Большинство приведенных выше данных о родословной будущего наркома просвещения взяты из статьи его приемной дочери И. А. Луначарской «К научной биографии А. В. Луначарского». «Александре Яковлевне 33 года, — продолжала автор данной статьи рассказ о дальнейших событиях в жизни семьи Луначарских. — Она зрелый человек и борется с поразительной отвагой за свое счастье, отлично понимая последствия этой борьбы, игнорирует сплетни и пересуды. Через три года после Анатолия родился Николай, тоже сын Антонова и тоже при крещении записанный отчеством и фамилией Луначарского. Она так и не была разведена с Василием Федоровичем, а брак с Александром Ивановичем — не узаконен. Однако это не помешало Александре Яковлевне стать „счастливой женщиной“, как вспоминает Анатолий Васильевич. В конце 1879-го или начале 1880 года А. И. Антонова переводят в Нижний Новгород, также управляющим контрольной палатой, и Александра Яковлевна с детьми переезжает к нему и живет в его доме».

Свидетельство о рождении в Полтаве 11 (23) ноября 1875 г. Анатолия Луначарского.

[РГАСПИ]

О том, что Антонов — его родной отец, Луначарский впервые написал в 1926 г. в автобиографии для Института Ленина. Выдержки из нее были впервые опубликованы только в 1965 г. В ней Луначарский писал, что он в 1879 г. переехал из Полтавы «в Н. Новгород, где жил и воспитывался под руководством моего родного отца (я ношу фамилию мужа моей матери) А. И. Антонова, управляющего контрольной палатой. Это был человек радикальных настроений, несмотря на крупный пост, который он занимал. От него я получил первый толчок к атеизму и революционно-демократическому воззрению на окружающее. А. И. Антонов умер, когда мне было около девяти лет, и после короткого пребывания в Москве, где последовала его смерть, семья моя переехала в Киев».

В Киеве на деньги, оставленные Александром Ивановичем, был приобретен двухэтажный каменный дом на улице Трехсвятительской, 16 (ныне Десятинная улица, 11), который, оделив также всех сыновей незначительной суммой «денежных бумаг» от наследства Антонова, Александра Яковлевна завещала двум его сыновьям — Анатолию и Николаю. Позднее Луначарский писал, что в Киеве он «мог бы при существовавшей тогда дороговизне совсем помереть с голоду, но к этому времени я получил небольшое наследство и при поддержке моих друзей я перемогался». Сумма наследства составила тогда семь тысяч в бумагах «Петербургского акционерного общества», и эту «долю» сводный брат Анатолия Яков перевел ему позже в Швейцарию на учебу, жалуясь в письме по поводу низкого курса рубля во франках.

Анатолий Луначарский с родителями — А. И. Антоновым и А. Я. Луначарской. Нижний Новгород, 1879–1880.

[Из открытых источников]

Вообще Луначарский всегда очень интересовался своей родословной и вспоминал, что его дед «был великоросс — Ростовцев по фамилии, значит, по роду ярославец… Братья матери все были люди культурные, но правые: один был губернатором, другой попечителем округа, почти уже сановники. Дед по отцу был бедный лесничий, а отец его крестьянин, по-видимому, литовец. У моего отца и у меня — литовский профиль. К этому надо добавить, что обе мои бабушки были польки».

Как видим, Луначарский признавался, что в нем «течет» и польская кровь, и, может быть, даже литовская, но еврейской крови в нем не было точно, хотя после революции имел хождение и еще до сих пор нет-нет да и реанимируется миф о еврейском происхождении наркома просвещения. В опубликованных «Правдой» в октябре 1919 г. «Ответах на записки…» Луначарский прямо сообщал о имевших место на его встречах со слушателями подобных заявлениях: «В записках проскальзывает и такая идея, что вот-де я еврей и поэтому хитро хулю чужую веру и обхожу свою. Да будет же известно писавшим эти записки, что не только я сам, но и мои отцы и деды — русские и православные, т. е. я был крещен, как православный, а теперь, конечно, не православный, не еврей, а коммунист»[8].

До смерти своего отца 2 сентября 1885 г. в Москве Луначарскому выпало всего лишь около 6 лет (примерно с 4- до почти 10-летнего возраста) прожить в семье с обоими своими родителями, и это был самый благополучный период его детства. Как вспоминал Анатолий, «мои ранние годы были счастливыми годами. Отец и мать были людьми живыми и смелыми. Оба могли быть хорошими актерами, и совсем крошечным мальчиком я сиживал, свернувшись клубком в кресле, до позднего часа ночи, слушая, как отец читает моей матери Щедрина, Диккенса, „Отечественные записки“ и „Русскую мысль“. Но счастье продолжалось не долгие годы. Отец в результате неудачной операции умер, и мать, тяжело переживавшая эту потерю, из счастливой, остроумной, радостной женщины становилась все более и более угрюмой, замкнутой и истеричной. Прирожденная властность характера приобретала характер деспотичности».

«Странная» жизнь матери, не уживавшейся с окружающими, не могла не оказывать влияния на Анатолия, как и других его братьев, которые позднее отдалились от матери, приезжая к ней только по необходимости. Только младший брат Николай постоянно находился при ней: мать даже забрала его из гимназии. Луначарский очень откровенно описывал в воспоминаниях и письмах свои многочисленные и во многом полярные черты характера, сформировавшиеся в детстве и сказавшиеся потом на его судьбе и поведении в самых различных ситуациях: «мягкость характера», «развитая фантазия», «вспыльчивость», «неженка», слабая «физическая подготовка», «легкий и ясный ум», «пластичный характер», «добродушие и благородство», «эпикуреизм и идеализм».

Все эти характеристики, которые очень многое объясняют в поведении и поступках Луначарского, вместе с тем показывают, как хорошо он знал и понимал самого себя, откровенно признавая все свои слабые и сильные черты. Удивительно, что многие эти черты были списаны как бы с… Дон Кихота: «умственная торопливость», «недостаточность жизненных тормозов», «цикличность настроения», «ласковость к людям», «живая любознательность», «умение быстро оправляться от ударов». Так через века соединились два героя: один литературный, а другой реальный, да еще и помещенный в эпоху бурных перемен и революций.

Конечно, Луначарский в своих воспоминаниях явно преувеличивал свой «оппозиционный настрой» к власти, проявившийся якобы с самого детства. «В 7–8 лет, разумеется под влиянием старших, с гордостью называл себя „либералом“, ненавидел Каткова и с благоговением произносил слово „революция“, „мальчиком выступал, как яростный противник религии и монархии“», — писал он о себе, и такой настрой не находил тогда особого протеста у его родителей. Здесь мы подходим к вопросу, как становились в ту пору революционерами многочисленные представители интеллигенции, будь то дворяне или разночинцы, которые, попадая в оппозиционную, либерально или народнически настроенную среду, делали вскоре шаги к социал-демократии или социалистам-революционерам. Пример Луначарского показывает, что именно подобная среда — в семье, в гимназии — в том или ином городе постепенно вовлекала молодых людей в революционный круговорот.

Из-за семейных неурядиц и переездов Луначарский поступил на учебу в Первую киевскую гимназию на год позже своих сверстников, только в 1886 г., и к тому же, как он писал, в гимназии «один раз остался на 2-й год». В итоге «потерянными» оказались два года, что объясняет удивлявшее многих окончание им гимназии почти что в 20-летнем возрасте. Удивление может вызвать и то, что энциклопедически образованный, знавший много языков Луначарский, по его собственному признанию, «школу презирал», «учился плохо, на тройку, очень рано проникся ненавистью к сухому преподаванию почти ненужных предметов. Читал все время массу, не только на русском, но и на французском, и на немецком языках».

Вот и разгадка начитанности и энциклопедичности Анатолия — это его самообразование, которое он активно, порой даже до чрезмерности, продолжал и в годы учебы, и в долгие годы эмиграции, и находясь на посту наркома. «Капитал» Луначарский штудировал в 4-м классе гимназии, а уже в 5-м классе он влился в зарождавшееся в среде киевского студенчества социал-демократическое движение, попав в его «центральный кружок», где были уже попытки пропаганды «не только среди учащихся, но и среди рабочих и ремесленников» (интересно, что в этом кружке активно участвовал учившийся в той же гимназии товарищ Анатолия будущий философ Н. А. Бердяев).

«Очень скоро у нас окрепла организация, охватившая все гимназии, реальные училища и часть женских учебных заведений. Я не могу точно припомнить, сколько у нас было членов, но их было во всяком случае не менее 200». «К 1891 году я был уже „марксистом“», — писал Луначарский, но начало своей революционной деятельности он относил все-таки к 1893 г., когда вступил в партийную организацию, работавшую среди ремесленников и пролетариев железнодорожного депо в предместье Киева Соломенке. Там гимназист сразу закрепил за собой роль «бойкого агитатора-пропагандиста» и, главное, начал в гектографической социал-демократической газете свое «писательское творчество», которое продолжалось потом всю жизнь. Уже в 1894 г. Луначарский попадает в списки неблагонадежных, а в январе 1895 г. за ним устанавливается полицейский надзор.

Яркий агитатор и талантливый публицист — эти две ипостаси революционера Луначарского формировались именно в гимназические годы. Тогда же он открыл в себе и еще одну страсть, ставшую его визитной карточкой, — углубленные занятия философией, которые выдвинут его в итоге в первые ряды философов-революционеров. Как признавался Анатолий, «в последних классах гимназии я сильно увлекался Спенсером и пытался создать эмульсию из Спенсера и Маркса».

Анатолий Луначарский в студенческие годы. Киевская гимназия.

[РИА Новости]

Вскоре Луначарский увлекся модным цюрихским профессором Рихардом Авенариусом, чья «Критика чистого опыта» вышла в Германии в 1888–1890 гг., и его эмпириокритицизмом. В голове выстроился четкий «план победить во что бы то ни стало сопротивление семьи и, устранившись от продолжения моего образования в русском университете, уехать в Цюрих, чтобы стать учеником Аксельрода (П. Б. Аксельрод — один из основателей группы „Освобождение труда“, впоследствии меньшевик. — С. Д.), с одной стороны (к нему я имел хорошие рекомендательные письма), Авенариуса — с другой. Кстати, ввиду моей довольно явной политической неблагонадежности, педагогический совет Киевской первой гимназии, выдавая мне аттестат зрелости (далеко не блестящий вообще), поставил там „4“ по поведению, что ставило большие затруднения при поступлении в русский университет. Эти затруднения я еще преувеличил в глазах моей матери и, обещав ей возвращаться в Россию на все каникулы, выхлопотал для себя право отправиться за границу».

Неправильно думать, что Луначарский в Киеве вел «затворнический», «книжный» образ жизни, ему не чужды были простые радости юности, в том числе романтические отношения с девушками. Увлекался искусством, что впоследствии определит его службу на посту наркома. «…Я далеко не целиком отдавался политике, — признавался позднее Анатолий Васильевич. — Я интересовался, насколько это было можно в Киеве, искусством, особенно музыкой, литературой, людьми. Ко многим товарищам я относился с нежностью, начал рано влюбляться во взрослых женщин. Я начинал обожать жизнь. До 17 лет я проповедовал воздержание от курения и вина»[9].

«Обожать жизнь» — этот жизненный лозунг надолго станет путеводной звездой будущего наркома, которому он будет верен даже в самые суровые времена, в чем ему во многом будет помогать безмерная широта его интересов и увлечений — от революционной работы, публицистики и философии до написания стихов, пьес и литературоведческих работ, первые из которых появились уже в гимназические годы. В Киеве проявилась и склонность Луначарского к изучению языков: украинский и польский он вообще считал для себя родными языками, а помимо этого занимался в разной степени немецким, французским, английским и даже испанским, что позднее, в эмиграции, будет закреплено широкой языковой практикой.

Анатолий фактически пошел по стопам своего деда, эрудита и знатока многих наук, когда стал вольнослушателем Цюрихского университета, слушая лекции по своему выбору и проявляя при этом свое свободолюбие, затем он также поступал в университетах Ниццы, Реймса, Парижа и в Москве по возвращении в Россию в 1898 г. В своих «Воспоминаниях из революционного прошлого» Луначарский писал: «Занятия мои в Цюрихском университете, продолжавшиеся менее года, были очень плодотворны; более или менее благотворно действовала уже сама жизнь за границей, богатство цюрихской библиотеки, широкие ресурсы Цюрихского университета и интеллектуально высокая среда тогдашнего нашего русского студенчества в Цюрихе… Я завалил себя книгами по философии, по истории, социологии и сам составил себе программу, комбинируя философское отделение факультета естественных наук, его натуралистическое отделение и некоторые лекции юридического факультета и даже цюрихского политехникума…

Но, разумеется, все отступало на задний план, в смысле моих университетских занятий, перед работами у Авенариуса. У него я слушал курс психологии, по которому я вел записки и участвовал в обоих семинариях: философском и специальном по изучению био-психологии… Мне казалось, что я привел в полное согласие этот наиболее последовательный и чистый вид позитивизма с философскими предпосылками Маркса. С этим, однако, не очень-то соглашался мой непосредственный учитель в области марксизма П. Б. Аксельрод»[10].

Однако критика последним Авенариуса ничуть не помогла: Луначарский продолжал считать «эмпириокритицизм самой лучшей лестницей к твердыням, воздвигнутым Марксом». В учении Авенариуса его больше всего привлекало «обоснование биологической теории оценки», «теория элементов и характеров», «связь биологии и эстетики» и т. д. Луначарский признавался, что «все важнейшие вопросы, ответить на которые я считаю делом моей жизни, наметились для меня уже тогда, т. е. в 1895–96 годах», «широчайшие перспективы начали открываться передо мною, я предугадывал синтезы, наполнявшие меня счастливой тревогой». Главное, Луначарский стал уже предчувствовать, что «научный социализм» «неразрывно связан в плоскости оценки и идеала со всем религиозным развитием человечества», а это был первый шажок к главному его философскому труду «Религия и социализм» и его теории «пресловутого богостроительства», которая принесла ее автору впоследствии море критики и осложнений.

Казалось бы, развилка судьбы открывала Луначарскому философскую дорогу, сопряженную со «счастливой тревогой» открытий, но революционный дух склонил его на другую стезю. Опытный Аксельрод выступил в роли патрона молодого философа и революционера, они подружились, и Павел Борисович даже не прочь был выдать за него свою дочь. Родственниками они не стали, но Аксельрод ввел его в эмигрантскую социал-демократическую элиту Европы и познакомил юношу с Г. В. Плехановым, который пригласил Анатолия к себе в гости в Женеву и подарил ему три дня незабываемого общения.

Как оценил Плеханова Луначарский, это был «фейерверочный» собеседник. «Разумеется, мы сейчас же схватились с Плехановым, — вспоминал Анатолий. — По молодости лет я тогда никого не боялся и свои воззрения защищал с величайшей запальчивостью и дерзостью. Конечно, мне немало досталось от Плеханова».

По совету Плеханова, который высоко ценил своего молодого визави и характеризовал его позднее как «интересного человека», Луначарский «отбросил от себя» Шопенгауэра, засел за изучение Гегеля, а главное — немецких идеалистов Шеллинга и Фихте, а затем и Фейербаха. Плеханов пытался таким путем заставить Луначарского «подойти к Марксу так, как он подошел к нему сам», но в результате, по словам молодого философа, «получилось другое представление о марксизме, которое сказалось позднее в моем сочинении „Религия и социализм“ и вызвало горячую и враждебную отповедь Плеханова».

Как видим, Луначарский начал показывать свою строптивость и «донкихотство» уже в 19 лет и даже в кампании людей, подобных Плеханову, а ведь в первом своем заграничном странствии ему повезло общаться и сблизиться с Розой Люксембург, Полем Лафаргом, Жаном Жоресом, Лаурой Маркс, Верой Засулич, старым революционером П. Л. Лавровым, видным социологом М. М. Ковалевским. И эти встречи склоняли тогда чашу весов не на философскую, а чисто революционную сторону дела, определив, что еще почти 10 лет, вплоть до эмиграции после поражения первой российской революции, Луначарскому придется окунуться именно в революционную стихию с ее подпольем, тюрьмами и ссылками.

В такой исход вмешался его величество случай. Как писал о внезапном завершении своей учебы в Цюрихском университете сам Луначарский, «жизнь резко пресекла планомерность моего развития. Рихард Авенариус умер. Тяжко заболевший брат мой… Платон Васильевич Луначарский, телеграммой вызвал меня в Ниццу. Началась борьба со смертью, которая тянулась около двух лет. Я жил с братом и его семьей в Ницце, Реймсе и Париже. Обстановка мало способствовала умственной работе. Тем не менее я много читал, изучал историю религии и искусств…».

Луначарский не был близок с братом, работавшим ранее ординатором психиатрической клиники Московского университета, но вынужден был «спасать его жизнь» с начала 1896 г.: пять месяцев в Ницце, затем около полугода в Реймсе и около года в Париже. И это многое говорит о его душевных качествах. Однако Луначарский успевал при этом и путешествовать по Европе, и работать в библиотеках, и даже написать биографию увлекшего его Гарибальди. По его словам, он «продолжал углублять марксистское мировоззрение, особенно пристально работая в области истории религии, притом совершенно самостоятельно. Я почти совершенно перестал посещать лекции и работал в музеях и библиотеках, особенно в богатом музее Гиме. Искусство и религия составляли тогда центр моего внимания, но не как эстета, а как марксиста. На эти же темы начал я в Париже читать, не без успеха, рефераты тамошнему студенчеству».

В конце 1896 г. Луначарскому пришлось ненадолго съездить в Россию из-за вызова «для отбывания воинской повинности», но ввиду «крайней близорукости» он был от нее освобожден. И после посещения двух столиц он вновь отправляется к брату, живет в Швейцарии, Бельгии и Германии. В сентябре 1898 г. вместе с братом, несколько оправившимся от болезни, Анатолий возвращается в Москву, чтобы… открыть свою тюремно-скитальческую эпопею, включившую в себя 17 месяцев в тюрьме и 3 года в ссылке.

Дальнейшие события, которые Луначарский, ставший тогда вольнослушателем Московского университета, хорошо описал в своих воспоминаниях, прекрасно демонстрируют те испытания, которые в ту пору приходилось преодолевать революционерам: от соблюдения конспирации и налаживания работы подпольной типографии, от организации забастовок и лекций до допросов, арестов, полицейского надзора и высылки. Внешний вид Анатолия в одном из жандармских донесений был представлен таким образом: «Блондин, выше среднего роста, телосложения худощавого, лицо белое, чистое, одевался в пальто с бобровым воротником, носил светлые очки».

Почти весь Московский комитет был вскоре разгромлен из-за внедренного в него «прямого агента», некоей А. Е. Серебряковой, которая служила в охранке под кличками Субботина, Мамаша, Туз, и на ее совести были провалы почти всех революционных организаций Москвы. Впоследствии, в 1926 г., при участии Луначарского ее будут судить за это предательство. Брат Луначарского и его жена остались тогда в стороне, а привлеченными к так называемому «московскому делу», о котором подробно рассказано в статье «А. В. Луначарский и „Московское дело“ 1899 года» Н. А. Трифонова и И. Ф. Шостак, оказались 26 человек, в том числе арестованная сестра Ленина М. И. Ульянова. Самого же Луначарского поначалу как «молодого заграничного студента, попавшего в дурную компанию», просто выслали из Москвы в Киев, но уже там через три дня арестовали, препроводили в столицу и уличили в руководящем участии в Московском комитете.

Несмотря на попытки выкрутиться и дать «правильные показания», Луначарского ждали обвинение «в организации кружков и революционной деятельности среди рабочих г. Москвы» и 8 месяцев одиночного заключения в знаменитой Таганской тюрьме с 13 апреля 1899 г. Как ни странно, эти месяцы, по словам Анатолия, оказались «очень хорошим временем», а в духовном отношении стали одним «из кульминационных пунктов» его жизни. Из-за «полного отсутствия прогулок» и неважного питания его мучила бессонница, однако заключенному давали возможность выписывать любые книги на получаемые от матери деньги, и он научился «сносно» читать по-английски. «Я прочитал целую библиотеку книг, написал множество стихотворений, рассказов, трактатов. Некоторые из них и сейчас находятся в моих бумагах. К этому времени относится окончательная выработка моих философских воззрений», — подводил он итог своих «тюремных университетов».

После освобождения 8 октября 1899 г. Луначарскому запретили проживать в Москве, «а равно и в других местностях империи» и выдали пропуск до Полтавы, чтобы там «немедленно явиться в местное полицейское управление». По прибытии он в тот же день отправился к Василию Федоровичу Луначарскому в село Супруновку Полтавского уезда, владевшему там небольшой усадьбой. Это была последняя возможность пообщаться с отчимом. По странному стечению обстоятельств к этому времени Луначарский унаследовал дворянское звание от отчима, действительного статского советника в отставке, который 31 мая 1899 г. указом Герольдии был утвержден в потомственном дворянстве. С ним дворянство получили «его жена Александра Яковлевна и их дети: Анатолий, Николай». Такой поворот оказался весьма кстати, потому что, согласно законам Российской империи, «дворянин свободен от всякого телесного наказания как по суду, так и во время содержания под стражею», и начавшему свой путь по тюрьмам и ссылкам молодому Анатолию это позволило легче переносить бремя гонений и неволи.

Ничего более существенного ставший дворянином в возрасте около 24 лет Луначарский не получил, так что отнести его к привилегированному сословию можно только с большой степенью натяжки. Для революционера, которого в будущем ждал высокий пост в Советской России, это было скорее серьезной обузой, как и для многих других большевиков дворянского происхождения. Дворянское «представительство» в большевистском руководстве (В. И. Ленин, Ф. Э. Дзержинский, Г. В. Чичерин, Н. К. Крупская, А. А. Жданов, Н. Н. Крестинский, В. В. Куйбышев, Г. К. Орджоникидзе, Г. М. Маленков, В. Р. Менжинский, Г. И. Бокий, В. Д. Бонч-Бруевич, А. М. Коллонтай и другие) говорит о том, что 1917 год и события, за ним последовавшие, все-таки не были полной пропастью на пути русской истории, эта история продолжалась в другом виде и течении и ее продолжали творить самые разные социальные группы и сословия, в том числе и дворяне. Со своим уровнем образования, со своими жизненными и культурными установками они не могли не вносить в палитру революции и нового строя свои «краски и оттенки».

