секретариата – Оргколлегии, Агитколегии (20 членов) и «Отдела работниц и крестьянок» (7 членов). Окончательный состав Оргколлегии отложили до приезда заведующего – Антипова, временно ограничившись «пятеркой» во главе с Комаровым. Она уступит место полноценной структуре из пятнадцати членов 9 марта 1926 года. И самое важное. Утверждение состава каждой коллегии («Оргпятерки», «Агитколлегии», «Коллегии Женотдела») сопровождалось таким примечанием: «Все решения… вступают в силу по утверждении их Губкомом ВКП(б), Секретариатом или Бюро ЛК»[275].

Судя по всему, Киров попытался избежать образования этих хорошо ему знакомых по Баку, но явно излишних инстанций. Не вышло. Глас народа в лице большинства членов бюро губкома не позволил. И тогда Мироныч настоял на процитированной поправке: ладно, пусть встречаются, рассуждают и голосуют, а реализовывать будем единственно то, что пройдет через сито секретариата, то есть мое. Тем самым все три «рабочие коллегии» де-факто превращались в совещательные органы.

Однако история имела продолжение. На секретариате 11 марта, видимо, Антипов поднял вопрос «О порядке утверждения решений Оргколлегии губкома ВКП(б)». И Киров оказался в меньшинстве. Третий участник заседания – Комаров – поддержал Антипова, и вдвоем они склонили первого секретаря на компромисс: «Протоколы Оргколлегии рассылаются всем членам Секретариата ЛК. При отсутствии возражений со стороны секретарей в течение двух суток, решения Оргколлегии считаются утвержденными. В случае возражений, вопросы, по которым есть возражения, переносятся на Секретариат ЛК».

Протокол заседания секретариата ЛК от 16 февраля 1926 г. [РГАСПИ]

Протокол пленума Ленинградского губкома от 12 апреля 1926 г. [РГАСПИ]

Разумеется, «спикер» Агитколлегии Шверник потребовал распространить аналогичный режим и на свою структуру. Скупые строки протокола от 23 марта («Оставить прежний порядок выполнения протоколов, утвержденный Секретариатом 11/III») намекают на сопротивление Кирова, которое Швернику и Комарову пришлось преодолеть, прежде чем Мироныч согласился применить «этот порядок и к протоколам Агитколлегии»[276]. К счастью, коллегию Женотдела возглавлял не секретарь ЛК (т. Шиткина), и она тех же послаблений не удостоилась.

И.В. Сталин и члены Секретариата ЛК – С.М. Киров, Н.М. Шверник и Н.П. Комаров, апрель 1926 г. [РГАСПИ]

Кстати, будучи первым секретарем ЛК по назначению (с 8 января по 13 февраля), наш герой уже сталкивался с пробивной настойчивостью Шверника. Став 18 января заведующим Агитотделом, Николай Михайлович тут же пожелал переутвердить состав своей «рабочей коллегии». Просьбу исполнили 28 января. Правда, не на состоявшемся в тот день заседании секретариата (Киров присутствовал), а путем опроса секретарей. Участвовал ли в нём Сергей Миронович и как проголосовал, неизвестно…[277].

Тем временем в Москве назревал серьезный политический кризис. И опять по вине Троцкого. Из доклада В.В. Куйбышева на пленуме 21 июля 1926 года: «…хотя первые месяцы работы Политбюро после XIV съезда были богаты фракционными выступлениями оппозиции внутри Политбюро ЦК… это законное отстаивание своих взглядов внутри Политбюро… еще не говорило о каких бы то ни было угрозах единству… Правда… я… постоянно чувствовал, что дальнейшее продолжение работы Политбюро в таком темпе… внесет разложение… и не даст возможности партии во время предупредить… ошибки в руководстве государственным аппаратом». Кроме того, Валериан Владимирович посетовал, что в протоколах «сплошь и рядом такие решения – особая папка, отложить, создать комиссию… снова отложить» и лишь по вопросам, интересующим оппозицию, «Политбюро ЦК имело суждение», а «вопросы злободневные, вопросы государственной жизни… все время откладывались систематически с одной повестки на другую»[278].

Как нетрудно догадаться, подобный эффект произвела прежде всего метаморфоза в поведении Льва Давидовича, вдохновившего на возобновление борьбы и Зиновьева с Каменевым. Оппозиционная коалиция вождей «на заседаниях Политбюро… неутомимо занималась раздуванием разногласий». А это – свидетельство А.С. Бубнова, члена Оргбюро. Что имеем в итоге? Власть Сталина, лидера Политбюро, укреплялась. Режим коллегиальности слабел, выхолащивался, что, конечно, не радовало товарищей генсека по Политбюро. Того же Молотова, Бухарина или Рыкова с Томским. Они понимали, что главная помеха – внезапно проснувшийся Троцкий, к которому примкнули Зиновьев с Каменевым. Троцкого надлежало убрать из Политбюро. Однако тот вел себя аккуратно, «законно отстаивая свои взгляды». Красную черту не пересекал.

Перед нами ещё одна настоящая тайна той эпохи. Кто из соратников Сталина по Политбюро убедил Зиновьева пойти на самоубийственный шаг: организовать в подмосковном лесу нелегальную сходку? На такое безрассудство Григорий Евсеевич мог отважиться, разве что заручившись чьим-то твердым обещанием обеспечить ему большинство в Политбюро… Для чего, между прочим, не хватало всего трех голосов. Зиновьева заманили в ловушку с тем расчетом, что Троцкому придется вступиться за партнера. Разразится дискуссия, после которой пленум ЦК вышвырнет из Политбюро обоих. Вакансии займут сторонники большинства, и коллективное руководство будет восстановлено.

Вот бы Зиновьеву прежде, чем подаваться на провокацию, вызвать Троцкого на откровенность: чего ты молчал два года, а сейчас ни с того ни с сего задискутировал? Так, нет же. Дважды битый соратник Ильича (в январе 1925-го и январе 1926‐го), не задумываясь, наступил на «грабли» в третий раз…

Заговорщики из большинства Политбюро воспользовались уходом 20 мая в отпуск «для лечения» (сроком на полтора месяца) «доброго» Сталина. Вечером 23 мая генсек приехал в Сочи. В Москве оставались Бухарин, Ворошилов, Зиновьев, Калинин, Молотов, Рыков, Томский, Троцкий. Кто из перечисленных мог привести за собой ещё двух? Скандальное «лесное собрание под Москвой» случилось 6 июня 1926 года. М.М. Лашевич зачитал перед несколькими десятками участников доклад о задаче «положить Центральный комитет на обе лопатки». Иными словами, совершить «внутрипартийный переворот, свержение нынешнего партийного руководства». И странное совпадение: на другой день в отпуск отпросился, «согласно заключения врачей», Томский.

Увы, никто в Политбюро к опальному ленинградскому вождю не примкнул, кроме Троцкого, и не планировал. Пленум, длившийся полторы недели, с 14 по 23 июля, вывел «т. Зиновьева из состава Политбюро ЦК». А вот Троцкий устоял. Понятно почему. Да, за главного возмутителя спокойствия слово замолвил генеральный секретарь ЦК ВКП(б). Из письма Сталина Молотову 25 июня: «Я долго думал над вопросом о «деле Лашевича», колебался… и, наконец, утвердился в следующем…

Зиновьева нужно вывести из Политбюро… вопрос о выводе Троцкого из ПБ не стоит… Пусть Тр[оцкий] и Пятаков защищают Зиновьева, а мы послушаем… так будет лучше на данной стадии. А потом видно будет…» Послушали. Троцкий помимо прочего зачитал целую декларацию «за подписью 13 членов пленума». А пленум, хотя и объявил документ «фракционной платформой», постановил… «оглашенную т. Троцким платформу в стенограмму пленума… не включать и сдать ее в архив ЦК», чем и ограничился[279].

«Дело Лашевича» во многом поворотное в истории ВКП(б). Оно вынудило Сталина изменить тактику. Осознав, что соратники так просто от «коллегиальности» не откажутся, он начал готовиться к смене напарника. За четыре года государственного управления без Ленина партия свыклась и, в принципе, приняла возникшую в Политбюро традицию правящих дуэтов. С декабря 1922 по январь 1925 года в высшей коллегии тон задавал тандем Каменева с Зиновьевым, затем центром притяжения стали Сталин с Бухариным. Однако летом 1926 года Иосиф Виссарионович признал, что Николай Иванович в борьбе с коллективным руководством ему не союзник и не помощник, а скорее наоборот. Значит, прежде, чем что-либо затевать против «коммуны», придется его заменить. Кем? Обратимся к ещё одному постановлению июльского пленума: «Увеличить состав кандидатов в члены Политбюро до 8 человек. Утвердить следующий состав кандидатов – т.т. Петровский, Угланов, Орджоникидзе, Андреев, Киров, Микоян, Каганович, Каменев».

В январе кандидатов избрали пять. Зачем через полгода понадобились ещё трое? В списке новичков пятеро. Из них четверо очень близки к генсеку, особенно «кавказская» троица – Орджоникидзе, Киров, Микоян. С изгнанием из Политбюро Зиновьева вакантных кандидатских мест станет именно четыре: одного из кандидатов (Сталин предлагал Дзержинского) изберут членом Политбюро. Увы, 20 июля 1926 года Феликс Эдмундович скончался. Вакансий образовалось пять. В итоге пятая, нечаянная, досталась А.А. Андрееву, тому самому, который в 1924 году намечался в преемники Сталина на посту генсека и с июня по октябрь реально руководил аппаратом ЦК.

Задумка Иосифа Виссарионовича очевидна. Со временем «квартет» пополнит ряды членов Политбюро и кто-то из них станет младшим партнером лидера партии. Тот, кто не за страх, а за совесть поможет ему перестроить созданную в ней Лениным систему руководства. Коллективную упразднить. Единоличную учредить. И мы догадываемся, кого Сталин прочил в напарники. Да, Кирова.

Но это в будущем. А летом 1926 года «дело Лашевича» круто повлияло и на политическую судьбу Троцкого. Сталин отстоял своего спарринг-партнера. На время, и очень короткое. Было ясно, что «коммунары» в Политбюро не успокоятся, пока не избавятся от того, кто мешает плодотворно коллективно работать. И если они поймут, что очередной «поворот на Льва» у Сталина не тактический прием, а что-то более серьезное, стратегическое, генсека ожидает незавидная доля, постигшая Каменева в январе 1925‐го. Возникнет новый правящий дуэт – Бухарина с Молотовым или Рыковым, за которым пойдет большинство. И Троцкий либо вновь замолчит, либо его выкинут из Политбюро, а «троцкиста» Сталина просто прекратят слушать.

Что ж, раз лидеру оппозиции более нельзя «вносить разложение» в деятельность Политбюро и ЦК кулуарно, на правах члена обеих коллегий, остается один выход: «разлагать» партию публично. Оппонируя открыто, посредством митингов, демонстраций, забастовок, все-таки создать то нужное Сталину давление на членов Политбюро, которое вынудит их, как и прежде, отвлекаться на борьбу с «осточертевшей дискуссией», во всем прочем беспрекословно поддерживая своего лидера, лидера большинства ЦК.

И не чудо ли? Троцкий и здесь подыграл Сталину. Рискнул уйти в «народ» и делать все, чтобы генеральный секретарь постепенно превратился во второго Ленина, в вождя с непререкаемым авторитетом. Согласитесь, вопрос о существовании координации между ними вполне уместен. Похоже, оба хорошо понимали друг друга и взаимодействовали уверенно, а главное, слаженно. И вот этому тандему сторонники подлинной коллегиальности в Политбюро и ЦК противопоставить не смогли ничего. Ведь Сталин принес требуемую ими жертву на следующем объединенном пленуме – 23 октября 1926 года. И символично, кто внес проект постановления – «т. Киров от имени членов ЦК – ленинградцев». Параграф третий резолюции гласил: «Ввиду руководящей фракционной деятельности т.т. Троцкого и Каменева, за период после июльского пленума ЦК и ЦКК, пленум ЦК и ЦКК постановляет освободить т. Троцкого от обязанностей члена Политбюро ЦК, а тов. Каменева от обязанностей кандидата в члены Политбюро ЦК». Итог голосования: за 182, против 6, воздержалось 5 членов ЦК и ЦКК[280].

«Под пулеметами Колчака и Деникина… партия могла дискутировать с полной свободой обсуждения… А теперь, на шестой год НЭПа, малейший намек на нестандартизированную постановку любого вопроса влечет за собой с молниеносной быстротой роковые оргвыводы… Отсутствие коллективного руководства (правит партией Сталин…)… обостряет до крайности все наше внутрипартийное положение…»

Это строки из письма Г.И. Сафарова, некогда главного редактора «Ленинградской правды», членам Политбюро ЦК ВКП(б) от 8 июня 1926 года. Автор очень емко и точно обрисовал главную проблему и выразил полное непонимание причин возникновения «опасного» «сталинского режима», ибо винил во всех бедах не наличие, а «отсутствие коллективного руководства». Правда, большинство «ленинской гвардии» считало наоборот: коллегиальность «отсутствует» из-за действий оппозиции, а не Сталина. О том, что «гвоздь» (любимое словечко ораторов тех лет, особенно Зиновьева) кризиса и есть само коллективное руководство, ни одним, ни другим даже в голову не приходило. Они нисколько не сомневались, что порок кроется не в системе, а в конкретных людях – Троцком, Зиновьеве, Каменеве, Бухарине, Сталине, Кирове…

В том же письме Сафаров упрекнул ЦК в том, что «при самой развернутой демократии в Ленинграде не нашлось собственных руководителей из местных рабочих, из местных партийцев», что Москва предпочла «импортировать в Ленинград целую серию «вождей» – Антипова, провалившегося на Урале, Кирова, Угарова и т. д.»[281]. Георгий Иванович в пылу полемики сгустил краски. Во-первых, «и т. д.» не было. «Варягов» приехало всего трое: Угаров из Москвы, Антипов из Свердловска, Киров – из Баку. Во-вторых, «местные партийцы» в новом руководстве Ленинграда составили добрую половину. Более того, как вскоре выяснилось, для нормального управления городом требовалось не трое и не «половина», а ровно двое – один «варяг» и один «местный партиец».

Впрочем, центр власти все же сместился: из президиумов Ленсовета и губисполкома в секретариат губкома ВКП(б) на том же третьем этаже Смольного. И теперь советский орган штамповал решения органа партийного, а не наоборот, как раньше. Пленум губисполкома 24 марта 1926 года избрал своим новым председателем Н.П. Комарова, продублировав вердикты пленума губкома от 22 февраля, бюро губкома от 18 февраля и секретариата губкома от 16 февраля. Аналогично переизбрали и председателя Ленсовета на пленарном заседании 26 марта во дворце Урицкого. Секретариат 1 марта наметил Н.П. Комарова, бюро губкома посредством опроса санкционировало кандидатуру на другой день. Пленум по этому поводу не созывался. Между прочим, секретариат ещё 16 февраля признал «необходимым расширить президиум Ленинградского Совета» и поручил «т.т. Кирову и Комарову составить список к следующему заседанию Секретариата ЛК»[282].

Названные товарищи и есть тот дуэт, о котором говорилось выше. Киров – от ЦК ВКП(б), Комаров – местный кадр. Николай Павлович – старый питерец, хотя родом из Тверской губернии. Подобно многим крестьянам пришел на заработки в столицу, где выучился на фрезеровщика. Работал на многих заводах, в том числе на Путиловском, эсер, затем социал-демократ. Настоящая фамилия Собинов, Федор Евгеньевич. Комаров Н.П. – паспортные данные, которыми разжился в подполье в период мировой войны. В Гражданскую воевал на фронтах, возглавлял особый отдел, потом всю Петроградскую ЧК. С весны 1921 года – секретарь Петроградского губисполкома. Соратник Зиновьева, правда, всегда с особым мнением, подчас неприятным «выдающемуся вождю». Тем не менее оба долгие годы как-то ладили друг с другом.

В декабре 1925 года Комаров одним из немногих из ленинградской верхушки выступил против ссоры с ЦК. Неудивительно, что он и стал напарником Кирова в новом руководящем раскладе. А расклад оказался не из лучших. Причина все та же. Коллективное руководство пяти секретарей обернулось столкновением амбиций. Причем в каждой из двух «фракций». Среди «цекистов» конкуренция возникла между Кировым и Антиповым. Угаров благоразумно держался в тени, довольствуясь шефством над питерскими профсоюзами. Параллельно разворачивалось «соревнование» между двумя «ленинградцами» – Комаровым и Шверником, секретарем ЛК с 3 ноября 1925‐го, заведующим Агитотделом губкома.

По-настоящему разогреться оно не успело. Сталин вовремя забрал Николая Михайловича в Москву. Апрельский пленум ЦК ВКП(б) утвердил тезку Комарова секретарем ЦК вместо Евдокимова, и с 16 апреля 1926 года в секретариате ЛК заседало четыре полноправных члена вместо пяти. Пятую вакансию не заполнили, даже отыскав Швернику преемника на посту заведующего ленинградским Агитпропом – Алексея Ивановича Стецкого, тоже «варяга» из Москвы, редактора «Комсомольской правды».

Киров и Антипов 27 мая 1926 года предложили «т. Стецкому приступить к работе по заведыванию АПО губкома ВКП(б)». Назначение произвело бюро губкома 1 июня, «обязав его присутствовать на всех заседаниях Секретариата, Бюро и Пленума ЛК». Пленум ЛК утвердил Стецкого в должности 1 июля, однако секретарем ЛК не избрал, а кооптировал в члены губкома и его бюро лишь 19 октября 1926 года[283]. Секретарем ЛК Стецкий стал после XXIV губернской конференции в январе 1927 года. Он вошел в коллегию на правах младшего партнера, не способного тягаться с «ветеранами», избранными годом ранее.

Таким образом, поле деятельности Н.П. Комарова – хозяйственную сферу города – более никто не оспаривал. С Антиповым развестись так же просто у Кирова не получилось. Ещё бы! Похоже, Сергей Миронович сам и запросил у ЦК в помощь себе Николая Кирилловича. Вот факты. XXIII губернская конференция 12 февраля 1926 года утвердила «список в целом» членов нового губкома («154 человека»), в коем фигурировал и Антипов. На другой день пленум губкома заочно ввел его в бюро и секретариат губкома. Между тем 11 февраля Политбюро ЦК ВКП(б) того же Антипова Н.К. утвердило членом бюро Уралобкома, проча в первые секретари. Решение ленинградцев явилось полной неожиданностью для Москвы. Впрочем, Кирову пошли навстречу, отозвав 25 февраля «Антипова с Урала для работы в Ленинграде». Просьбу уральцев не забирать «провалившегося», по мнению Сафарова, Антипова Политбюро отклонило, предложив Уралобкому на пост первого секретаря выдвинуть кого-то другого. В заседании 25 февраля участвовали Сталин и Молотов, на правах почетного члена присутствовавший 13 февраля на пленуме в Ленинграде. Судя по всему, именно с Молотовым Киров и обговорил перевод Антипова, и Вячеслав Михайлович по возвращении в столицу убедил большинство Оргбюро (22 февраля) и Политбюро дать Миронычу желаемого помощника[284].

А ведь Мироныч хитрил. Не помощника он вытребовал, а «наследника». Недаром Орготдел с «рабочей коллегией» курировал Антипов. В пользу Николая Кирилловича наш герой наверняка и собирался сложить полномочия на пленуме 12 апреля 1926 года, чтобы вернуться в Баку. Помешал приезд Сталина. В итоге в Питере сформировался дуумвират. Пока Комаров заведовал городским хозяйством, общее политическое руководство осуществляли два равных по влиянию секретаря-«варяга». И Киров сполна прочувствовал на себе, какова она – подлинная коллегиальность, когда ты не ведешь за собой – неформальным лидером – большинство, не выступаешь в удобной роли арбитра, а изо дня в день по каждому вопросу спокойно и терпеливо ищешь взаимопонимание со своим соправителем-«напарником», а «напарник» в свою очередь с тобой. И вы не вправе вспылить, поругаться, рассориться, а на дискуссию у вас – считаные минуты. И извольте за эти минуты найти какой-то компромисс, отвечающий интересам ваших подопечных – ленинградцев, которые зорко наблюдают за вами, оценивают вас и решают, достойны ли вы их доверия или нет.

Поучительное испытание устроила Кирову судьба или… Сталин. Длившееся без малого два года, пока в январе 1928 года Политбюро опросом не постановило «освободить т. Антипова от работы в Ленобкоме, откомандировав… в распоряжение ЦК». Заменил Николая Кирилловича Михаил Семенович Чудов, секретарь Северокавказского крайкома. Между прочим, близкий друг Молотова, не стеснявшийся называть секретаря ЦК «Молотком». Формальная рокировка случилась на пленуме ЛК 24 января, когда Чудова выдвинули «на должность 2‐го секретаря». Членом бюро областкома и заведующим Орграспредотдела его «кооптировали» позднее, 13 марта 1928 года[285].

К.Е. Ворошилов и М.С. Чудов в президиуме собрания во дворце Урицкого. [РГАСПИ]

Разумеется, новый второй секретарь уже не сковывал первого в решениях и поступках, ибо к тому моменту Ленинград Кирова своим лидером признал. И тогда же наконец обрел недостающее равновесие и устойчивость тандем «местного партийца» с цекистом – Комарова с Кировым. А в нём, по свидетельству члена губкома А.М. Дурмашкина, «Киров всегда прислушивается» к Николаю Павловичу, «в частности, по вопросу о подборе кадров». Более того, «у него есть некоторые боязни… что его мнение может разойтись с мнением… Комарова», что неудивительно. В хозяйстве города на Неве новый председатель Ленсовета, очевидно, разбирался лучше нашего героя…

А теперь поподробнее о секретарских буднях Кирова. Комаров на правах ленинградского завхоза всю текучку и рутину повседневного управления взял на себя, почему она редко попадала в повестку дня секретариата. Если же попадала, то, как правило, постановление гласило: «Передать вопрос на разрешение в советском порядке» или «Вопрос разрешить в советском порядке». Чем же тогда занимался первый секретарь? Формулируя кратко, во-первых, заботой о состоянии рабочих коллективов (занятость, зарплата, номенклатура заказов), во-вторых, сферой образования и печати, в-третьих, проблемами культурного развития.

А ещё много времени отнимала организация разного рода съездов, конференций, собраний, выборов и перевыборов. И не только по партийной или комсомольской линии. Губернские или городские конференции, районные собрания союзов металлистов или текстильщиков, кожевников или печатников, строителей или сельхоз и лесных рабочих, химиков или рабпроса (работников просвещения) созывались после того, как «бюро фракции ВКП(б)» каждого согласует это с секретариатом ЛК. Те же «бюро фракции» в других заведениях – медицинских, образовательных или культурных, в правлениях многочисленных обществ («Смычки города с деревней», «Друг радио», «Друг детей», МОПР и т. д.) за позволением совершить ту или иную акцию то же обращались в секретариат…

Впрочем, интересы ленинградских рабочих все равно стояли на первом месте. Кадровые назначения (директора, управляющие предприятиями, трестами) – компетенция секретариата. К примеру, 22 июня 1926 года Киров, Антипов, Комаров и Угаров сняли т. Баранова с должности директора завода «Красный химик», а т. Пронузо поставили директором спичечной фабрики имени Демьяна Бедного. Другое: 18 октября Киров, Комаров и Угаров предложили ЦК ВКП(б) поменять директора Трубочного завода Семенова А.В. на Сереброва А.А. Спустя два дня, 20 октября, они же обязали «председателя треста Слабого Тока т. Жукова провести снижение расценок на сдельные работы по заводам «Красная Заря» и зав. имени Кулакова до 15 %». И с санкции секретарского квартета от 5 ноября не прекратилась работа «грузчиков в порту в дни Октябрьских торжеств».

Особенно внимательно смотрел секретариат за занятостью рабочих. Уже 1 марта 1926 года коллегия отреагировала на сокращения в Василеостровском трамвайном парке, поручив «губоткомхозу предоставить… другую работу» всем уволенным. Месяц спустя, 1 апреля, она же, признав «ввиду сокращения заказов… возможным» уменьшить штат рабочих Монетного двора, настаивала на выдаче выходного пособия в размере месячного, а не двухнедельного жалованья. Однако по-настоящему надзирать за уровнем безработицы первый секретарь с товарищами начал к концу года, поднабравшись соответствующего опыта. И вот 30 декабря Секретариат требует разобраться, согласовано ли закрытие завода «Автосвеча» с партийной организацией. Если нет, то руководству отделением Автопромторга «поставить это на вид». И тут же после доклада о состоянии безработицы принимается решение «ускорить организацию общественных работ в Ленинграде». Ровно через неделю следуют новые распоряжения по той же проблеме.

6 января 1927 года: фабрику «Светоч» перевести «на сокращенную рабочую неделю». Отместпрому принять меры к «нагрузке фабрики», ибо губком считает, что «не только нельзя итти на сокращение рабочих, но необходимо принять все меры к тому, чтобы рабочая неделя была полная».

13 января 1927 года: «Вопрос об увольнении рабочих и служащих в связи с ликвидацией Совторгфлота или переходе на сокращенную рабочую неделю поручить проработать комиссии в составе т.т. Десова, Коршунова и Луковского». Срок – три дня. «При отсутствии разногласий в комиссии, решение комиссии считать окончательным»[286].

В отношениях с ленинградской прессой кировский секретариат сразу обозначил свои предпочтения. Главной газетой города оказалась не «Ленинградская правда», орган губкома, а «Красная газета», издание Ленсовета, превратившаяся в символ правящего в Питере тандема. Ведь возглавил 18 февраля 1926 года рупор Комарова П.И. Чагин, к которому, как мы помним, благоволил Киров. Оба секретаря, естественно, старались удовлетворять нужды «Красной газеты» в первую очередь.

Они 27 февраля объединили «Новую вечернюю газету» с вечерним выпуском «Красной», спустя полгода, 18 ноября, одобрили запуск Чагиным новых ежемесячных журналов («Журнал для юношества», «Детский журнал», «Вестник иностранной литературы») и еженедельной «литературно-художественной газеты», 20 января благословили на «издание юношеского приключенческого издания «Вокруг света», а 1 марта 1927 года передали на баланс «Красной газеты» реорганизованный журнал «Юный пролетарий». Кроме того, Киров 2 сентября 1926 года провел через секретариат рассылку Чагину всех «протоколов заседаний Секретариата, Бюро и пленума губкома ВКП(б)».

Решение Оргбюро ЦК РКП(б) об откомандировании П.И. Чагина в Ленинград, 4 января 1926 г. [РГАСПИ]

Забавно, но именно «из прибылей» «Красной газеты» секретариат ЛК неоднократно изымал крупные суммы (до 100 000 рублей), чтобы покрыть убытки или дефицит своего официоза «Ленинградской правды»[287]. Отсюда, из патроната Чагину Кирова и Комарова, и проистекал знаменитый расцвет ленинградской литературы, особенно детской и юношеской, рубежа двадцатых – тридцатых годов…

Режим работы секретариата установил пленум губкома 22 февраля 1926 года: «Созывается еженедельно по понедельникам в 12 ч. дня». Однако уже 8 марта днем заседаний стал четверг. Судя по всему, приспосабливались под график Комарова, который помимо президиума Ленсовета посещал заседания Большого и Малого президиумов губисполкома, не считая пленумов ГИК (всего десять дней за три недели). После XXIV конференции в правило внесли новые коррективы: 8 марта 1927 года «в виде опыта» очередное заседание наметили на вторник, в 11 часов утра. Увы, во вторник 15‐го не получилось. Встретились в понедельник 14 марта. Похоже, теперь подлаживались под график нового секретаря А.И. Стецкого. В итоге в среду, 23 марта постановили: «В изменение прежних решений, заседания Секретариата ЛК устраивать еженедельно по понедельникам и начинать в 11 часов утра». В идеале, а реально по-прежнему собирались, как выйдет: и по вторникам, и по средам… и даже по воскресеньям…[288]

Объединенный пленум ЦК и ЦКК 3 ноября 1926 года переизбрал председателя партийной «инквизиции». В.В. Куйбышев уступил место Г.К. Орджоникидзе. Согласно уставу глава ЦКК не мог заседать в коллегиях ЦК, и Серго утратил «кандидатство» в Политбюро. Его заменил «украинец» В.Я. Чубарь.

Перевод друга Кирова на новую, московскую должность вполне вписывался в новый сталинский курс: «мягкотелость руководства» ЦКК Куйбышевым не способствовала развертыванию оппозиционной активности за пределами ЦК. Требовался кто-то более вспыльчивый, нетерпеливый, в запале готовый накричать, чтобы подобным стилем общения и руководства ЦКК породить больше обиженных коммунистов – потенциальных участников оппозиционных акций Троцкого, Зиновьева и Каменева.

Орджоникидзе имел подходящий характер, и Сталин захотел «перебросить» его с Кавказа в Москву, в наркомы Рабоче-Крестьянской инспекции, вскоре после июльского пленума (посты наркома и председателя ЦКК совмещались). Куйбышев «передвинуться» в председатели ВСНХ согласился, а Серго выступил категорически против. Тогда Сталин предложил поэтапный перевод: из Тифлиса в Ростов-на-Дону (главой Северокавказского края), а уже оттуда в Москву.

Из письма Левона Мирзояна Кирову, сентябрь 1926 года: «Недавно в Сочи приехала из Тифлиса делегация поговорить с Кобой об оставлении Серго. Коба, во-первых, поругался с Серго, а, во-вторых, очень здорово обругал несчастную делегацию, грубо высек, как это он умеет делать, всех и отправил. А то, что Серго снимают в Ростов, это прямо возмутительно. Зачем это надо… Нет, брат, все больше и больше начинают думать, что не всегда с горы виднее, что вожди наши очень часто и здорово ошибаются». Орджоникидзе пытался предотвратить отъезд, ссылаясь на обидные формулировки «постановления ЦК»: «отозвать», «вместо»… Не прошло. «Я разругался с Серго, назвал его мелочным и перестал встречаться с ним», – посетовал Сталин в письме Молотову от 16 сентября[289].

А тем временем Троцкий повел оппозицию в народ. Первый митинг 26 сентября устроили в Комакадемии, затем агитаторы направились в рабочие коллективы. Поразительно, но они верили, что в их «пользу сложится баланс». Да, говорили все верно и искренне: об ошибках, «зажимах», «бюрократизме». Однако перед аудиторией вставал все тот же проклятый вопрос: ты за дискуссию или стабильность, за раскол или единство партии? И аудитория в подавляющем большинстве выбирала второе: стабильность и единство.

В Ленинград оппозиционный «десант» прибыл утром 7 октября 1926 года и сразу рассредоточился по предприятиям. Одни поспешили на фабрику «Скороход», другие – на «Светоч», третьи – на «Красный выборжец» и т. д. Лидеры поднимали рабочих «Красного треугольника» и Путиловского. К работницам на «фабрику резиновую» отправились Григорий Евдокимов и Клавдия Николаева, на завод – сам Зиновьев с Куклиным и Зориным. Евдокимову с Николаевой даже не предоставили слова. Освистали и проголосовали резолюцию в поддержку линии ЦК. Несогласных смельчаков насчитали всего тридцать.

Рабочие на «Красном путиловце» повели себя вежливее. В переполненном зале, заметив Зиновьева, встретили пусть «жидкими», но аплодисментами. Ему дали, как и всем, десять минут. Он, привыкший говорить много, конечно, не уложился. К тому же речь прерывалась выкриками: «Зачем приехал?», «Почему нарушаете дисциплину?», «Дезорганизатор!». Тем не менее, когда отведенное время истекло, большая группа рабочих, «человек 200–250», настояла, чтобы оратору позволили договорить. Председательствовавший парторг завода И.И. Газа отмерил Зиновьеву ещё четверть часа. Напрасно! Что услышал коллектив от того, кто «до этого пользовался на Путиловце немалым авторитетом»? «Снова «страшные цифры» о частном капитале, снова речи о «жестком внутрипартийном режиме». «Зиновьев… лепетал что-то «о гибели страны», «о кризисе в партии».

Ничего нового, ничего такого, что могло поколебать позицию ленинградских пролетариев, принятую прежде, исходя из понимания, что «кулак идет» и во всем виноват Сталин. Зиновьев не объяснил, как в нынешних условиях вести внутрипартийные дискуссии, не рискуя единством партии. А раз так, то «с разных мест закричали»:

– Хватит! Пусть Киров выступит! Кирова! Кирова!

Мироныч обычно перед выступлением где-то в сторонке, «заложив руки за спину или спрятав в карманы», расхаживает взад-вперед, немного волнуется, собираясь с мыслями. И в этот раз он не сидел в президиуме, а, расположившись в глубине сцены, «позади председателя собрания Газы», слушал, наблюдал, настраивался… И вот «на трибуне появился Киров. В зале – тишина», – вспоминал один из рабочих. Однако первый секретарь не в лучшем положении, чем Зиновьев. На повестке дня – тема, о которой начистоту не потолкуешь, ибо если начистоту, то разойдешься с линией ЦК – и дашь старт новой дискуссии. Только две тысячи голов в зале ждут от Кирова именно разговора начистоту. Партактивы в 1926 году ещё не стали обязаловкой и пустой формальностью. И что же наш герой? Мироныч берет путиловцев проверенным способом:

– Каким образом вы здесь очутились? – спрашивает Киров Зиновьева. – Если мне не изменяет память, вы отца навестить ездили? Значит, партию надуть собрались?

Среди рабочих оживление, гул, недовольные возгласы. Остатки сочувствия к поверженному кумиру испаряются, и далее… Киров может спокойно озвучить свой заученный набор тезисов, угодный большинству ЦК ВКП(б): оппозиции нужно «большинство в целях пересмотра решений XIV съезда»; «преобладание социалистических элементов в народном хозяйстве над капиталистическими непрерывно усиливается»; «выход» из кризиса в партии «не в лесных собраниях, не в таинственных поездках, а в подчинении… воле партии, в прекращении борьбы против партии… в поголовном участии всех членов партии в социалистическом строительстве»…

Итог: «при голосовании резолюции… из двух тысяч присутствующих против… голосовало… 23 человека»[290]…

Полемика на «Красном путиловце» 7 октября 1926 года – одно из ярких свидетельств того, насколько большевики уже не свободны. Все стали заложниками, добровольными заложниками избранной ими формы правления – коллективного руководства. Запросто и непринужденно спорившие друг с другом при царе, при Керенском и Ленине, они вдруг обнаружили, что, как раньше, обретать в споре истину не выходит. Спор непременно грозил вылиться в крайность – либо анархическую, либо авторитарную. Остановиться на «золотой середине» никак не удавалось. Как следствие, внутрипартийная демократия выхолащивалась, а пламенные трибуны революции незаметно превращались в заурядных пропагандистов – либо официозных, либо оппозиционных. И вырваться из порочного круга никто не мог. Киров нисколько не исключение. Разве что уникальный талант оратора помогал ему очередной зигзаг генеральной линии ЦК преподнести публике живо, ярко, интересно. А зигзаг иногда откровенно противоречил тому, в чем наш герой убеждал слушателей ещё вчера…

«Мы думаем, что крестьянство не может оказаться материально безучастным в деле индустриализации нашей страны, но основывать индустриализацию на эксплуатации крестьянства было бы гибельной политической ошибкой для нашей партии… идти… за оппозицией, делающей невероятную ошибку в курсе на сверхиндустриализацию, не приходится» (Киров. Из доклада перед ленинградским партактивом 9 ноября 1926 года).

«Ведь нам всем ещё недавно говорили, что мы за колхозы и совхозы, за индустриализацию, но не в те короткие сроки, которые партия себе намечает… Лучше несколько обождать. Получается, что генеральная линия у нас общая, но часы у нас разные, тов. Томский. Часы у вас систематически отстают в каждом вопросе». И это Киров. На пленуме ЦК ВКП(б) 13 ноября 1929 года[291].

Как видим, в Ленинграде он защищал индустриализацию постепенную, спустя три года в Москве, наоборот, форсированную, к которой в 1926‐м и призывала оппозиция. Удивительная метаморфоза? Нет, закономерная. Что бы Киров ни думал лично, отстаивать он должен позицию своей фракции, то есть большинства ЦК. И Киров отстаивал, как умел, изумивший всех разворот, совершенный Сталиным.

Процитируем снова письмо Сталина Молотову от 16 сентября 1926 года: «Не исключено, что завтра Зиновьев выступит с заявлением… что Молотов и Бухарин «предлагали» Зиновьеву… «блок», а… Зиновьев… «с негодованием отверг это недопустимое заигрывание». Между прочим, автор проговорился о том, чего в ту пору опасался больше всего. Образования «блока», вернее дуэта, правящего дуэта Бухарин – Молотов. Без Сталина! Как такое возможно? Вполне… стоит только генсеку заикнуться о реформе высших органов партии, о замене Политбюро председателем, коллегиальности «единоличием».

Увы, «дело Лашевича» рассеяло всякие иллюзии в отношении соратников. Они не видели и не желали увидеть реальность, признать, что коллективное руководство, неповоротливое и неустойчивое, строительство социализма в Стране Советов не осилит. И Бухарин, и Молотов – убежденные «коммунары». Но Бухарин ещё и убежденный сторонник НЭПа, а Молотов – не убежденный. Он нэпмана в городе и кулака в деревне терпит, будучи дисциплинированным членом ВКП(б). В душе Вячеслав Михайлович против разлагающих и партию, и пролетариат поблажек мелкобуржуазной стихии. Помните ярлыки, навешанные им на социалиста М. Истмена? Однако единство партийных рядов превыше всего…

Вот этот зазор между «любимцем партии» и «рабочей лошадкой» Секретариата Сталину и надлежало расширить до пропасти, чтобы, политически развенчав любого, предотвратить союз между ними. Чтобы в году этак тридцатом или тридцать третьем Бухарин не предложил Молотову объединиться и сообща остановить «обезумевшего» Сталина, требующего покончить с коллективным руководством. Все как в январе 1925 года: новый правящий дуэт сплачивает вокруг себя недовольное позицией лидера большинство…

Способ развенчать Бухарина или Молотова все тот же: спровоцировать на дискуссию. И кто скорее ввяжется в бой – и без того молчащий Молотов или дороживший достижениями НЭПа Бухарин? Ясно, что Бухарин. Его Сталин и собирался вытолкнуть в оппозицию и политически уничтожить руками нового младшего партнера – Молотова. В итоге, когда пробьет час коллективного руководства, Молотову блокироваться будет не с кем. Технология «разгрома» Бухарина проста: лидер вправе объявить новый курс, приемлемый для значительной части ЦК, но не Бухарина. И тогда «любимцу партии» придется либо покориться, утратив авторитет, либо сопротивляться, запуская дискуссию с ясным в условиях коллегиальности финалом.

Да, НЭП придется принести в жертву. Однако прежде необходимо закрепить за лидером – Сталиным – статус непререкаемого вождя, чье мнение большинство Политбюро и ЦК поддержит, в идеале, без колебаний и сомнений. В этом направлении Троцкий и трудился целый год, до осени 1927‐го, в партнерстве с Зиновьевым и Каменевым. Орджоникидзе в ЦКК, карая недовольных и оступившихся, пополнял понемногу оппозиционную когорту. А та на всех пленумах ЦК, на всех возможных собраниях критиковала политику Сталина – и внутреннюю, и внешнюю.

На апрельском 1927 года пленуме ЦК Г.Е. Евдокимов пытался втащить в повестку дня обсуждение китайской революции и деятельность ВЦСПС в Англо-русском комитете, а Троцкий «фальшиво-демагогически» набросился на монополию внешней торговли. На пленуме летом оппозиционеры клеймили большинство за неготовность СССР к надвигающейся войне с Западом, за провалы в Китае, за рост безработицы и расслоение крестьянства… В общем, «трепали партию» за все мнимые и настоящие огрехи и промахи сталинского режима.

Любопытно, что Киров на пленумах присутствовал, но не выступал, хотя в комиссии по составлению резолюций избирался. Не выступал, судя по всему, опять же осознанно. Не хотел участвовать в странной, не очень ясной игре, которую доводилось ему наблюдать в течение полутора лет. Когда оппозиция, как правило, на пленумах атаковала ЦК, получала от большинства отпор, каялась в ошибках, через какое-то время снова атаковала, снова получала отпор и снова каялась. И так по кругу раз за разом.