После пребывания в Супруновке Луначарский некоторое время жил в Киеве у престарелой матери, а затем выбрал Калугу как город, где ему следовало подождать окончательного приговора. Однако там ему пришлось прожить целый год, а приговора все не было. Этот период в жизни революционера крайне важен. Его ждала встреча не только с К. Э. Циолковским, которому уже в советское время нарком будет всячески помогать, но и с «родственными по философским воззрениям» А. А. Богдановым (Малиновским) и В. А. Базаровым (Вл. Рудневым), с которыми он сблизился, особенно с первым. Луначарский признавался, что «нас всех объединял некоторый оригинальный уклон. Мы все глубоко интересовались философской стороной марксизма и при этом жаждали укрепить гносеологическую, этическую и эстетическую стороны его… Мы жили в Калуге необыкновенно интенсивной умственной и политической жизнью».

Луначарскому удалось приобрести в Калуге и окрестностях громкую известность и популярность. По его словам, жизнь у него была «самая разнородная, начиная от кружков самообразования среди приказчиков и приказчиц, с которыми я начал с чтения Пушкина и Шекспира, продолжая литературным кружком с весьма определенным радикально-демократическим налетом… Этот конец моего пребывания в Калуге я проводил действительно в каком-то кипении и нисколько не удивлялся, когда товарищи, недавно посетившие Калугу, рассказывали мне, что память обо мне там до сих пор не заглохла».

Важным событием в жизни Луначарского стало его сближение с крупным фабрикантом Д. Д. Гончаровым-младшим (1872–1908), внучатым племянником Натальи Николаевны Гончаровой, владельцем Полотняного Завода, хранителем гнезда Гончаровых, знавшего Пушкина и его жену. Главный дом усадьбы был настоящим культурным объектом, и Луначарский позднее сыграет главную роль в том, что там откроется музей. Гончаров и его жена Вера Константиновна были людьми высокой культуры, симпатизировали социал-демократам, а Полотняный Завод их усилиями превратился в маленькие Афины: концерты, оперные спектакли, литературные вечера чередовались там, принимая зачастую весьма оригинальный характер. Не это ли объясняет пристрастие Луначарского к театру? Поражаясь действиям Гончарова по внедрению на Полотняном Заводе почти социалистических принципов, 8-часового рабочего дня, Луначарский «совсем переселился на Полотняный Завод», где вел рабочие кружки.

А. В. Луначарский (справа стоит) среди ссыльных в Вологде.

[РИА Новости]

В архиве секретаря Луначарского В. Д. Зельдовича сохранились два стихотворения Анатолия Васильевича 1901 г. с посвящением жене Гончарова Вере Константиновне Новицкой (Бергман, 1875–1937), которая была артисткой театра Корфа. По воспоминаниям будущей жены Луначарского А. А. Малиновской, из-за страстной любви к Вере Константиновне, которая была с ним того же года рождения, будущий нарком пытался покончить собой. Известно, что Луначарский оберегал Гончарову и выдал ей впоследствии «охранную грамоту», подтверждающую ее «заслуги перед революцией». Так что обычные человеческие страсти были не чужды молодому революционеру.

Во время одной нелегальной поездки из Калуги в Москву Луначарского ждала неделя заключения в арестантском доме, где революционер занимался… переводом стихотворений немецкого поэта Рихарда Демеля, которые автор позднее потерял. А в апреле 1900 г. во время разрешенной ему поездки к матери в Киев Луначарский за участие в организованном для него выступления по теме «Генрик Ибсен как моралист» на собрании студентов на частной квартире был арестован вместе со всеми участниками. В аресте участвовал жандармский генерал Новицкий, который обратился к Луначарскому: «Вы известны как политически неблагонадежное лицо и находитесь в ожидании государева правосудия. Частный пристав разобрал это дело и выяснил его, хотя это собрание и замаскировано под литературную беседу». Как вспоминал Анатолий, «всех нас вывели на улицу, как стадо. Конные казаки, тесным кольцом охватив нас, погнали нас к находящейся на окраине города Лукьяновской тюрьме. Ближайший ко мне казак с иронией спрашивал другого: „Чего церемонятся, приказали бы взять в нагайки, помнили бы дольше и в тюрьме казенный хлеб не жрали бы“. С таким приятным конвоем и дошли мы до наших новых квартир».

Арестовано тогда было 23 человека, и Луначарский попал с 29 апреля 1900 г. на 47 дней в киевскую Лукьяновскую тюрьму, где познакомился с будущим председателем Петроградского ЧК М. С. Урицким, с которым ему придется работать до его убийства в августе 1918 г. Тот был старостой политзаключенных, имевших огромную «моральную силу» в тюрьме, где служили не только «свирепые палачи». Рассказ Луначарского об этом эпизоде может поразить неожиданными деталями. Оказалось, что «политические в этой тюрьме ведут общее хозяйство на коммунальных началах, т. е. братски всем делятся, что они имеют право выходить из своих камер когда угодно и что камеры с утра до вечера даже не запираются. Действительно, тюрьма оказалась совершенно своеобразной, в ее кулуарах стояли, раскуривая папиросы, группы политических… Это чрезвычайно общественное существование вскоре до того мне надоело, что я иногда с отчаянием выскакивал в коридор и кричал нашему сторожу: „Иван Пампилович, заприте, пожалуйста, мою камеру… ведь я в одиночном заключении, могу же я хоть немножко бывать один и почитать“».

О настроениях, которые обуревали Луначарского в тюрьме, свидетельствуют два стихотворения, сохранившиеся в его архиве и написанные в застенке. В первом из них «Гимн Аполлону» автор, прильнувший к окну, видит «Солнца луч», который «сквозь решетку проскользнул» и который «донесет быть может гул // наших песен, наших маршей» и «разгонит туманы мук». И далее:

Аполлон, бог просвещенья,мы тебе воздвигнем храм.Храм победы, храм науки,светлый, с сотнями колонн,чтобы дети, чтобы внукитам росли, о Аполлон…Пусть философы, поэтыучат радости людей —света больше, больше света,больше счастья для людей…Тихо. Луч исчез. Стемнело.Ах, крепка моя тюрьма!..Ничего. Кричу я смело:«Свет сияй. Да сгинет тьма»[11].

Человек, находясь в тюрьме, думает не столько о своем освобождении, сколько о грядущей победе «света и счастья для людей!». А во втором стихотворении, посвященном Э. Верхарну, «поэту, который за грани заглянул», пророку, который знает, что «нам готовит рок», Луначарский выражает жизненное кредо революционеров, «готовых к бою с судьбою», к «испытания» и жестокой битве:

Ты видишь трупы, слышишь стоны —Пусть! Опрокинем троны!В кровиПотопим золотой кумир,Чтоб мирСтал царственным в любви![12]

Луначарский после освобождения из тюрьмы вернулся в Калугу, где дождался наконец после двух лет после первого ареста приговора, который оказался более мягким, чем опасались: его приговорили к двухлетней ссылке в Вятскую губернию. В Вятку же ссыльному ехать не хотелось, и он самовольно поехал в Вологду и уже оттуда подал министру внутренних дел В. К. Плеве записку, что он болен, нуждается в постоянном уходе и поэтому просит оставить его в Вологде, где живут его друзья. На удивление Плеве прислал в ответ короткую телеграмму: «Луначарского оставьте». 7 июня 1902 г. ему было сообщено о «высочайшем повелении» остаться в Вологде на полгода, а 29 декабря того же года распоряжением Николая II Луначарскому было разрешено отбывать весь срок наказания в Вологде.

По пути в Вологду Луначарский заехал в январе 1902 г. в Москву, где на квартире О. Л. Книппер читал свою драматическую сказку в стихах «Искушение». Книппер вскоре послала А. П. Чехову это произведение со словами, что Луначарский «читает оригинально, смело и написана сказка красивым стихом, картинно, сильно». Через некоторое время Чехов ответил из Ялты: «…Ты в восторге от пьесы Л., но ведь эта пьеса дилетантская, написанная торжественным классическим языком? Потому что автор не умеет писать просто, из русской жизни». Показательно, что эта пьеса, так не понравившаяся Чехову и не продемонстрировавшая драматургический талант молодого писателя, до сих пор так и не обнаружена[13].

А. А. Богданов (Малиновский).

[Из открытых источников]

«Вологодский» этап ссыльных скитаний Луначарского со 2 февраля 1902 по конец марта 1903 г. начинался на эмоциональном подъеме: «В Вологду я выехал после тяжелой болезни зимой 1902 года. Как раз потому, что я приехал в этот засыпанный снегом городок в тот день, сиявший на солнце, выздоравливающим и еще пошатывающейся походкой сходил на перрон вокзала, я воспринял новые вологодские впечатления необычайно радостно. Я тогда физически воскресал и с особенным наслаждением впитывал в себя окружающее».

Конечно же, настрой вызван был не только первым впечатлением: Луначарский предвкушал «интенсивную умственную и политическую жизнь», о которой ему сообщал Богданов, оказавшийся в Вологде несколькими месяцами ранее. Имена вологодских ссыльных того времени действительно впечатляют: «доминирующее положение» там занимал блиставший своими рефератами Н. А. Бердяев, с которым придется схлестнуться вновь прибывшему, проявляли там свою общественную активность самобытный писатель А. М. Ремизов, будущий «террорист» Б. В. Савинков с женой, дочерью Глеба Успенского, историк литературы и общественного движения, пушкинист П. Е. Щеголев, «экономисты» П В. Чернышев и Н. Г. Малишевский, многие киевские знакомые ссыльного по социал-демократической работе: В. А. Карпинский, С. А. Суворов, В. А. Русанов, П. Л. Тучапский. Социал-демократы составляли самую сильную группу в Вологде, и именно эта группа стала поощрять Луначарского выступать с рядом диспутов и лекций против Бердяева, противопоставляя его идеализму марксистскую философию. И эти диспуты проходили «с выдающимся успехом», оттачивая ораторские способности Луначарского и делая его популярным среди тогдашней учащейся молодежи и многочисленной колонии ссыльных. «Сколько могу помнить, — вспоминал Луначарский, — успех мой был очень велик, и влияние Бердяева в нашей среде чрезвычайно ослабло. Сам Бердяев, несмотря на все мои приглашения приходить на мои рефераты и возражать мне, туда не являлся. Велико, но на этот раз уже параллельно с моими собственными стремлениями, было влияние Богданова. Жил он тогда в Кувшинове, врачом при психиатрической лечебнице. Я тоже поселился там, и на все собрания мы ездили из Кувшинова в Вологду, а к нам тогда постоянно приезжали гости».

Удивительно, но социал-демократы и эсеры в целом сосуществовали в Вологде довольно мирно и дружелюбно, что создавало «идиллическую обстановку», и это потом, в 1922 г., во время процесса над правоэсеровскими деятелями вспоминал его активный участник Луначарский. Важно, что именно в Вологде он начал свою непрерывную публицистическую деятельность, свое, как он говорил, «литературное служение», написав, прежде всего, ряд статей против Бердяева, С. Н. Булгакова и других идеалистов и осуществив выпуск коллективного сборника «Очерки реалистического мировоззрения» со своей программной статьей «Опыт позитивной эстетики». Если мы обратимся к самому полному указателю статей и произведений революционера, то именно 1902 г. помечены почти первые его 11 публикаций (до этого в 1896–1900 гг. зафиксировано только по одной публикации автора каждый год). Печатался тогда молодой публицист преимущественно в газете «Северный край» и журналах «Образование», «Русская мысль», причем половина его публикаций уже тогда касалась так или иначе театральных дел, ведь он почти ежедневно бывал в Вологодском городском театре, что потом не могло не сказаться на его стойком увлечении театрами и драматургией. Луначарский написал в Вологде и цикл своих «Маленьких фантазий», которые представляли собой рассказы-притчи, показавшие склонность автора к художественному творчеству.

Сразу отметим, что именно дар литератора постепенно стал «главным двигателем» революционной и партийной карьеры Луначарского, который становился известным прежде всего благодаря своему острому перу. И его писательская активность в последующие годы только нарастала: 1903 г. — 32 публикации (здесь появляется помимо театральных еще больше философских и литературоведческих статей), 1904 г. — 42, 1905 г. — 50, 1906 г. — уже 55 публикаций. Позднее, в эмиграции, количество публикаций автора немного сократилось, потом опять стало нарастать, достигнув апогея в советское время, когда, например, в 1928 г. Луначарским подготовил и выпустил более 350, а в 1929 г. — 280 публикаций. Всего же библиографами зафиксировано более 4000 публикаций его произведений за все годы творчества, причем количество неизданных доподлинно неизвестно[14].

В Вологде Луначарский продолжал заниматься и чисто революционной работой в рабочей среде, находясь постоянно на виду. Это не могло не создавать ему репутации «опасного элемента», и в итоге вологодский губернатор Ладыженский, разозленный некоторыми крамольными речами и статьями молодого революционера с осуждением местных властей, распорядился выслать Луначарского в Тотьму.

Дальше последовали события, которые отчетливо демонстрируют «странную мягкость» действий властей, которые не выглядят «зловещими» и «чересчур жестокими» по отношению к революционерам. Как сообщал Луначарский, «тут началась довольно курьезная борьба между мною и губернатором: я добровольно выехать отказался — меня повезли этапом. Какие-то формальности при этом не были выполнены, и меня оставили в Кадникове. Из Кадникова я самовольно вернулся в Вологду. Тогда меня посадили в Вологодскую губернскую тюрьму. Но губернатор чувствовал смешную и нелепую сторону своих преследований против меня, в то время уже приобретшего некоторую литературную известность и, во всяком случае, почетное имя во всех сколько-нибудь интеллигентных кругах Вологды, он разрешил мне только ночевать в тюрьме, а весь день проводить у себя дома, то есть у родителей моей жены, ибо я незадолго перед тем женился на сестре А. Малиновского-Богданова — Анне Александровне».

Помимо начала литературной деятельности, свою женитьбу на 19-летней Анне Малиновской (1883–1959) Луначарский считал важнейшим событием «вологодского периода» своей биографии. Все произошло скоротечно. По воспоминаниям 26-летнего ссыльного, «после трехдневного знакомства я сделал предложение сестре А. Богданова — Анне Александровне Малиновской, в которой я нашел дорогую жену, наполнившую мою жизнь светом личного счастья». Что сыграло свою роль в такой стремительности: давняя и неудовлетворенная тоска по «женскому плечу» неустроенного ссыльного, вспыхнувшая любовь с первого взгляда или родственная близость невесты к Александру Богданову, который на то время был ближайшим другом нашего героя. Добавим к этому, что Анна была дочерью учителя, заведующего городским училищем, то есть вышла примерно из той же среды, что и ее 26-летний жених.

Анна Александровна, жена А. В. Луначарского. Флоренция. 1905.

[Из открытых источников]

Друг Луначарского И. Е. Ермолаев отговаривал товарища от «семейных уз», недопустимых для революционера, на что Луначарский ему ответил: «Я многогранен и потому не могу очутиться в лежачем положении головой вниз…» Предложение своей невесте он сделал в начале июля, а повенчались они 1 сентября 1902 г. в Николо-Владыченской церкви Вологды. В 1935 г. в интервью Анна Александровне рассказала, что ее брат считал Луначарского донжуаном и говорил: «А. В. ухаживал за многими женщинами. Познакомился по фотографии с Анной. Элемент сексуального эстетизма всегда привлекал внимание А. В. Заранее решил, что женится на ней». Вот так — жениться по фотографии сможет не каждый!

Отметим, что Луначарский ничуть не лукавил, когда писал, что «дорогая жена» наполнила его жизнь «светом личного счастья». Вместе им придется пройти много испытаний, она будет не раз спасать своего мужа от ударов судьбы, и главное, она станет не только его единомышленником, но и помощником во многих делах, выполняя редакторские и литературные функции. Мечтательная и эмоциональная, не чуждая «романтических отношений» с такими фигурами, как А. М. Горький и Ромен Роллан, Анюта, как ее звали родные и Луначарский, увлекалась вместе со своим мужем и революционным подвижничеством, и новой философией жизни, постоянно призывая «держать наше знамя человека», и любовью к литературе, имея явные писательские склонности. Показательно, что свои «маленькие фантазии» Луначарский публиковал в 1902–1903 гг. под псевдонимом Анатолий Анютин.

Анатолий Луначарский (в телеге на заднем плане) направляется в Кадниковскую тюрьму, где он заболел чесоткой. Март 1903 г.

[Из открытых источников]

Через сестру долгие годы поддерживались и не прерывались отношения Луначарского с ее братом Александром Александровичем Богдановым (Малиновским) (1873–1928), одним из самых оригинальных мыслителей России первой трети XX в., чье имя оказалось надолго вычеркнутым из отечественной истории в результате резкой критики им марксизма в изложении сначала плехановской, а потом ленинской школы. Между Богдановым и Луначарским с первых лет их знакомства существовало специфическое разделение труда: Богданов тяготел к философии, а Луначарский — к искусству, что заметно по всем изданиям, где они печатались вместе. Отношения их были теплые, семейные. Обычно Анатолий Васильевич обращался в письмах к Богданову «дорогой Сашка». Всю жизнь друзей связывало очень многое — от пристрастия к философии, литературе и «богоискательству» до увлечения идеей пролетарской культуры, легшей в основу культурной политики Советской России после революции. «…В известной степени другом, который помог мне сделаться тем, кто я есть… это был А. А. Богданов. Мы были довольно хорошо дружны», — вспоминал позднее Луначарский.

Тем временем терпение властей лопнуло, и не желавшего никуда ехать Луначарского этапным порядком отправили из Вологды в Тотьму. По дороге в городке Кадникове его на 3 дня посадили в местную тюрьму, где он оказался в одной камере с убийцами, оказавшимися «добродушнейшими крестьянами». На беду, они заразили Луначарского, как он повествовал в своей статье «Из вологодских воспоминаний», «тяжелой чесоткой». В Тотьму он выехал «в страшную распутицу, ехал с каким-то урядником, с быстротой похоронной процессии, так что те 150 или 200 верст, которые отделяют Кадников от Тотьмы, мы ехали целую вечность. Чесотка моя за это время приобрела ужасающие размеры и закончилась тем, что при приезде в Тотьму я заболел рожей. Разные симптомы заставили думать местного врача, что у меня заражение крови, и приговорить меня к смерти. На самом деле я довольно быстро оправился, особенно благодаря уходу жены, которая поспешила вдогонку в Тотьму».

Выздоровев и осмотревшись, Луначарский с удивлением обнаружил, что новое место ссылки, где ему придется пребывать с 31 марта 1903 по середину мая 1904 г., имеет свои преимущества. Хотя, в отличие от «многолюдно-ссыльной» Вологды, он должен был быть в Тотьме «один как перст», однако, по его словам, «это уединение не оказалось ни в малейшей мере удручающим. Чудесная северная природа, чудесные книги и немногие, но искренне любившие нас друзья, а главное дело, безоблачно счастливая семейная жизнь — все это создавало предпосылку для существования глубоко содержательного и, как мне кажется, сказалось в тогдашних моих многочисленных статьях, имевших, если не ошибаюсь, большой успех среди читающей публики.

По крайней мере, меня наперерыв звали во всякие журналы, издательства делали мне предложения. И вообще в Тотьме мы не чувствовали себя оторванными от всей общественной жизни страны. Тяжелым событием была только болезнь моей жены, которая слегла в тифу в последний месяц беременности, так что мы потеряли нашего первого ребенка. За исключением этого черного облака, я вспоминаю Тотьму как какую-то зимнюю сказочку, какую-то декорацию для „Снегурочки“, среди которой был наш „домик на курьих ножках“, с платой рубля 3,5–3 за три комнаты, с невероятной дешевизной, вроде 10 коп. за зайца с шкуркой и т. п., и с постоянным умственным напряжением за чтением все вновь и вновь получавшихся книг и приведением в порядок своего миросозерцания, за спорами, отчасти и за поэтическим творчеством. Я перевел там изданную „Образованием“ драму Ленау „Фауст“… и написал несколько сказок, напечатанных в „Правде“».

В «идиллии Тотьмы», где супруги «жили припеваючи», сплелись и семейное счастье, хотя и омраченное потерей первого ребенка (в 1907 г. супругов ждет еще одна потеря), и писательский успех, и постоянные поиски новых видов творчества. По свидетельству Луначарского, в Тотьме он больше всего «читал и думал» и именно там добился «наибольшего успеха в области выработки миросозерцания». «Бежать из подобной ссылки, — пояснял мемуарист, — мне не приходило даже в голову. Я дорожил возможностью сосредоточиться и развернуть свои внутренние силы. Конечно, ссылка была бы в значительной мере невыносима, если бы не превосходная семейная жизнь, которая сложилась у меня, и не постоянная общая работа с женой, явившейся для меня близким, все во мне понимающим другом и верным политическим товарищем на всю жизнь».

Памятная доска на доме в Тотьме, где жил в ссылке А. В. Луначарский.

[Из открытых источников]

Луначарский был освобожден из ссылки и от полицейского надзора 15 мая 1904 г., но в июле ему запретили жительство в столицах и в Московской губернии в течение 5 лет. Тюремно-ссыльная эпопея не могла не закалить революционера. «Сбросить трусость», «жертвовать», «острота топора» — таковы были установки революционной среды, и Луначарский не случайно выбрал тогда для себя «воинственный» псевдоним Воинов (забыв Антонова и Анютина), звучавший соразмерно со Сталиным, Молотовым и другими псевдонимами, впервые широко представив себя в таком качестве на III съезде партии.

Ленину, незадолго до этого порвавшему со своими учителями Г. В. Плехановым, П. Б. Аксельродом, В. И. Засулич и своими единомышленниками — Ю. О. Мартовым и А. Н. Потресовым, было не просто одиноко. Ему нужен был сотрудник для экстенсивной работы, которую Ленин сам не очень-то любил. В этом смысле Луначарский мог стать истинным подарком судьбы, потому Ленин и был таким настойчивым. В Париже Анатолий Васильевич, по его словам, «получил два письма от самого Ленина. Письма были короткие. Они торопили меня скорее приехать в Женеву. Я обещал, но задерживался»[16].