И все-таки выступить Миронычу пришлось. На пленуме ЦК вечером 23 октября 1927 года. Члены ЦК заставили его высказаться по поводу происшествия у дворца Урицкого 17 октября, в день открытия юбилейной сессии ВЦИК. Троцкий и Зиновьев сумели взобраться на платформу в кузове грузовика, откуда многотысячных демонстрантов приветствовал Калинин и другие московские гости. Ленинградцы, естественно, проявили интерес к опальным членам ЦК. Возник затор, а после – дискуссия, кто в Питере более популярен – сталинисты или троцкисты. Киров постарался «рассеять… ложь» или «туман»:

– Это очень похоже на то, когда… в великолепном спектакле… после конца эффектного акта поднимается занавес – и вместе с Шаляпиным выходят все статисты. Любой из них имеет столько же права приписать себе… аплодисменты, как и представители нашей оппозиции…

Отшутился… А если серьезно, то кировская речь свидетельствовала о растерянности народного трибуна. Он перескакивал с темы на тему: то позвал Евдокимова в «любой коллектив» поговорить «в открытую», затем коснулся решений, что «потребуют от нас огромного напряжения», и тут же ушел «в сущность наших разногласий» с оппозицией, перечислив «все десять недостатков и десять грехов» ЦК в трактовке Зиновьева… Упомянул о «нелегальных типографиях», об истерике Троцкого против ЦК, как последнем аргументе оппозиции, повторно обратился к Евдокимову, доказывая, что никогда, как сейчас, «так широко, до самых рядовиков» не «знакомили… партийные массы со всеми материалами, имеющимися в распоряжении партии».

Рассуждения несколько сумбурны. Невозможно сразу уловить, какую главную мысль думал донести до соратников Киров, обличая и разоблачая оппозицию. А финал и вовсе сродни заклинанию: «Свое дело партия доведет до конца. Партия, как была едина, так и останется единой. Не пугайте нас никаким расколом. Не будет этого, товарищи, раскола». Впрочем, главная мысль, волновавшая нашего героя, все же прозвучала. Мимоходом, но прозвучала:

– Возникает, товарищи, вопрос: для чего все это нужно?

Увы, внятного ответа никто не дал. Сталин промолчал. Троцкий проигнорировал. А странная игра продолжилась. Объединенный пленум ЦК и ЦКК 23 октября 1927 года постановил: «Т.т. Троцкого и Зиновьева из состава ЦК исключить»[292]…

Остановила суровая мера вождя оппозиции? Она лишь облегчила ему работу. Зависимость от «родной» партии ослабла. А та избавления от осточертевшего дискуссионного давления не почувствовала. Троцкий и вне ЦК, и даже вне партии оставался Троцким, вождем пролетарской революции, соратником Ленина, авторитетом для многих и многих коммунистов и беспартийных. Ему достаточно было просто написать статью, просто где-то покритиковать ЦК, и ЦК приходилось реагировать… 7 ноября Троцкий в Москве, Зиновьев в Ленинграде попытались провести альтернативную демонстрацию трудящихся, 14 ноября 1927 года оба положили партбилеты на стол. Помогло это ЦК оборвать дискуссионную спираль? Нет, конечно… Между тем «сталинский режим» становился все крепче и крепче, а большинство ЦК все покорнее и покорнее…

«Волховстрой для нашей страны был экзаменом сложной и трудной работы хозяйственного строительства… было много ошибок, много неудач, но… теперь Волхов дает ток для ленинградских заводов…» – Киров произнес приветствие, стоя «на покрышке генератора» в машинном зале электростанции, рядом с Рыковым, Енукидзе, Куйбышевым… Торжественную церемонию запуска Волховской ГЭС провели 19 декабря 1926 года. Ровно через десять месяцев, 19 октября 1927 года, Киров участвовал в аналогичном мероприятии, в закладке ГЭС на реке Свирь в окрестностях городка Лодейное Поле.

«Коммунизм есть советская власть плюс электрификация всей страны!» Знаменитый ленинский лозунг призывал к преобразованию России крестьянской в Россию пролетарскую. Миллионы мужиков должны уйти из деревни в город, на фабрики и заводы, чтобы стать опорой компартии. Но массовый переход невозможен без создания крупного промышленного производства, а оно без надежной энергетической базы, то есть без электричества. Больше электростанций, больше рабочих мест, ближе тот час, когда пролетарский элемент в Советской России возобладает над мелкобуржуазным, нэповским. Желаете ускорить процесс? Пожалуйста, начните принудительную коллективизацию, поставьте середняка перед выбором – либо в колхоз, либо в город на заработки. А средства на строительство «лишних» ТЭС, ГЭС и заводов обеспечит раскулачивание – изъятие имущества зажиточных крестьян.

Ранней осенью 1927 года Сталин рядом мер, снижающих закупочные цены на покупаемое у крестьян зерно, прозондировал настроения в Политбюро. Инициатива прошла. Прошла при поддержке Молотова. Выяснив, что вбить клин между умеренной и радикальной группами реально, генеральный секретарь сразу по окончании XV партсъезда и совершил необходимую замену. Пленум ЦК 19 декабря 1927 года переизбрал Политбюро. Новичком стал один – В.В. Куйбышев. Он явился на первое заседание 22 декабря и, верно, не ожидал увидеть жаркой стычки «о хлебозаготовках и об экспорте хлеба». Сталин отсутствовал, почему Бухарина и Молотова ничто не сковывало. Обменявшись мнениями, обсуждение перенесли на другой день. Но 23 декабря Сталин снова не смог прийти. Уклонился от важных прений и Куйбышев. А прения продемонстрировали хрупкий паритет: Бухарин, Рыков, Томский против Молотова, Рудзутака, Калинина (Ворошилов тоже пропустил оба заседания). В итоге образовали комиссию, которая 24 декабря внесла проект постановления, скорее умеренный, чем радикальный. Документ санкционировали опросом. Бухарин одержал победу… пиррову.

Сталин, убедившись, что его голос – «золотой», а в резерве голоса колеблющихся Ворошилова и Куйбышева, 5 января 1928 года потребовал пересмотра директивы о хлебозаготовках. «Кандидат» Киров участвовал в этом заседании Политбюро и, возможно, в голосовании за формирование новой комиссии во главе с генсеком, заместив единственного непришедшего члена высшей коллегии – Молотова. Исправленный вариант директивы, изданный 6 января, отвечал чаяниям радикалов. Кроме того, 7 января большинство одобрило «предложение т.т. Сталина и Молотова» о поручении СНК СССР срочно принять «декрет о крестьянском самообложении», а 9 и 12 января оно же откомандировало в регионы членов ЦК с целью проконтролировать исполнение новых жестких установок по хлебозаготовкам. Членов Политбюро поехало двое – Сталин и Молотов[293]. Таким образом, возник третий по счету правящий дуэт Политбюро: Сталин – лидер, Молотов – идеолог официального курса. Идеологу отставному – Бухарину – оставалось либо капитулировать, либо дать бой. Николай Иванович предпочел дать бой…

Напомню, в те же дни, 2 и 3 января 1928 года, Политбюро отозвало Н.К. Антипова из Ленинграда, а «вторым секретарем» рекомендовало М.С. Чудова. Вопрос, похоже, решился при личной встрече Кирова со Сталиным в Москве. И Сергей Миронович отправился в столицу явно не по своим делам, а по приглашению Кобы. Зачем? Сомнительно, что главная причина – судьба Антипова. Тот даже не подозревал ни о чем и 4 января на заседании бюро областкома утвердил новый состав Оргколлегии во главе с собой. Впрочем, участие Кирова в заседании Политбюро 5 января – вовсе не случайность. Ведь Сталину, прежде чем отважиться на «головокружительный» политический разворот, надлежало обговорить все с тем, с кем через какое-то время придется сообща низвергать коллегиальность. Обговорить и договориться.

Без согласия Кирова помочь в реорганизации коллегиальной пирамиды ВКП(б) разрыв с Бухариным не имел смысла. В одиночку, без того, кто умеет убеждать и увлекать целые аудитории, Сталин не справился бы, а достаточной властью, какая возможна в рамках коллективного руководства, он уже располагал. Благодаря Троцкому… Отказ Кирова означал бы предотвращение свертывания НЭПа по крайней мере на данном этапе, хотя у Сталина все равно не было выхода. Ему просто пришлось бы искать другое решение, ибо коллективное руководство рано или поздно разрушит все «завоевания» разумного «альтернативного» курса Бухарина.

Из журнала регистрации лиц, принятых И.В. Сталиным, январь 1928 г. [РГАСПИ]

К сожалению, соратники по Политбюро и ЦК не понимали этого. Если бы понимали, то отрекаться от НЭПа, текущей редакционной политики «Правды», «правого уклона» в Коминтерне (Бухарин с 1926 года секретарь ИККИ) не требовалось… Увы, пресловутая вражда компартий с социал-демократами – следствие все той же переориентации на группу нового младшего партнера, бескомпромиссную в отношении всех классово ущербных попутчиков: нэпманов, кулаков, военспецов, социалистов и т. д.

Итак, визит Мироныча в Москву в январе 1928 года стал решающим. Наш герой узнал наконец, «для чего все это нужно», и со своей стороны сказал генсеку: «Да!» А тот, похоже, посоветовался с ним и по другому вопросу: как быть с Троцким. Радикалы в ЦК жаждали расправы с настырным вождем оппозиции. После XV съезда Зиновьев с Каменевым раскаялись. Троцкий же и не думал. Сталин размышлял, как и дело не испортить, и нового партнера удовлетворить. В итоге 3 или 4 января 1928 года на квартире Троцкого зазвонил телефон, и товарищ из ЦК предложил Льву Давидовичу поехать «на плановую работу» в… Астрахань. Заметим, Киров уже дня два или три как в Москве, и речь идет о городе, где к слову Мироныча прислушиваются. Троцкий «предложение» отверг, и тогда Политбюро одобрило более радикальную меру: ссылку в Алма-Ату, куда 18 января с Ярославского вокзала оппозиционного лидера и отправили…

Календарь заседаний партийных и советских органов Ленинграда, утвержденный 8 апреля 1927 г. [РГАСПИ]

Кстати, об Астрахани. Это ведь ещё один кировский козырь: высокий авторитет в трех региональных партийных организациях: бакинской, астраханской и северокавказской, особенно среди горцев. Склонить того же Бетала Калмыкова, Михаила Коробкина или Левона Мирзояна проголосовать на XVII или XVIII съезде за введение в партии «единоличия» Миронычу наверняка не составило бы большого труда. Ему доверяли, в него верили, а кто-то и преклонялся перед ним. Ныне он возглавлял коммунистов Ленинграда, самой влиятельной и своенравной части ВКП(б). Территориально Ленинградом парторганизация не ограничивалась. Она включала также коммунистов Луги, Новгорода, Пскова, Великих Лук, Череповца, Мурманска и Карелии. Так называемая Северо-Западная область, в августе 1927‐го преобразованная в огромную Ленинградскую область. Вот если бы и здесь все поверили в Кирова так, как уже верили в Баку, Астрахани, Владикавказе…

Ясно, что в таком случае Антипов рядом с Кировым – помеха, которую надо поскорее убрать – можно и на повышение в Москву. В пятницу 6 января 1928 года Николай Кириллович в кабинете генерального секретаря ЦК ВКП(б) услышал заманчивые предложения: переехать в столицу, поработать наркомом (почт и телеграфа СССР), а в перспективе, на ближайшем пленуме, войти в состав Оргбюро ЦК, для начала «кандидатом». Антипов не возражал, и на другой день в том же кабинете собрался почти весь секретариат ЛК (Киров, Комаров, Антипов, Стецкий), чтобы подвести черту под вдруг возникшим кадровым вопросом[294].

Обратите внимание, кого нет на приеме у генсека – секретаря ЛК Угарова. Федор Яковлевич, член ЦК ВКП(б), с января 1926 года – глава ЛГСПС, Ленинградского совета профсоюзов. А председатель ВЦСПС – М.П. Томский. Неудивительно, что Угаров оказался сторонником умеренных в Политбюро. «Ошибка наша заключается в том, что мы не пошли по линии вытеснения частника экономическим путем, а вытеснили его другим путем, каким – вы все знаете… Отсюда пошли разговоры о том, что наша партия взяла курс на уничтожение… НЭПа», – посетовал он на пленуме ЦК 7 июля 1928 года. Или ещё: «Я сказал на пленуме обкома, сказал в частной беседе… тов. Кирову… та дискредитация трех товарищей, которая происходит… ведет к их отсечению. Мне в ответ… вынесли не одну специальную резолюцию, где меня называли разными хорошими словами». Три товарища – Бухарин, Рыков, Томский. Произнес Угаров это на пленуме 20 апреля 1929 года, уже лишившись высоких постов. Пленум обкома, сформированный II областной конференцией, 15 марта 1929 года не избрал Ф.Я. Угарова ни членом бюро, ни секретариата ЛК, а спустя неделю, 23 марта, бюро обкома освободило «правого уклониста» «от работы в качестве председателя Областного Совета профсоюзов».

От строптивого оппозиционера избавился Киров? Маловероятно. Угаров Кирову был полезен, ибо Угаров в секретариате ЛК, сам того не ведая, сыграл ту же роль, какую Троцкий, вполне сознательно, исполнял в масштабах всей страны: обеспечил взрывной рост авторитета Мироныча среди коммунистов Ленинграда. Федор Яковлевич признавался, что «дискредитация трех товарищей – Рыкова, Бухарина и Томского» «вызвала во мне величайшие сомнения». Он «почувствовал своим пролетарским нутром, что тут что-то неладно», а потому не мог смолчать и не выступить в их защиту. Однако «закон» коллективного руководства действовал неотвратимо: большинство сплачивалось вокруг лидера, чтобы изолировать «защитника», отвлекавшего от решения огромного потока проблем, требовавших санкции секретариата ЛК[295].

Из протоколов заседаний бюро ЛК от 5 января и 23 марта 1929 г. [РГАСПИ]

Прежде Киров не имел такого опыта. В Баку – миротворец, первые два года в Ленинграде – в кругу пяти единомышленников. И вот открылась новая грань, которую ранее он наблюдал только со стороны, в Москве: управление под «огнем» принципиальной критики одного из коллег. Впервые ощутил сам, каково оно, когда Чудов и Комаров, реже Стецкий спешат сразу согласиться с твоим мнением по целому перечню вопросов, понимая, что сейчас Угаров на заседании вновь «съест» уйму времени замечаниями, возражениями, сомнениями «правоуклонистского» характера.

И это вряд ли совпадение. Именно в январе 1928 года появился второй тип протокола «Секретариата Ленинградского Областного комитета ВКП(б)»: «Вопросы, решенные опросом членов Секретариата». До того решения опросом вписывались в основной протокол. Отныне очные и заочные решения старались оформлять отдельно. Особенно если много заочных принималось в день проведения очного заседания или между ними. Стартовал новый порядок 23 января. На очном заседании присутствовали Киров, Комаров, Стецкий, Угаров. Рассмотрели восемь тем. Далее опросом утвердили шестьдесят параграфов, присовокупив к ним четыре, одобренные так же 20-го и 21-го числа. Во второй раз, 30 января, на заседании успели обсудить десять тем, а опросный протокол зафиксировал дополнительно те, что секретари одобрили в тот же день до или после встречи (всего тридцать четыре вопроса). И далее в том же духе, но уже с участием Чудова. 6 февраля: очно – двадцать пять вердиктов, заочно – пятьдесят два. 13 февраля: очно – пятнадцать, заочно – двадцать два. 20 февраля: очно – двадцать семь, заочно – сорок пять…[296]

Определенно, не Кирова подобное положение раздражало больше всего, а Комарова, Чудова и Стецкого. Они и добились изгнания неугомонного Угарова из секретариата и бюро обкома в марте 1929 года. Точь-в-точь как большинство ЦК ВКП(б) исключило Троцкого из Политбюро в октябре 1926‐го. Чашу терпения переполнило сопротивление Угарова избранию Л.М. Кагановича в состав Президиума ВЦСПС после VIII съезда профсоюзов. Не секретариат, а двадцать два члена бюро обкома 5 января 1929 года осудили секретаря ЛК «как члена ЦК ВКП(б), поддерживающего и распространяющего… обывательские и клеветнические сплетни относительно политики ЦК ВКП(б)»[297], после чего ленинградские коммунисты и подвергли оппозиционера полному остракизму.

Бухарина с Рыковым и Томским ожидала та же участь. Конечно, сталинский разворот смутил немалое число большевиков. В расчете на них «три товарища» рискнули бросить вызов Сталину, полагая, что сумеют завоевать большинство. В отличие от Зиновьева, они понимали и чем рискуют, и что играют с «огнем», но ставки были слишком высоки. Что ж, не большинство, но половину ЦК отмобилизовать на пленумах в апреле и июле 1928 года получилось.

Правда, обольщаться не стоило. Люди колебались, гадая, всерьез Сталин ополчился против НЭПа или лавирует из тактических соображений. Когда к осени все удостоверились, что лидер настроен очень решительно, ряды «правых уклонистов» стали таять. И дело не в моральных принципах коммунистов. Просто сработал описанный выше алгоритм: раз единой позиции в партии нет, смотрим на вождя; перечишь вождю – развязываешь дискуссию; дискуссия грозит единству партии. Вывод: хочешь, не хочешь, голосуй, как голосует вождь…

На пленуме в ноябре 1928 года тенденция обозначилась. На пленуме в апреле 1929 года «правый уклон» заклеймили как «фракционную платформу», начавшую «фракционную борьбу с партийным руководством». Резолюция, принятая 23 апреля, осудив «взгляды группы тов. Бухарина», пригрозила при малейшей попытке «нарушить постановления ЦК… немедля» вывести ослушников из Политбюро. А чтобы никто не считал предупреждение пустым запугиванием, Бухарина сняли с поста главного редактора «Правды» и секретаря исполкома Коминтерна, а Томского – с главы ВЦСПС. Примечательно, кто предложил проект этой резолюции: Киров, Бауман и Косиор. Пленум в Андреевском зале Большого Кремлевского дворца продолжался с 16 по 23 апреля. Всего состоялось тринадцать утренних и вечерних заседаний. Киров присутствовал на пяти: вечером 16‐го (открытие), вечером 18‐го, утром и вечером 20‐го и утром 23‐го. Почему пропустил иные? Готовил проект резолюции?! Совещался со Сталиным?!

В бумагах Зиновьева сохранился список штаба Сталина, датированный 14 июля 1928 года. В нем – девять фамилий: Молотов, Ворошилов, Микоян, Орджоникидзе, Рудзутак, Куйбышев, Калинин, Бауман (под вопросом) и Киров. Киров список замыкает. А должен бы возглавить. Впрочем, «ошибка» Зиновьева свидетельствовала о том, что ни соратники Сталина, ни оппозиционеры (кроме Троцкого) так и не поняли, ради какой важной задачи генсек отказался от НЭПа и союза с Бухариным…[298]

Если выйти из Петропавловской крепости по Иоанновскому мосту и сразу повернуть налево, на улицу Красных Зорь (ныне Каменноостровский проспект), то примерно посередине пути в сторону Карповки и Аптекарского острова, по левую руку, увидим массивный пятиэтажный особняк, построенный в виде буквы «Б» с парадным двориком по фасаду. Это – доходный дом Бенуа, № 26–28, местная достопримечательность. В нём проживает партийное и советское руководство Ленинграда. Не так давно сюда из Смольного приезжали по вечерам Г.Е. Зиновьев, Г.Е. Евдокимов, Н.М. Шверник, а теперь персональные машины подвозят Н.П. Комарова и С.М. Кирова. Водитель Мироныча обычно высаживает своего пассажира тут же на улице, у второго подъезда южного корпуса, и тот по лестнице поднимается на пятый этаж, в просторную квартиру № 20: в ней – пять жилых помещений (кабинет, библиотека, столовая, спальня, комната отдыха), две прихожих, комната домработницы, кухня, ванная и две уборные.

Киров с женой перебрался в дом Бенуа 21 апреля 1926 года, а до того, со дня приезда, проживал в гостинице «Европейская» (улица Лассаля, 17). Любопытно, что переезд на улицу Красных Зорь не связан с ожиданием супруги из Баку. «Если ты выедешь 21‐го, то 25‐го будешь здесь в 11 час. утра. Буду на вокзале», – писал наш герой 14 февраля 1926 года. «Мария Львовна здорова и вчера провела концерт какого-то пианиста… собирается выехать в 20‐ых числах II», – уведомил Мироныча один из азербайджанских соратников 10 февраля 1926 года. Таким образом, почти два месяца Кировы предпочитали гостиничный уют домашнему, и можно догадаться почему.

«Я ещё не уверен, что останусь здесь надолго, – признавался Сергей Миронович «Марусе» 13 февраля, в день избрания секретарем губкома. А потому и порекомендовал: – Вещей много не бери… Возьми только подушки и одеяло, а также постельное белье. Бери все… самое необходимое…» И хорошо бы «привести доху», утепленную бурку, ибо «здесь очень холодно на квартирах»[299]. Не столько на квартирах, сколько в гостиничном номере… Но Киров был готов потерпеть до весны. Если бы не появление Сталина на Московском вокзале утром 12 апреля…

Сестра Марии Маркус, Софья, вспоминала о Кирове «в домашней обстановке»: «Сергей Миронович обычно приходил домой в 11 часов вечера, а бывало и позднее. Он переодевался, умывался, обедал… никогда не садился обедать один… После обеда… любил пить чай… Редко случалось, чтобы он прилег на диван. Как правило, он отдыхал, переключая себя на что-нибудь постороннее… В столовой… любил заниматься с рыбками. Стоя у аквариума… бросал им червячков и наблюдал… как они всплывали наверх… охотно забавлялся с котом Барсиком и собакой Стрелкой…

Сергей Миронович в минуты отдыха любил чистить свои ружья, работать за верстаком, строгать, пилить, чистить свои охотничьи сапоги… В перерывах между работой… любил рассказывать нам об охоте, о любимых книгах, читал отрывки из этих книг. Случалось, что он рассказывал нам о себе…

После обеда все убиралось со стола, и Сергей Миронович тут же за обеденным столом принимался за работу… просматривал громадное количество писем и материалов, которые приносили ему из Смольного, делал записи и пометки красным и синим карандашами, вел разговоры по телефону с секретарями райкомов, хозяйственниками, партийными и советскими работниками…»

А это впечатление машинистки А.А. Гавроновой, посетившей квартиру Кирова вечером 13 июля 1928 года: «Сергей Миронович сам открыл… дверь и провел… в комнату. В комнате стояли большой круглый стол, деревянная кровать, множество шведских шкафов с книгами, возле окон – письменный стол. Сергей Миронович освободил на круглом столе место для машинки и несколько раз справился, удобно ли будет писать… предложил… немного отдохнуть перед работой». Гавронова «села в кресло и стала просматривать газеты и альбомы. Сергей Миронович сидел за письменным столом и читал какие-то документы.

Неожиданно раскрылась дверь из соседней комнаты, и вошел товарищ Сталин со своей неизменной трубкой в руке…

– Ну, теперь потрудимся. Мы вас немного помучим, а когда устанете – скажите, мы сделаем небольшой перерыв».

Всю ночь и почти все утро Сталин диктовал текст произнесенного несколькими часами ранее во дворце Урицкого доклада, предназначенный для печати. Он «ходил все время по комнате, курил трубку…» и даже в какой-то момент пошутил:

– Вот, Сергей Миронович голодом меня морит. Жена его уехала на дачу, и он мне ничего не дает поесть. Приходится на трубочке отдуваться»[300].

Очевидно, Гавронова описала обстановку кировского кабинета, а Сталин вышел к ним из библиотеки, где задержался, изучая или знакомясь с чем-то важным. Возможно, с передовицей последнего номера «Ленинградской правды». В Ленинград из Москвы генсек уехал сразу после пленума (4—12 июля), на котором группа Бухарина не позволила группе Молотова во главе со Сталиным сформировать уверенное большинство. Во второй раз подряд. Тут поневоле призадумаешься, а не поторопился ли ты полгода назад разорвать союз с «Николаем»…

В партии облегченно вздыхали: полоса чрезвычайщины при хлебозаготовках позади. Однако Сталин сознавал, что Рубикон им перейден, и, если он не добьется перелома, лидером партии неминуемо станет её «любимец», и Молотов не преминет столковаться с ним. Вячеслав Михайлович летом 1928 года уже считал, что «рано… ставить в начале июля» вопрос «о перспективах новой кампании» хлебозаготовок, что «насчет цен на хлеб – повысить придется» и т. д. По его летним письмам генсеку хорошо видно, что в роли младшего партнера Молотов вполне обвыкся[301]. И будь на то крайняя необходимость, ему вряд ли что-то помешает признать новым старшим партнером вместо Сталина Бухарина…

Зачем же Иосиф Виссарионович отправился в Ленинград? Процитируем письмо генсека Орджоникидзе от 25 июля: «Теперь ясно… Бухарин плюс… Петровский – Стецкий в Ленинграде… вели групповую работу… Хотели, видимо… «подкачать» Ленинград и повернуть дело в сторону крестьянского уклона». Н.Г. Петровский – ответственный редактор «Ленинградской правды». Она, в отличие от «Красной газеты» (Чагина), напрямую подчинялась главе АПО ЛК А.И. Стецкому. Стецкий и есть один из тех большевиков, что сочувствуют программе Бухарина, но ради единства партии примут новый курс вождя.

И.В. Сталин среди участников партактива во дворце Урицкого, 13 июля 1928 г. [РГАСПИ]

Чтобы продемонстрировать ему, Стецкому, и всем другим аналогично мыслящим коммунистам Питера, что форсированная коллективизация и индустриализация не тактический маневр, а стратегический выбор, генеральный секретарь ЦК и отлучился в Ленинград (возможно, вместе с Кировым в двухместном купе предтечи «Красной стрелы»), где на сей раз официально подменил Мироныча в роли докладчика: утром 13 июля «Ленинградская правда» анонсировала выступление Сталина во дворце Урицкого «сегодня… в 6 часов вечера». И тут же на первой полосе поместила передовицу «Итоги июльского пленума ЦК», вынеся такой итог восьмидневной дискуссии в Москве: «Пленум ЦК решительно подчеркнул временный характер чрезвычайных мер и подтвердил незыблемость новой экономической политики».

Между тем во дворце Урицкого перед членами партии прозвучали иные тезисы:

1. «Социал-демократия является… основной опорой капитализма в рабочем классе в деле подготовки новых войн и интервенций…»

2. «… на хлебном рынке… выход из положения… в том, чтобы объединить постепенно обособленные мелкие и средние крестьянские хозяйства в крупные коллективы и товарищества… работающие на базе новой техники, на базе тракторов и прочих сельскохозяйственных машин. В чем состоит преимущество колхозов?.. они более рентабельны и устойчивы, они более производительны и товарны…»

Протокол закрытого заседания бюро ЛК от 14 июля 1928 г. [РГАСПИ]

3. «Смычка между индустрией и крестьянским хозяйством проходит не только по линии ситца… но и по линии металла», то есть развивать легкую промышленность недостаточно, стране нужен индустриальный рывок. Вот это все и услышали вечером 13 июля три тысячи восемьсот коммунистов Ленинграда, среди них и Стецкий…

Диктовать машинистке на квартире Кирова Сталин закончил в восьмом часу утра 14 июля. До полудня он с Миронычем, судя по всему, отдыхал. А потом вдвоем отправились в Смольный, на экстренное заседание бюро обкома. Обычно оно начиналось в три часа пополудни. В повестке значился один пункт: та самая передовица в «Ленинградской правде» от 13 июля. Двадцать три участника совещания собрались в субботу 14 июля определенно по желанию генсека. Из секретарей ЛК отсутствовал лишь Чудов. Так что Стецкий ещё раз мог убедиться, насколько решительно настроен Сталин, раскритиковавший статью и настоявший, чтобы бюро «предложило» редакции «в очередном номере… исправить эту ошибку и впредь подобных ошибок не допускать».

Визит советского лидера в Ленинград цели достиг. Как писал позднее Стецкий, «по вопросу о коллективизации… я уже после 15‐го съезда занимал… особую позицию и считал линию партии правильной. Когда же Бухарин выступил и против индустриализации, то я понял, что мне с ними не по дороге. В октябре 1928 г. я пришел к т. Серго и ему заявил, что разрываю с группой Бухарина. То же я сказал и Сергею Мироновичу…»[302]

В воскресенье, 15 июля, Киров отвез Сталина на Волховстрой и детально ознакомил его с работой первой в стране крупной гидроэлектростанции, а вечером проводил на вокзал. Короткие ленинградские «выходные» генсека завершились, и он возвратился в Москву. А наш герой во вторник 17 июля отписал отдыхавшей на «даче», в Кисловодске, жене: «Был у меня 2–3 дня т. Сталин. Ездил с ним на Волхов. Позавчера т. Ст[алин] уехал». Лаконично. Без подробностей. Не то что о предстоящем отпуске: «Я мог бы поехать в отпуск и 5‐го и 10‐го августа, но дело в том, что 1‐го августа начинается охота. Спутники мои… ждать меня не станут… Это значило бы пропустить самый интересный момент. Вот почему и я решил начать отпуск 1‐го августа. Едем довольно далеко. Дней на пять».

Между прочим, бюро обкома распределило отпуска среди секретарей ещё 16 мая: Чудов – с 1 июня; Стецкий – с 1 июля, Киров и Комаров – с 1 августа, Угаров – с 15 сентября. Странно, что объяснения жене Сергей Миронович дал два месяца спустя. А что касается охоты, то, да, «охота была любимым отдыхом» Кирова. Он «почти все годы проводил свой отпуск, охотясь под Ленинградом. А в майские и октябрьские праздники было уж заведено твердо: как только парад кончится, Мироныч приезжает домой, быстро переодевается, берет ружье и за город – охотиться», – вспоминал его шофер С.М. Юдин. Привычка зародилась ещё в Баку, когда, взяв любимый «виккерс», в сопровождении любимых собак Бима или Ральфа генеральный секретарь ЦК АКП уходил один или с приятелями (бывало и с Серго) на озера, в горы или на «исторический остров Вульф» «стрельнуть дуплетом в гусей, уток или кашкалдаков».

С.М. Киров и Н.П. Комаров на привале во время охоты. [РГАСПИ]

В Ленинграде мало что изменилось. «Чуть только рассветает, он уже в лес, и ходит иногда до полной темноты… всегда… на охоте бодр и весел. Терпение и настойчивость у Сергея Мироновича были прямо на удивление. Пойдет… засядет в шалаш и сидит несколько часов на одном месте. Зато… без добычи почти никогда не возвращался». Чаще всего Киров охотился в районе поселка Тайцы, километрах в тридцати юго-западнее Ленинграда, под Красным Селом. Но мог «забрести» и подальше, на Старую Ладогу или под Псков[303].

Эта любовь к охоте оказалась не такой уж политически безобидной. В 1926 году популярный очеркист А. Зорич (псевдоним В.Т. Локотя) написал для «Правды» фельетон «Две собачки» о псах «ответственного лица» «на юге», которое «переехало с юга на север». Фабула сатирического очерка такова: хозяин уехал из просторной квартиры с роскошной меблировкой, а жить в ней осталась «собачья пара» под присмотром няни. Жена ответлица трижды приезжала проведать любимцев. А когда один из них сдох, в апартаментах продолжал жить другой, хотя «в южном городе был жилищный кризис и люди ютились часто вшестером на квадратной сажени»… Автор фамилию хозяина собачек не назвал. Зато не скрыл их клички и имя с отчеством супруги – Ральф, Бим и Мария Львовна.

Очевидно, что фельетон бросал тень на Кирова в глазах тех, кто знал нашего героя очень близко, прежде всего в Баку и Ленинграде. В начале 1927 года Зорич «вторично перепечатал» скандальный опус в Ленинграде, в издательстве «Прибой», в своем сборнике «Министр из Геджаса», несмотря на просьбы «ряда товарищей» из ЦК не делать этого. В итоге 24 марта Сталин поднял вопрос о дискредитации Кирова в Политбюро, и после фиаско Молотова, склонявшего Зорича покаяться, Политбюро 31 марта запретило журналисту в течение года публиковаться в центральной ежедневной печати.

Кто стоял за ним? Не Бухарин ли, до 1929 года главный редактор «Правды»?! Как мы помним, заведующий ленинградским агитпропом Стецкий – его единомышленник, в 1926‐м так и не ставший членом секретариата ЛК. Не тут ли кроется причина «клеветнического и инсинуаторского» выпада, как окрестило «поступок Зорича» высшее партийное руководство страны?[304]

На курортах Киров тоже отдыхал, но реже. В те годы шутили, что «в Сочи отдыхает большинство, а в Кисловодске – оппозиция». Киров, понятно, в Сочи наведывался, но выдерживал всего несколько дней: «Здесь немыслимая жара. Ни ходить, ни играть, скажем, в городки, совершенно невозможно. У меня сгорела вся спина. Не могу прикоснуться»… Или: «Сейчас 7 час[ов] утра, а спать уже никак нельзя. Жарко. Ходить – жарко. Приходится спасаться в тени, которой очень мало…» В общем, «думаю, на днях отсюда уехать… здесь совершенно невозможная жара. Ни спать. Ни ходить… она портит все…». Немудрено, что Сергей Миронович пляжам и пальмам южных широт предпочитал леса и болота Русского Севера.

Кстати, в 1926 году Киров в отпуск так и не ушел, хотя в плане, утвержденном секретариатом 3 июня, таковой намечался «осенью», в октябре или ноябре. Не пропустил ли первый секретарь этот год специально, чтобы в следующем уйти на отдых летом? Так ли, иначе, но 4 мая 1927 года бюро губкома поставило отпуск Кирову и Комарову «с 1 августа», как и в 1928 году. В году 1929‐м обычай нарушили. Николай Павлович отдыхал по прежнему графику, с 1 августа (по 15 сентября). А вот Киров свой полуторамесячный перерыв в работе отсрочил на пять дней (с 5 августа по 20 сентября). А вернуться из отпуска обоим довелось вместе и досрочно…[305]

В субботу 31 августа 1929 года на Тверской, дом № 48, около четырех часов дня закончилось заседание бюро редколлегии «Правды». Участники уже расходились, когда в комнату вошел инструктор АПО ЦК ВКП(б) А.П. Мариинский. Завидев его, член редколлегии газеты Николай Попов обратился к Емельяну Ярославскому, секретарю ЦКК, а по совместительству то же члену редколлегии «Правды»:

– Вы, быть может, останетесь. Вот и товарищ Мариинский здесь. Он, кстати, также ездил в Ленинград. Мы поговорим буквально минут пять.

– Хорошо, но, учтите, мне к пяти часам надо успеть в другое место.

К беседе подключились Леонид Ковалев, заведующий отделом партийного строительства, и журналист «Правды» Исаак Бахтамов, накануне вернувшийся из Ленинграда. Бахтамов положил на стол папку с бумагами и сказал, что в ходе поездки сведения, имевшиеся в распоряжении редакции, подтвердились.

– Что ж, мы в ЦКК давно предупреждали ряд ленинградских товарищей о необходимости убрать некоторые безобразные явления, в частности ликвидировать «Бар», – отозвался на это Ярославский.

Тему сразу подхватил Мариинский, уточнив, что, «несмотря на данные… обещания, «Бар» сейчас ремонтируется». Затем он поделился впечатлениями от общения с коллективом «Красной газеты», в которой накопилось немало критических материалов по работе многих хозорганов Леноблисполкома.

– Товарищ Мариинский, покороче, – попросил Ярославский, поглядывая на часы. Когда Мариинский замолчал, секретарь ЦКК взял в руки верстку одной из статей, бегло пролистал, после чего произнес:

– Можете поместить ее в следующем номере, внеся некоторые поправки…

На другой день, 1 сентября, «Правда» на полосе, посвященной ходу кампании «самокритики», провозглашенной ЦК ещё 3 июня 1928 года, привлекла внимание читателей к проблемам в Ленинграде. Помимо обличения конкретных примеров «зажима самокритики» в Севзапторге, в Выборгском и Центральном райкомах партии, центральный орган ВКП(б) открыто обвинил областную Контрольную комиссию и Леноблисполком в поддержке партийной «знати», ведущей себя с простыми рабочими по-барски. Даже фамилии назвал: члены президиума КК И.П. Рекстин и В.Е. Алексин, зампред Леноблисполкома Н.И. Иванов. Примечательно, что никого из членов обкома в тех же грехах авторы полосы не упрекнули. Напротив, не преминули подчеркнуть в одной из заметок, что лишь «вмешательство… тов. Кирова помогло снять» с должности неназванного по фамилии зарвавшегося директора [306].

Мы помним, кто с весны 1926 года председатель Ленсовета и Ленгуб, а после облисполкома – Николай Павлович Комаров, «коренной питерец». Ленинградский партконтроль и рабкрин с 1926 года возглавлял не меньший «коренной питерец» Георгий Александрович Десов. Таким образом, демарш «Правды» выглядел не чем иным, как попыткой разрушить отлаженную и неплохо зарекомендовавшую себя за три года систему управления Ленинградом, в которой общее политическое руководство принадлежало «варягу» Кирову, а за хозяйственный блок всецело отвечал ленинградец Комаров. Вопрос: кому понадобилось сломать взаимовыгодный механизм? Кирову?! Сталину?! Или кому-то другому…

Момент атаки не случаен. Все – в отпусках. Киров, Комаров, Десов (с 15 июля «на срок по заключению врачей»), Стецкий (с 29 августа), П.А. Алексеев (с 22 июля «на срок по заключению врачей»; преемник Ф.Я. Угарова в качестве секретаря ЛК и профсоюзного лидера), Сталин (с 15 июля по 1 октября). В Ленинграде за главного – Чудов, в Москве – Молотов. Впрочем, с 1 сентября и Молотов – официально в отпуске. А «за главного» в Политбюро – Бухарин в паре с Рыковым или Куйбышев в паре с Кагановичем…[307]

Инициатор все хорошо просчитал. Возражать «Правде» никто не будет. Ведь возражение – первый шаг к дискуссии, которой члены ВКП(б) ныне боятся как огня. Коммунисту Кирову, коммунисту Комарову и коммунисту Сталину придется подстраиваться под новую реальность. А реальность эта потребует оргвыводов в отношении «коренных питерцев» со всеми вытекающими последствиями и для репутации Кирова, и для уровня его ответственности. Эффективный тандем политика с хозяйственником останется в прошлом. Отныне все промахи и провалы по линии Ленсовета и Леноблисполкома будут «на совести» Мироныча.

Чудов со Стецким, не успевшим покинуть Ленинград, что-либо решать от имени секретариата не осмелились, хотя 14 августа по желанию Кирова им в помощь бюро обкома кооптировало трех временных секретарей (Осипова А.В., Моисеева И.И. и Кондратьева И.И). «Временный секретариат» собрал 2 сентября бюро обкома, которое в отсутствие Кирова и Комарова признало «правильность отмеченного центральным органом… некоторого ослабления самокритики… в нашей организации» и сформировало три комиссии для изучения обнародованных «Правдой» неприглядных фактов «зажима» рабкоров и злоупотреблений в Севзапторге и Откомхозе.

Киров и Комаров санкционировали данный вердикт на заседании 4 сентября, предписав закончить работу комиссий не в недельный срок, а к 7 сентября, к созываемому экстренному пленуму областкома. Правда, пленум стал простой формальностью. Оценку бюро обкома одобрил, оргвыводы объявил: президиум областной КК велел переизбрать, а зампреда и секретаря облисполкома Н.И. Иванова и И.Л. Леонова уволить. Понятно, что и Десов не удержался в должности. Пленум областной Контрольной комиссии 9 сентября в присутствии Кирова избрал нового председателя, рабочего с Балтийского завода П.Б. Богданова, а старого лишил даже членства в президиуме[308].