20 октября 1904 г. Крупская написала из Женевы Богданову: «О Миноносце Легкомысленном ни слуху, ни духу», а Ленин тут же приписал: «Употребите все силы, чтобы Миноносец Легкомысленный двигался скорее. Промедление необъяснимое и страшно вредное. Отвечайте немедленно и подробнее, и поопределеннее». Богданов ответил, что «Миноносец хотел изучить литературу, заботьтесь о нем сами». Ленина это явно нервировало: «Легкомысленный уехал в сторону и держится выжидательно!»

Дошло до того, что Ленин потерял терпение и сам поехал в Париж! О его нетерпеливости говорит хотя бы тот факт, что он заявился к Луначарскому 19 ноября 1904 г. ранним утром в отель «Золотой лев» на бульваре Сен-Жермен без всякого предупреждения. Что из этого вышло, описал сам Луначарский: «— Вы Луначарский? — спрашивает незнакомец, слегка картавя. Я смутно соображаю, что, должно быть, из Женевы прислали человека, который поторопил бы меня и прекратил бы мое парижское сидение. Не очень дружелюбно я спрашиваю: „Вы, может быть, ко мне от Ленина?“

— Я сам Ленин, — отвечает незнакомец. Тут я несколько смутился.

— Пожалуйста, входите. Что это вас так рано принесло?

— Если вы считаете, что я приехал за вами слишком рано, то я, наоборот, приехал слишком поздно, потому что вы здесь зря теряете время, а у нас из-за вашего промедления застопорилось дело с выходом первого номера „Вперед“. А если вы намекаете на ранний час утра, то я действительно немного не рассчитал с поездом и не думал, что приеду на рассвете».

Не многие из большевиков могли бы похвастаться подобной сценой и знакомством с вождем революции почти ровно за 11 лет до этой самой революции. Луначарский повел Ленина тем ранним утром к скульптору Н. Л. Аронсону, который угостил нежданных гостей кофе и попросил Ленина попозировать. И уже 20 ноября Ленин сообщал Крупской: «Постараюсь приехать поскорее и ускорить приезд Миноносца… Завтра переговорю с Миноносцем и, наверное, он будет за меня».

Луначарский наконец-то отправился в Женеву около 10 декабря. Там он «вошел в редакцию газеты „Вперед“, а позднее „Пролетария“: „Редакция, правда, была у нас дружная, она состояла в то время из 4-х человек: Ленина, Воровского, Галерки (Ольминского) и меня. Я выступал и писал под фамилией Воинов“». Луначарский произвел в Женеве фурор, впервые познакомившись с членами редколлегии, а также Крупской, В. Д. Бонч-Бруевичем и П. Н. Лепешинским. Крупская писала, что Ленин «прямо вцепился в него». Лепешинский объяснил это так: «Приехал он в Женеву скромным, очень непретенциозным человеком, как будто даже не знающем себе цену, и только черные, с живым огоньком веселого юмора глазки, да приподнятые по-мефистофольски углы бровей и задорная, с устремлением вперед, клинообразная бороденка наводила на мысль о его, так сказать, политической зубастости… Наш новый лидер сразу же успел показать себя большим мастером речи… В решении Ильича издавать большевистский орган в значительной мере сыграло роль побудительного мотива то обстоятельство, что он мог начать это дело с т. Луначарским».

Очарованная Крупская писала Р. С. Землячке 12 декабря: «Приехал Миноносец и бросился с головой в бой. Оратор он великолепный и производит фурор». В других письмах она писала о нем: «Блестящий оратор, талантливый писатель, он буквально наэлектризовывает публику… Меньшевики злятся, устраивают скандалы, ну да на них наплевать… Старик (Ленин) ожил и стал работать вовсю. Воинов тоже молодчина, работать здоров, отдался весь делу…»[17] Согласно свидетельству Крупской, «с той поры Владимир Ильич стал очень хорошо относиться к Луначарскому, веселел в его присутствии, был к нему порядочно пристрастен».

Включение Луначарского в агитационно-публицистическую деятельность партии вполне оправдало себя: в 1905 г. только в центральном органе партии газете «Вперед», а затем «Пролетарии» увидело свет 40 статей и публикаций Луначарского, не считая тех, которые он подготовил как редактор, и тех, которые выпустил в других изданиях социал-демократов. В 1925 г., осознавая значимость тех публикаций, Луначарский задумал издать их отдельным сборником, и в предисловии к нему пояснил, что «все статьи этой серии просматривались Владимиром Ильичом довольно тщательно; если сохранились их черновики, то там видно, как прогуливался карандаш Владимира Ильича». Сборник не вышел, но черновики сохранились и были опубликованы в 1971 г. в том самом выпуске «Литературного наследства» (т. 80) «В. И. Ленин и А. В. Луначарский». Он включил в себя почти всю известную на то время переписку двух революционных лидеров, а также различные доклады и документы. Публикация заняла более 100 страниц книги увеличенного формата и показала, насколько плодотворным было тогда сотрудничество двух революционных лидеров и как они сблизились на почве совместной работы.

В 1905 г. Ленин ценил в Луначарском одаренность, эрудицию, умение работать, его литературный талант. Крупская писала: «…Умение оформлять — искусство. И Владимир Ильич особенно ценил тех членов редакции и сотрудников, которые обладали талантом оформления. С этой стороны Владимир Ильич особенно ценил Анатолия Васильевича Луначарского, не раз говорил об этом. Вот выскажет кто-нибудь какую-нибудь верную и интересную мысль, подхватит ее Анатолий Васильевич и так красиво, талантливо сумеет ее оформить, одеть в такую блестящую форму, что сам автор мысли даже диву дается…»

ЦК партии 11 мая 1905 г. постановил: «Предложить тов. Воинову 100 рублей в месяц, чтобы отдавать по возможности все свои литературные силы на службу партии и жить на ее средства». Ленин писал по этому поводу Луначарскому: «Надо вовсю работать на с.-д. — не забывайте, что вы ангажированы на все ваше рабочее время»[18].

Уже тогда в партии стали ходить легенды о неслыханном энциклопедизме Луначарского и его умении выступать на любые темы. Большевик М. И. Лядов вспоминал о том, как в преддверии нового 1905 года происходила встреча эмигрантов у Ленина: «Было скучно как-то, неуютно чувствовали себя — это был 1904-й год. Кто-то говорит: „Может, А[натолий] В[асильевич] пришел бы, развеселил нас“. В это время он входит, раздевается. В[ладимир] И[льич] кричит ему: „Двухчасовую речь о черте!“ А[натолий] В[асильевич] думал, пока снимал только пальто. Он вошел в гостиную и в течение ровно двух часов развернул такую богатую, такую интересную, такую научную картину всего того, что можно сказать о черте, что мы во главе с В[ладимиром] И[льичом] по полу катались. Это действительно был настоящий святочный рассказ, но рассказ глубоко научно обоснованный и замечательно красиво выполненный»[19].

С будущим вождем революции у Луначарского установились особо доверительные отношения. Ленин ценил его за ответственность и исполнительность, считая на редкость одаренным человеком. В этот период Луначарский перестал колебаться в поддержке большевиков. Он подчеркивал, что его миросозерцание и характер не располагали его «к половинчатым позициям», к затемнению «максималистских устоев подлинного марксизма», при этом подчеркивал, что «между мною, с одной стороны, и Лениным — с другой, было большое несходство».

Пройдет время, и эти разногласия приведут все-таки к разрыву Луначарского и его группы с Лениным. Но не все было гладко и в 1904–1905 гг., особенно общая атмосфера политической работы, которая была «до крайности неприятной» для щепетильного в нравственных вопросах будущего наркома. «Год заграничной литературной и агитационной деятельности, закончившийся III съездом партии, не могу вспомнить добром, — писал Луначарский позднее. — Если и прежде мне не удавалось работать вплотную над моей большой задачей… тут же пришлось целиком отдаться полемике, часто мелкой, всегда озлобленной с обеих сторон».

Группа делегатов III съезда РСДРП. Лондон, апрель 1905 г. Плакат.

[Из открытых источников]

Любопытно, что о грянувшей в России первой российской революции, которая привела всю эмиграцию в «невиданное волнение» и разбудила огромные надежды на будущее, Ленин узнал именно от Луначарского 10 января 1905 г., когда встретил его с женой Анной Александровной по пути в Женевскую библиотеку[20]. Эта новость была воспринята Лениным «с ликованием», он сразу оценил это трагическое событие 9 января как «начало революции» с «тысячами убитых и раненых»[21]. Через несколько месяцев, в августе 1905 г., Луначарский напишет стихотворение «К юбилею 9 января», который Ленин пометил: «К набору непременно в № 12», и этот стих будет опубликован в газете «Пролетарий». Это было вообще первое стихотворение, опубликованное автором, и интересно, что царизм в нем осуждался не со стороны какого-либо пролетария, а «набожного старика», который наивно верил в царя, но погиб 9 января:

Упал старик, сраженный в грудь, —Убит царем кровавым,И бог не мстит с своих небесСвоим рабам лукавым.Повсюду кровь, смятенье, смерть,Звучат угрозы, стоны.А на краснеющем снегуРазбитые иконы.

С тех пор Ленин следил за поэтическим творчеством будущего наркома, выступив, к примеру, за публикацию в «Пролетарии» его стихотворной баллады «Два либерала». Интересно, что Луначарский вместе с Лениным в начале февраля 1905 г. встречался в Женеве с Гапоном, который пытался договориться о дальнейших совместных действиях с большевиками. Луначарский потом вспоминал: «В тот же день вечером почти вся наша группа встретилась с инженером Рутенбергом, будущим убийцей Гапона, который в то время возил его по революционным кружкам Европы, и с самим Гапоном. Ничего всемирно-исторического в Гапоне заметить было нельзя»[22]. Ленин отзывался о Гапоне совсем нелестно, как о «ненадежном флюгере», понимая, что будущего у него нет. Так и случилось…

В апреле 1905 г. Луначарский выехал в Лондон для участия в работе III съезда РСДРП(б) в качестве делегата Московского комитета партии. И не просто делегата. Ленин поручил именно ему выступить в качестве основного докладчика по вопросу о вооруженном восстании (содокладчиком был Богданов). Ленин составил основные тезисы доклада и попросил Луначарского предоставить ему полный текст будущего выступления, который потом одобрил, сделав несколько замечаний. И как отмечала Крупская, главный посыл выступления Луначарского был против меньшевиков, «о необходимости организации вооруженного восстания… Содержание этой речи было боевое, это была именно та речь, которая в этот момент была нужна». Резолюция по докладу Луначарского была принята единогласно при одном воздержавшемся. В ЦК Луначарского не избрали, но он вошел в состав новой редакции Центрального органа партии. Пленум предложил «т. Воинову отдать по возможности все свои литературные силы на службу партии».

На съезде, по мнению Луначарского, «создалось движение большевизма. Были выработаны определенные тезисы: держать курс на революцию, готовить ее технику, не забывать за „экономическим и закономерным“ волевого организующего начала… Все это сделало большевистскую партию готовой к первым бурям и грозам революции 1905 г.». Казалось бы, все обстояло благополучно, и Луначарскому следовало быстрее ехать в революционную Россию, однако, вернувшись в конце апреля в Женеву, он в начале июня уезжает во Флоренцию. Это объяснялось его усталостью, нервным переутомлением, начинавшейся болезнью сердца и частичным неприятием того, что ему приходилось переживать в последнее время.

А. В. Луначарский. Флоренция, 1905.

[РГАСПИ]

«Не могу сказать, чтобы женевский период, тянувшийся почти два года, оставил во мне особенно приятные воспоминания, — констатировал тогда Луначарский. — Жизнь эта меня утомила… Пошатнувшееся здоровье заставило меня поехать в Италию на лето 1905 года. Но и отсюда я продолжал деятельное сотрудничество в с.-д. журналах». Во Флоренции Луначарский начал получать личные письма от Ленина с заказами на статьи. Выезжая в Виареджо, городок на берегу Лигурийского моря, он отвечал: «О возвращении моем в ближайшем будущем говорить не приходится. Мне совершенно необходимо пожить около моря, т. к., к немалому моему огорчению, здоровье мое оказалось несравненно более пошатнувшимся, чем я предполагал. Но ущерба Вам никакого не будет, писать буду много: статьи по три в неделю. К осени с рефератом приеду…»

Однако Ленин не успокаивался, утверждая в первом дошедшем до нас письме Луначарскому от 19 июля 1905 г.: «Трудно нам без Вашего постоянного и близкого сотрудничества. Газета, правда, идет, но и в ней есть некоторое однообразие. Это раз. А второе: брошюр нет, особенно популярных. Необходимо бы Вам продолжать в духе „Как петербургские рабочие к царю ходили?“. Через день в новом письме Ленин опять звал Луначарского в Женеву с призывом, что его отсутствие там наносит партии громадный ущерб, который яснее ясного чувствуется с каждым днем. Личное воздействие и выступление на собраниях в политике страшно много значит. Без них нет политической деятельности, и даже само писание становится менее политическим… Борьба за партию не кончилась, и до действительной победы ее не доведешь без напряжения всех сил. При этом Ленин жаловался, что почти все окружающие его партийные деятели, в том числе М. С. Ольминский, „слишком добренькие“, охваченные „духом нытья“, „не умеют бороться сами, неловки, неподвижны, неуклюжи, робки. Милые ребята, но ни к дьяволу негодные политики. Нет у них цепкости, нет духа борьбы, ловкости, быстроты“»[23].

Как видно, Ленин ставил Луначарского на голову выше прочих ближайших соратников, и, конечно, ни о какой «неорганизованности, безалаберности, слабости и разбросанности», на которые будут пенять многочисленные недруги наркома, говорить не приходится. Показательно, что Луначарский твердо проявит в этот важный момент свой характер, как он это будет делать потом не однажды, несмотря ни на какие авторитеты. В ответном письме Ленину от 21 июля он, вспоминая утомившую его «миссию странствующего проповедника и полемиста со всяческим рвением», откровенно писал: «Вы зовете меня в Женеву и ожидаете много от моего личного воздействия. Владимир Ильич, я хорошо помню это личное воздействие — колоссальнейшая трепка нервов без всяких осязательных результатов. В Женеве я чувствовал, что глупею и слабею, здесь, в Италии, я пропасть работаю и нагуливаю телесные и духовные силы, которые, несомненно, страшно понадобятся мне, когда нам, наконец, можно будет переехать в Россию… Мне будет очень горько, если Вы и другие мои дорогие друзья и товарищи по делу будут на меня сердиться, но so denke ich, anders kann ich nicht! („на том стою и не могу иначе!“ — слова Мартина Лютера. — С. Д.)».

Идя навстречу Луначарскому, ЦК РСДРП 27 июля в письме из Петербурга сообщало М. С. Ольминскому: «Кстати, передайте Воинову, что мы решительно против его возвращения в Россию. Это страшно ослабило бы ЦО, а между тем масса шансов на его провал. Конспиративные условия очень тяжелые…»[24] А в начале августа 1905 г. Ленин просил Луначарского откликнуться на работы меньшевиков Ю. О. Мартова и А. Н. Потресова, еще раз подчеркивая, что подобная задача по силам лишь ему: «Думаю, что могли бы сделать это только Вы. Невеселая работа, вонючая, слов нет, — но ведь мы не белоручки, а газетчики и оставлять „подлость и яд“ не заклейменными непозволительно для публицистов социал-демократии». После этого Ленин еще несколько раз ставил перед Луначарским публицистические задачи, которые тот с блеском выполнял.

Пришлось выступить Луначарскому и против старого товарища Богданова, который вместе с Л. Б. Красиным занял в ЦК примиренческую позицию и согласился на все условия меньшевиков об объединении партии без ведома Ленина. Ленин взывал по этому поводу к Луначарскому: «Пригвоздите их за их мизерный способ войны. Сделайте из них тип». Вся известная нам переписка Ленина с Луначарским в этот период, с июня по сентябрь 1905 г. (18 писем), свидетельствует об их добрых отношениях, деловых и личных. Так, Ленин неоднократно передавал приветы жене Луначарского Анне Александровне.

По сути, отъезд Ленина в Россию осенью 1905 г. задерживался именно из-за Луначарского. Ленин в письме в ЦК РСДРП прямо признавал: «…Приехать в назначенный срок я не смогу, ибо теперь немыслимо бросить газету. Воинов застрял в Италии… Не на кого оставить…» Дошло до того, что при создании первой большевистской легальной газеты «Новая жизнь» в Петербурге П. П. Румянцев от имени редакции просил в письме к Ленину 8 октября 1905 г. «давать еженедельно по одной статье», «о том же просим Воинова, и в частности, предлагаем ему писать злободневные политические фельетоны, памфлеты и т. п.». Таким образом, Луначарский встал в первый ряд большевистских публицистов, и это спасало его потом нередко от нападок недоброжелателей внутри партии. «Новая жизнь» выходила в Петербурге с 27 октября по 3 декабря 1905 г под редакцией Ленина, Луначарский же с самого начала числился в ней сотрудником.

«Королевский брадобрей» окажется первой из всех опубликованных Луначарским пьес, и ее будут ставить в советское время много раз, преимущественно в небольших театрах. Действие пьесы происходит в XV в. в западноевропейском государстве, где избалованный и вообразивший себя богом король Дагобер Крюэль, преступая законы естества и доказывая свое всемогущество, намеревается соединиться браком со своей семнадцатилетней красавицей дочерью. Окружение короля готово оправдать любое преступление правителя, лишь один Этьен — представитель ремесленного люда — поднимает голос протеста, но он бессилен что-нибудь изменить. И как ни странно, на помощь дочери Бланке пришел в итоге честолюбивый брадобрей и шут Аристид, который перерезал королю горло. Как показал Луначарский, власть короля зависит от случайности, даже брадобрей может прервать ее, и это говорит о слепоте власти, о бессилии сильных мира сего. В 1906 году, когда пьеса была опубликована, это не могло не звучать как дерзкий антимонархический выпад, автор же называл свою пьесу «критикой власти в одной из ее наиболее чистых форм».

Любопытно, что и в дальнейшем действие большинства пьес Луначарского во многом в силу его увлеченности европейской историей и культурой будут происходить в Европе в средневековые времена. Первая же его «ученическая» пьеса «Искушение», навеянная «Фаустом» Гёте, написанная в 1895 г., но напечатанная лишь в 1922-м, повествовала о смелом и вольном духом послушнике Мануэле, преодолевающем религиозные догматы, плотские искушения и вместе со своей возлюбленной Фолеттой нашедшем свое счастье.

В «Крестах» Луначарскому хватило вдохновения и для поэтических опытов с примесью тоски по жене, семейному счастью и с надеждой на появление у них ребенка:

Любопытно, что этот стих Луначарский подписал «Тюрьма. Зима. 30 лет», ведь ему за месяц до ареста исполнилось именно 30 лет и он не мог не понимать, что это уже приличный возраст, а жизнь его еще вообще никак не устроена, в том числе на семейной фронте. Да еще эта тюрьма! Приходилось поддерживать себя… поэзией и иронией:

Именно любовь давала силы и надежды заключенному, который еще и еще раз пытался выразить это стихами:

В стихотворениях Луначарского, даже если в них присутствовала печаль или тревога, как правило, побеждали жизнь и свет:

Как-то трудно представить, что подобный стих написал «истинный революционер», вышедший недавно из тюрьмы и всецело посвятивший себя «делу социализма». Но таков был многогранный облик Луначарского, который признавался, что нередко стихи «толпятся, напирают» на него, что непонятно, «бог или демон» рождает их в темноте, и что он хотел бы «захлопнуть как тюрьму» навязчивую «бездну грез». Отрывки из всех этих стихов Луначарского 1905–1906 гг. публикуются впервые, и они очень важны для понимания его характера и жизненного настроя, его целеустремленности и стойкости.

Попутно отметим, что еще одной малоизвестной чертой творческого таланта Луначарского была его страсть к переводам европейских поэтов. Еще в 1904 г. под псевдонимом «А. Анютин» он издал полный перевод «Фауста» австрийского поэта-романтика Николауса Ленау. А уже после революции отдельными изданиями в переводе Луначарского вышли две книги: Мейер К. Ф. Лирика (Пг., 1920) и Александр Петефи. Избранные стихотворения (М.—Л., 1925), подготовленные задолго до этого. Неизданной до сих пор осталась главная переводческая работа Луначарского — перевод известной поэмы лауреата Нобелевской премии Карла Шпителлера «Олимпийская весна», который составил более пяти тысяч строк. С автором Луначарский был лично знаком и считал своим долгом донести до российских читателей его творчество. Кроме этих имен в переводах Луначарского, преимущественно с немецкого, можно найти в различных публикациях 1900–1930-х гг. стихи таких авторов, как Ф. Мистраль, Ф. Гельдерлин, Г. Гессе, А. Лихтенштейн, М. Брод, Л. Шарф.

«Замахивался» Луначарский и на У. Шекспира, причем весьма удачно, что может подтвердить, к примеру, переведенный им «Сонет LXVI»:

В 1908 г. в горьковском сборнике «Знание» (№ 24) были опубликованы две переведенные Луначарским поэмы немецкого поэта Рихарда Демеля «Освобожденный Прометей» (не почерпнул ли отсюда автор идею своей будущей пьесы «Освобожденный Дон Кихот»?) и «Демон желаний». На фундаментальном сайте, посвященном Луначарскому, — http://lunacharsky.newgod.su/ — высказана очень интересная идея, что если поэмы Демеля, по признанию Луначарского, он публиковал под псевдонимом Н. Шрейтер, то, вероятное всего, и другие публикации этого времени под таким же именем могут принадлежать перу Луначарского, который почему-то не хотел раскрывать своего авторства стихов, которые в полной мере вписывались в канву Серебряного века. Если это действительно так, размещенные на указанном сайте 36 стихотворений, опубликованных за подписью Н. Шрейтер в журнале «Русское богатство» с 1902 по 1911 г., и в том же сборнике «Знание» (1908, № 20) значительно дополняют «поэтический портрет» Луначарского, которому не чужды были и романтические описания природы, и размышления о родной земле, и мистические фантазии, и гимны революционному делу. Вот образец такого гимна:

А вот стих Луначарского «Из южных мелодий», в котором описаны приметы солнечной Италии, приютившей странника-эмигранта. Он опубликован в предыдущем номере того же журнала.