Из письма Орджоникидзе Сталину, 20 сентября 1929 года: «Видел Кирова. Он был здесь. Измотался он до чертиков. До сих пор не может опомниться по-настоящему. Комаров и ряд других работников для Ленинграда едва ли пригодятся. Все было проделано со стороны «Правды» до того безобразно, что трудно себе представить». А вот и мнение Сталина. Первое впечатление изложено в письме Молотову 9 сентября: «Визгливая шумиха насчет лен[инградской] организации вызывает подозрение». По зрелом размышлении 13 сентября генсек выразился жестче: «Грубой ошибкой было выступление в «Правде»… против ленинградского руководства… против Кирова – Комарова… Кто-то (т. е. враг партии) хотел изобразить дело так, что ленинградская верхушка… сопротивляется самокритике и не приемлет её… А… удар по верхушке лен[инградской] организации… есть удар по самому сердцу ЦК…» Сталин поначалу полагал, что выпад произвел «кто-нибудь… вроде Зиновьева или одного из учеников Зиновьева, умеющих ловко льстить Ярославскому». Отсюда и грозный эпитет – «враг партии». Однако постепенно пришло понимание, что «виноваты кое-кто из ЦК», а не оппозиция, и не только тем, что ЦК «на минуту выпустил руль из рук» и не досмотрел за «спортсменом от самокритики» Ярославским. Все гораздо серьезнее[309].

Протокол заседания бюро ЛК от 4 сентября 1929 г. [РГАСПИ]

Протокол заседаний президиума ЦКК и коллегии РКИ от 9 и 13 сентября 1929 г. [РГАСПИ]

В конце концов, кто в августе 1929 года рулил в ЦК? Вячеслав Молотов. Напарник Сталина, идеолог нового антинэповского курса. А кого Сталин прочил ему в преемники? Сергея Кирова, не радикала и не либерала от большевизма, а реалиста, каковым, в принципе, считал себя и сам лидер страны. Правящий дуэт Сталин – Киров означал существенную корректировку политики ВКП(б) в сторону ослабления радикализма: меньше гонений на «кулака», на спецов, духовенство, техническую и творческую интеллигенцию, больше трезвого расчета и здравого смысла. В трактовке ортодоксальной группы Молотова это – форменный Термидор. И если ветеран Секретариата ЦК разглядел на горизонте такую перспективу, то как бы отреагировал?

Публично Сталину не возразишь, если не хочешь последовать по стопам Бухарина, Зиновьева, Троцкого. Зато можно нейтрализовать потенциального соперника, аккуратно дискредитировав его. Вспомним совещание в редакции «Правды»: Емельяна Ярославского вечером 31 августа обхаживали три сотрудника газеты – Николай Николаевич Попов, Леонид Иванович Ковалев и Исаак Михайлович Бахтамов. Бахтамов явно на вторых ролях. Он на ряду с Мариинским – ценный информатор, посетивший Ленинград. Добро Ярославского требовалось либо Попову, либо Ковалеву.

Как ни странно, Молотов в письме Сталину от 17 сентября 1929 года проговорился. Написал, что в «Правде» «редакция слабая, м[ожет] б[ыть], постепенно встанет на ноги, но пока там вертел т. Ковалев – способный, но неустойчивый (м[ожет] б[ыть], фальшивый – не исключаю и этого)». Почему Вячеслав Михайлович поторопился назвать виновного? Намеревался отвлечь вождя от Попова – заведующего агитпропом МК до 10 июня 1929 года, заместителя заведующего АПО ЦК ВКП(б) с июля по октябрь 1928 года? Вот уже почти три месяца «Правдой» управлял триумвират – Ярославский, Попов, Крумин. Геральд Крумин, журналист и редактор, представлял «Правду» на Политбюро. Интересная деталь, когда он в июле отправился в отпуск, на заседания Политбюро от «Правды» приглашался… Н.Н. Попов.

Из письма Надежды Аллилуевой Сталину, сентябрь 1929 года: «На днях… всех вызвали в ЦКК… Заседание вел Серго… Крумин плел… что Ковалев этот материал не показал редкол[легии]… Молотов заявил, что Партийный отд[ел] «Правды» не проводит линии ЦК и вообще занимается перегибом линии партии в самокритике… Серго… стал кричать… до каких пор в «Правде» будет продолжаться Ковалевщина… Кроме этого… на заседании редак[ционной] коллегии Криницкий выступил с заявлением, что Ковалев зиновьевец…» Собрание в ЦКК состоялось 13 сентября 1929 года. Заслушав доклад Г.А. Десова, после прений сформировали проверочную комиссию из шести человек во главе с М.Ф. Шкирятовым. А.И. Криницкий – заведующий АПО ЦК ВКП(б). У него совсем недавно работал заместителем Н.Н. Попов.

Начало и конец письма В.М. Молотова И.В. Сталину от 17 сентября 1929 г. [РГАСПИ]

Очевидно, что Ковалева умышленно предлагали Сталину на роль «козла отпущения». Мол, «бывший троцкист», «человек «темный» и «непонятный» и… не вполне наш», симпатизирует зиновьевцам. Через него оппозиция отомстила Кирову за свое поражение в Ленинграде. Вождь поверил? Нет, сделал вид, что поверил. Ковалева из «Правды» убрал (1 января 1930 года), но прежде перебросил туда членом бюро редколлегии… И.Д. Орахелашвили (2 ноября 1929 года), старого хорошего знакомого Мироныча по Владикавказу. Зачем, нетрудно догадаться: присматривать за Поповым[310].

Сталин понял, кто организовал атаку на Кирова, и другая уловка Молотова не помогла. Вячеслав Михайлович сам озвучил эту версию в письме генсеку от 6 сентября: «Питерцы многие заподозревают лично меня в том, что по ним ударили столь неожиданно. В связи с этим, я ответил Чудову, Серганину, Струппе и Богданову… что от подобных мелкотравчатых обвинений и заподазриваний защищаться не буду»[311]. Откровенно и смело. Впрочем, не без осознания того, что Сталин бессилен предпринять что-либо в отместку. Ведь разрыв с Молотовым для генсека – катастрофа: развенчанные им Бухарин, Томский и Рыков все ещё члены Политбюро… И как вам такой, коалиционный вариант правящего дуэта: Молотов – старший, Бухарин – младший напарник? Что ж, вождь действительно промолчал, и имя того, кто стравливал Кирова с Комаровым, так и осталось для всех невыясненным.

Между тем «совершенно возмутительная история» (выражение Кирова из письма Молотову) имела продолжение, ибо главной цели (разрыва Кирова с Комаровым) интрига пока не достигла. Кстати, оговорка Орджоникидзе о Комарове («едва ли пригодится») в письме генсеку возникла неспроста. Это явно плод общения Серго с Молотовым. А чем не угодил Комаров Молотову? Вячеслав Михайлович поведал о том в письме Сталину в январе 1926 года: «за свою политику (беспринципного соглашательства с частью оппозиционеров)», у него «на каждый крупный пост… свои кандидаты из приятелей, вчера поддерживавших или полуподдерживавших Зин[овьева]»[312]. Как видим, Молотов нетерпим к любому отклонению от идеала. И если в интересах пролетарского дела нужно столкнуть лбами двух неидеальных с молотовской точки зрения коммунистов, Комарова и Кирова, то почему бы и нет…

Миновало совсем немного времени, и кто-то весьма авторитетный и вряд ли из числа оппозиционеров побеседовал с отставленным Десовым, после чего Георгий Александрович поспешил в Публичную библиотеку на углу Садовой и Невского (тогда проспекта 25‐го Октября), чтобы внимательно пролистать подшивку газеты «Терек» за 1912–1917 годы. Обнаружив, что публицист Киров во владикавказский период исповедовал не совсем большевистские взгляды, он начал обсуждать прочитанное с друзьями.

Среди них оказались Н.П. Комаров и П.А. Алексеев, прежде секретарь Выборгского райкома (район проживания Десова). Именно на это и рассчитывали «дружки из Москвы», о которых позднее в разговоре с женой обмолвился опальный «партинквизитор». Они ничуть не сомневались, что Николай Павлович доносить на старого «приятеля» не будет. Комаров и не донес, за что и поплатился. Когда Десов сообщил «о своих сомнениях» в отношении Кирова достаточно большому числу товарищей, из ЦКК вдруг велели изложить в письменном виде все претензии, распространявшиеся им кулуарно. Десов подчинился, после чего 10 и 11 декабря Политбюро и Президиум ЦКК при участии «ленинградцев» (всего сорок восемь человек) совещались, как быть. И вновь «дружки из Москвы» не ошиблись: боязнь развязать дискуссию, расшатать ненароком единство партии неминуемо превратила разбирательство в судилище: «Десов… руководствовался не интересами партии, а групповыми соображениями»; «Десов скатился… на путь троцкистов и правых оппортунистов»; «Комаров… и Алексеев поступили неправильно» и т. д. В итоге председатель Ленсовета и Леноблисполкома не выдержал и подал в отставку… Её пришлось принять, отложив процедуру переизбрания на месяц.

Из письма В.М. Молотова И.В. Сталину от 21 декабря 1929 г. [РГАСПИ]

Молотов на мероприятии отсутствовал. Отдыхал на юге. Однако в письме Сталину от 21 декабря отреагировал на событие весьма характерно: «Читал решение о Кирове и др[угих]. Насчет такого оборота дела (участие в грязном деле Десова, Комарова…) очень неожиданно. Но все же не удивлен. Кого же в Лен-д? Для Лен-да, думаю, будет польза. Обновление там назрело». Интересно, какие места удостоились карандашного подчеркивания: «о Кирове и др.»; «неожиданно». Верно, «решение» касалось не Кирова прежде всего. И таким ли уж неожиданным для Молотова результатом оно закончилось? Наконец, что за пассаж: «Кого же в Ленинград?» В отставку ушел не Киров, а Комаров. И новым «завхозом» города должен стать не «варяг», а человек, хорошо знающий Ленинград… Похоже, Вячеслав Михайлович вновь невольно проговорился…[313]

Между прочим, «кампания против т. Кирова» разгромом «коренных питерцев» не ограничилась. «Не без греха», по словам того же Молотова, в эту историю «влип» и кировский «любимец» П.И. Чагин. Напрасно он в беседе с Мариинским намекнул на то, что Киров не приветствует «самокритику» со стороны «Красной газеты» по адресу «органов, во главе которых стоят старые питерцы». Когда грянул гром, Чагин попробовал перевести стрелки на ЦК: якобы Мариинский и иже с ним давали «Красной» «установку» разоблачать «комаровскую группу». Наказание Петр Иванович понес заслуженное: 9 октября 1929 года бюро обкома за статьи «обывательско-сенсационного характера», сбивающиеся «иногда на искажение партлинии», освободило его от обязанностей редактора главной кировской газеты. Правда, доверия Кирова Чагин не утратил. Сергей Миронович с пониманием отнесся и к проступку близкого ему литератора, и даже к демаршу экс-главы областного партконтроля.

Из протоколов секретариата ЛК:

7 января 1930 года: «Предоставить т. Десову Г.А. трехмесячный отпуск для лечения… Предложить Областной Лечебной комиссии обеспечить лечение и необходимую денежную помощь, а также и питание т. Десову».

23 апреля 1930 года: «Просить ЦК ВКП(б) о направлении т. Десова Г.А. в Германию для консультации с проф. Зауербрухом в Берлине».

20 марта 1930 года: «Утвердить т. Чагина П.И. зав. Ленинградским отделением ЗИФа» (издательства «Земля и Фабрика»). Решения о Десове приняты опросом (первое по инициативе Кирова, второе – Чудова). Вопрос о Чагине рассматривался на очном заседании в присутствии Кирова[314].

И ещё. Не стоит думать, что Чудов играл при Кирове роль «засланного казачка» Молотова. Они хоть и друзья, но Чудов Мироныча уважал и вряд ли бы согласился интриговать против него. А вот использовать старого приятеля в качестве постоянного и надежного источника информации о политической динамике внутри Смольного «Молотку», конечно, ничего не мешало.

«Надо сказать, что как бы вы строго ни судили бюро и Секретариат Областкома, но я перед каким угодно трибуналом могу выступить и сказать, что… существует коллегиальность, взаимная устойчивость, это – факт… Коллегиальность ведет именно к тому, чтобы мы могли наладить дело, иначе ничего не получится. Именно… путем развертывания коллегиальности мы добьемся того, что… наша основная генеральная линия в работе Областкома, безусловно, правильна и будет правильной…

И сейчас, с новыми приемами работы, в частности по линии хозяйственной, фабрик и заводов, когда ЦК на днях утверждает положение о единоличном управлении директоров, когда им даются большие права… но будешь и новой обязанности нести, в том отношении, что ответ с тебя увеличится… все-таки самым совершенным и самым крепким оружием является эта самокритика, но, конечно, надо уметь ею пользоваться»[315].

Оба тезиса, противоречащие друг другу (если коллегиальность эффективна, то к чему развертывать единоначалие, даже на одной «линии, хозяйственной»?), Киров огласил на пленуме областкома 7 сентября 1929 года. Огласил уже под занавес. А пленум начался около полудня. Значит, номер «Правды», вышедший в Москве утром, он ещё не видел. А в нём ЦК опубликовал то самое «положение», вернее, постановление «О мерах по упорядочению управления производством и установлению единоначалия».

Суть пространного документа с двумя цитатами из Ленина проста: коллективное руководство в промышленности упразднялось. Коллегию составлял так называемый треугольник – директор, парторг (секретарь комячейки) и профорг (председатель фабзавкома). Прежде директору приходилось согласовывать чуть ли не каждый шаг, особенно кадровый, с обоими партнерами. Теперь все распоряжения администрации становились для всех нижестоящих структур и рабочих, «какое бы положение они ни занимали в партийных, профессиональных и иных организациях», безусловно обязательными. У завкома и партячейки оставалось «право апелляции к вышестоящим партийным, профессиональным и хозяйственным органам, что, однако», не приостанавливало «проведения в жизнь решения администрации». Кроме того, повышалась роль производственных совещаний, работе которых «директор обязан всемерно содействовать», поднимая «инициативность рабочих». На нескольких крупных предприятиях предлагалось председателей производственных совещаний «в виде опыта» назначить помощниками директора «по реализации решений производственных совещаний… и предложений рабочих».

Постановление 5 сентября на Политбюро внесли Куйбышев и Каганович, заручившись большинством голосов прочих присутствовавших на заседании членов и кандидатов высшей коллегии (Бухарин, Ворошилов, Молотов, Рыков, Бауман, Сырцов). Текст готовился трудно, около полугода. Обсуждение неоднократно откладывалось, переносилось в комиссии и т. д. Чувствовалось, что коллеги Сталина, в первую очередь Молотов, шли на эту реформу скрепя сердце. Она противоречила их убеждениям, но из двух зол пришлось выбрать меньшее: либо единовластие директоров всех заводов, либо крах первого пятилетнего плана форсированной индустриализации. Последнее неизбежно привело бы к скоплению в городах миллионов оторванных от земли, неустроенных и озлобленных мужиков, «гремучей смеси» русского бунта, бессмысленного и беспощадного…

Киров – активный сторонник данного «упорядочения». Он участвовал в трех заседаниях Политбюро, обсуждавших эту меру, в том числе в двух ключевых – 14 февраля, когда сформировали комиссию А.И. Догадова, и 25 июля, когда откровенно замотанный комиссией вопрос передали «на предварительное рассмотрение Оргбюро ЦК», то есть Л.М. Кагановичу, который и сформулировал довольно быстро угодный большинству законопроект. Кстати, пункт о председателе производственного совещания – помощнике директора, аналоге политкомиссара в РККА, – очевидная уступка стойким приверженцам коллегиальности. Очень похоже, что именно по инициативе Кирова 25 июля Молотов, Калинин, Рудзутак, Томский, Бауман и Микоян согласились перепоручить все дело Оргбюро[316].

На совещании ленинградских «треугольников» в пятницу 27 сентября 1929 года (аудитория – полторы сотни человек) Мироныч рассказывал: «Вопрос возник в ЦК неслучайно… Когда мы стали рассматривать… окончательные планы нашего строительства… уточнять нашу цифру капитальных вложений… само собой возник вопрос и об организационной стороне дела… Мы говорили о рационализации, о поднятии труддисциплины, и в этом отношении много сделали. Но когда начинали связывать концы с концами, то выходило, что чего-то не хватает. И здесь… подошли к рационализации на местах. Если говорить по совести… у нас до последнего времени не везде… но, по-моему, в большинстве случаев управление нашей промышленностью было артельным, если можно так выразиться… Но теперь, когда мы с вами работаем не только на сегодняшний день и не только на год, а на пять лет вперед… тут надо подходить к вопросу уже более отчетливо и более четко, потому что иначе… мы этих вопросов не разрешим».

Обратите внимание, насколько обтекаемы фразы. Киров, кстати, выступавший на совещании в Смольном самым последним, старается сразу не употреблять «токсичных» слов «единоначалие», «единовластие», «единоличие». Понимает, что перед ним люди – «коммунары» до мозга костей, переубедить которых способны не лозунги, не призывы, а сама жизнь, ежедневная практика вводимой ЦК системы командования на предприятиях, вполне сравнимой с той, о которой в 1921 году рассуждал Троцкий. Киров привел эпизоды из этой жизни, заводской жизни, указывающие на ущербность коллегиального «треугольника»:

– К примеру, нужен человек. Говорят, вот, мол, Иванов подходит. А директор заявляет, Иванова не могу взять. Он… не знает Иванова. Ну, тут, в этом треугольнике, конечно, бывает борьба за первенство. Сейчас же секретарь коллектива задается вопросом, а почему не мой кандидат, а у него свой кандидат. И пошла писать губерния из-за пустяка, из-за пустейшего повода. Идут в райком. Иногда с райкомом не сговорятся, чуть ли не до обкома доходят. И все это из-за какого-нибудь маленького человечка на заводе. А дело стоит, канитель идет…

Знакомое выражение, не правда ли? Киров использовал на том совещании любые аргументы, чтобы пробить брешь во все ещё сильной вере партактива в коллективное руководство. Вспомнил о реплике американских рабочих по поводу управленческой неразберихи на одном из предприятий: «Это не завод, а базар!» Подчеркнул важную роль в новой системе производственного совещания – «настоящей лаборатории», «настоящей формы общения». Разумеется, обратился и к авторитету Ленина: «Ильич ясно об этом говорил… он был большой поборник этого единоначалия», то есть находящегося под рабочим контролем. И вновь и вновь повторял: «Нужно освободить директора от повседневного дерганья, хождения по согласованиям… Нужно идти смело на этот риск, развязать до известной степени руки голове… предприятия, дать некоторую свободу».

Если у кого-то есть опасения, что директор не справится, то «тут могут быть, конечно, ошибки. Их нужно исправлять. Но если… вообще все время ошибается, то надо переменить, и канителью здесь заниматься не зачем…».

На секретариате 23 сентября, созвавшем совещание «треугольников» крупных предприятий, присутствовали все пять секретарей – Киров, Комаров, Чудов, Стецкий, Алексеев. Им также предстояло назвать заводы и фабрики, где «целесообразно» приставить к директору помощника, «в виде опыта». Они не отважились ограничиться минимумом из двух-трех, пяти лидеров ленинградской промышленности. В разнарядке об откомандировании в администрацию «комиссара» фигурировали двенадцать самых известных коллективов города – от «Красного путиловца» и «Красного треугольника» до «Скорохода», Балтийского и «Советской звезды»[317].

Тем не менее кировское напутствие «треугольникам» запустило чрезвычайно важный процесс в Ленинградской области. Рабочие действующих предприятий и вновь возводимых на пространстве от Великих Лук до Мурманска могли сами сравнить и решить, какой из двух типов «треугольников» им более выгоден и удобен: коллегиальный, где все «углы» равноправны, или единоначальный, где один «угол» командует, а два других присматривают за ним и вовремя поднимают тревогу.

А теперь представьте, что пятилетний план позади, рабочие не только Ленинградской области, но и всей страны, как старых заводов, так и новых, сделали свой выбор. К тому же их число за счет принудительной коллективизации выросло на порядок, многие вступили в партию. И вот они на партсобраниях избирают делегатов на областные партконференции, которые должны сформировать делегации на очередной партсъезд. Сколько среди делегатов будет тех, кто, оценив преимущества и недостатки единоначалия на производстве, согласится и партию подвергнуть той же реформе? Большинство? Вряд ли. Треть? Маловероятно. Четверть? Вполне возможно. Но даже если таких насчитают 20 % – тоже неплохо.