В любом случае поэзия занимала в жизни Луначарского заметное место, и он вспоминал о ней всегда, когда ему удавалось или отдыхать, или… сидеть в тюрьме. Однако делал он пробные опыты и в прозаическом жанре. В 1912 г. вышла в свет его книга «Идеи в масках», в которой наряду с пятью ранними пьесами автора им были помещены 10 рассказов, которые публиковались в различных изданиях с 1902 г. В 1923 г. вышло второе издание этой книги, дополненное еще восемью рассказами, показавшими, что и проза была подвластна автору-универсалу. Как вспоминал тогда Луначарский, «некоторая часть рассказов, которые я писал для газет, большею частью для воскресных, новогодних и пасхальных номеров, считались мною утерянными, рукописи не сохранилось, а рыться в газетах было недосуг. Сейчас, благодаря любезному содействию тов. Зельдовича, рассказы эти были разысканы. Я прочитал их и нахожу их заслуживающими быть включенными в новое расширенное издание книжки „Идеи в масках“». Надеемся, что когда-нибудь написанное Луначарским в прозе и стихах будет издано в возможно полном объеме, с учетом многих потерь, которых уже не вернешь…

Выйдя из тюрьмы, Анатолий Васильевич, несмотря на установленный за ним особый надзор полиции, как ни в чем не бывало снова влился в политическую борьбу, в том числе в процесс избрания в Государственную Думу. И снова он был рядом с Лениным: «Во время избирательной кампании мне приходилось очень часто сопутствовать Ленину. Я думаю, не менее чем на 10 собраниях выступали мы с ним вместе. В большинстве случаев по заранее установленному плану я излагал основную нашу платформу. С меньшевиками мы резались люто… Я и сейчас с величайшим восхищением вспоминаю тогдашние бои в разгоряченной революционной обстановке»[31].

Обратим внимание, что, по свидетельству Луначарского, в 1905–1906 гг. Ленин в силу конспиративных причин крайне редко выступал на публичных мероприятиях. Единственным подобным выступлением стала его речь под псевдонимом Карпов 9 мая 1906 г. на митинге в доме графини Паниной, где присутствовавшие все-таки узнали в выступавшем «знаменитого Ленина» и устроили ему овацию. В этих условиях понятно, почему Ленин так часто просил выступать на важных митингах именно Луначарского.

Участники IV (Объединительного) съезда РСДРП. Стокгольм, 1906.

[Из открытых источников]

В конце марта 1906 г. в Петербурге вышел первый номер легального большевистского журнала «Вестник жизни», в котором за полтора года появится 20 номеров. В работе журнала наряду с теми же Лениным, В. В. Воровским, М. С. Ольминским и И. И. Скворцовым-Степановым активно участвовал Луначарский. В письме к Горькому П. П. Румянцев признавался, что в художественном отделе журнала «главная роль будет принадлежать Луначарскому (он ведет у нас художественно-критическое обозрение, который в последнее время все больше и больше отдает времени художественной литературе и как газетчик, и как автор)»[32]. Позднее Луначарский сотрудничал и с другими легальными большевистскими газетами «Волна», «Вперед», «Эхо», которые представляли собой мощное оружие пропаганды. Их предшественница «Новая жизнь», к примеру, выходила огромным тиражом 50 000 экземпляров. И конечно, всесторонний опыт литературно-критической деятельности Луначарского на острие революции помог ему впоследствии, при новой власти, хорошо ориентироваться в разных течениях и направлениях современного искусства.

С 10 по 25 апреля 1906 г. Луначарский в качестве делегата с совещательным голосом представлял Центральный орган партии на IV (Объединительном) съезде РСДРП. Но прежде чем попасть в Стокгольм, ему пришлось пережить крушение напоровшегося на камни парохода, все пассажиры которого были спасены небольшим катером с полицейским начальством. «Когда он забрал нас и отвез в Гельсингфорс, — вспоминал Луначарский, — ему и в голову не приходило, что он имеет в своих руках ровно половину социал-демократического съезда, захватив которую он мог бы нанести надолго непоправимый удар всему делу русской революции. Но полиции все это было невдомек, и она нас свободно пропустила с пароходом, ушедшим на следующий день. По приезде в Стокгольм я нашел ситуацию уже выяснившейся. Было ясным, что меньшевики на съезде будут в большинстве».

На съезде Луначарский несколько раз выступал с поддержкой ленинской позиции против меньшевиков, не стесняясь нападок на самого Плеханова: «Тов. Плеханов установил, что предпосылкой программы Ленина является полная и яркая победа революции… Тов. Плеханов осудил программу т. Ленина за ее революционную яркость, признав эту яркость за давно знакомую ему, за явно эсеровскую. Так ли это, однако?..

Тов. Плеханов сказал в своей речи, что социал-демократия может позволить себе роскошь ошибки. Да, товарищи, в настоящий момент нам лучше позволить себе роскошь ленинской ошибки, чем убожество излишней осторожности»[33].

«С каким остроумием защищал тогда Владимира Ильича Анатолий Васильевич», — вспоминала о съезде Крупская. Луначарский не только готовил несколько резолюций съезда, но и выступал не менее чем на 9 его заседаниях. И делал он это настолько изящно и блестяще, что не мог не вызывать ответных выпадов оппонентов. Один меньшевик даже пытался высмеять Луначарского, сравнив его с героем Сервантеса Дон Кихотом: «Тов. Воинов ничего не хочет знать, кроме слов ярких. Ему только подавай яркие слова, чтобы от него получить свидетельство о революционности. Он, т. Воинов, всегда говорит яркими словами, потому он и революционер; мы обходим яркие слова, потому мы и кадеты. Но позвольте, т. Воинов, яркие слова еще не значат, что вы сидите на белом коне с саблей в руках, как выразился т. Винтер (Красин. — С. Д.). Когда у человека для доказательства своей революционности нет ничего, кроме фраз и ярких слов, он подобен рыцарю печального образа, сидящему на палочке верхом». С той поры образ Дон Кихота часто ассоциировался в партийной среде с Луначарским, попутно же с подачи Плеханова его величали «Блаженный Анатолий» или «Блаженный Васильевич»!

Вместе с Лениным и Плехановым Луначарский был избран на съезде в состав комиссии по вопросу о Государственной Думе. Ему пришлось взять на себя самую сложную миссию: убедить меньшевиков перед главным голосованием по составу ЦК, чтобы в него вошло чуть более трети большевиков по их самостоятельному выбору.

Луначарский не был бы собою, если бы даже в политической лихорадке съезда не упустил возможность изучить достопримечательности и музеи Стокгольма. Живший с ним в одной комнате большевик С. Г. Струмилин поражался его «роли совершенно несравненного чичероне по музейным сокровищам и картинным галереям Стокгольма. Он чувствовал себя здесь, как дома, и, будучи впервые в Стокгольме, мог рассказать о каждой останавливающей нас картине и ее мастере столько подробностей, сколько мы не узнаем часто даже о своих ближайших соотечественниках. Мне случалось бывать в музеях и за границей с Г. В. Плехановым. Это был тоже незаурядный знаток и ценитель искусства. Но он бледнел в этом отношении перед А. В. Луначарским».

По возвращении в конце апреля 1906 г. из Стокгольма Луначарский задержался в Финляндии, в Териоках, где стал активно выступать на митингах, в результате чего власти предъявили ему обвинение, грозившее длительным тюремным сроком. Но финляндский суд оправдал обвиняемых, прежде всего благодаря усилиям известных адвокатов Зеллингера и Маргулиса. Оттуда Луначарский отправился в Петербург, где, скрываясь от полиции, продолжал встречаться с соратниками на конспиративных квартирах. Чаще других посещал явочную квартиру большевиков на Невском, 108, в зубоврачевном кабинете Д. И. Двойрес-Зилбермана. А главное, он становился все более известным как публицист, находясь на «пороховой бочке» возможных преследований. Так и получилось: за издание под его редакцией брошюры К. Каутского «Русский и американский рабочий» на него было заведено дело Санкт-Петербургской судебной палатой, которое в итоге вынудило его вновь отправиться в эмиграцию.

В условиях постепенного спада революции Луначарский, как творческая натура, стал все более обращаться к художественному осмыслению происходящих событий. Он понимал, что величие переживаемого момента требует деятельной работы писателей, художников и других творцов по отображению реальности, и старался сам не отставать от решения такой задачи: «Теперь вопрос о том, найдет ли Великая Русская Революция своего ясновидца, который имел бы ключ от сердец человеческих и в то же время до дна проникал бы взором кипучий поток событий, вплоть до того глубокого каменистого дна, которое дает потоку направление и обусловливает характер его многообразного бега. Как бы то ни было, но русские художники уже подошли к тому океану социально-психологических задач и загадок, который волнуется теперь по всему лицу земли русской». Похоже, в ряду ясновидцев он видел и себя.

Успех пьесы «Королевский брадобрей» окрылил Луначарского. Летом 1906 г. он писал Горькому о намерении «приступить ко второй драме в том же стиле. Она задумана бесконечно шире, называется „Предтечи“ и имеет главными действующими лицами демократию. Если ближайший мой кружок принял радушно первое чтение „Брадобрея“, — то первое чтение 3 частей новой пьесы произвело фурор…». Луначарский просил Горького помочь в издании его пьес, в том числе пьесы «Из мира иного», в сборниках «Знание», посетовав при этом, что им пришлось расстаться и что фатум-случай продолжает влиять на судьбы людей: «Ужасно грустно, что Вы где-то далеко и что Вас не придется скоро увидеть. Между тем я ожидал много пользы от нашего знакомства, мне даже казалось, что в нем сказывается некий фатум, закономерность, сближающая родственные элементы, — в мире есть смешение гармонии и хаоса, и, кроме фатума относительно разумного, существует еще бессмысленный фатум — случай. Остается вздохнуть…» Горький, с долей скепсиса оценивавший творения Луначарского, все же решил помочь: «Человек он с талантом и, по-моему, может написать хорошую вещь, однажды».

Луначарский упивался «монументальностью увиденного» и обращался к своим собратьям по творчеству: «Настежь окна, художник, говорю я, не пропусти своего счастья: ты волей судеб свидетель великих явлений; думай, думай, напряженно, наблюдай из всех сил, преломи эти снопы невиданных лучей в гранях твоей индивидуальности, изнемоги под бременем, умри ради литературы, ибо она, твоя богиня, требует от тебя теперь художественного анализа и художественного синтеза по отношению к явлениям ошеломляющим, колоссальным!»

Новый, 1907 год супруги Луначарские встречали на даче Ваза вместе с семьей Ленина, В. В. Воровским и его женой. И уже через полмесяца Анатолий Васильевич вынужден был эмигрировать. Как он вспоминал, «я думаю, что, несмотря на мою тогдашнюю тесную дружбу с Богдановым, я не сделал бы впредь ошибок, если бы обстоятельства не заставили меня эмигрировать. Мне был предъявлен чрезвычайно тяжелый обвинительный акт, а моему адвокату… был сделан тонкий намек, что мне лучше всего покинуть страну». В не публиковавшихся при жизни воспоминаниях наркома он прояснил создавшуюся ситуацию, связанную с тем, что его «будто партия хочет выставить» кандидатом на выборах в Государственную Думу (позднее кандидатом будет выдвинут Г. А. Алексинский): «Полиции захотелось отшибить от меня эту возможность, и мне был прислан грозный обвинительный акт без ареста, однако присяжный поверенный Чекерулькуш объявил мне и сделал соответствующий доклад в партийной организации, что он видит в этом факте как бы прямое указание царского правительства, чтобы я, пока есть возможность, уезжал из России. „Если вы не эмигрируете, — сказал он мне, — то вы, несомненно, попадете в тюрьму на 5–6 лет“. Партия постановила, чтобы я уехал, и дала мне необходимые для этого возможности»[34].

Конкретно Луначарский обвинялся в том, что он «оказал дерзостное неуважение верховной власти, порицал образ правления, установленного Российскими основными законами, и возбуждал к бунту», и в соответствии с Обвинительным актом, составленным еще 30 августа 1906 г., подлежал суду Санкт-Петербургской судебной палаты. Эта история показывает, насколько большой авторитет «заработал» себе Луначарский к 1907 г. не только в партии, но и в «глазах властей». И вновь, как в 1905 г., он отправлялся «в неизвестность», отрываясь от российской почвы и ожидая новых испытаний.

Впрочем, в эмиграции он рассчитывал посвятить себя научным занятиям, во многом с философско-религиозным оттенком, и сочинительству. «Положение стало невыносимым, — признавался тогда Анатолий Васильевич. — Острое переутомление, пошатнувшееся здоровье, крайнее недовольство собою как следствие невозможности серьезных научных занятий, недовольство ходом дела в партии и стремление пересмотреть многое в ее былом — все это толкало за границу».

Луначарскому удалось выехать без семьи через Финляндию, не встретив никаких препятствий: «Похоже было даже на то, что меня пропускали нарочно, ибо дело шло не столько о моем заключении, сколько о том, чтобы отстранить меня от думской политической работы»[35]. Через Гельсингфорс Луначарский добрался сначала до Копенгагена, потом через Германию он приехал в Италию, где и осел в любимой и близкой его сердцу Флоренции. Начался тяжелый, но одновременно и плодотворный, более чем десятилетний (до 9 мая 1917 г.) эмигрантский период в биографии будущего наркома — период, как он сам его назвал в 1930 г., «дальнейшего блуждания по левым ошибкам».

Содержанием жизни Луначарского в 1907 г. стала работа над главным его трудом — книгой «Религия и социализм», и именно в рамках этой работы постепенно формировалась та самая «философская бомба», которая вскоре взорвалась и изменила многое, в том числе привела к почти полному разрыву его с Лениным и дальнейшему сближению с Богдановым и Горьким. Суть огромного замысла Луначарский объяснил 1 мая 1907 г. в предисловии к своей книге, отметив, что эта работа «в самых существенных своих чертах задумана около 10 лет тому назад, в годы ранней молодости», и что еще в 1898 г. автор прочел в Киеве реферат «Идеализм и марксизм», который был очень близок к взглядам его гимназического товарища Н. А. Бердяева, тогда еще совсем юноши, почти социал-демократа. Основные темы книги Луначарский сформулировал так: «О сущности религии вообще, о смысле и направлении развития религиозности, о связи научного социализма с заветными чаяниями человечества выраженными в религиозных мифах и догмах», но при этом он решил дать только «идейный абрис своей теории», говоря «об определении места социализма среди других религиозных систем». Автор признавался, что после его «восторженного обращения в марксизм» тот никогда не воспринимался им как «сухая» экономическая теория, а всегда как «благо и дело всего человечества», «как наука и как идеал из одного куска», который должен завоевать симпатии не только пролетариата, но и «всех передовых людей».

Суть теории Луначарского состояла в том, что религия, как «особое мироощущение человека, будет жить вечно», что «она теперь меняет свои формы» и что именно «научный социализм» становится новой формой религии. Понятно, что такой вывод не мог не привести в шок многих однопартийцев Луначарского, в том числе и Ленина. Однако к такому выводу автора привело глубокое исследование, о масштабах которого может свидетельствовать даже простое перечисление основных глав книги: «Что такое религия? Происхождение религии и важнейшие этапы её развития; Метафизика и историзм в религии; Антропологизм и космизм в религии; Очерк развития еврейской религиозности; Очерк развития эллинской религиозности; Новейшая философия; Пантеизм; Идеализм; Деизм; Материалисты; Утопический социализм; Научный социализм».

Главный вывод книги звучал следующим образом: «Итак, мы утверждаем, что религия жива и будет жить, но что она совершенно изменила свои формы. В сущности, и прежние религии выражали жажду счастья, и прежние стремились к нему познанием и трудом. Но теперь познание наконец очистилось, очистился и труд. Это очищение великих орудий человека от шлаков, нелепых гипотез и ложных приемов — могло лишь возвести религию на новую высоту, но никак не уничтожить ее. Итак, что же значит иметь религию? Это значит уметь мыслить и чувствовать мир таким образом, чтобы противоречия законов жизни и законов природы разрешались для нас. Научный социализм разрешает эти противоречия, выставляя идею победы жизни, покорения стихии разуму путем познания и труда, науки и техники».

Книгу объемом до 20 печатных листов автор написал в основном с марта по декабрь 1907 г., а первый ее том вышел в свет в мае 1908 г. в издательстве «Шиповник» в Петербурге. Второй опубликовали лишь три года спустя. Книжная судьба этого труда сложилась печально: в полном виде он вообще никогда больше не переиздавался, лишь в 1925 г. Луначарский, внеся изменения и поправки во второй том, убрав во многом из него религиозную терминологию, выпустил его в Москве под названием «От Спинозы до Маркса. Очерки по истории философии как миросозерцания».

В 1931 г. под прессом партийной критики Луначарский признался, что он совершил «чрезвычайно дурной шаг», когда в 1925 г. выбрал из второго тома «Религии и социализма» лучшие главы и опубликовал их под новым названием: «В этих предисловиях я отказывался от старой терминологии, делая отступления от моих вредных позиций, но это нисколько меня не оправдывает. Ни с какими предисловиями и замечаниями… давать эти книги было нельзя. Если партия в то время не высказала мне прямо своего выговора за такое неуместное возобновление вредных и осужденных книг, хотя бы и в переделанном виде, то это не лишает необходимости подчеркнуть здесь, что я считаю это переиздание старых ересей безусловно недопустимой ошибкой».

Последний раз некоторые статьи Луначарского по вопросам религии издавались около сорока лет назад. Настало время переиздать весь цикл его работ на эти темы, и тогда станет более понятна его особая позиция, во многом отличавшаяся от ортодоксальных «богоборческих» и атеистических идей первых лет революции. Это поможет объяснить и его попытки активного участия в создании «обновленческой» церкви в России, и его довольно сдержанное отношение к изъятию церковных ценностей, и его протесты против сноса церквей и монастырей. Еще в начале 1919 г. в статье «Об антирелигиозной пропаганде» Луначарский открыто говорил о вреде любых форм «глумящейся проповеди атеизма», о признании за каждым человеком полного права «исповедовать и проповедовать любую религиозную систему», о том, что «только популяризация истинно научной точки зрения на христианство и религию является оружием для достижения нашей цели». А через десять лет он заявил: «Нужно обхватить религию, зажать ее снизу, не бить, а устранять… и это может быть сделано только научной пропагандой, моральным и художественным воспитанием масс, в частности, подрастающего поколения…»[37]

Удивительно, что «богостроителем» стал человек, который много раз заявлял о своем атеизме чуть ли не с детства, утверждал: «…Я первый заявляю, что я не религиозен и что научно мыслящий социал-демократ не может быть религиозен». Религия понималась Луначарским как «такое мышление о мире и такое мирочувствование, которое психологически разрешает контраст между законами жизни и законами природы», «противоречие идеала и действительности». Приписывая религии некую внеисторическую сущность, он рассматривал ее не в качестве «опиума для народа», но «социального организатора». Во многом именно это вызвало резкую критику со стороны Ленина, который в письме к Горькому возмущался: «Из идеи бога убирается прочь то, что исторически и житейски в ней есть (нечисть, предрассудки, освящение темноты и забитости, с одной стороны, крепостничества и монархии, с другой), причем вместо исторической и житейской реальности в идею бога вкладывается добренькая мещанская фраза „бог = идеи будящие и организующие социальные чувства“.

Богом Луначарский называл „цельное социалистическое отечество“: „Это единственное, божественное, что нам доступно. Этот бог не родился еще — строится только. А кто б о г о с т р о и т е л ь? Конечно, пролетариат, в первую голову, в тот исторический момент, который мы переживаем“. Грядущий пролетариат, по словам Луначарского, согласно теории „богостроительства“, должен возродить, построить бога в своей душе, превратив социализм в свою новую религию». Луначарский заявлял: «Бога нужно не искать, толковал я, его надо дать миру. В мире его нет, но он может быть. Путь борьбы за социализм, то есть триумф человека в природе, это и есть богостроительство».

Как это ни странно звучит, Луначарский, для которого культурное развитие страны являлось «делом жизни», стал фактически одним из «евангелистов» формировавшейся постепенно, год за годом, социалистической идеи, которая на практике не могло не нести на себе некоторые явные «религиозные черты и образы». Луначарскому удалось, если проанализировать все его труды и статьи по религиозной тематике, то ли предвосхитить, то ли лично обосновать и сформулировать те черты особой «религиозности», которые несла в себе практика общественной жизни в стране 1917–1930-х гг. В облике российского социализма, как бы ни ругал «богостроителей» Ленин, не могли не отразиться в измененной форме глубокие религиозные корни русского и других народов, строивших новое общество. И важно, что эти черты и явления находили конкретное проявление в практике общественной жизни. Если просто их перечислить, то они покажут, что прозрения, предложения и установки Луначарского находили себя вольно или невольно в реальной картине советского строя.

На смену старым явились революционные праздники и обряды. Главным праздником нового строя стала годовщина Октябрьской революции, с помпой отмеченная в 1918 году, позднее добавились день рождения и день смерти Ленина. На первых порах революции существовали «красное крещение» — октябрины, «красное бракосочетание» — загс, «красное погребение» — кремация и «красная пасха» — 1 мая, предложенная Луначарским в пику христианству как весенний праздник «победы света и тепла».

Новые праздники с самого начала сопровождались массовыми театральными зрелищами и демонстрациями, призванными заменить крестные ходы и напоминать в каком-то виде элементы старых богослужений. Именно здесь принципы богостроительства нашли особое выражение. Идея революционного театра, где народные массы являются и зрителями, и участниками одновременно, была заимствована из опыта Великой французской революции, но доведена до совершенства. «Для того, чтобы почувствовать себя, массы должны внешне проявить себя, а это возможно, когда, по словам Робеспьера, они сами являются для себя зрелищем», — писал Луначарский, отмечая, что для зрелищ нужны массовость, идейный и ясный сценарий, динамичность и обязательно музыкальность, которые в совокупности могут внушить участникам любые идеи. «И подумайте, — утверждал Луначарский, — какой характер приобретут наши празднества, когда через посредство Всевобуча мы будем создавать ритмически действующие массы, охватывающие тысячи и десятки тысяч людей, притом не толпу уже, а действительно строго одержимую известной идеей, упорядоченную коллективную мирную армию… Нам нужно, чтобы музыка функционировала как общественное явление, нам нужно руководство массами».

Цель подобных празднеств Луначарский прямо увязывал именно с «богостроительскими» установками: «Чтобы массы сами себя увидели в великолепном преображении, как Христос на горе Фаворской „преобразился и лицо Его заблистало“. То есть народ, преображаясь, обретал в себе „божественное могущество“»[38]. Такие празднества не вызывали протестов Ленина и руководства партии, а, наоборот, приобретали первейшее значение с привлечением к ним театральных режиссеров, профсоюзов, армии и т. д. Они проходили начиная с 1918–1920 гг. прежде всего в Петрограде и Москве и носили символические названия: «Свержение самодержавия», «Взятие Зимнего дворца» и даже «Комсомольское рождество». Масштабам этих мероприятий мешала только нехватка средств.

Культ новых вождей, заменявших «старых святых», сопровождался не только возвеличиванием Ленина с созданием Мавзолея и сохранением его «исторических» останков, почти «мощей», но и «визуализацией» членов Политбюро и вождей революции, в том числе и самого Луначарского, в виде портретов и плакатов (почти «икон»), тиражировавшихся в больших количествах, в том числе в прессе.

Можно найти еще немало доказательств того, что богостроительство не было умозрительной теорией, но получило осязаемое практическое воплощение. Среди марксистских литераторов примыкали к нему также со своими нюансами В. А. Базаров, П. С. Юшкевич и одно время Горький (Богданов, кстати, резко критиковал «богостроителей»), и это вызвало бурную критику в социалистической среде. И особенно острой была полемика с Луначарским именно Ленина. Он, к примеру, писал: «Каковы бы ни были ваши благие намерения, товарищ Луначарский, ваши заигрывания с религией вызывают не улыбку, а отвращение». Ленин как-то даже выразился, что он не может спокойно взирать, как «в философию снова шествует сей рыцарь печального образа, на этот раз в иных доспехах и под иным знаменем». Опять Луначарский напоминал «безрассудного» Дон Кихота, и показательно, что на его богостроительские намерения с еще большей яростью, чем Ленин, набросился тогда Г. В. Плеханов, называвший Анатолия Васильевича «типичным российским интеллигентом из наиболее впечатлительных».

Известно, что даже в самое горячее время споров Ленин в беседе с Горьким говорил о Луначарском, что он к нему питает слабость, добавляя при этом: «…Черт возьми, какие глупые слова: питать слабость! Я его знаете, знаете, люблю, отличный товарищ! Есть в нем какой-то французский блеск. Легкомыслие у него тоже французское, легкомыслие — от эстетизма…»[39] Помня колоссальный вклад Луначарского в дело партии в 1904–1907 гг., Ленин боролся за него как полезного делу революции профессионала. Богданов, который назвал себя полностью «отлученным» от дел партии, Горького — частично «отлученным», а Луначарского — «соотлученным», но без какого-либо серьезного разбора и критики его взглядов, понимал, что Луначарский может рано или поздно вернуться в ленинские ряды. В 1914 г. он написал в своей книге «Десятилетие отлучения от марксизма», вспоминая о пущенном Плехановым прозвище Луначарского «Блаженный Анатолий», «отец Анатолий Васильевич», что ему вообще был свойственен «религиозный оттенок чувства», «вера в коллектив и преклонение перед ним».

В 1931 г. Луначарский в статье «К вопросу о философской дискуссии 1908–1910 гг.», опубликованной только спустя 40 лет, сообщал, что у него было немало «серьезных ошибок», связанных с «интеллигентским ошибочным мышлением и чувствованием», «но самым ложным шагом, который я тогда сделал, было создание своеобразной философской теории, так называемого „богостроительства“. В период поражения революционного движения 1905 г. я, как и все другие, был свидетелем религиозных настроений и исканий… Правда, я в своих книгах тщательно указывал на то, что социализм, который я трактовал как наивысшую форму религии, есть религия без бога, без мистики…»

По воспоминаниям Луначарского, он несколько раз после разрыва в 1909 г. беседовал с Лениным на темы «богостроительства», и особенно долго и нелицеприятно в Копенгагене в августе — сентябре 1910 г. на конгрессе II Интернационала. Тот был непреклонен: «…Вы действительно воображаете, будто делаете честь марксизму, когда называете его величайшей из религий… В то время как научный социализм есть нечто прямо противоположное всякой религии… вы пытаетесь поставить социализм в одну шеренгу с религией… Вы скользите от марксизма в гнуснейшее болото… и не сумеете спастись от самой неприглядной судьбы, жертвой которой делались и до вас всякие неустойчивые типы, случайно забредшие в ряды пролетарской партии и потом потерявшиеся чёрт знает в каком-то историческом мусоре».

Эти слова были сказаны Лениным резко и обидно для его оппонента. Однако Луначарский ничуть не готов был оказаться в «историческом мусоре», он не расставался с мыслью о примирении с Лениным, при этом до поры до времени не готов был также отказываться от своих принципов и убеждений ради этого примирения. Важно подчеркнуть, что само понятие «богостроительство» было придумано Горьким, который именно в 1907 г. увлекся трудами Луначарского и фактически был рядом с ним во время написания «Религии и социализма», когда во второй половине октября приехал больше чем на полтора месяца во Флоренцию. Оттуда в письме к Е. П. Пешковой в Женеву он сообщал: «Здесь Луначарский — это страшно талантливый человек, скоро выйдет его книга о религии. Я ее тебе вышлю, и ты непременно прочитай». А в ноябре те же мысли Горький выразил в письме Р. П. Аврамову: «Вижу Луначарского ежедневно и — восхищен его умом, его идеями. Скоро выйдет его книга о религии, он часто рассказывал ее содержание — это глубоко интересная и страшно нужная вещь… Вообще, он и Богданов мои кумиры, никогда еще я не был так увлечен людьми, как увлекают меня эти двое… Мы с Луначарским обсуждали проект широко поставленного партийного издательства…» Горький в других письмах так отзывался о своем товарище: «Какой это умница и живой человек!»; «Это человек духовно богатый, и, несомненно, он способен сильно толкнуть вперед русскую революционную мысль»; «Луначарский все более нравится мне — удивительная умница». А имея в виду Луначарского вместе с Богдановым: «…Они — красота и сила нашей партии, люди, возбуждающие огромные надежды…»[40]

В это время Горький и Луначарский договорились взяться за написание работы по истории литературы для народа, и это опять вызвало восторг Алексея Максимовича: «Сильно захватывает меня блестящая мысль Луначарского — это парень с будущим. Слишком, пожалуй, книжник, он, кажется, несколько небрежен в отношениях с людьми, но это ничего! То ли мы видали!.. Летом я и Луначарский, вероятно, примемся за историю литературы для народа, и все эти вещи нужны». Горький, прочитав в конце ноября статью Луначарского «Будущее религии», писал ему о родстве их взглядов: «Мысль Ваша о революционерах, как о мосте, единственно способном соединить культуру с народными массами, и о сдерживающей роли революционера — мысль родная и близкая мне, она давно тревожит, и я страшно рад, что вы ставите ее так крепко и просто… Прочитал вторую часть вашей статьи о религии — очень понравилась она мне…»

Так совпало, что завершение Луначарским первого тома своей книги «Религия и социализм» (второй том был завершен через год — в декабре 1908 г.) совпало с рождением у четы Луначарских 9 декабря 1907 г. во Флоренции первенца Анатолия, что вызвало восхищение Горького: «У Луначарского родился мальчик, — радость и ликование!» Луначарский попросил писателя быть крестным отцом его сына и сообщил о болезни его жены. Тот согласился и добавил: «Анна Александровна — здоровый человек; мне кажется — у нее прекрасная воля, и она не даст себя в обиду болезни… Разумеется, с огромным, искренним удовольствием буду вашим кумом, — ибо душевно ценю все, что сближает меня и вас, коего и уважаю, и люблю».

Портрет М. Горького. Художник Исаак Бродский. Капри, 1910.

[Музей-квартира А. М. Горького, Москва]

Однако жена Луначарского продолжала болеть, ей требовалось «ехать дальше на юг», и Горький со своей гражданской женой М. Ф. Андреевой зовут Луначарских приехать на Капри, причем писатель, желавший собрать у себя основных лидеров партии, просит Анатолия Васильевича: «В деле завлечения Ильича на Капри вы должны помочь мне». А сам Ленин несколько ревниво писал в это же время Горькому: «…Слыхал проездом в Берлине, что Вы с Луначарским совершили турне по Италии…» В последний день декабря 1907 г. Ленин сообщил Луначарскому о перенесении центрального органа партии газеты «Пролетарий» за границу и пригласил его к сотрудничеству в газете. Потом он еще несколько раз писал об этом Луначарскому.

Видимо, таким образом Ленин пытался предотвратить сближение Луначарского с Богдановым и Горьким, развивавшими собственные философские теории, которые вождь большевиков считал своим приоритетом. Особенно беспокоила его позиция Богданова, который был тогда, без сомнения, человеком № 2 в партии и мог ему противостоять. Как всегда, личное соперничество лидеров вылилось в итоге и в партийный раскол, и в философские споры, и в организационные баталии.

Правда, в начале апреля 1908 г. Ленин еще высказывался о недопустимости смешивать споры о философии с партийным делом и потому продолжал цепляться за Луначарского. Он в итоге все-таки приехал на Капри в середине апреля 1908 г. на своеобразный «философский съезд», в котором участвовали вместе с ним Горький, Богданов, Луначарский, Базаров и еще несколько партийных деятелей. Этот драматический эпизод в истории не только партии большевиков, но и российской философии, длившийся несколько дней и разыгрывавшийся на шикарной вилле Блезус, описан во множестве источников, в том числе в оригинальной и насыщенной документами книге венгерского писателя Иштвана Ороса «Шахматы на острове. Повесть о партии, повлиявшей на судьбы мира» (М., 2018).

На острове предстояла «большая драчка»: Ленин, не очень-то желавший «разговаривать и спорить» с проповедниками идеализма, «трепать зря нервы», потом даже пожалел, что попал на Капри «в ловушку». Горький вроде бы выступал за примирение сторон, но если оно не получится, то он скорее готов был остаться на стороне Богданова и Луначарского. Так и получилось. На Капри Ленин заявил «философской троице» о своем расхождении с ними по вопросам философии, предложил им «употребить средства и силы на большевистскую историю революции», но каприйцы отвергли это предложение, «пожелав заняться не общебольшевистским делом, а пропагандой своих особых философских взглядов».

К тому же Ленин дважды позорно проиграл Богданову в шахматы, о чем засвидетельствовали многочисленные кадры проводившейся на вилле фотосъемки. Вождь партии впоследствии старался не вспоминать о Капри, а, вернувшись в Женеву, представил Крупской события уже как открытый разрыв с товарищами: «Он говорил Богданову, Базарову: придется годика на два, три разойтись, а жена, Мария Федоровна, смеясь, призвала его к порядку».

В апреле 1908 г. Луначарский познакомился на Капри с Федором Шаляпиным, а в мае почти на месяц уехал в Женеву, Берн и Париж, где с аншлагами выступал с рефератами на тему религии и социализма, а также при содействии Шаляпина пытался организовать издание «Энциклопедии для изучения России», в которой на тот момент со своими работами по разным отраслям знаний, что было весьма показательно, готовы были участвовать и Ленин, и Троцкий, и Луначарский, и Базаров, и Скворцов-Степанов. По возвращении на Капри Луначарского ждала настоящая трагедия. 24 июня умер его сын Анатолий. На следующий день Горький написал Е. П. Пешковой: «Вчера умер ребенок Луначарского, мой крестник. Шесть дней умирал. Был такой крепкий, красивый мальчик. Глядя на него, невольно думал о Кате. Жалко, сейчас иду хоронить». Как вспоминали очевидцы, обезумев от горя, «атеист и богостроитель» Луначарский не мог прибегнуть на похоронах к услугам священника и сам отпел мальчика, прочитав над его гробом не молитву, а какой-то стихотворный отрывок из книги «Литургия красоты. Стихийные гимны» (1905) К. Бальмонта, что впоследствии вызывало многочисленные кривотолки.

Однако этот факт не следует рассматривать как пример кощунства и показательного атеизма, а лишь как избыточное доказательство привязанности Луначарского к поэзии. Он и сам откликнулся стихами на смерть своего сына. В его архиве сохранились такие печальные, непритязательные, но пронзительные строки:

Потеря уже второго ребенка оказалась очень чувствительной: пришли апатия и бессилие. Луначарский тогда, по его словам, «отошел от политической работы, потому что меня постигло большое семейное несчастье: умер мой ребенок, — и в связи с этим и рядом других обстоятельств, о которых я сейчас не буду ничего говорить, я покинул окончательно Капри и пространствовал некоторое время вместе с моей женою по разным местам Италии». Супруги жили в Неаполе, маленьких городках Франкавилле, Интродакве, Абруццах, где Анатолий Васильевич «для отдыха» переводил стихотворения Леконта де Лиля, набрасывал «маленькие фантазии-пьесы», в том числе «Юный Леонардо», работал над будущей драмой «Фауст и город», писал статьи об искусстве — «итальянских камнях и красках», либретто к опере «Минестрель», короче, проявлял свое непроходящее пристрастие к творчеству.

В мире поэта «перед сном» его «ласкает моя Богиня, Гений мой», смерть от него отступает, и, как утверждает автор, «мы верим тебе, Спаситель Дионис». Эти стихи как-то не очень вяжутся с «нарочитым атеизмом» автора, они скорее становятся элементами того самого богостроительства, которым в то время был так увлечен Луначарский.

Тем временем Ленин активно работал над трудом «Материализм и эмпириокритицизм», где подвергал оппонентов разносной критике. Его сестра А. И. Ульянова-Елизарова, помогавшая в корректуре, предлагала смягчить тон, в частности, заменить как-нибудь: «Луначарский даже боженьку себе примыслил…» В ответ он согласился изменить формулировку на «примыслил себе религиозные понятия».

Однако принципиальная позиция против богостроительства не изменилась, и первый громкий залп прозвучал в статье Л. Б. Каменева «Не по дороге», опубликованной в газете «Пролетарий» 12 февраля 1909 года. Удар стал для Луначарского «крайне неожиданным»: «Я был глубоко огорчен и раздражен. Субъективно, мне казалось, что я делаю полезное для партии дело, и некоторое время я продолжал сопротивляться, настаивая на том, что моя концепция есть тот же марксизм, только одетый в особые одежды, рассчитанные на эффект в определенной среде, и что мои определения социализма, мое выражение „богостроительство“ — нисколько не лишают моей концепции характера самого последовательного атеизма»[43].

В чем же обвинял Луначарского Каменев? «Основную фальшивую ноту» он услышал в «стремлении придать социализму более приемлемую для непролетарских слоев форму». Каменев и вовсе обвинил своего оппонента в «мании величия», в «фальсификации марксизма для удовлетворения сидящего еще в нем попа» и «луначаризировании» Маркса. Понятно, что такие выпады надолго вселили в Луначарского, мягко говоря, настороженное отношение к одному из вождей большевиков Каменеву, хотя в будущем им придется немало работать вместе.

В июле 1909 г. начала свою фактическую работу Каприйская школа. Луначарский приехал из Неаполя на Капри в середине марта и поселился на вилле Горького Спинолле. По воспоминаниям В. Н. Буниной, «при Луначарском, тогда очень худом, все превращалось в его монолог, он умел заставлять молчать Горького. Обычно он ходил по диагонали, говорил то на политические темы, то на литературные. Он хорошо знал итальянских поэтов, владел в совершенстве итальянским языком». Иван Бунин приехал тогда в гости к Горькому с женой, и они пышно отпраздновали 17 марта именины Горького вместе с Луначарскими: «Этот праздник был еще более пышен и многолюден… Пели, плясали тарантеллу еще талантливее, чем в прошлый раз». Тогда Бунин успел подружиться с Луначарским, который посвятил ему позднее ряд статей.

Замысел Каприйской школы принадлежал Н. Е. (Михаилу) Вилонову, уральскому рабочему, приехавшему на Капри по настоянию и на средства партийной организации, чтобы спастись от мучившей его чахотки, заработанной в тюрьме. Идея устроить партийный университет для трех-четырехмесячного обучения рабочих сначала показалась фантастической (только на одного слушателя требовалось до 500 золотых рублей, всего же их было больше двадцати). Однако нашлись партийные средства, в том числе полученные за счет пресловутых «эксов» большевиков, а также щедрых пожертвований на это Горького, Андреевой, Шаляпина и других. Вилонов сам отправился в Россию за рабочими и вернулся с представителями организаций в разных концах России. Занятия в школе продолжались с 23 июля по начало декабря 1909 г. Преподавателями школы являлись Горький, Луначарский, Богданов, Г. А. Алексинский, М. Н. Лядов, В. А. Десницкий-Строев, Л. Б. Красин, М. Н. Покровский, П. И. Лебедев-Полянский, Ст. Вольский.

Как вспоминал будущий нарком, он «преподавал историю германской социал-демократии, теорию и историю профессионального движения, вел практические занятия по агитации, а к концу прочел еще курс всеобщей истории искусства». Однако не все на Капри шло гладко. Вмешался «человеческий фактор». Андреева приревновала Горького к Анне Луначарской, и после разлада Луначарские переселились в деревню, что Анатолий Васильевич объяснял соображениями «материального плана». Горький не возражал и вдобавок привел соображения политического плана: «Ленин явно делает вас (богостроителей. — С. Д.) центром нападения». Действительно, в мае 1909 г. в статье «Об отношении рабочей партии к религии» Ленин, помянув Луначарского, настаивал на «необходимом и обязательном» осуждении богостроительства. Тогда же и вышла в свет его книга «Материализм и эмпириокритицизм. Критические заметки об одной реакционной философии» (М.: Звено. 1909). Сначала он хотел выпустить ее в издательстве «Знание», которым издалека руководил и которое финансировал Горький, но тот, понимая направленность ленинского труда, делавшего «дурачками» не только философов-махистов, но и его самого, Ленину отказал.

Хотя больше всех от Ленина досталось Богданову и Базарову, многократно в ней упоминается и Луначарский, который договорился до «обожествления высших человеческих потенций», до «религиозного атеизма». В этом автор видел «не исключение, а порождение эмпириокритицизма, и русского, и немецкого». Единственное, что в его глазах извиняло Луначарского, так это отсутствие прямого фидеизма. Значит, «пока еще есть почва для товарищеской войны», но никакие «благие намерения» не оправдывают «зло его теории».

Заметим, что в едких критических откликах Ленина на религиозные искания Луначарского брани часто было больше, чем аргументов, но они производили убедительное впечатление на широкую партийную публику. Парадоксально, но Луначарского ругали за то, что он «втаскивал в социализм бога», хотя он отстаивал «религию без бога», подчеркивая, что не приемлет бога, так как «он не нужен, эта иллюзия напротив — вредна». Для него религия существовала в романтическом ключе, как «система чувств, высоко подымающих человека над его будничным уровнем». Без бога «вся высота религии остается, но мир перестает быть тиранией… Человек человеку бог». По Луначарскому, человек не должен искать смысл мира, он должен «дать миру смысл». Маркс, подарив миру «последнюю великую религию», сам стал «вождем-гением» и божеством.

На совещании расширенной редакции «Пролетария» 23 июня 1909 г. была принята резолюция «О богостроительских тенденциях в социал-демократической среде», существенно повлиявшая на дальнейшую судьбу Луначарского. Она резко осуждала «попытки связать с социал-демократией проповедь веры и богостроительства и даже придать научному социализму характер религиозного верования. Редакция заявила, что „рассматривает это течение, особенно ярко пропагандируемое в статьях т. Луначарского, как течение, порывающее с основами марксизма и приносящее по самому существу своей проповеди, а отнюдь не одной терминологией, вред революционной социал-демократической работе…“»[44].

Ленин и его сторонники увидели в Каприйской школе опасную фракцию, способную увлечь за собой немалое число партийных активистов. Луначарский констатировал, «что наши ближайшие соседи, большевики-ленинцы, не без основания рассматривали школу как попытку группы „Вперед“ упрочиться и получить могучую агентуру в России…»[45]. Ленин в ноябре сообщал Горькому из Парижа в связи с его приглашением приехать на Капри: «Дорогой А. М.! Насчет приезда — это Вы напрасно. Ну, к чему я буду ругаться с Максимовым, Луначарским и т. д.? Сами же пишете: ершитесь промеж себя — и зовете ершиться на народе…»

Луначарский пришлось снова оправдываться. В ноябре 1909 г. в статье «Несколько слов о моем богостроительстве» он сообщал: «Мне никогда в голову не приходило окрестить воззрения, высказанные в моих статьях и книге, „богостроительством“. Термин этот если употреблялся, то исключительно в переносном смысле… Я считаю, что, оговорив несколько раз самым решительным образом: социализм есть особого рода религия без бога, потустороннего мира, не содержащая в себе вообще ни грамма мистики и метафизики…»[46]

Тогда же в Каприйской школе стали все сильнее обнаруживаться серьезные противоречия, «атмосфера взаимной нетерпимости». Группа слушателей, включая Вилонова, поддержала обвинение ее во фракционности и направилась в Париж к Ленину, где была открыта похожая школа в Лонжюмо. Росли трения и среди лекторов, приведшие постепенно к разрыву Горького с Богдановым и Луначарским, закончившиеся даже совсем не приятными расчетами между Алексеем Максимовичем и Анатолием Васильевичем по поводу долгов последнего. Показательно, что Горький, порвавший тогда с Богдановым, одним из первых помирился с Лениным, который на 12 дней еще раз приезжал к нему на Капри в июне 1910 г.

При этом Горький не стеснялся бросать тогда Ленину такие упреки: «…Я Вас очень уважаю, но, знаете, Вы наивнейшая личность в отношениях Ваших к людям и в суждениях о них… Всякий человек для Вас — не более, как флейта, на коей Вы разыгрываете ту или иную любезную Вам мелодию, и что Вы оцениваете каждую индивидуальность с точки зрения ее пригодности для Вас — для осуществления Ваших целей, мнений, задач». В это же время Горький стал подумывать о разрыве с Марией Федоровной, отдалившейся потом от писателя и посчитавшей, что он разбил всю ее жизнь.

А. В. Луначарский с женой Анной Александровной. 1910-е гг.