Во-первых, остальные не все фанатичные противники. Очень многие будут колебаться. И тогда придет черед Кирова. Его ораторский талант, его влияние на кавказцев, астраханцев, бакинцев, не говоря о ленинградцах, перетянут из стана сомневающихся в лагерь сторонников реформы ещё какой-то процент делегатов. В идеале – большинство. Однако и 10–15 % хватит. Главное, чтобы всего «реформаторов» было несколько больше чем треть от всех делегатов, после чего заработает пресловутая резолюция о единстве: если в партии нет подавляющего большинства по спорному вопросу, во избежание раскалывающей её дискуссии поддерживаем позицию лидера. А позиция лидера, Сталина, уже очевидна. Он предложит реорганизовать властную пирамиду ВКП(б) по введенному в промышленности образцу: председатель партии = директору; Политбюро = «треугольнику», ЦК = «производственному совещанию».

Впрочем, до съезда – несколько лет, и Сталин по-прежнему нуждается в услугах Троцкого, чтобы ослабление или отсутствие оппозиционного давления извне на ЦК и Политбюро не раскрепостило коллег вождя, реанимируя в высшей партийной инстанции реальное коллективное руководство и низводя статус вождя до первого среди равных. Как и следовало ожидать, ссылка Льва Давидовича в Алма-Ату в январе 1928 года пользы не принесла. Троцкий везде есть Троцкий. Хоть в Москве, хоть в Алма-Ате. Только покаявшись и замолчав по примеру Каменева и Зиновьева, он перестал бы играть деструктивную роль, мешающую восстановлению коллегиальности в полном объеме. И Каменев, и Зиновьев, и Бухарин замолчали или помалкивали именно ради возрождения подлинного коллективного руководства. Лишь Троцкий упорно, упрямо продолжал всех и всё критиковать, словно не понимал, что делает. Понимал! А раз так, то легко догадаться, что угрожало неисправимому трибуну…

Ультиматум большинство Политбюро выдвинуло 26 ноября 1928 года через ОГПУ: немедленно прекрати любую политическую деятельность, «контрреволюционную» по сути, или пеняй на себя. Что подразумевало это «или»? Тюремное заключение, в котором с узником могло случиться все что угодно… Сталин срочно вывел спарринг-партнера из-под удара: 7 января 1929 года генсек убедил большинство членов Политбюро выдворить Троцкого за границу…

В феврале оппозиционный вождь – в Константинополе, куда в апреле приезжает сотрудник ОГПУ Яков Блюмкин и полтора месяца общается с ним и близкими к нему людьми. По дороге в Москву, в августе, Блюмкин вновь посещает Стамбул и уже в роли связного оппозиции возвращается на родину. Через два месяца он вдруг собирается «на время уехать». Происходит арест. Дело «о Б.» 30 октября обсуждают члены Политбюро, в том числе Сталин с Молотовым. Решение – расстрелять. За что 3 ноября 1929 года казнили видного чекиста, за какой «обман партии», неясно. За встречи с Троцким? За передачу оппозиционерам писем и статей изгнанника? Согласитесь, звучит неубедительно. За «сношения» с Троцким и «содействие в его контрреволюционной деятельности» достаточно исключения из партии, что ЦКК 31 октября и постановила…

А вот если Блюмкин, убийца германского посла Мирбаха в 1918‐м, получил от кого-то из ЦК задание ликвидировать неугомонного критикана, то все становится на свои места. Сталин, вмешавшись, сорвал покушение. Много знавший исполнитель оказался обречен, ибо за расстрел поневоле проголосовал и тот из ЦК, кто думал спасти партию и страну посредством сего террористического акта.

И ещё. Явно по горячим следам данной истории пленум ЦК 17 ноября 1929 года исключил из Политбюро «как застрельщика и руководителя правых уклонистов» одного Н.И. Бухарина. Рыков и Томский за ту же вину отделались предупреждением. Перед нами очевидный компромисс между тем, кому выгодно ввести членами Политбюро вместо правой троицы своих кандидатов-единомышленников (Кагановича, Кирова), и тем, кому правые нужны в качестве противовеса всесильному вождю.

Кстати, девятое место члена Политбюро (Бухарина) оставалось вакантным вплоть до XVI съезда ВКП(б), после которого пленум ЦК нового созыва 13 июля 1930 года утвердил новый лимит: отныне в высшей коллегии – десять членов и пять кандидатов[318]. И опять это не что иное, как компромисс между союзными группами, условными радикалами во главе с Молотовым и условными реалистами во главе со Сталиным. Одних укрепило введение в Политбюро Кагановича и Кирова, других – Косиора и сохранение на всякий случай «правого» Рыкова.

Протокол пленума ЦК ВКП(б) от 13 июля 1930 г. [РГАСПИ]

Мог ли вождь уже летом 1930 года совершить рокировку в правящем дуэте? Теоретически мог. А практически она не имела смысла. Ведь пятилетка единоначальных «треугольников» началась всего полгода назад. Требовалось обождать, пока пройдет хотя бы половина, а лучше две трети срока, чтобы на очередном, XVII съезде ВКП(б) сделать Кирова своим напарником, а на следующем, восемнадцатом, заменить Политбюро председателем партии.

Такой вывод напрашивается о смене дуэта из предшествовавших комбинаций на вершине властной пирамиды, которые можно представить в виде следующей таблицы:

События вокруг «самокритики» «ленинградцев» со стороны «Правды» повлияли на систему руководства областью, но на популярности Кирова практически не отразились. Во-первых, за Мироныча вступилась Москва в лице генерального секретаря. Во-вторых, «коренные питерцы» едва ли не сразу раскусили, что удар по ним нанес не сосед по Смольному, а кто-то в ЦК. И Политбюро косвенно подтвердило это кадровыми ротациями в «Правде» и агитпропе ЦК: 30 октября А.И. Криницкого перевели в секретариат Заккрайкома, а 25 ноября из Ленинграда в помощь Орахелашвили в редколлегии «Правды» отозвали А.И. Стецкого, который вскоре, 10 января 1930 года, возглавил один из двух отделов расформированного АПО ЦК (культуры и пропаганды). Любопытно, в тот же январский день по докладу Молотова Политбюро позволило присутствовать на своих заседаниях Н.Н. Попову.

Между тем в Ленинграде секретариат обкома 13 декабря удовлетворил просьбу Н.П. Комарова о месячном отпуске, а 27 декабря – об освобождении «от обязанностей председателя Ленинградского Совета и Облисполкома». Его преемником Киров рекомендовал И.Ф. Кодацкого, главу регионального совнархоза. Иван Федорович 15 марта 1930 года и занял место Комарова в секретариате, а Стецкого 8 декабря 1929 года заменил Борис Павлович Позерн, ректор Коммунистического университета имени Г.Е. Зиновьева[319].

Таким образом, период двух соправителей в Ленинграде завершился. Отныне Сергей Миронович обладал всей полнотой власти в Ленинградской области – и политической, и хозяйственной. Хотя секретариат продолжал работать коллегиально, но де-факто все решения принимались Кировым, а голоса прочих секретарей – Чудова, Алексеева, Позерна, Кодацкого чем дальше, тем чаще становились совещательными, не решающими. Московское Политбюро выглядело куда демократичнее. Там все-таки Сталин по-прежнему считался с мнением Молотова и голосование по тому или иному вопросу не всегда было заранее предрешенным.

Помните нововведение 1928 года – отдельные протоколы по вопросам, решенным секретарями заочно? После того как Ф.Я. Угаров, сделав важное для Кирова дело, в марте 1929‐го покинул ленинградский секретариат, практика составления таких протоколов сохранялась ещё примерно полгода, и в 1930‐м ей на смену пришла другая. Единый протокол очных и заочных решений вновь стал главным, а отдельный «опросный» теперь использовался, только если между заседаниями секретариата случался длительный перерыв. К примеру, между 20 и 30 мая 1930 года, накануне III областной партийной конференции (5—12 июня), секретариат не собирался, но заочно, опросом, вынес пятьдесят решений, которые и зафиксировал особый протокол.

В объединенных протоколах количество параграфов могло доходить до девяноста, как 26 февраля, причем половину из них частенько рассматривали на заседании, как 17 июня 1930 года (сорок три из восьмидесяти семи). Ясно, что коллегиально почти полсотни проблем всесторонне, без спешки, обсудить в отведенные часы нереально. Значит, Алексеев и Чудов 17 июня большую часть вопросов попросту тут же одобряли, услышав мнение третьего присутствовавшего на коллегии члена секретариата – Кирова[320].

А вот свидетельство очевидцев, дежурных секретарей: «Заседания секретариата и бюро горкома и обкома начинались в 2 часа дня. Киров просматривал и утверждал порядок дня. Он же председательствовал на этих заседаниях, внимательно вслушиваясь в каждое слово докладчика или выступающего в прениях. По распоряжению Сергея Мироновича все материалы к заседанию рассылались накануне, чтобы с ними можно было ознакомиться заблаговременно… Когда кончалось заседание, Сергей Миронович требовал, чтобы в тот же день решения давались ему на подпись».

Начало и конец «опросного» протокола секретариата ЛК от 20–30 мая 1930 г. [РГАСПИ]

Регламент работы бюро и секретариата ЛК, принятый 4 апреля и 23 декабря 1931 г. [РГАСПИ]

Регламент работы бюро и секретариата ЛК, принятый 4 апреля и 23 декабря 1931 г. [РГАСПИ]

Киров утверждал, Киров распоряжался, Киров требовал… А как же другие члены секретариата? Они ничего не утверждали, не распоряжались и не требовали?! Иными словами, коллегиальность превратилась в фикцию… Судя по оговорке о «бюро горкома и обкома», секретарями аппарата описана практика 1932–1934 годов, когда город обособился от области и возникли две партийные инстанции, как правило, заседавшие совместно.

Символично, в день рассмотрения вопроса «Об единоначалии», 23 сентября 1929 года, секретариат постановил также «перевести работу в областкоме» с 1 октября на непрерывную «пятидневную рабочую неделю», с началом семичасового рабочего дня в десять утра. График заседаний обкомовских структур бюро обкома утвердило 9 октября 1929 года. Вводилась десятидневная периодичность: бюро собирается 4, 14, 24-го каждого месяца, секретариат – 9, 19 и 29‐го, совещания и коллегии отделов – 2, 12, 22‐го. Все в одно и то же время – в три часа дня. Спустя полтора года, 4 апреля 1931 года, час открытия заседаний откорректировали: у бюро обкома – три часа дня, у секретариата – пять часов вечера. Наконец, 23 декабря 1931 года секретариату вернули более удобное время для встречи – три часа пополудни. Зато периодичность созыва бюро сократили до двух – 9 и 23‐е каждого месяца, а у секретариата дни поменялись на 3, 17 и 29‐е.

И тогда же произошло окончательное разграничение полномочий бюро и секретариата. Первое обсуждает «основные вопросы работы коллективизации, совхозов, лесодровозаготовок, местного топлива, промышленности, транспорта, новостройки по области, рабочего снабжения, обслуживания культурно-бытовых нужд рабочих и колхозных масс и основные вопросы партсовстроительства». А второй «сосредотачивает свое внимание на вопросах проверки исполнения, руководства работой профессиональных, советских и хозяйственных органов, подбора кадров и вопросов работы отделов Ленобласткома ВКП(б)». В постановлении от 4 апреля 1931 года то же сформулировано более осторожно: «Центр тяжести работы Секретариата сосредоточить на проверке выполнения решений ЦК и Областкома ВКП(б)».

Мы видим, как Киров 4 апреля 1931‐го робко, а 23 декабря уже вполне уверенно (он присутствовал на обоих заседаниях бюро обкома) пробует легализовать произошедшую в течение 1930 года трансформацию ленинградской региональной власти в духе того самого постановления ЦК ВКП(б) от 5 сентября 1929 года о единоначалии в промышленности[321].

Да, пока де-факто, но Киров стал «директором» Ленинграда. С него теперь «по каждому вопросу всякий партийный и другой орган в первую голову» вправе спросить за положение Ленинградской области и города на Неве. Секретариат? А секретариат уже больше похож не на полноценную коллегию, а на заводской «треугольник» из того же постановления ЦК, помогающий директору и директора контролирующий. Где в этой схеме место «производственному совещанию»? Бюро обкома. Все! Оно более не решает повседневных проблем управления городом и областью. Бюро обкома превратилось в центр обсуждения тех вопросов, по которым у «директора» ещё не сложилось твердой позиции. Наверное, если бы Комаров не ушел в январе 1930 года, то постепенно преобразился бы из «соправителя» в «помощника» «директора» «по реализации» важнейших решений, принятых после дискуссий на «производственном совещании», бюро обкома.

Протокол пленума Ленинградского обкома 13 июня 1930 г. [РГАСПИ]

Дискуссия! Самое страшное слово для большевика после 1923 года. Но в Ленинграде после 1930 года в вопросах, касающихся города и области, дискуссии более не пугают. Во-первых, потому, что работа главной коллегии – секретариата – заморожена. Во-вторых, Киров умеет слушать и прислушиваться к критике. А посему, пожалуйста, высказывайся, только по делу, хоть на бюро обкома, хоть в секретариате. А хочешь, запишись на прием к любому секретарю областкома – Кирову, Чудову или Позерну (с 5 апреля 1930 года официальный третий секретарь обкома), чтобы поговорить о наболевшем или обратить на что-либо внимание властей. У Кирова – два приемных дня в декаде (3‐й и 8‐й), у Чудова и Позерна – по четыре. Приемные часы – с двенадцати до четырех дня.

И не парадокс ли? Пленум обкома третьего созыва 13 июня 1930 года избрал пять членов секретариата, в том числе трех ответственных секретарей (Кирова, Чудова, Позерна). А пленум, состоявшийся 29 января 1932 года после объединенной IV областной и II городской конференции (23–28 января), сформировал два секретариата – областной из восьми членов и городской из семи членов. Причем в каждом по четыре ответственных секретаря (в обкоме – Киров, П.И. Струппе, П.А. Ирклис, А.В. Осипов; в горкоме – Киров, Чудов, Позерн, И.И. Газа). Плюс у области особый секретарь по транспорту – А.А. Никулин[322]. Итак, в 1930 году – пять и три, в 1932‐м – восемь (семь) и пять (четыре). Киров вознамерился усложнить работу высшей ленинградской коллегии – секретариата? Нет, конечно. Это при коллективном руководстве чем меньше в коллегии членов, тем лучше. При единоначалии все наоборот. Чем больше мнений, тем вероятнее, что начальник примет оптимальное решение.

Одно плохо: уставная структура, избирающая региональные органы партийной власти, сама избираемая непосредственно делегатами от партийных ячеек, пленум, в новой властной пирамиде вроде как излишняя, фактически дублирующая функции бюро ЛК. В принципе, именно она, а не бюро и по представительности, и по прерогативам наилучший кандидат на исполнение функций «производственного совещания», что прекрасно понимает наш герой. Но он также понимает и то, что торопиться с упразднением секретариата с передачей его полномочий бюро, а полномочий бюро – пленуму не стоит. Люди, партактив, должны привыкнуть к тому, что могут строить социализм, подчиняясь начальнику, а не коллегии.

Два года Киров держал паузу. Управлял Ленинградом, председательствуя в секретариате. Финальную точку в реформе Сергей Миронович поставил накануне XVII съезда ВКП(б), после II объединенной конференции областной и городской партийных организаций, работавшей с 17 по 23 января 1934 года. Пленум обкома и горкома нового созыва, по численности сокращенный вдвое, 24 января избрал не два секретариата, а четырех секретарей – двух для области и двух для города. Иными словами, формально признал, что в Ленинграде и области отныне командует не коллегия, а начальник со своим заместителем. Область возглавили Киров и Чудов, город – Киров и А.И. Угаров. Оба бюро (обкома и горкома) также ужали в два, если не в три раза. Теперь официально в каждом заседало всего девять членов, почти столько же, сколько в секретариатах, избранных в 1932 году[323].

Судя по всему, Киров сделал в Ленинграде то, что в недалеком будущем ожидало ВКП(б) в рамках всей страны. Сделал, конечно, согласовав всё со Сталиным. И Питер стал испытательным полигоном, а по окончании эксперимента – наглядным примером, во-первых, эффективности единоначалия в сравнении с коллегиальностью, во-вторых, оживления при единоначалии дискуссионной свободы, в-третьих, ложности укоренившегося в партии страха о неизбежном вырождении единоначалия в диктатуру. Генсек получил ещё один важный козырь для убеждения коммунистов-коммунаров в решающий момент не стоять за коллегиальность до конца…

Недели за две до нового, 1931 года Сталин произвел серьезную кадровую рокировку, ослабившую позиции Молотова. Пока что в Политбюро. Комбинация далась не просто. Осторожно в письме напарнику от 13 сентября генсек завел речь о замене Рыкова в должности председателя Совнаркома: «СНК парализован водянистыми… антипартийными речами Рыкова… Ясно, что так дальше продолжаться не может. Нужны коренные меры». Молотов предпочел оставить зондаж без комментария. Тогда 22 сентября Сталин уже открыто предложил «к осени разрешить окончательно вопрос о советской верхушке… нужно освободить Рыкова и… тебе придется заменить Рыкова на посту предСНК… Это необходимо…».

Младший партнер с ответом не замедлил. По возвращении в Москву из Донбасса он 7 октября срочно «обменялся мнениями» с Ворошиловым, Орджоникидзе, Кагановичем, Куйбышевым и Микояном и сумел внушить им мысль, что «на СНК должен сидеть человек, обладающий даром стратега», то есть сам Сталин. К тому же прецедент имеется: «Ленин и в нынешней обстановке сидел бы в СНК и управлял бы партией и Коминтерном». Точку зрения «синклита» вождю представил Ворошилов, а Молотов, поддержав в личном послании общую позицию, не преминул посетовать на то, что «на посту преда я буду безусловно слабым, неподготовленным, неавторитетным для руководящих товарищей».

Почему Вячеслав Михайлович заартачился, понятно. Прийти в правительство означало уйти из Секретариата ЦК. Конечно, это ещё не было распадом правящего дуэта, но догадаться, зачем Сталин предпринял данный маневр, легко. Генсек освобождал Секретариат от одной крупной партийной фигуры, чтобы со временем заместить её другой крупной партийной фигурой. А как зовут эту фигуру, для Молотова не являлось секретом. Киров!

Что ж, младший партнер попробовал возразить воле старшего. Однако вождь, благодаря Троцкому за границей державший соратников на коротком поводке, убедил и Ворошилова, и Кагановича, и Серго, не говоря о Микояне с Куйбышевым, в том, что «полное единство советской и партийной верхушек» сейчас может гарантировать единственно разделение сфер влияния между членами дуэта: Молотов берет на себя советские органы, Сталин – партийные. Настаивать на ином – провоцировать дискуссию. И Вячеслав Михайлович смирился: пленум ЦК 19 декабря 1930 года постановил новым председателем СНК утвердить В.М. Молотова, освободив от обязанностей секретаря ЦК и члена Оргбюро, Рыкова из Политбюро вывести, Орджоникидзе ввести. Своим правом назвать имя нового пятого секретаря ЦК и члена Оргбюро пленум не воспользовался…[324]

Тем не менее политический курс сохранился прежний: путь к социализму не терпит компромиссов. Даешь сплошную коллективизацию, пятилетку в четыре года, церкви – на слом, вредителей – к стенке. Чем ближе к социализму, тем острее классовая борьба. Это не столько сталинский тезис, сколько молотовский, вернее, той доминирующей в партии после разгрома оппозиции группы, чьи интересы в Политбюро выражал Вячеслав Михайлович. В угоду ей заводились дела шахтинское, промпартии или академическое, взрывались храмы, в том числе Христа Спасителя, или Сухарева башня. И страшный голод на Украине, в Поволжье и Казахстане – следствие торжества в 1929 году все той же ортодоксальной линии. Сталин не поощрял её, а, как мог, сглаживал урон, что она наносила стране, и ждал, когда ситуация позволит наконец все вновь сразу и круто изменить.

А пока 31 мая 1931 года в Ленинграде в Академическом театре драмы (Александринке) состоялась премьера пьесы А.Н. Афиногенова «Страх». Как актуально для тех дней со сцены прозвучал монолог профессора Ивана Бородина в исполнении артиста И.Н. Певцова:

– Люди… живут под вечным страхом окрика и потери социальной опоры. Молочница боится конфискации коровы, крестьянин – насильственной коллективизации, советский работник – непрерывных чисток, партийный работник боится обвинений в уклоне, научный работник – обвинений в идеализме, работник техники – обвинения во вредительстве. Мы живем в эпоху великого страха… Страх ходит за человеком… Страх порождает прогулы, опоздания поездов, прорывы производства, общую бедность и голод.

Понятно, что «реакционная» проповедь влекла за собой революционную отповедь. Правда, речь большевички Клары Спасовой (актриса Е.П. Корчагина-Александрова) едва ли производила на публику должный эффект, ибо сводилась к красивому и пафосному лозунгу: «Из страха родится бесстрашие!»

Пьеса имела огромный успех. Её поставили на большинстве площадок страны, в декабре – во МХАТе. Киров, заядлый театрал, новинку посмотрел и «был глубоко тронут спектаклем, игрой актеров». А ведь, наверное, Ленинград неспроста оказался местом премьеры этой фронды. Атмосфера в городе на Неве заметно отличалась от большинства регионов, где стопроцентные большевики именно так, страхом и насилием, торопились навести желаемый социалистический порядок. Хотя выходило у них не очень. Сроки строительства, вывода новых заводов на плановую мощность то и дело срывались или переносились. Деревня, задушенная налогами, страховками, самообложениями, контрактациями, не справлялась с разнарядками по хлебозаготовкам и едва выживала. Уход миллионов мужиков с семьями в города, на стройки первой пятилетки, не говоря о кампаниях по раскулачиванию, лишь усугубил положение на селе.

Нет, в Ленинграде, разумеется, никто прямо не выступал против нажима на кулака, ускоренной коллективизации, борьбы с вредительством на транспорте или производстве. На транспарантах красовались и с трибун звучали все те же лозунги, и товарищ Киров, как политик-реалист, не мог, к примеру, на партактиве 17 июля 1930 года не произнести: «Мы взялись вплотную за осуществление решений XV съезда по массовому объединению бедняцко-середняцких хозяйств в колхозы». Но как реалист в экономике, менее чем через месяц, 4 августа 1930 года, на бюро обкома он предложил изменить принятый 24 июля «план колхозного строительства по Ленинградской области»: 20 % не к 1 января 1931 г., а «к концу 1930/31 хозяйственного года», то есть к 30 сентября 1931‐го. И далее по возможности процесс коллективизации в Ленинградской области старался не форсировать, а план хлебозаготовок для своего региона выбивал в ЦК выполнимый. В октябре 1931 года, когда на пленуме ЦК секретари крайкомов и обкомов брали на себя обязательства на будущий, 1932 год, Мироныч отстоял для Ленинграда цифру в семь миллионов пудов зерна, в то время как Косиор от имени Украины пообещал дать стране 510 миллионов, Голощекин от Казахстана – 55 миллионов, Хатаевич от Средней Волги – 78 миллионов, Птуха от Нижней Волги – 88 миллионов. Вот и дали…[325]

Из воспоминаний А.М. Дурмашкина: «Мне часто приходилось бывать на заседаниях секретариата и бюро губкома, обкома партии. Вел их Сергей Миронович ровно, спокойно. Здесь царила атмосфера полной свободы обсуждения. Киров никогда не давил на окружающих, своего мнения не навязывал. И никто не боялся высказаться против его предложения или остаться в меньшинстве. Он подталкивал на критическую мысль, часто спрашивал:

Гдовские сланцы. Киров с рабочими у входа в столовую. [РГАСПИ]

– А как вы считаете? А что бы вы предложили?» Как видим, в Ленинграде «великий страх» не очень чувствовался. Радикальные методы здесь применялись в виде исключения. Киров достигал цели не угрозами, а убеждением и личным примером. «Не проходило дня, чтобы он не побывал на каком-нибудь заводе или стройке». На «Красном путиловце» вникал в проблемы массового выпуска тракторов и запчастей к ним, на Металлическом интересовался изготовлением первых советских паровых турбин разной мощности, на Ижорском заводе выяснял, чем помочь изобретателям первого советского блюминга (прокатного стана), а новогоднюю ночь 1930 года встретил среди рабочих на Кольском полуострове, в будущем Хибиногорске, центре добычи и обогащения апатитовых руд.

Выезжал Мироныч под Гдов осмотреть сланцевые рудники, на Волхов, где строился алюминиевый завод, на Свирьстрой, на торфяные разработки, на Белморстрой (Беломорско-Балтийский канал). Совпадение? Но на время безоговорочного единоначалия Кирова в Ленинграде и области пришлась череда больших побед и достижений, значимых в масштабах всей страны.

Февраль 1931 года. В Ленинграде произведены первые килограммы советского синтетического каучука.

Апрель 1931 года. На Ижоре изготовлен первый советский блюминг.

Сентябрь 1931 года. На Кольском полуострове заработала первая советская фабрика по обогащению апатитовых руд.

Май 1932 года. На Волхове произведена первая партия советского алюминия.

В отличие от многих «триумфов» первой пятилетки в других регионах СССР, в основе этих лежал не «великий страх», а настоящий энтузиазм ленинградцев, воодушевленных кировским словом или поступком.

– Главное, не ударяться в панику, а выяснить, в чем корень зла… Новое дело требует от большевиков особенной энергии и настойчивости. Тут одними речами на собраниях да резолюциями не добьешься ничего. Надо глубоко вникать в технику дела, изучать его.

Так Мироныч «успокаивал» рабочих Хибиногорской обогатительной фабрики, которые долго не могли наладить стабильную работу своего нового предприятия.

– Соберите коммунистов – не всех сразу, не «чохом», а по цехам, по отделам, – дружески по душам потолкуйте с ними, расспросите, что, по их мнению, мешает делу. Если загорятся сердца у людей… горы своротите. А если не добьетесь этого – никакие приказы, никакие инструкции не помогут.

Так он напутствовал нового парторга Пролетарского завода, систематически не выполнявшего план выпуска паровозов и вагонов…

Или такой пример кировского «террора». Совещание с руководством областного Спичтреста. На столе – папиросы и спичечные коробки. Прежде чем начать обсуждение, Киров предложил всем желающим закурить. По обыкновению, большинство достали из карманов собственное курево и спички.

– Нет уж, товарищи дорогие! В гости со своим угощением не ходят. Вот вам папиросы, а вот и спички, к слову, ваша собственная продукция…

Подчиняясь воле Кирова, все взяли спички со стола, но те «либо совсем не загорались, либо сразу же гасли». Сергей Миронович понаблюдал какое-то время, как «гости» мучились, а потом произнес:

– Теперь, надо полагать, каждому из вас понятно, по какому поводу вас пригласили на совещание. Выводы сделайте сами.

Киров свои выводы сделал на заседании секретариата 8 октября 1931 года. Отметив «крайне неудовлетворительное качество спичек» ленинградского Спичтреста, он и Чудов поручили областным рабкрину и совнархозу «выяснить причины плохого качества спичек» и «принять меры к улучшению качества продукции Спичтреста». Обратите внимание, в тексте постановления нет и тени намека на репрессии в отношении кого-либо из спичечных «королей».

Тем не менее остается вопрос: почему Киров не пригласил нерадивых директоров прямо на секретариат. Ответ кроется в регламенте заседаний секретариата, бюро и пленума «областкома ВКП(б)», утвержденном 24 марта 1930 года. В нём первый же параграф предписывал: «На заседаниях не курить!»[326] А ведь Киров – заядлый курильщик. Но раз интересы дела требуют, не курить, значит, Киров не будет курить…

Семнадцатый съезд партии вошел в историю как съезд победителей, а ещё как съезд Кирова. Прежде всего, на форуме Киров выступил с яркой, запомнившейся всем речью. Кроме того, Киров по популярности якобы перещеголял самого Сталина и делегаты едва не избрали его новым генеральным секретарем… Действительно, XVII съезд ВКП(б) стал съездом Кирова, но не из-за ораторских изысков или соперничества со Сталиным. Во-первых, речь, произнесенная нашим героем 31 января, особой оригинальностью не отличалась. Посвященная Ленинграду в годы первой пятилетки, перенасыщенная деталями и славословием по адресу генсека, аудитории запомнилась не она, а одна короткая и довольно неожиданная реплика:

– Успехи действительно у нас громадны. Черт его знает, если по-человечески сказать, так хочется жить и жить. На самом деле посмотрите, что делается. Это же факт!

Во-вторых, ключевое событие съезда случилось не вечером 9 февраля, когда переизбирался ЦК, а на другой день, когда по докладу Л.М. Кагановича делегаты приняли резолюцию по организационному вопросу. А в ней читаем два важнейших положения:

С.М. Киров на трибуне XVII съезд ВКП(б), 31 января 1934 г. [РГАСПИ]

Мандат С.М. Кирова – делегата XVII съезда ВКП(б) от Ленинграда. [РГАСПИ]

1. «Ликвидировать коллегии во всех областях советско-хозяйственной работы», в том числе в наркоматах.

2. «Упразднить в обкомах – крайкомах и ЦК нацкомпартий секретариаты, оставив не более 2 секретарей – первого и второго».

А ведь Киров на пленуме обкома 24 января 1934 года, то есть накануне съезда, открывшегося в Москве 26 января, уже совершил в рамках Ленинграда и области именно эту реформу. Ленинград послужил образцом для всей страны? Если так, то кому-то почин совсем не понравился. В итоге особая комиссия внесла в окончательный текст резолюции поправку: в трех регионах секретариаты должны сохраниться – на Украине, в Московской и Ленинградской областях…

И ещё. По словам Хрущева, Микояна и Молотова, в дни съезда «где-то в зале во время перерыва» «человек восемь – десять делегатов» во главе с Б.П. Шеболдаевым «вызвали Кирова на… совещание» и предложили выдвинуть его на пост генерального секретаря вместо Сталина. Киров отшутился: «Что вы глупости говорите! Какой я генеральный!» Однако он все понял правильно. Кто-то задумал не генеральным Кирова сделать, а рассорить со Сталиным, почему наш герой поспешил предупредить о странном зондаже генсека. Хотя инициативная группа вроде бы выражала чаяния кавказских делегаций, Иосиф Виссарионович догадался, кто стоит за спиной Шеболдаева: Борис Петрович возглавил Северокавказский крайком в январе 1931 года, но прежде два с половиной года (1925–1928) служил в аппарате ЦК ВКП(б) заместителем заведующего Орготделом. «Способный человек», – отзывался о нём позднее Молотов…

Что ж, наскоро организованная провокация не прошла. А вот под установку съезда о секретариате Миронычу пришлось подстраиваться, и он продолжал собирать секретариат с периодичностью примерно два раза в месяц. Голосовало на заседаниях всего четыре человека – Киров, Чудов, Угаров и Ирклис. Хотя очевидно, что считать подобные встречи лидера со своими заместителями по городу и области полноценными коллегиями вряд ли справедливо….

Кстати, П.А. Ирклиса пленум обкома по докладу Чудова доизбрал секретарем 27 февраля 1934 года. Пополнение также связано с событиями в Москве 10 февраля, но не на съезде, а на пленуме ЦК, собравшемся во второй половине дня. В повестке единственный вопрос: «Выборы исполнительных органов ЦК». И в каждом из трех утвержденных списков мы видим имя Кирова. Киров – один из десяти членов Политбюро, один из десяти членов Оргбюро и один из четырех членов Секретариата. И мы легко можем расшифровать смысл происшедшего: в ВКП(б) возник новый правящий дуэт Сталин – Киров. Молотов отныне – третье лицо в партии.

Избрание Сергея Мироновича секретарем ЦК сопровождалось характерным примечанием: «С оставлением секретарем ленинградского обкома». Ссылаясь на него, часто пишут, что Киров сопротивлялся переводу в Москву и перед нами своего рода компромисс. Однако нам стоит освежить в памяти кредо жизни нашего героя. Помните: «Я буду тем, кто сейчас нужнее всего!» А вот что услышал Ф.Н. Матвеев, председатель Московско-Нарвского райсовета, прежде директор Ленинградского торгового порта, когда попросил у Мироныча защитить от перевода в Москву в Наркомфлот:

Протокол пленума ЦК ВКП(б) от 10 февраля 1934 г. [РГАСПИ]

– Долг коммуниста – быть там, где он больше всего нужен… Вот и я в таком же положении, что и ты… Центральному комитету виднее, брат, где какой коммунист полезнее…[327]

Так что, прикажи Сталин Кирову переехать в Москву на постоянную работу, Киров подчинился бы. Однако Сталин приказал другое: работать на два «дома» – и в Москве, и в Ленинграде. Отсюда и появление четвертого секретаря Ирклиса. Киров уже физически не успевал всюду, а потому сосредоточил основное внимание на городе, а область целиком перепоручил Чудову, которому, естественно, понадобился собственный заместитель – Ирклис. Так образовался квартет: Киров с Угаровым ведут Ленинград, Чудов с Ирклисом под формальной опекой Кирова – область. Но на навязанных партийным съездом заседаниях секретариата они «трудились» сообща, вчетвером, и в последний раз – 4 ноября 1934 года…[328]

Ну а зачем Сталину Киров в Ленинграде, догадаться несложно: Киров возглавлял образцовый город, живший по новой управленческой модели, единоначальной, и на XVIII съезде ВКП(б) докладывать об эксперименте, который намечалось распространить на всю партию, следовало, конечно, тому, кто произвел само преобразование в «колыбели революции» и в данной связи мог ответить на все каверзные вопросы делегатов. А делегаты на съезде будут уже подготовленные, подготовленные пятью или шестью годами работы в условиях единоначалия на производстве…

Новый правящий тандем оказался на редкость странным. С одной стороны, Киров – олицетворение ожидающих страну перемен – должен содействовать Сталину в их проведении. По крайней мере, быть рядом с ним, когда вождь предлагает на Политбюро принять ту или иную меру, для радикальной группы Молотова едва ли приемлемую. И что же? Кирова рядом со Сталиным нет. Рядом со Сталиным другой человек – Л.М. Каганович, тоже член Политбюро, Оргбюро и Секретариата ЦК. Вот он и вел всю ту оргработу, которую вроде бы обязан вести Киров. Причем с первого дня, с 20 февраля 1934 года.

В этот день Политбюро впервые собралось в новом составе, и почти сразу Сталин внес инициативу, знаковую, но вряд ли пришедшуюся по душе присутствовавшему на заседании Молотову. Генсек поставил на голосование назначение новым ответственным редактором «Известий» ЦИК СССР Н.И. Бухарина вместо И.М. Гронского, шесть лет воспевавшего в главной советской газете форсированную коллективизацию и индустриализацию. Киров отсутствовал. А Каганович был.

Между тем Бухарин во главе «Известий» символизировал курс на «потепление», отход от политики «великого перелома», постепенное возвращение к реалиям, утраченным после сворачивания НЭПа. Что планировал Сталин? Прежде чем созывать съезд, призванный реорганизовать систему управления партией, ослабить радикальную группу. В 1928 году генсек с её помощью разгромил «правых уклонистов». Теперь, наоборот, помощь «правых уклонистов» требовалась для нейтрализации сторонников «великого страха». На решающем, судьбоносном для страны съезде не должна появиться сильная оппозиция реформе, только деморализованная. Поэтому вдруг давление на крестьян стало сокращаться, вокруг заговорили о материальном стимулировании рабочего и возрождении нормального судопроизводства с нотариатом и адвокатурой. Параллельно в концертных залах и на танцевальных площадках воцарились «буржуазные» джаз и фокстрот, а в школах начали прекращать левацкие эксперименты. В умах рядовых коммунистов вновь возникали смятение и сумятица. Они опять, как в 1928 году, растерянно пытались понять, какой курс отныне правильный… Идеальное состояние для членов партии, которым вскоре на съезде предстоит голосовать против самих себя….

Советская «красная Россия» на глазах «розовела», как остроумно подметил американский журналист, и понятно, что противники запущенного Сталиным процесса не могли не отреагировать. Партийная дисциплина запрещала им атаковать вождя, но придраться и дискредитировать идеолога попробовать стоило. Вывести сталинского компаньона из игры, совершив что-нибудь в духе 1 сентября 1929 года. Разумеется, генсек предвидел подобное. Отсюда все странности тандема. Ведь бить младшего партнера надо за конкретные «программные» слова или действия. А если таковых нет. Если активность напарника заурядна.

Вот Киров регулярно посещает рабочий кабинет Сталина: в марте 1934 года пять дней подряд; в мае – четыре дня, хотя и не подряд; в июле снова три дня подряд, просиживая за столом и четыре часа, и шесть. Одно плохо: участвует в обсуждении текучки, рутины, а то и вовсе своих ленинградских проблем. Вопросы ключевые, касающиеся проводимой Сталиным «термидорианской» политики, при нём практически не поднимаются.

Как в такой ситуации по нему бить? Никак. Остается бить по Кагановичу, который в Секретариате и Политбюро продвигает на рассмотрение все ревизионистские сталинские проекты. Правда, какой смысл бить по «громоотводу»? Примечательный факт. Незадолго до XVII съезда, 8 января 1934 года, в кабинете Сталина встретились три человека: в половине четвертого вечера к Хозяину зашел Киров, а через полчаса – Каганович, после чего втроем они совещались целых два часа. Не тогда ли «троица» условилась между собой, кто какую роль исполнит после XVII партсъезда?[329]

Из журнала регистрации лиц, принятых И.В. Сталиным в 1934 г. Записи за 8 января, 28 июня и 27 июля. [РГАСПИ]

Хрущев, ссылаясь на Микояна, утверждал, что Киров «на заседаниях… ни разу ни по какому вопросу не выступал. Молчит и все». Верно, Мироныч молчал и 28 июня, и 27 июля 1934 года. В первый день Анастас Иванович находился в кабинете Сталина около трех часов из четырех, что провел в нём Киров. Во второй оба участвовали в заседании от звонка до звонка – четыре с половиной часа. Темы обсуждались самые разные – отношения с Монголией и Афганистаном, продовольственное снабжение внутри СССР, финансирование Академии наук СССР… Но если Киров из раза в раз избегал изрекать что-либо в присутствии соратников, то зачем Сталин приглашал его в кабинет?

Похоже, с одной целью: ознакомить со всеми сведениями и мнениями по той или иной проблеме, которую обговорить вдвоем можно будет позднее, тет-а-тет, без посторонних. Например, в отпуске. В августе 1934 года Киров и Сталин отдыхали вместе в Сочи, и, как наш герой писал М.С. Чудову 16‐го числа, «здесь мы большую часть дня теперь заняты делами». Какими? Точно известны три темы, которые дуэт проанализировал в курортной обстановке: конспекты учебников истории СССР и новой истории, положение о Наркомате обороны, взаимные советско-американские финансовые претензии и американский товарный кредит. Несомненно, обсуждалось и нечто ещё. И это «ещё» кого-то крайне беспокоило в Москве. Беспокойство усилилось после возвращения в середине августа из Сочи в столицу секретаря ЦК А.А. Жданова, свидетеля дружеских «посиделок» новой правящей «двойки». Спустя примерно неделю в Москве появился и Киров с замечаниями генсека – письменными и устными – относительно реорганизации Наркомата обороны.