[РГАСПИ]

5 декабря 1909 г. Луначарский участвовал в прощальном вечере учеников и лекторов Каприйской школы, ему пришлось проводить своих учеников в Рим, где он двое суток знакомил их с достопримечательностями. 15 декабря ЦК РСДРП получило подписанное А. А. Богдановым и В. Л. Шанцером уведомление 16 преподавателей и учеников Каприйской школы, в том числе Луначарского, об образовании группы «идейных единомышленников» «Вперед» с просьбой утвердить ее как литературную организацию для издания социал-демократической литературы. Так началась история группы «Вперед», которая стала важным «элементом» истории партии большевиков и в которую помимо Богданова и Луначарского входила целая когорта будущих видных деятелей советской эпохи — М. Н. Покровский, Г. А. Алексинский, В. Р. Менжинский, М. А. Семашко и многие другие.

Международный социалистический конгресс в Копенгагене происходил с 28 августа по 3 сентября 1910 г., и туда Луначарскому пришлось ехать от группы «Вперед», как он писал, «скорей врагом, чем другом моих недавних ближайших товарищей. Не доезжая Копенгагена, уже в Дании, мы встретились с Лениным и дружески разговорились. Мы лично не порвали отношений и не обостряли их так, как те из нас, которым приходилось жить в одном городе». Крупская вспоминала об этой встрече: «Ильич по возвращении в Париж рассказывал, что в Копенгагене на конгрессе удалось ему хорошо поговорить с Луначарским. К Луначарскому относился с большим пристрастием: подкупала талантливость»[47].

Как видим, разрыв двух видных революционеров в 1910 г. был не таким уж полным — сказывались их прежние деловые отношения. Выяснилось, что почти по всем вопросам копенгагенской программы Ленин с Луначарским стояли на близкой точке зрения, и в итоге, несмотря на опубликованный последним в бельгийском издании «Пёпль» большой памфлет против большевиков, его мандат был на конгрессе признан, и он фактически солидаризовался с большевиками. Но вновь «завязавшиеся таким образом короткие отношения с ленинцами», по свидетельству Луначарского, не оказались прочными, ибо многие из них «о таком сближении не хотели ничего и слышать».

Опыт Каприйской школы было решено повторить в ноябре 1910 г. в Болонье, где уже делами заправлял в основном сам Луначарский и где учились преимущественно уральские рабочие. К лекторам школы прибавились тогда А. М. Коллонтай, М. Н. Покровский и П. П. Маслов. Горький в работе школы вообще не участвовал. По словам Луначарского, «болонская школа далась мне гораздо труднее каприйской: я считался как бы официальным ее директором, ибо один только говорил на итальянском языке, сносился по всем организационным делам со всеми властями и, можно сказать, размещал, лечил, кормил учеников столько же, сколько учил их. Между тем я читал им также большой ряд лекций… По окончании болонской школы группа „Вперед“ постановила вызвать меня из Италии и перевести в Париж для более постоянной политической работы. Мы затеяли в то время усилить нашу литературную и практическую деятельность».

Отдаленным итогом работы партийных школ стало выдвижение из числа рабочих нескольких видных деятелей партии, к примеру одного из первых руководителей Пролеткульта Ф. И. Калинина, работавшего потом в коллегии Наркомпроса, или Н. П. Глебова-Авилова, занимавшего некоторое время пост первого наркома почт и телеграфов. Можно сказать, группа «Вперед» стала «кузницей кадров» для Наркомпроса, в котором руководящие посты занимали многие товарищи по группе Луначарского: заместитель наркома просвещения М. Н. Покровский, тот же член коллегии Ф. И. Калинин, возглавлявший Главлит П. И. Лебедев-Полянский, «красный профессор» В. А. Десницкий (Строев). Активными деятелями на будущем культурном фронте оказались жены большевиков, причем не только участников «каприйской оппозиции», но и их противников, — Н. К. Крупская (заведующая Главполитпросвета Наркомпроса), В. М. Бонч-Бруевич (Величкина) (заведующая санитарно-гигиеническим отделом), З. И. Лилина (заведующая отделом социального воспитания ПетрогубОНО, жена Г. Е. Зиновьева), М. Ф. Андреева (нарком театров и зрелищ Союза коммун Северной области), Е. Т. Руднева (редактор журнала «Искусство в школе», жена В. А. Базарова).

А. В. Луначарский с сыном Анатолием. 1911–1912 гг.

[РГАСПИ]

В архиве Луначарского сохранилось несколько стихотворений о сыне, в том числе «Сыну Тото», «Мой друг», наполненных «жизненным полетом», для которого «уж пара крыл растет», «надеждой», которая «будет греть сердца», сказочными сюжетами, которые перерастали в детские рисунки. В стихотворении «Мой Тото рисует» есть такие строки:

Мы сохраним, Тото, твои листочки.Когда-нибудь приятным старикомС тобою вместе, где-нибудь в садочкеРассматривать я стану вечерком.Картины детства твоего. И вместеС улыбкой вспомним тысячу причуд.И их расскажем мы твоей невесте.И мама наша подойдет к нам тут[50].

Луначарскому не удастся стариком рассказывать невесте сына о его детских причудах, но рождение Анатолия пробудило в нем новые творческие силы, когда, по его словам, «покончивши с одним романом, я начинал тогда другой», когда автор задумывался: «Кем сделан магом я? / Кто талисман вручил / Венчающий меня царем несметных сил?»[51] Все эти стихи Луначарский не публиковал, а писал их для себя и своей семьи.

Постепенно общий расклад в партии и трения в группе «Вперед» стали вселять в Ленина надежду на сближение со старыми партийными товарищами. Он интересовался у Каменева разладом «впередовцев»: «Только склока… или сближение…» А через месяц, 26 декабря 1912 г., он написал Горькому на Капри важное письмо с прогнозом своих действий по отношению к Луначарскому и «впередовцам»: «Помните весной 1908-го года на Капри последнее наше свидание с Богдановым, Базаровым и Луначарским? Помните, я сказал, что придется разойтись годика на 2–3… Оказалось — 4 ½, почти 5 лет. И это еще немного для такого периода глубочайшего развала, какой был в 1908–1911 годах. Не знаю, способны ли Богданов, Базаров, Вольский /полуанархист/, Луначарский, Алексинский научиться из тяжелого опыта 1908–1911?.. Я очень рад, что нашлась дорога к постоянному возврату впередовцев именно через „Правду“, которая непосредственно их не била. Очень рад. Но именно в интересах прочного сближения надо теперь идти к нему медленно, осторожно…»[52] Иными словами, вождь партии теперь готов был «замести под ковер» философские разногласия ради политического объединения. Луначарский позднее отмечал «быстрое сближение между впередовцами и большевиками».

В Берлине 12 февраля 1914 г. после одного из рефератов о Верхарне Луначарский был арестован, просидел несколько дней в камере берлинской тюрьмы, но при содействии самого Карла Либкнехта был освобожден и выслан из Пруссии с запретом въезда. Вот как шутливо и стоически оценил этот инцидент пострадавший, и тогда не потерявший своих боевых качеств: «Выслан я в срок двенадцати часов, без права проживания в Пруссии в течение 49 лет! Прощай, прекрасный Берлин, лишь 87-летним стариком увидишь ты меня! А буде я окажусь в Пруссии, то поступлено со мной будет по всей строгости законов. Затем я свободен…»[53]

На закате Belle Époque Луначарский активно вкушал ее плоды: посещал театры и выставки, встречался с видными деятелями культуры, включая Метерлинка, Габриэле д’Аннунцио и футуриста Маринетти, принимал у себя в гостях приезжавших из России, писал статьи о «Русских сезонах» С. Дягилева. В преддверии мировой войны, в июле 1914 г., Луначарский уехал с семьей в маленький городок Сен-Бревен. Как он вспоминал, «несмотря на то, что черные тучи быстро собирались над Францией… никто не ожидал, что раскат военного грома грянет над головой так быстро». Когда же это произошло, многие, по словам Луначарского, «оставались на позициях интернациональных, осуждая самоё войну».

Дети русской колонии в Париже (слева направо): Леонид (Бобос) Кристи, Вика Некрасов (будущий писатель В. П. Некрасов), Елена Пятницкая и Анатолий (Тотошка) Луначарский. 20 мая 1914 г.

[Из открытых источников]

После возвращения в Париж, отгоняя «патриотический туман, сильнейшим образом обнявший нашу эмиграцию», Анатолий Васильевич быстро обрел равновесие и «стал на решительную интернационалистскую позицию», нацеленную на «объявление во что бы то ни стало всеобщей социальной революции против всех правительств». В начале 1915 г. в Париже «сделалось душно»: за антивоенную позицию Луначарский грозила высылка из Франции, и группа «Вперед» приняла решение перенести свой центр в столицу нейтральной Швейцарии. Луначарский с женой и сыном поселяются в Сен-Лежье, близ Веве, где им всем пришлось столкнуться с ухудшением материального положения семьи. По воспоминаниям Анатолия Васильевича, «пребывание мое в Швейцарии в течение двух лет (1915–1916 гг.) оставило во мне самые приятные воспоминания, но не в силу политической ситуации… Пожалуй, я с семьей мог бы при существующей тогда дороговизне совсем помереть с голоду, но к этому времени я получил небольшое наследство и при поддержке моих друзей я перемогался. Живя около города Веве на даче, мое свободное время я расходовал на усиленные занятия… Скажу только, что мне и моим друзьям кажется, что те три драмы, которые мне удалось написать уже во время революции („Маги“, „Василиса Премудрая“, „Иван в раю“. — С. Д.) прямо или косвенно останутся… любопытным памятником.

Виза А. В. Луначарского для въезда во Францию. 26 сентября 1914 г.

[РГАСПИ]

Поэтические занятия мои я считал подготовкой к той работе, которую придется, может быть, когда-нибудь сделать… Меня интересовали вопросы народного образования: в течение этих двух лет я обложился всякими книгами по педагогике, объезжал народные дома Швейцарии, посещал новейшие школы и знакомился с крупными новаторами в области воспитания». В одной из более поздних статей Луначарский вообще признавался, что он специально готовился к своей будущей сфере деятельности: «Я начал лихорадочно заниматься вопросами педагогики и школьного строительства на всех ступенях народного образования, а равно рабочими клубами и т. п., ибо пришел к полной уверенности, что скоро придется поехать на родину и что работать надо будет, конечно, в этой наиболее близкой мне области»[54].

Луначарский готовился в Швейцарии к своей будущей миссии, и не случайно он встретился там впервые 29 января 1915 г. с Роменом Ролланом, который станет впоследствии, в том числе благодаря его отношениям с Луначарским, пропагандистом преимуществ советского строя. Встреча прошла не просто, Роллан сердился на своего гостя за желание разжигать «драку между буржуазией и пролетариатом», «много говорил о новом кровопролитии» и «кидался толстовскими фразами о том, что злом нельзя бороться со злом». Однако в результате разговора они «остались друзьями»[55]. В своем дневнике и воспоминаниях Роллан отмечал: «Визит Анатолия Луначарского. Он произвел на меня впечатление человека искреннего, умного, лишенного иллюзий… Он был для меня, можно сказать, послом будущего — вестником грядущей революции, спокойно, как нечто решенное, предсказавшим мне ее приход в конце войны».

Что касается наследства, доставшегося Луначарскому после смерти матери в 1914 г., то оно не было уж столь значительным, но вызвало много кривотолков, особенно среди родственников его жены Малиновских, уверенных, что Луначарский должен был получить огромную сумму в 40 000 рублей. А. А. Богданов, испытывавший тогда огромные трудности, написал ему просьбу о помощи, переслав письмо родителей его жены. В ответ на имя Богданова через брата Луначарского пришли деньги — всего сорок рублей, которые были переданы родителям. Анна Александровна Луначарская испытывала неловкость от случившегося и пыталась оправдаться перед родными. Н. Б. Малиновская (урожденная Корсак), жена Богданова, пытаясь как-то утешить ее, все-таки язвительно писала: «Из всего этого, конечно, совершенно не вытекает, чтобы мы могли предположить, что вы способны „сидеть“ на 40 000 руб., но не помогать близким; наоборот, мы предположили, что вы не получили по случаю войны всего на что имеете право, а на жизнь, может быть, заняли… В заключение скажу, что… мы никогда не подозревали вас с Анатолием Васильевичем в жадности»[56].

Как видим, семья Богданова и его родственники были далеки от благополучия, так же как и семья Луначарских, особенно учитывая наличие у Анатолия Васильевича братьев, которые не могли не участвовать в получении доли наследства матери. Как следует из письма к Луначарскому его третьего сводного брата Якова Васильевича от 4 февраля 1915 г., он получил после смерти матери половину дома в Киеве и семь тысяч рублей в облигациях. Видимо, такую же примерно сумму мог тогда получить и Луначарский.

По воспоминаниям Луначарского, приехав в Швейцарию, он «сразу явился к Ленину с предложением самого полного союза. Соглашение между нами состоялось без всякого труда. Группа „Вперед“, женевская ее часть, не была объявлена распущенной, но мы решили вести одну политическую линию. К этому союзу в значительной мере примкнул и тов. Рязанов. Вообще в Швейцарии создалось сильное течение интернационалистов, и на всех митингах мы получали решительное преобладание»[57].

А. В. Луначарский. Париж, 1914.

[РГАСПИ]

Мы не знаем деталей, как прошла та судьбоносная встреча в Швейцарии, почти вернувшая Луначарского в лоно большевистской партии, но уже в конце мая 1915 г. в письме из Парижа большевик Г. Я. Беленький писал И. Ф. Арманд, что Луначарский «за последнее время везде и всюду на выступлениях подчеркивает свое духовное родство с нами». Луначарский не был ни на циммервальдском (сентябрь 1915 г.), ни на кинтальском (апрель 1916 г.) совещании, где усилились позиции интернационалистов, но группа «Вперед» сразу примкнула к этим объединениям, причем именно к их левому крылу. «Переезд мой в Швейцарию, — признавался Луначарский, — был для меня лично благотворен… Во многом исправилась моя интернационалистическая точка зрения, выравниваясь под… линию, которую вел Ленин. Это привело меня в конце концов в ряды ленинской части социал-демократии»[58].

А. В. Луначарский с сыном Анатолием (Тото). 1916 (?).

[РГАСПИ]

А. В. Луначарский с сыном Анатолием.

[РИА Новости]

Любопытны три письма Троцкого к Луначарскому из Парижа в Сен-Лежье периода августа — сентября 1915 г., сохранившиеся в архиве и показывающие, что между ними тогда были деловые и добрые отношения почти единомышленников. Троцкий призывал Луначарского «сплотиться для отстаивания нашей общей позиции», убеждал его, что они могут «существовать идейно и морально при явном или скрытом противодействии ленинского штаба», что «возможен бойкот меньшевиков после ухода Мартова», звал Луначарского сотрудничать в парижской газете Троцкого и приехать в Париж: «Вы нужны в „Нашем слове“. В третьем письме в начале сентября 1915 г. Троцкий писал, что „разрыв с Мартовым неминуем“, что „односторонний блок с меньшевиками“ является „не чем иным, как самоубийством“, что надо „вести свою линию“. А самое интересное, Троцкий просил Луначарского, сотрудничавшего в качестве корреспондента с российской газетой „День“, привлечь его к работе с этим же органом печати и даже намекал на комиссионные за это посредничество, что говорило и об авторитете Луначарского, и о понимании Троцким его веса в журналистских кругах, и об их доверительных отношениях: „Но если бы Вы лично намекнули, что есть дескать в Париже почтенный литератор, который мог бы быть им полезен… я был бы благодарен и даже могу гарантировать комиссию в размере бутылки красного вина при ближайшей встрече. Ваш Троцкий“[59]. Луначарский откликнулся на призыв и сотрудничал с газетой „Наше слово“, а вот помог ли он Троцкому с газетой „День“, неизвестно.

О настроениях Луначарского того времени могут многое сказать его стихи, написанные в Швейцарии, сохранившиеся в архиве и никогда не издававшиеся. Они, как было свойственно автору, наполнены восторженной романтикой: то в них „живут титаны гор“, то „сонмы духов“ сопровождают людей, то на горной полянке „дружно играют“ „мать со своим ребенком“, то в них в морских глубинах обитают „наяды, русалки, тритоны, дельфины“ и Амфитрита, „царица морей“, при этом автор свои стихи называет „метафизическими ораториями“ или фантазиями, или стихами в прозе».[60] Не будем говорить о качестве этих стихов, которые прекрасно укладываются в каноны Серебряного века, с нотками декадентства и романтизма, но совершенно ясно, что творческий почерк поэта Луначарского может удивлять контрастом между его революционной деятельностью и погружением его в выдуманные миры, в патетику природы и ранней, преимущественно европейской, истории (это же самое было свойственно, частично, и его пьесам). Вот образец такого поэтического восхищения автора «великим Бахом», «колдующим» своей музыкой:

Он положил персты на клавиши органа,И трели пролились, как сном падучих звезд,И, падая, дошли до полосы тумана,И радуги зажгли в них переливов мост…Что правда, что мечта?И кто из них могучей?И можно ль ждать, что за тяжелой тучейСияет красота? [61]

Стихи для Луначарского были формой отдохновения от ежедневных, совсем не поэтических трудов, вот почему он никогда, за редким исключением, не стремился их публиковать, оставляя для себя, своей семьи и друзей. Ведь он так за всю жизнь и не собрал их ни в один сборник для издания. К пьесам же своим Луначарский относился более серьезно и внимательно, считая их достойными не только для печати, но и для постановок в театрах…

Между тем настал 1917 год. И конечно, Луначарский сильно лукавил, когда позднее вспоминал об этих днях: «На основе всех моих наблюдений, я ждал скоро взрыва революции». На самом деле ни он, ни Ленин, ни другие видные большевики не предвидели точно и не знали того момента русской истории, который перевернет судьбы миллионов людей и войдет в летопись человечества как Февральская революция.

Действительно, Луначарский сразу после начала революции, не позднее 12 (25) марта, обращался к Ленину письмом, но его содержание мы не знаем, так как оно вообще не сохранилось. Но сохранился ответ Ленина, и это оказалось первое письмо вождя большевиков своему старому партийному коллеге с апреля 1908 г. «Уважаемый товарищ Анатолий Васильевич! Относительно совещания мое личное мнение (я пересылаю Ваше письмо Зиновьеву), что оно целесообразно теперь лишь между людьми, готовыми предостеречь пролетариат не только против гвоздевцев (русские оборонцы, которые возглавлялись меньшевиком Гвоздевым. — С. Д.), но и против колебаний Чхеидзе… Самостоятельность и особность нашей партии, никакого сближения с другими партиями — для меня ультимативны… С людьми и группами, согласными в этом, основном, я бы лично был за совещание.

Просто переговорить нам с Вами, без всяких формальных совещаний, я был бы очень рад, и считал бы это для себя лично (и для дела) полезным. …Крепко жму руку, шлю привет и от Н<адежды> К<онстантиновны> Вам обоим»[64].

Тон этого письма и готовность Ленина к неформальному общению с Луначарским стали залогом их нового сближения. 25 марта в письме к В. А. Карпинскому Ленин упоминал о том же: «Луначарский писал мне, предлагая „совещание“. Я ответил: лично с Вами (с Луначарским) говорить согласен. (Он будет в Цюрихе.) На совещание же согласен лишь при условии предостеречь рабочих против колебаний Чхеидзе. Он (Луначарский) промолчал. Значит ограничимся личной беседой».

Сначала Луначарский приехал в Цюрих, чтобы повидаться с Лениным, но не застал его, поэтому он от имени группы «Вперед» провел переговоры с Зиновьевым. По его словам, «они были коротки. Мы сейчас же поладили. И немедленно главной заботой для нас стало — обеспечить за собой возможность проехать в Россию». Затем Луначарский вновь приехал в Цюрих, где ему уже удалось увидеться с Лениным. Сам Анатолий Васильевич в своих воспоминаниях обрисовал создавшуюся ситуацию с отъездом в Россию так: «Дальнейшие события вырисовывались сквозь туман разных возможностей. Между тем подходы к русской революции были для нас мало ясны, и известие о перевороте поразило нас как громом. Тотчас же начали мы готовиться к отъезду в Россию, но началась целая длинная неприятная эпопея борьбы нашей с Антантой, которая ни за что не хотела пропустить революционеров-интернационалистов на их родину. Убедившись окончательно, что это невозможно, мы стали взвешивать мысль, которая в первую минуту показалась нам чудовищной, но которая отнюдь не испугала Ленина, — мысль о возвращении в Россию через Германию»[65].

В своем письме Р. Роллану 15 (28) марта 1917 г. Луначарский так описал безвыходность создавшейся ситуации: «Все мы горим желанием вернуться в Россию… Мы наметили другой план: добиться, чтобы наше правительство возвратило Германии несчастных гражданских пленных, которых русская армия увела за собой при отступлении из Восточной Пруссии. А в обмен… Германия пропустила бы нас в Данию в особых герметически закрытых вагонах. Я не вижу в таком плане ничего нелепого, ничего безнравственного, ничего невозможного». Луначарский просил Роллана поддержать эту идею на международном уровне, и тот послал ему рекомендательное письмо по этому поводу в Международный Красный Крест. Для нас важно отметить, что уже через полмесяца после начала революции идея «пломбированного» или «герметически закрытого вагона» уже созрела в кругах эмиграции и поддерживалась Луначарским.

Через 5 дней после написания этого письма, 20 марта (2 апреля) 1917 г., Луначарский и встретился с Лениным на совещании представителей партийных групп в рабочем клубе «Eintracht» в Цюрихе, и, по словам Анатолия Васильевича, «Ленин произвел на меня прекрасное, даже грандиозное, хотя и трагическое, почти мрачное впечатление. Впрочем, настоящая беседа с ним будет у нас только завтра. Однако согласиться с ним я не могу. Он слишком торопится ехать, и его безусловное согласие ехать при согласии одной Германии безо всякой санкции из России я считаю ошибкой, которая может дурно отозваться на будущем его… Но Ленин — грандиозен. Какой-то тоскующий лев, отправляющийся на отчаянный бой».