Далее цитата из письма Кагановича Сталину от 28 августа: «Сегодня мы собрали Политбюро, где обсудили вопросы хлебозаготовок и уборки… говорили мы о поездке… Жданова в Западную Сибирь… Молотов изъявил согласие поехать либо в Западную Сибирь, либо в Казахстан… Микоян выедет на юг… Просим Вас… сообщить Ваше мнение о поездке… Жданова и Молотова…» Сталин не успел отреагировать, как в ночь с 29 на 30 августа в Сочи получили от Кагановича и Молотова проект директивы по хлебозаготовкам с расписанием командировок по регионам страны. Напротив двух – Западной Сибири и Казахстана – красовался пробел. Сталину предлагалось самому выбрать, в какой из них ехать Молотову. И Сталин заглотил наживку. «Главное в поездке Молотова, Кагановича, Кирова, Жданова, Микояна, Ворошилова и других лидеров в районы хлебозаготовок. Хорошо бы Молотову в Сибирь поехать…» – ответил он днем 30 августа. Политбюро путем опроса утвердило волю Хозяина 31 августа и само заполнило казахстанскую вакансию… Кировым, с которым, как писал Каганович 1 сентября, «ещё точно не сговорились»…

Решению ЦК Киров, естественно, подчинился. А куда деваться, раз сам председатель СНК отправился в Сибирь! Эта поездка в Казахстан длилась почти месяц. Наш герой покинул Ленинград 3 сентября, вернулся – 30‐го. Заметим, что отпуск Сталина, начавшийся 1 августа, заканчивался 1 октября 1934 года. Насколько пребывание Мироныча в Актюбинске, Алма-Ате или Караганде помогло собрать в государственные закрома больше зерна, вопрос спорный. А вот главное политическое следствие казахстанской отлучки не подлежит сомнению: новая конфиденция Кирова со Сталиным до конца сентября уже не могла состояться…[330]

Из телеграммы членов Политбюро И.В. Сталину в Сочи с проектом директивы по хлебозаготовкам, 30 августа 1934 г. [РГАСПИ]

Между тем Иосиф Виссарионович в общении с Миронычем осенью 1934 года крайне нуждался. Грипп превратил его двухмесячный отпуск в трехмесячный. Генсек возвратился в Москву лишь 29 октября. Едва разобрался с накопившимися делами, позвонил с домашней «вертушки» в Ленинград Кирову:

Черновик ответной телеграммы И.В. Сталина членам Политбюро, 30 августа 1934 г. [РГАСПИ]

– Немедленно выезжай в Москву! Обсудим отмену карточек и посмотрим, как защитить Ленинградскую область от скачка цен на хлеб.

Киров ответил уклончиво, и трубку взял Каганович, убеждая появиться в столице хотя бы на денек. В итоге сошлись на том, что Мироныч приедет после праздника, то есть после вошедшей в привычку поездки на охоту. Разговор произошел вечером 3 ноября…

«Денек» же обернулся четырехдневным визитом: с утра 10 ноября до вечера 13 ноября. В эти дни Сталин никого у себя не принимал, проводя время с Миронычем. Причем в первый вечер затеял дружеский прием, пригласив Кирова и Молотова с супругой (П.С. Жемчужиной). В кинозале дважды посмотрели «Чапаева» (Киров впервые), а в перерыве беседовали за ужином. Присутствовали также А.А. Жданов и М.И. Калинин. Неожиданный, а значит, и важный гость – Жемчужина. Судя по всему, Сталин умышленно свел её и Кирова в непринужденной, камерной обстановке. Если под впечатлением талантливой революционной «фильмы» между ними произойдет эмоциональное сближение, то, возможно, Полина Семеновна сумеет повлиять на умонастроение своего мужа…

Из протокола заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 13 ноября 1934 г.

Вечер 12 ноября Сталин и Киров провели на дачах в Зубалово и Ивановке. В Зубалово развлекались просмотром кукольного спектакля, подготовленного дочерью генсека Светланой, сыграли в бильярд. В Ивановке – «работали». Днем 13 ноября встретились на Политбюро. В который раз Киров на публике докладывал о банальном, о лесозаготовках для Ленинграда в новом хозяйственном году. А вот вердикт Политбюро не совсем банальный. Оно сформировало по вопросу о лесозаготовках комиссию, чтобы «разработать на основе обмена мнений проект постановления и представить в Политбюро в пятидневный срок». В комиссии – восемнадцать членов (от разных регионов). Председатель – Молотов, а Киров, похоже, заместитель. Ещё одна попытка Сталина снять напряжение в отношениях двух «земляков»? Но вечером того же дня Киров отправился обратно в Ленинград. Так что общаться с Молотовым по делам комиссии он мог лишь телеграфно или по телефону.

Снова оба увидятся в четвертом часу дня 19 ноября в сталинском рабочем кабинете (на отчете комиссии по лесозаготовкам?), а потом в Кремлевском дворце на пленуме ЦК 25, 26 и 28 ноября, том самом, что возвестит об упразднении карточной системы с 1 января нового, 1935 года. Наконец, 28 ноября по окончании пленума в рабочем кабинете Сталина Киров и Молотов просидят часа два, до половины шестого, вместе с Кагановичем, Ждановым, Ворошиловым и другими посетителями. Далее втроем, со Сталиным и… нет, не с Молотовым, а Ждановым, во МХАТ имени Горького, на любимую драму вождя «Дни Турбиных» (вечером 29‐го там же сыграют афиногеновский «Страх»), а из театра Киров поспешит на вокзал…[331]

Из воспоминаний П.Н. Сиротинина, редактора «Крестьянской правды», автора брошюры «Единоначалие и самодеятельность масс», написанной по поручению Кирова в 1930 году: «Киров отпустил шофера, и мы, не торопясь, пошли по вечерним улицам Ленинграда… У Таврического дворца мы по первому же переулку вышли к Неве. Киров остановился. Он любовался величавой рекой, смотрел на видневшуюся в дымке Петропавловскую крепость.

Из журнала регистрации лиц, принятых И.В. Сталиным в 1934 г. Записи за 19 и 28 ноября. [РГАСПИ]

Неторопливо, беседуя, мы дошли до Троицкого… моста. Здесь я расстался с Сергеем Мироновичем. Он свернул на мост и пошел домой.

Киров часто после рабочего дня совершал такие пешеходные прогулки с попутчиками из Смольного»[332]. За Троицким мостом, на Петроградской стороне, начиналась улица Красных Зорь.

Впрочем, описанный Сиротининым маршрут – не самый обычный. Как правило, Киров по улице Воинова доходил до проспекта Володарского и лишь затем от Литейного моста шел по набережной Жореса (до Фонтанки) и набережной имени 9 января 1905 года (за Фонтанкой). В понедельник 15 октября 1934 года он также покинул Смольный не один, а в сопровождении М.С. Чудова. От Смольного оба направились на Тверскую улицу, через нее выбрались на улицу Воинова и не спеша, увлеченные беседой, миновали дворец Урицкого, никуда не сворачивая. Они, похоже, не замечали неизвестного, следовавшего за ними от Смольного то несколько позади, то «на одном уровне», но на другой стороне улицы. На подозрительные перемещения обратила внимание охрана, и на углу улицы Воинова и проспекта Володарского неизвестного задержали.

В Ленинградском управлении госбезопасности, на той же улице Воинова, выяснили личность задержанного: Николаев Леонид Васильевич, член ВКП(б), безработный, в прошлом референт обкома и инструктор местного отделения Института истории ВКП(б). В изъятых вещах ничего подозрительного не нашлось. На вопрос, зачем преследовал товарища Кирова, ответил: «Хотел попросить разрешения… зайти к нему на службу для переговоров по личному вопросу». Его, естественно, отпустили, ибо таких настырных в оперативный отдел УГБ НКВД по Ленинграду обычно приводили по «4–5 человек в течение каждого месяца»…

И питерские чекисты не ошиблись. В бумагах Николаева есть запись: «15/X только за попытку встретиться меня увезли в «Дом Слез». В тот день никакого покушения действительно не планировалось. А вот в другой понедельник, 5 ноября, оно могло состояться, но Николаев «опоздал, не вышло». А скорее всего, не осмелился. Киров на машине отъехал от дома Бенуа. На ближайшей трамвайной остановке она притормаживала. Здесь-то безработный член ВКП(б) и думал сделать прицельный выстрел…

В среду 14 ноября он явился на Московский вокзал. Кирова, вернувшегося из Москвы, застал. Первый секретарь в окружении встречавших шел по перрону от «вагона к ожидавшим у вокзала машинам». Понятно, что Николаев не стрелял, «не имел времени набраться перед выстрелом решимости»[333].

Что же заставило коммуниста Николаева взять в руки оружие, чтобы убить коммуниста Кирова? Между 15 октября и 5 ноября произошли два события. Во-первых, партийная коллегия КПК отклонила его апелляцию по поводу «строгого выговора за недисциплинированность» (29 октября), во-вторых, Киров его так и не принял (2 ноября). Непоправимое в жизни институтского инструктора случилось 31 марта 1934 года. Он отказался «явиться в отборочную комиссию райкома», искавшую «членов партии на укрепление партработы на транспорте». В отместку партком института исключил Николаева из партии, а директор института О.А. Лидак уволил. Общее партийное собрание 8 апреля (36 участников) единогласно подтвердило решение парткома. Однако Смольнинский райком 5 мая Николаева в партии восстановил, хотя и вынес «строгий выговор с занесением в личное дело».

А теперь самое интересное. За четыре года Николаев сменил четыре места работы. В 1929 году – строгальщик на заводе Карла Маркса и секретарь партийной ячейки, в 1931 году – референт в обкоме ВКП(б), в 1932 году – инспектор областной РКИ (рабоче-крестьянской инспекции), с октября 1933 года – инспектор Института истории ВКП(б). И в обкоме, и в РКИ, и даже в институте руководство к Николаеву – работнику – претензий, в принципе, не имело. Тот же Лидак признавался, что «был о нём наилучшего мнения», пока не пришел по экстренному вызову на партком 31 марта…

Николаев нигде не задерживался надолго, и вот почему: «Парторганизация… приглашала меня на заседание бюро коллектива, где я принимал активное участие в… работе… не проходило ни одного собрания, где бы я не поднял того или иного вопроса… Я… взял во главу угла реализацию решения обкома…» Так он описал свою партийную деятельность в институте. Однако она ничем не отличалась от аналогичной деятельности в обкоме и рабкрине. Николаев везде боролся за «устранение недостатков, отмеченных в решениях секретариата» ЛК. На заводе имени Карла Маркса тоже. Причем так самоотверженно, что коллеги поспешили выдвинуть фанатика «самокритики» на повышение, в обком. В обкоме, затем в рабкрине и институте история развивалась по спирали. Поначалу искреннего борца за генеральную линию партии приветствовали, через месяц-другой в нём разочаровывались, а ещё через месяц-два пользовались любым поводом или предлогом, лишь бы выпроводить неугомонного «обличителя несправедливости» из собственной организации.

Борьба Николаева с «зажимом самокритики» на заводе, в обкоме, рабкрине и истпарте сродни оппозиционности Л.Д. Троцкого в Москве или Ф.Я. Угарова в Ленинграде. Критика Троцкого и Угарова мешала эффективному коллегиальному управлению страной и областью. «Самокритика» Николаева тоже мешала, но повседневному нормальному функционированию партийных коллегий (парткомов) конкретных учреждений. В итоге участь всех троих одинакова. От них избавлялись.

Из института Николаева, похоже, вышибли не очень красиво. Умышленно спровоцировали на конфликт, чтобы выставить перед директором «озлобленным обывателем». Почему Киров проигнорировал все обращения – и письменные, и в приемную – опального инструктора? Одно из двух: либо наш герой о них так и не узнал заботами личного помощника, заведующего особым сектором Н.Ф. Свешникова (понимавшего, кто добивается встречи с Миронычем), либо просто не пожелал помогать тому, кто уклонился от долга коммуниста, подчинившись воле партии «быть там, где… больше всего нужен».

И Николаев оказался в полной изоляции. На другую работу устроиться не мог. Партия, интересы которой он с таким рвением и горячностью отстаивал, от него отвернулась. Столько усилий и энергии, чтобы «через критику принести пользу делу», «своему пролетарскому отечеству», а что в остатке: «безвыходное положение» – репутация склочника, подорванное здоровье и статус иждивенца, у которого есть семья – мать, жена и двое детей. В поисках точки опоры он, неплохо начитанный, черпал вдохновение в истории. Как лучше поступить? Подобно Руссо терпеть и страдать? Или по примеру Радищева публично возразить «против общего порядка»? Третий путь – путь Желябова, путь террора. «До царя было далеко… теперь до Великих высоко», – напишет он в октябре. Но к 9 ноября решение будет принято: «Если ни 15/X, ни 5 /XI я не мог сделать этого… то теперь готов, иду под расстрел…» Объектом демонстративной акции Николаев выбрал того из «великих», кто «не пожелал говорить со мной», – Кирова[334].

Обстоятельства трагедии в субботу 1 декабря 1934 года хорошо известны. Николаев планировал покушение на этот день во дворце Урицкого, на собрании партактива, где Киров в шесть вечера собирался огласить доклад о пленуме ЦК, решившем отменить карточки на хлеб. Однако без пригласительного билета на мероприятие не пускали, и, судя по напрасным метаниям из кабинета в кабинет, убийца не смог бы раздобыть желанную корочку. Чистое совпадение, что Николаев вышел из уборной на третьем этаже Смольного ровно в шестнадцать тридцать. В тот момент, когда ожидавший встречи с Ф.Д. Медведем Киров проследовал по коридору мимо него к своему кабинету. К сожалению, Николаев уже не колебался, хотя и сильно нервничал, и те несколько мгновений, что предоставила ему судьба, не прозевал: нагнал сзади Кирова и сделал роковой выстрел…

Пропуск на собрание партактива во дворце Урицкого, 1 декабря 1934 г. [РГАСПИ]

В Москве 1 декабря с трех часов дня Сталин совещался с Молотовым, Кагановичем, Ворошиловым и Ждановым. Вдруг около половины шестого затрещала вертушка на столе. Сталин взял трубку, выслушал, после чего смог вымолвить единственное: «Шляпы!» На том конце провода был начальник ленинградского УНКВД Ф.Д. Медведь, сообщивший страшную для генсека весть. На кого Иосиф Виссарионович бросил первый пронзительный взгляд, ещё держа в руке трубку? Наверняка на Молотова, и имел на то полное право, памятуя о 1 сентября и 30 октября 1929 года, не считая череды иных более мелких странностей…[335]

Все рухнуло в один миг. Выстрел Николаева перечеркнул десятилетний труд вождя по спасению страны от коллективного руководства. Взращивание Троцкого, отказ от НЭПа, ускоренная коллективизация, голод, другие жертвы, принесенные на алтарь борьбы с коллегиальностью, оказались тщетными. Смысл в созыве следующего партийного съезда терялся. Без Кирова, без его таланта агитации, без влияния на ленинградцев, бакинцев, астраханцев, горцев Северного Кавказа Сталин не набрал бы необходимые 30–40 % сторонников реформы, которые побудили бы большинство съезда проголосовать вслед за лидером партии и государства за реконструкцию партийной властной системы.

А ещё в тот ужасный момент перед Сталиным встал не менее важный вопрос: причастен Молотов к трагедии или нет? Смерть Кирова автоматически вела к восстановлению прежнего правящего дуэта (Сталин – Молотов), к постепенному свертыванию «оттепели», к заморозке статус-кво (вождь во главе Политбюро – высшей партийной коллегии) до конца жизни Сталина. А потом коллегиальность вновь оживет, как в 1922 году, и СССР ждет новая полоса испытаний…

Если Молотов связан с Николаевым, то генсеку стоит опасаться: он на очереди. Придется принимать экстренные, возможно, катастрофические и для партии, и для страны меры. Но если Молотов не замешан, то у вождя есть время перевести дух и отыскать иной способ добиться своего.

Для выяснения истины требовалось скорее попасть в Ленинград и ознакомиться с материалами, собранными местными чекистами по горячим следам. «В тот же вечер мы поехали в Ленинград – Сталин, Ворошилов и я. Говорили с убийцей Кирова Николаевым», – вспоминал Молотов, забыв упомянуть Жданова. В город на Неве утром 2 декабря они явились вчетвером, оставив в Москве, на хозяйстве, Кагановича. Двух суток – 2 и 3 декабря – генсеку хватило, чтобы прийти к окончательному выводу: Николаев – одиночка. Молотов – чист. О чем свидетельствовало все: и изъятые на квартире убийцы документы, и его первые допросы, а также поведение Молотова, реакцию которого Сталин, конечно же, внимательно отслеживал.

Не вписался в общую канву один эпизод – гибель утром 2 декабря М.В. Борисова, пожилого охранника Кирова в Смольном, в роковые минуты отставшего в коридоре от подопечного на приличное расстояние, что облегчило, а то и позволило Николаеву совершить террористический акт. Борисов погиб в автомобильной аварии по дороге из управления НКВД в Смольный на допрос Сталина. Шофер утверждал, что лопнула покрышка. Сидевший рядом с ним оперативник настаивал, что подвело «рулевое управление». Экспертиза обнаружила «недостаточное закрепление рессоры», и оно «могло послужить непосредственной причиной поворота вправо», каковой и привел к сильному удару Борисова головой о стену. Впрочем, даже если кто-то в ленинградском НКВД переусердствовал, полагая, что Борисов неспроста охранял Кирова с незаряженным револьвером, а потому не должен увидеться со Сталиным, Молотов к этому инциденту определенно не имел никакого отношения[336].

Вождь возвращался в ночь на 4 декабря 1934 года в Москву с полным пониманием того, что, во-первых, задуманную им реформу партийного управления погубила случайность, во-вторых, время поразмыслить над тем, как быть дальше, у него будет, в-третьих, Молотов, непричастный к убийству Кирова, – снова младший партнер. Причем совсем не такой, как раньше. Предсовнаркома, конечно, сознавал, куда клонит генсек. Отсюда вопрос: выступит Молотов против демонтажа коллегиальной формы управления? Если выступит, то на что готов решиться. Между прочим, Николаев продемонстрировал, как можно легко и эффективно вернуть к жизни коллегиальность. Всего лишь выстрел, и в Политбюро опять все равны (и первый среди равных – Молотов). Мнение каждого важно, голос каждого имеет значение. И Троцкий в Европе уже не так страшен. Ведь год от года в партии все меньше тех, кто помнит о нём и не прочь прислушаться…

Как нейтрализовать подобную перспективу? Развернуть маховик превентивных репрессий, парализующих волю прежде всего соратников к такого рода сопротивлению. Убийство Кирова – хороший предлог для начала процесса. Так что арест вечером 16 декабря 1934 год Зиновьева и Каменева – это вовсе не месть разоружившимся оппозиционерам, а предупреждение Молотову: смотри не зарывайся! Молотов намек понял… Пройдут годы, но Вячеслав Михайлович до конца жизни сохранит с трудом скрываемую неприязнь к тому, кто «сердечное согласие» Молотова со Сталиным 1928 года превратил в «брак по расчету» в 1934 году…

Процитируем стенографические записи Феликса Чуева из семидесятых:

– Что есть ценного с точки зрения политического руководства у Кирова? Пускай назовут его мысли, которые бы отличались какой-то ценностью, полезностью – нигде!

– Если вы говорите, что Киров лучше, что вы знаете о Кирове, что он сделал? А о Сталине известно, есть у него произведения, статьи, и где он работал, знаем. Ну а Киров? Он вообще в ЦК не работал…

– Он массовик, такие люди тоже очень нужны… А вот на более крупное он не в состоянии…

– Киров был больше агитатор. Как организатор, он слаб. Вокруг него были и правые нередко. Он в этом не очень хорошо разбирался…

– О Кирове ни слова не было известно до 1917 года в широких кругах. Коммунист, но не активный… Писал какие-то статейки в одной из… либеральных буржуазных газет…

Возможно, Молотов пожалел, что «перебросил» Кирова в Ленинград, полагая, что именно город Ленина помог Кирову так выдвинуться. «Я был во главе, организатором этого дела…» – признавался он Чуеву[337]. Увы, Вячеслав Михайлович так и не понял, что разглядел Сталин в Мироныче, что так ценил. А именно уникальное сочетание способностей. Во-первых, ораторский талант. Во-вторых, что важнее, Киров, раз обжегшись в молодости, в годы «генеральной репетиции», научился отделять желаемое от действительного. Большевиком-фанатиком он не был. Тут Молотов прав.

Однако и Сталин вел себя так же: вера – одно, реальность – другое. Если вера в неё не вписывается, тем хуже для… веры. Поищем ту, что впишется. В этом они с Кировым сходились, а в призваниях своих удачно дополняли друг друга. Сталин – гениальный политик, Киров – гениальный агитатор. Сталин «конструирует» программу, Киров «разжёвывает» её массам. Вот такой дуэт складывался в руководстве Страны Советов и в партии большевиков.

Выстрел в Смольном разом разрушил все тонкие политические настройки на самом верху, которые должны были плавно развернуть партию и страну к новой модели власти. Разочарованный в своей искренней вере большевик Николаев, сам того не подозревая, нажал на спусковой крючок истории, которая красным колесом прокатится по «ленинской гвардии», все еще грезившей коммунистическими идеалами.