«Лев» подчинял себе близких ему соратников, но и тут Луначарский проявил свое особое «донкихотство»: вроде бы он встал «горячо на его защиту», но «не примкнул к его плану». «Я все равно ехать в среду с Лениным не могу», — писал Анатолий Васильевич, хотя он и готов был «разделить его участь, несмотря на очевидную для меня опасность его шага в смысле целой тучи нареканий».

Как известно, Ленин и его сторонники в составе 32 человек выехали из Цюриха в Россию, пересев потом в Германии в так называемый «пломбированный вагон», 26 марта (9 апреля) и вплоть до этой даты вокруг отъезда кипели бурные страсти. Кстати, в письме к жене Луначарский мимоходом сообщил, что из Скандинавии получены деньги «на отъезд совершенно определенных, особенно ценных для партии лиц, в списке значусь-де и я… Завтра распрошу от кого деньги. Если они абсолютно меня не связывают — то буду иметь в виду»[66]. Значит, деньги для переезда большевиков в Россию все-таки поступали, и для Луначарского в том числе. Но от кого?

Тема переезда революционеров в Россию через Германию, окрашенная почти сразу в конспирологическую теорию «немецких агентов», поехавших «разваливать» страну в угоду германским империалистам, до сих пор может считаться не до конца исследованной и запутанной в силу целого ряда причин: и не доведенного до завершения следствия по этому вопросу Временного правительства, и уничтожения впоследствии огромного массива документальных материалов, и наличия большого количества подделанных и фальсифицированных документов, и долгого забвения и запрета этой темы в советское время. До сих пор в исторической литературе присутствуют два диаметрально противоположных мнения, связанные с вопросом о финансировании большевиков со стороны правящих кругов Германии или с так называемым «золотым ключиком» большевиков — определением, введенным в оборот известным историком-эмигрантом С. П. Мельгуновым в его книге «„Золотой немецкий ключ“ к большевистской революции», впервые изданной в Париже в 1940 г., а в России увидевшей свет только в 2005 г. По его свидетельству, воевавшая на два фронта в годы Первой мировой войны Германия была крайне заинтересована в том, чтобы любым путем вывести из войны Россию. Путь сепаратного мира не принимался российским правительством, а это диктовало обращать особое внимание на революционеров, выступавших за мир и свержение самодержавия, благо значительная их часть находилась в эмиграции. Посол Германии в Берне барон фон Ромберг первые контакты с русскими революционерами в Швейцарии установил уже в сентябре 1914 г. При этом постепенно все большее внимание уделялось именно большевистской партии, самой радикальной в решении «военного вопроса»: она выступала за поражение царского правительства в войне и перерастание этой войны в войну гражданскую.

Февральская революция, в результате которой к власти пришли силы, заинтересованные в продолжении войны с Германией, включая оборончески настроенных эсеров и меньшевиков, лишь усилила интерес немецкой стороны к большевикам, продолжавшим выступать за выход России из войны и придерживавшихся жесткой оппозиции по отношению к Временному правительству. Зная эту стратегическую задачу правящих германских кругов, легче оценить выпестованную в немецких официальных ведомствах и параллельно родившуюся в среде русских революционеров-эмигрантов идею о возвращении революционеров в Россию через Германию. Бетман-Гольвег лично докладывал Вильгельму II, что «немедленно с началом русской революции я указал послу Вашего Величества в Берне: установить связь с проживающими в Швейцарии политическими изгнанниками из России с целью возвращения их на родину — поскольку на этот счет у нас не было сомнений — и при этом предложить им проезд через Германию» [67].

В. И. Ленин и группа политэмигрантов в Стокгольме на пути в Россию. 31 марта (13 апреля) 1917 г.

[Из открытых источников]

Для Ленина и его сторонников, стремившихся как можно скорее вернуться на родину для углубления революции, то обстоятельство, что эту возможность им предоставляет «классовый враг», особого значения не имело: «Интересы пролетарской революции превыше всего». Необходимо только предпринять ряд предосторожностей, чтобы дать меньше оснований для дискредитации их в России, и можно отправляться в путь. Как вспоминала Н. К. Крупская, Ленин, узнавший о революции в России, то сначала хотел пробраться туда с помощью контрабандистов, то думал об использовании для этого даже аэроплана, то собирался ехать с поддельным «паспортом немого шведа» или «даже слепого», но, «когда выяснилось, что при помощи швейцарских товарищей можно будет получить пропуск через Германию, Ильич сразу взял себя в руки и старался обставить дело так, чтобы ничто не носило характера самомалейшей сделки не только с германским правительством, но и с немецкими социал-шовинистами, старался все юридически оформить»[68].

Для того чтобы обезопасить себя и своих соратников в будущем, Лениным и его сторонниками были предприняты следующие шаги: 1. Переговоры об условиях проезда с германским посланником в Швейцарии Ромбергом, с швейцарскими и немецкими социалистами велись максимально публично. 2. Ленин заручился специальным заявлением 10 социалистов Франции, Швейцарии, Германии, Польши и Швеции, в том числе Фрица Платтена, который будет сопровождать «пломбированный вагон» до границы с Россией, о том, что они считают «не только правом, но и долгом наших русских товарищей воспользоваться той возможностью проехать в Россию, которая им предоставляется»[69]. 3. Был создан Центральный комитет по возвращению на родину проживающих в Швейцарии русских политических эмигрантов, который объединил в себе представителей центральных органов различных политических партий и объединений, в том числе группы «Вперед» («направление Луначарского» — так было указано в документах тех дней). Этот комитет объединял 560 эмигрантов, 160 человек дополнительно сформировали социал-патриотическую организацию. Именно этот ЦК и направил 23 марта (5 апреля) 1917 г. телеграмму министру юстиции А. Ф. Керенскому и Совету рабочих депутатов Петрограда с констатацией, что «единственный реальный путь» проезда — это «заключение соглашения между Россией и Германией» с обменом интернированными гражданами. Подпись Луначарского стояла под одним из подобных заявлений, отправленных по телеграфу нескольким политическим партиям. 4. В подписке участников проезда через Германию на условиях экстерриториальности и невмешательства немецких властей значилось, что все эмигранты согласны с «условиями, выработанными Платтеном и германским посольством», что они извещены об опасности, которая грозит им со стороны Временного правительства, которое в лице министра иностранных дел П. Н. Милюкова «признало проезд через Германию в обмен на интернированных немецких граждан невозможным» и может отнестись к ним как к «государственным изменникам»[70]. 5. Ленин прекратил всякие отношения с «порочащим» большевиков Парвусом (Гельфандом), с которым он встречался в последний раз в 1915 г., не поддержал он участие в организации проезда швейцарского социалиста Р. Гримма и некоторых других лиц, которые могли также скомпрометировать революционеров.

Луначарский, хотя он и занял тогда более сдержанную, осторожную позицию и не спешил ехать в Россию, тем не менее поддержал Ленина и был близок с ним в дни накануне отъезда из Цюриха первой партии революционеров. В гуле голосов против проезда через Германию, поднятом прежде всего меньшевиками и эсерами, которые вроде бы принципиально не исключали возможность такого проезда, но боялись прослыть изменниками, Луначарский высказывался лишь за отсрочку отъезда и проработку юридической стороны дела.

В первую группу революционеров вошли помимо Ленина с женой чета Зиновьевых с сыном, И. Ф. Арманд, Г. Сафаров, Г. А. Усиевич с женой, К. Радек, как гражданин Австрии, скрывавшийся под видом россиянина и доехавший только до Швеции, и другие революционеры. В группе из 32 человек было 19 большевиков, 6 бундовцев и 3 сторонника парижской интернациональной газеты «Наше слово». По уверению Ф. Платтена, денег они не имели, съестные припасы удалось тогда купить только благодаря кредиту швейцарской социалистической партии в 3000 франков, небольшие суммы выделили также шведские социалисты и ЦК РСДРП(б) из Петрограда. Луначарский с сожалением отмечал, что семейные обстоятельства не позволили ему «поехать с первым же поездом, с которым ехал Ленин. Мы торжественно проводили этот первый эшелон эмигрантов-большевиков… Ленин ехал спокойный и радостный». С приключениями и сложностями, но с соблюдением всех оговоренных условий проезда эмигранты первой группы прибыли в Петроград вечером 3 (16) апреля, открыв тем самым новый этап революции в России от Февраля к Октябрю.

Таким же путем и на тех же условиях вскоре отправились и другие эмигранты, в том числе эсеры во главе с М. А. Натансоном, а также меньшевики во главе с Ю. О. Мартовым, П. Б. Аксельродом и А. С. Мартыновым, чья партия признала тогда своим долгом «всемерно бороться против всяческих клеветнических наветов на этих товарищей за проезд через Германию». Луначарский отправился в Россию 30 апреля (12 мая) 1917 г., через месяц после Ленина, во второй группе политических эмигрантов (в количестве 257 человек!), которую сопровождал социалист Г. Фогель. На этот раз большевики не были в большинстве и даже ощущали на себе некоторое ущемление их прав в условиях проезда. Луначарский ехал вместе с Д. Б. Рязановым, М. П. Кристи, Ф. Я. Коном, Д. З. Мануильским, П. И. Лебедевым-Полянским и другими будущими активными деятелями большевистской партии. (Третья многочисленная группа эмигрантов отправилась из Швейцарии в Россию 17 (30) июня в сопровождении социалиста О. Ланга, но были и еще группы революционеров, которые, как, например, Н. А. Семашко, проехали через Германию из Болгарии и Брюсселя.)

Свою семью Луначарский решил оставить в Швейцарии, боясь трудностей и опасностей пути, и это привело к тому, что жена и сын приедут к нему в Россию только в начале 1918 г. Анна Александровна с Анатолием все время оставались в местечке Сен-Лежье, и благодаря этому о грозных событиях 1917 г. мы узнаем, что называется, «из первых уст» будущего наркома. Он писал письма жене очень часто и весьма откровенно, ничего не скрывая. В общей сложности с 21 марта (3 апреля) по 25 ноября (8 декабря) 1917 г. Анатолий Васильевич направил ей 48 писем. Они были опубликованы (к сожалению, в некотором сокращении) в трех номерах журнала «Вопросы истории КПСС», а затем, с некоторыми уточнениями и дополнениями, в Интернете[71]. Сами же письма, написанные то на открытках, то на бланках отелей, то на разномастных листках с рисунками автора, хранятся в фонде Луначарского (РГАСПИ. Ф. 142. Оп. 1. Д. 12. Л. 1–158).

В письмах к жене Луначарский подробно описал перипетии более чем десятидневного пути в Россию, в ходе которого он убедился в правильности своего решения оставить семью: «Едем скверно, и я благодарю бога, что вы не поехали, тем более что именно на меня падает теперь такая масса политической и моральной ответственности, что вам я, должно быть, совсем не был бы в помощь». Сначала, еще в Швейцарии, эмигранты «ночевали скверно и курьезно, в своего рода ночлежке на тюфяках», когда же они въехали в Германию, по свидетельству Луначарского, «там все оказалось великолепно организованным». А вот в Стокгольме «после двух ночей в скверных вагонах (вместо 10 час. путешествия!)» революционеров привезли «в ночлежный дом, до того загаженный, заплеванный, затхлый… что на таких подушках нельзя спать без риска получить глазную болезнь».

В Торнео, в Финляндии, Луначарский и его товарищи пересели в военно-санитарный поезд. П. И. Лебедев-Полянский, возглавлявший позднее Главлит Наркомпроса, вспоминал о том, как Луначарский, в отличие от других революционеров, стойко сносил все превратности пути: «Грязь и пылища в вагонах были невообразимые… Принесли в больших медных ведрах — позеленевших, просаленных, грязных — на обед какую-то баланду вроде тюремной, — все отвернулись, поморщив носы; Луначарский берет ложку и, похваливая, ест всем на удивление». Да, все-таки первая группа в «пломбированном вагоне» доехала до России намного комфортнее. Прибытие же второй группы, в которую входил Луначарский, включавшей вождей меньшевиков и эсеров, тоже стало заметным событием в жизни России. Ленин откликнулся на него такими словами: «Во вторник 9 мая из Швейцарии приехало свыше 200 эмигрантов… Этот проезд еще раз доказал, что из Швейцарии нет другого надежного пути, кроме как через Германию».

Через Германию в Россию в «пломбированных вагонах» весной и летом 1917 г. проехало в целом около 500 революционеров-эмигрантов и членов их семей, и неудивительно, что большинство из них были люди, выступавшие за развертывание мирной пропаганды на своей родине. Сторонники же продолжения войны доставлялись в Россию с помощью стран Антанты, как это было, к примеру, с Г. В. Плехановым и сорока его приверженцами, прибывшими на родину на английском линкоре в сопровождении противоторпедного истребителя. Война превратила революционеров-эмигрантов различных направлений в могучее оружие, и Троцкий был, безусловно, прав, когда назвал переезд Ленина и других большевиков в Россию «перевозкой „груза“ необычайной взрывной силы». Уже 17 (30) апреля 1917 г. в донесении представительства Генерального штаба в Берлине Верховному главнокомандованию сообщалось: «Въезд Ленина в Россию удался. Он действует в полном соответствии с тем, к чему стремится», или, другими словами, в соответствии с тем, что устраивало в тот момент германских политиков[72].

Историк Мельгунов, исходя из имевшихся в его распоряжении материалов, пришел к выводу: немцы большевиков финансировали, и это не могло не содействовать будущей победе пролетарской революции. При этом автор утверждал, что ему «версия официальной или полуофициальной „договоренности“ Ленина с германским империализмом представляется совершенно невероятной… конечно, ставить Ленина в ряды обычной агентуры было бы достаточно наивно». В другом месте историк констатировал: «Никогда, очевидно, не было момента, чтобы Ленину хотя бы в символическом виде в какой-то кованой шкатулке передали 50 миллионов немецких марок»[73]. Кстати, и сама эта сумма представлялась автору преувеличенной.

Отметил Мельгунов в своей книге и такой любопытный факт: «Дискредитировали перед общественным мнением серьезность предъявленного обвинения и те легко опровергнутые сообщения, которые стали появляться в газетах о службе видных большевиков (Каменева, Луначарского) в Охранном отделении. И невольно многие спрашивали себя: не окажутся ли и „немецкие деньги“ таким же пуфом?» Из историков только Мельгунов упоминает о ложных обвинениях Луначарского в сотрудничестве с охранкой.

До сих пор остается неясным, мог ли знать Луначарский о финансовых операциях между большевистской партией и германскими властями, насколько серьезно он мог быть вовлечен в них. Поскольку он еще не находился тогда в кругу особо доверенных лиц руководства большевистской партии, трудно представить, что он был посвящен во все тайны «немецкого золота».

Особенно наглядно объективность Мельгунова проявилась при его оценке так называемых «документов Сиссона», изданных в октябре 1918 г. в США и игравших важную роль в построении обвинений против большевиков. Серьезный анализ документов, в которых фигурировало, кстати, и имя Луначарского, привел автора к выводу, что «без всяких колебаний нужно отвергнуть все эти сенсации, как очень грубую и неумно совершенную подделку».

После Мельгунова к теме «немецкого золота» обращались многие зарубежные и отечественные историки. Отметим здесь книгу В. И. Старцева «Немецкие деньги и русская революция», которая была впервые издана еще в 1994 г. В ней писатель несколько раз упоминал имя Луначарского, особенно в том месте, где разоблачал фальсификации польского писателя, журналиста и авантюриста Антона Мартыновича (Фердинанда Антония) Оссендовского (1878–1945), который и был автором подделок (всего около 150 документов), часть из которых известна как так называемые «документы американского журналиста Эдгара Сиссона». Тот был правительственным агентом «Комитета общественных связей» США и просто выкупил документы, опубликованные в его стране в конце 1918 г.

Старцев привел мнимый циркуляр Имперского банка от 2 ноября 1914 г. о том, что «в настоящее время закончены переговоры между полномочными агентами Имперского банка и русскими революционерами гг. Зиновьевым и Луначарским», которые-де «обратились к некоторым финансовым деятелям… Мы согласны поддержать проектируемую ими агитацию и пропаганду в России, при одном непременном условии, чтобы агитация и пропаганда, намеченные вышеупомянутыми гг. Зиновьевым и Луначарским, коснулась армий, действующих на фронте».

Далее историк справедливо замечал: «Вздорность и нелепость содержания этого документа ясна в наши дни любому специалисту по истории России ХХ века… Луначарский в это время числился во врагах Зиновьева и Ленина… Поэтому появление Зиновьева и Луначарского в „одной связке“ было в октябре — ноябре 1914 г. абсолютно невозможным»[74]. Кстати, Мельгунов в своей книге тоже оценил этот документ как совершенно неправдоподобный, хотя в его бумагах он был отнесен к другому, более «правильному» 1915 г.[75]

В связи с вышесказанным Старцев опровергал утверждение Сиссона, что в конце 1914 г. Луначарский обратился «через Альтфатера к банкиру Максу Варбургу, через которого он получил поддержку Парвуса», и привел показательный пассаж Сиссона в комментариях к документам о дальнейшей судьбе Луначарского: «Продав свои услуги Германскому Имперскому банку, гг. Луначарский и Зиновьев-Апфельбаум совместно с другими большевиками тотчас же по приезде в Россию в „пломбированном“ вагоне после революции стали исполнять свой контракт с Германским банком. С этой целью они начали проповедовать братание с немцами… Был момент после разгрома московских святынь, когда г. Анатолий Луначарский заявил письмом в Совет Народных Комиссаров, что он больше выносить варварства, учиняемого большевиками, не может, но затем, под влиянием прямой угрозы, что если он не сумеет преодолеть свою чувствительность, то будут опубликованы документы, изобличающие его связь с немцами, а также под влиянием дальнейшего денежного вспомоществования г. Луначарский счел возможным взять свой отказ от должности назад и продолжать разрушение русского просвещения». Старцев убедительно показал, как очередная порция лжи Оссендовского и Сиссона пытается создать образ «юродивого и трусливого Луначарского, отказавшегося от принципов за немецкие деньги».

Любопытно, что Оссендовский вывел Луначарского одним из героев своего романа «Ленин — бог безбожных» (1931), посвященного последним годам жизни вождя революции, ставшего «новым мессией». В одной из сцен, относящихся к октябрьским дням, автор рисует характерную сцену: «Между тем к Ленину подбегает взволнованный Луначарский: „Товарищ Ленин! Пролетариат выходит из-под контроля, они разрушают и выносят неоценимые сокровища“. „Это их день, — со вздохом отвечает Ленин. — Не троньте их, пусть удовлетворяют свои инстинкты… На сегодня“».

Кстати, сам Старцев был сторонником мнения, что «до Февральской революции, всего вероятнее, большевики никаких денег ни в России, ни в Швейцарии от немцев не получали… Более вероятно поступление каких-то сумм с марта по октябрь 1917 г. …Только с 8 ноября 1917 г. немцы стали оказывать систематическую финансовую помощь большевистской партии, уже захватившей власть в Петрограде. Эта помощь оказывалась ими вплоть до октября 1918 г. и составила по косвенным данным… до 50–60 млн золотых марок»[76].

В 2020 г. в серии «Страницы советской истории» вышла фундаментальная книга немецкого историка Е. И. Фляйшхауэр «Русская революция: Ленин и Людендорф. 1905–1917» (М., 2020), в которой автору удалось открыть широкую панораму неизвестных фактов и связей, доказывающую, что партнерство большевиков с генштабами Центральных держав все-таки было и оно совсем не ограничивалось только финансированием большевистской партии. Автор доказывает, что стороны заключили во время движения «пломбированного вагона» в Берлине и Стокгольме секретное соглашение, что Ленина в дороге и впоследствии в Петрограде постоянно сопровождали два немецких старших офицера, майоры Андерс и Эрих, внесенные в список отъезжающих как «Рубаков» и «Егоров» и представленные финскими товарищами, что большевики постоянно согласовывали в дальнейшем действия со своими кураторами и «тайной агентурой германского генштаба», что финансирование после Октябрьского переворота только увеличилось и что «щедрые месячные оклады» получали многие известные партийцы (при этом напрямую имя Луначарского в списке получателей названо не было): «С некоторой долей уверенности можно предположить, что получатели знали, откуда берутся такие деньги»[77].

Луначарский остался доволен свои дебютом в «политических высших сферах», и показательно, как он закончил это письмо к жене: «Живу я по-прежнему недурно… Что ты долго не пишешь? Завтра пошлю тебе телеграмму с оплаченным ответом. Уж очень ты скупа на письма?.. Целую нашего Кро-Кро, нашу прелесть. И я тебя целую, мое несравненное счастье. Твой Толя». Жену в письмах Луначарский называл «Дорогая Нюрочка» или «Нюта», «Дорогая детка» или «Деточка», «Дорогая Мышка, Кисочка или девочка», а сына — Тото или Кро-Кро (так и вспоминается при этом К. Чуковский, который, кстати, бывал у Луначарских и мог «узнать» в сыне наркома своего Тотошу и Кокошу из стихотворной сказки «Крокодил», написанной в 1915 г.). Все его письма были наполнены любовью и нежностью к жене и сыну, и это как нельзя лучше характеризует «пламенного революционера».

Проходит всего 2 недели, и в письме к жене от 2 (15) июня Луначарский, рассказывая о своих достижениях, вновь подчеркивает ее заслугу в «закалке его характера»: «Я веду линию железную. Рядом с Троцким и „Правдой“ я являюсь самым последовательным социал-демократическим революционером. Чувствую в себе разум ясный, волю непоколебимую, мужество безграничное. Благодаря кому? Благодаря тебе. Ты — моя душа. Я не удержался от того, чтобы прямо сказать Ильичу, что ты покончила мои колебания, что в твоем поистине великодушном красноречии я почерпнул мою веру. Твоими прекрасными устами говорило что-то глубокое и бесспорное, как бы дух самой революции. Ты была для меня пророчицей. Теперь же я до последней фибры проникнут сознанием единоспасающего характера нашего учения и наших лозунгов».

Как удивительно сочетались у будущего наркома вера в революцию и социализм и любовь к жене и сыну. А «звезда» его в эти дни всходила только выше и выше, в том числе благодаря тому, что он все больше сближался с Лениным. Уже через день в новом письме к жене Луначарский сообщал, опять пророчески заглядывая в будущее: «…Я выбран на съезд Советов. Возможно, что войду в Президиум. Работы уже масса, а в ближайшие дни ее будет прямо подавляюще много… Возможны вскоре крупные события на почве тупика, куда забрело Временное правительство империалистской щуки и меньшевистского рака…»

На I Всероссийском съезде Советов рабочих и солдатских депутатов, состоявшемся 3 (16) июня — 24 июня (7 июля) в Петрограде, большевики составляли только 10 % делегатов, и там Луначарскому опять выпало выступать после Керенского, который, по словам Анатолия Васильевича, «говорил, как Сара Бернар, позировал, модулировал. Наконец, после часовой мелодраматической речи едва доплелся до дивана в соседней комнате — упал в обморок. Политически его речь была обывательщиной и пустым местом. За Керенским говорил я. Многие считают мою речь за лучшую на заседании. Я внес 2 резолюции огромной важности, вокруг которых теперь концентрируется борьба». В этом же письме к жене Луначарский сообщил о своем выступлении с рефератом перед 1500 слушателями, о своей работе в редсовете газеты «Новая жизнь», о встречах с художником А. Н. Бенуа и футуристами и закончил письмо: «Расту. Так и должно было быть. Потому что я подготовлен к работе и работаю искренне и изо всех сил, работаю преданно делу революции…»

Несмотря на свои успехи, Луначарский не захотел войти в бюро ЦИК Совета рабочих и солдатских депутатов, а вошел только в его общий состав, объяснив это решением «идти по тому пути, который намечал вместе с тобой, моей Музой и Эгерией: думаю поставить политику на второй план… Я решительно думаю, что 5–6 часов ежедневного труда я буду посвящать муниципальному культурно-просветительному делу (особенно внешкольному образованию, и театру, и народному развлечению)… Взвесив все это, я решил пойти в городскую управу».

Как видим, Луначарский не гнался за партийными постами, он так никогда и не стал членом ЦК партии большевиков, хотя мог добиться этого еще в 1905–1906 гг. Его привлекала работа с массами, где он мог проявить свой ораторский талант, который, по его словам, никто не оспаривал: «…Я работаю очень много и имею очень большой успех. Я начинаю с низов, поэтому обо мне не говорят еще в газетах, но после каждого моего выступления (говорю уж, конечно, не хвастаясь) от противников ничего не остается. Я выступал до сего дня 6 раз и каждый раз с полной победой… Две недели такой работы, и я, несомненно, стану одним из 5–6 популярнейших в рабочем, в нашем Петрограде людей».

Вообще свою жизнь в водовороте событий лета 1917 г. Луначарский оценивал самыми яркими эпитетами: «…Живется мне по-прежнему хорошо. Время тревожное, даже, пожалуй, страшное, но глубоко прекрасное, торжественное и волнующее». Ему приходилось работать в самой гуще творческой элиты Петрограда, как раз с теми людьми, которые вскоре, всего лишь через полгода, начнут сотрудничать уже с новой, большевистской властью. И здесь связи Луначарского сыграют чуть ли не решающую роль. К примеру, на заседаниях редакции газеты «Новая жизнь» и сатирического журнала «Тачка» он встречался и сотрудничал еще в июле с А. М. Горьким, О. М. Бриком, В. В. Маяковским, А. Н. Бенуа, К. С. Петровым-Водкиным, И. И. Альтманом, З. И. Гржебиным. И не случайно, по воспоминаниям П. И. Лебедева-Полянского, еще в конце мая при его разговоре о будущем с Луначарским тот начал строить планы и предсказывать, что после победы пролетарской революции Ленин станет премьер-министром, Троцкий — министром иностранных дел, а он сам займется Министерством народного просвещения[78].

Это предсказание сбудется через полгода, но на удивление его контуры начнут оформляться еще раньше — накануне грозных событий 4 (17) июля 1917 г. Об этом рассказал в своих воспоминаниях Н. Н. Суханов (Гиммер), в прошлом эсер, после Февраля примкнувший к меньшевикам. По его утверждениям, сам Луначарский, который некоторое время жил с ним в одной квартире, рассказал «неизвестные и странные» детали об июльском восстании: «По словам Луначарского, Ленин в ночь на 4 июля, посылая в „Правду“ плакат с призывом к „мирной манифестации“, имел определенный план государственного переворота. Власть, фактически передаваемая в руки большевистского ЦК, официально должна быть воплощена в „советском“ министерстве из выдающихся и популярных большевиков. Пока что было намечено три министра: Ленин, Троцкий и Луначарский. Это правительство должно было немедленно издать декреты о мире и о земле, привлечь этим все симпатии миллионных масс столицы и провинций и закрепить этим свою власть. Такого рода соглашение было учинено между Лениным, Троцким и Луначарским…

Таков был рассказ Луначарского… Может быть, содержание этого рассказа не есть точно установленный исторический факт. Я мог забыть, перепутать, исказить рассказ. Луначарский мог „опоэтизировать“, перепутать, исказить действительность. Но установить точно и непреложно исторический факт — это дело историков, а я пишу мои личные мемуары»[79]. Далее Суханов вспоминал, что он по прошествии нескольких лет, видимо, в начале 1920 г., когда он активно писал свои воспоминания, «спросил об этом у другого кандидата в триумвиры, у Троцкого», и тот «решительно протестовал» против версии Луначарского, ссылаясь в том числе на «непригодность» того «для такого рода дел и конспирации».

Троцкий после этого во время проведения XI съезда РКП(б) направил Луначарскому записку, требуя пояснений, а тот отправил 30 марта 1920 г. письмо Суханову, опубликованное позже в его «Записках»: «Николай Николаевич! Вчера на съезде я получил от т. Троцкого следующую записку: „Н. Н. Суханов сказал мне, что в третьем томе его книги о революции содержится рассказ об июльских днях, причем он с Ваших слов и ссылаясь на Вас рассказывает, будто в июле мы трое (Ленин, вы и я) хотели захватить власть, поставив себе такую задачу?!?!?!“

Очевидно, Николай Николаевич, Вы впали в глубокое заблуждение, которое может иметь для Вас, как для историка, неприятный результат. Вообще ссылка на личные беседы — плохая документация. В данном случае, если Вы действительно только написали что-нибудь подобное, память ваша совершенно извратила соответственную нашу беседу. Конечно, ни т. Ленину, ни т. Троцкому, ни тем более мне не приходило в голову сговариваться о захвате власти, никакого даже намека отдельного на что-то вроде триумвирата не было… Все это говорилось только в виде взвешивания ситуации в частной беседе в горячий исторический момент. Очень прошу Вас принять во внимание это мое письмо при окончательном редактировании Вашей истории, дабы Вы сами не впали и других не ввели в заблуждение»[80].

Кто же был прав? Суханов или Луначарский? Был ли сам факт обсуждения «триумвирата»? Думается, что все-таки был. Ленин и большевики, планируя июльское выступление и ставя тогда вопрос о захвате власти в практическую плоскость, не могли не обсуждать состав будущего правительства, не столь важно, в каком составе — широком или узком. Да, Луначарский в тот период еще не стал особо доверенным лицом Ленина, но появление его в составе «триумвирата» могло представляться оправданным в силу его популярности (особенно в Петроградском Совете) и «известной умеренности», которые могли «смягчить» образ новой власти.

А слова Луначарского о том, что ему «не приходило в голову сговариваться о захвате власти», можно расценивать как проявление устойчивого сокрытия большевиками подоплеки июльских событий, которые долгое время оставались под спудом умолчания. Е. Фляйшхауэр, вскрывая тайные пружины июльских событий, подтверждала факт обсуждения раздела министерских постов в ночь на 3 июля, участие Троцкого и Луначарского в агитационных мероприятиях с призывами к восстанию на заводах и в казармах столицы 2 июля, а также их причастность к событиям 4 июля. Луначарский, к примеру, наряду с Лениным выступал в этот день перед восставшими с балкона особняка Кшесинской. Как он вспоминал об этом в 1927 г., «самым ярким воспоминанием моим за эти дни является, конечно, та вооруженная река матросов, солдат, пушек, обозов, госпиталей на колесах, которые длинной-длинной лентой проходили перед балконом так называемого дворца Кшесинской, на котором мы стояли»[81].

Как утверждала Фляйшхауэр, «то, что это вооруженное восстание вспыхнуло по воле большевиков, доказано однозначно, известна и его цель Таврический дворец, резиденция Петросовета, где на сей раз планировалось… передать „всю власть Советам“, которые в соответствии с предыдущими договоренностями или манипуляциями создадут свое „правительство доверия“ из Ленина, Троцкого и Луначарского. А после свержения Исполкома Советов следовало… вынудить уйти в отставку и само Временное правительство…»[82].

Сам же Луначарский проявлял в июльские дни, несмотря на его «пафосные воспоминания», довольно умеренную позицию. 5 (18) июля он писал жене: «Большевики и Троцкий на словах соглашаются, но на деле уступают стихии. А за ними уступаю и я. Может быть, страшный опыт 3–4 заставит людей оглянуться… Как ты нужна мне! Ты бы посоветовала мне. Я страшно верю твоему инстинкту… Увидимся ли мы? Вчера смерть носилась над Петербургом… Да сжалится судьба над человечеством и Россией». Еще через неделю, 13 (26) июля, описывая «мрачные», «апокалипсические, последние времена», Луначарский признавался жене: «Быть может, и я буду арестован по обвинению в „подстрекательстве“, или что-нибудь в этом роде. Но это не важно. Я готов отдать отчет за все, что делал. Был, есть и буду враг вооруженных авантюр, но был, есть и буду социал-демократ-интернационалист…»

Из этих слов следует, что вроде бы Луначарский выступал в июле против вооруженного восстания, но шел за Троцким и большевиками, мучился, страдал, готов был на жертвы и не мог сойти с пути революции. Для нас важен сам факт, что еще в июле 1917 г. его фигура намечалась в составе будущего правительства. И он не без оснований, хотя и с явным бравированием, писал жене о самом себе чуть позднее: «Произошло то, чего я хотел, о чем мечтал: я действительно популярный вождь пролетарских масс. Быть может, ни одно имя, кроме Троцкого и Ленина, не пользуется такой известностью и любовью. Но счастье, великое счастье быть передовым деятелем революции и горько!» А в октябре будущий нарком оценивал свою роль еще выше: «Пролетарско-солдатская аудитория признает и по-настоящему любит рядом с Троцким только меня. Интеллигенция же ненавидит Троцкого, а меня сильно выделяет из всех большевиков. В общем у меня недурное положение»[83].

Однако из этого, как это ни может показаться странным, Луначарский делал вывод о необходимости сосредоточиться именно на культурно-просветительской работе и скептически оценивал свои «министерские амбиции». 21 августа (3 сентября) он писал жене: «Как курьез, передаю тебе, что вчера циркулировал список социалистического министерства, в котором твой супруг фигурирует в качестве министра народного просвещения. Конечно, чепуха». Получается, что имя Анатолия Васильевича как будущего министра фигурировало тогда не только в большевистской, а и в более широкой социалистической среде, представители которой участвовали в разных составах Временного правительства. В этой связи интересным представляется эпизод, который имел место в Александринском театре, когда там перед труппой выступали с докладами о театральной политике от большевиков Луначарский, а от кадетов К. Д. Набоков и им обоим хлопали артисты. На вопрос, почему так происходит, один актер ответил: «Мы ведь не знаем, кто из вас двоих будет вскоре Министром просвещения, но смекаем, что один из вас…»[84]

В это время Луначарского ждало новое испытание, напомнившее ему, хотя и на полмесяца, тюремную эпопею ушедших лет. Он был арестован 22 июля (4 августа) и снова попал в «Кресты», где находился до 8 (21) августа. Еще 1 (14) июля начальник петроградской контрразведки Б. В. Никитин представил Временному правительству доклад, где говорилось о собранных его ведомством доказательствах государственной измены Ленина, его финансовой зависимости от германских властей и необходимости его немедленного ареста в силу готовящегося восстания вместе с 27 большевиками, в том числе Луначарским, Зиновьевым, Коллонтай, Семашко, Козловским, Ганецким, Е. М. Суменсон (двоюродной сестрой Ганецкого), Раскольниковым и другими. Причем Никитин знал, что доклад его станет известным большевикам в силу связи с ними министра земледелия эсера В. М. Чернова.

Напомним здесь очень важный факт: по сообщению В. Д. Бонч-Бруевича, вечером 4 (17) июля 1917 г. ему позвонил помощник министра юстиции Керенского прокурор Н. С. Каринский и предупредил о предстоящем аресте Ленина. Сам Керенский для доказательства этого факта, спасшего тогда Ленина от ареста, опубликовал в 1965 г. запись этого телефонного разговора.

Таинственную завесу над вопросом о том, почему начатое Временным правительством расследование «Дела по обвинению Ленина, Зиновьева и других в государственной измене» не было доведено до конца, приоткрыл еще Г. Катков в 1956 г. Выяснилось, что у социалистов, укреплявших свои позиции во Временном правительстве с помощью Керенского и заседавших в Советах, «рыльце тоже было в пушку». Они также, особенно до Февральской революции, получали средства на свою деятельность от германских политических кругов и не были заинтересованы в широкой огласке скандального дела, несмотря на их страстное желание дискредитировать большевиков.

Более того, дело против большевиков закончилось отставкой министра юстиции В. Н. Переверзева, стремившегося дать ему быстрый ход, решившего опубликовать некоторые документы в срочно изготовленных листовках и передавшего через журналистов Г. А. Алексинского и В. С. Панкратова материалы в печать. 5 (18) июля они были опубликованы в газете «Живое слово» и произвели эффект разорвавшейся бомбы, содействовав свертыванию неудавшегося восстания. Однако многие социалисты встали тогда на защиту Ленина как представителя «революционной демократии», а правительство принудило Переверзева к уходу «за преждевременное опубликование важного следственного материала». 7 (20) июля подал в отставку и премьер-министр князь Львов, уверенный, что теперь-то с большевизмом покончено. Однако он и многие другие просчитались.

Почетный президиум и президиум VI съезда РСДРП(б). Июль — август 1917 г. Плакат.

[Из открытых источников]

Ленин и его партия сумели тогда не только выстоять, но и, повернув репрессии против ее членов себе на пользу, укрепить свои позиции. 6 (19) июля Временное правительство издало закон о предании суду за государственную измену всех, кто во время войны призывает солдат и офицеров к неисполнению своего долга. Вечером того же дня на совещании большевиков на квартире М. В. Фофановой Ленин, держа в руках номер «Живого слова», заявил: «Если хоть один малейший факт о деньгах подтвердится, то было бы величайшей наивностью думать, что мы сможем избежать смертного приговора». Было решено ему и Зиновьеву скрыться, что и было сделано с переодеваниями и гримированием, сначала в Кронштадте, потом в Сестрорецке. В то же время другие большевики, в том числе Луначарский, подвергли себя риску ареста.

Документы предварительного судебного следствия, долгое время считавшиеся утерянными, впервые были обнаружены и выборочно описаны еще в 1990 г.[85] По этим данным, следственное дело состояло из 21 тома, из которых трех томов не оказалось, а другие три не были никак описаны. Имя Луначарского упоминалось в томе 7 с описанием материалов, изъятых при домашних обысках у него самого, Троцкого и Ленина (на квартире Елизаровых), а том 18 содержал допросы Луначарского и других арестованных[86]. Позднее, в 2012 г., «Следственное дело большевиков» частично было издано в двух книгах, и его подробное изучение еще ждет своего часа.

Плакат-объявление о лекции А. В. Луначарского «В царстве социализма», проведенной 11 (24) ноября 1917 г. в цирке «Модерн» в Петрограде.

[Из открытых источников]

Кстати, очень интересное свидетельство об этой истории оставил Мельгунов, который описал, как в сентябре 1917 г. в редакцию журнала «Голос минувшего» пришел автор этого журнала, в будущем видный советский деятель М. Н. Покровский, который на вопрос о «немецких деньгах» откровенно сказал: «Деньги дали немецкие социал-демократы на общие революционные цели». Свое признание он сопроводил осуждением всей ленинской тактики и заявил, что «не выходит из партии только потому, что намерен бороться внутри ее с опасным направлением». Учитывая серьезность таких заявлений, участники встречи решили ее запротоколировать. Однако Мельгунов был впоследствии при новой власти несколько раз арестован, этот протокол остался в его домашнем архиве в Москве, а Покровский потом всячески опровергал сообщения об этой истории в печати.

Преобразование Временного правительства в социалистическое, где Керенский, сохранив посты военного и морского министра, занял и кресло премьера, еще более ослабило натиск на большевиков: Керенский удалил от дел Никитина, были отменены поначалу приказы об арестах участников восстания с депутатской неприкосновенностью, отвергалась сама идея открытого судебного процесса над большевиками, к их защите подключились зарубежные социалисты и деятели культуры. В это время жена Луначарского написала, к примеру, письмо Р. Роллану о необходимости мобилизовать международную поддержку арестованному мужу и его товарищам: «В жизни бывают очень тяжелые минуты… Нужно поднять голос, воззвать к международному пролетариату, чтобы он пришел нам на помощь, чтобы он, наконец, проснулся…» Р. Роллан явно преувеличенно отметил в своем дневнике под рубрикой «Герои свободы», что Луначарский умирает «с голоду в тюрьме, где его пытаются принудительно использовать на военных работах». Он написал жене Луначарского письмо сочувствия и предпринял соответствующие шаги для поддержки арестованных большевиков.

В этой обстановке с 26 июля (8 августа) по 3 (16) августа прошел VI съезд РСДРП(б), на котором находившиеся в «Крестах» межрайонцы Троцкий и Луначарский вместе с Лениным, Каменевым, Зиновьевым и Коллонтай были избраны почетными председателями съезда. На нем без каких-либо заявлений и обсуждений было принято важное решение об объединении межрайонцев с большевиками. Межрайонцы Троцкий и М. С. Урицкий были избраны на съезде членами ЦК РСДРП(б), А. А. Иоффе, — кандидатом в члены ЦК, Луначарский же опять остался вне состава руководства партии.

Через некоторое время после завершения съезда под денежный залог были освобождены в разные сроки арестованные по нашумевшему делу Л. Д. Троцкий (3000 рублей залога), Л. С. Козловский (5000 рублей залога), Суменсон (15 000 рублей залога) и другие большевики. Следователь по особо важным делам П. А. Александров 5 августа принял постановление об освобождении Луначарского под залог 5000 рублей. Потом эта сумма была сокращена до 3000 рублей. Ее внесла «жительница Полоцка», видная революционерка Ф. И. Драбкина, занимавшая после Октября важные посты. 8 августа Луначарский вышел на свободу. Здесь свою роль сыграло то, что изъятые при его аресте 23 июля документы не содержали ничего важного и опасного для него.

Луначарский оценивал позднее обвинения, обрушившиеся против большевиков, как «одну из гнуснейших клевет против нас» и описал происходившее такими словами: «Владимиру Ильичу пришлось бежать, а нам, попавшим в руки Керенской полиции, сидеть в тюрьмах и разъяснять следователям, что мы не немецкие шпионы. Но весь этот мрачный фарс рассеялся, как облако смрада»[87].

Выйдя из тюрьмы, Луначарский ни в чем не бывало вновь с головой бросился в культурную работу, стараясь, как он говорил, «до некоторой степени уходить от политики». Избранный до этого в Петроградскую городскую думу, он становится товарищем городского головы, по нынешним понятиям вице-мэром столицы, отвечающим за всю культурную сферу жизни города. Параллельно он возглавляет культурно-просветительскую секцию Петроградской думы. Кроме того, его избирают во Временный совет Российской республики — Предпарламент, а от профсоюзов — в Государственную комиссию по народному образованию. 16 октября он открывает Первую общегородскую конференцию Пролеткульта, у истоков которого он стоял с самых первых дней, и выступает с докладом о задачах культурного движения пролетариата.

В середине сентября Анатолий Васильевич подводит итог сделанного: «…Хотя сил маловато, а препятствия чудовищно велики. Но главное — мы строим на вулкане. Хорошо то, что моя роль первой скрипки в культурно-просветительском деле получила широкое признание и среди большевиков, и в Советах вообще, и в Думе, и в пролетариате, и даже среди специалистов. Если буду жив и политика даст хоть какие-нибудь возможности культурной работы, то в этой области я создам немало ценного. Надеюсь, по крайней мере…»

Опять налицо предчувствие, которое сбудется через некоторое время: наркому просвещения действительно выпадет еще создать «немало ценного», и основой этого станет его упорная работа в культурной сфере еще до Октябрьского переворота, ведь он фактически в последние месяцы перед ним исполнял те же функции руководителя культурной жизни столицы, что и после революции, причем делал это и в городской управе, и в Думе, и в Петроградском Совете, при котором действовала Комиссия по вопросам искусства, возглавлявшаяся Горьким с участием Н. Е. Лансере, К. С. Петрова-Водкина, Г. Нарбута и других. Уже к осени при Исполкоме Совета насчитывалось около 120 литературно-художественных объединений, в том числе пролетарских. Интересно, что в это время с Луначарским в качестве его секретаря начала сотрудничать будущая «валькирия революции» Лариса Рейснер, занимавшаяся тогда журналистикой и ставшая впоследствии членом Петроградской комиссии по сохранности исторических ценностей и памятников искусства, в том числе Эрмитажа.

И такой конфликт внутри партии вскоре грянул в связи с известным заявлением в печати Каменева и Зиновьева о вооруженном восстании. Ленин заклеймил их как штрейкбрехеров, жаждал их наказания. Луначарский, как мы увидим далее, все-таки не перешел грань и остался в те дни рядом с Лениным. Главное его расхождение с ним заключалось в том, что спасение он видел в победе большевиков и Петроградского Совета, но при условии формирования «общедемократического» или «коалиционного правительства» с включением в него представителей меньшевиков и эсеров («Это — лучший исход», — писал он тогда), а не большевистского только по составу и программе. Отстаивая такую коалицию, он ставил себя в очень уязвимое положение, между тем понимая, что «второй съезд Советов должен был собраться, и мы уже знали, что… истинно революционная партия будет иметь большинство»[89].

Уже 27 октября (9 ноября) в очень важном письме жене Луначарский признался, во-первых, в неожиданности (а значит, и некоей удаленности от происходивших тогда процессов) для него свершившегося захвата власти, а во-вторых, в своих видах на формирование будущего правления и в боязни революционных эксцессов: «Ты, конечно, из газет знаешь все подробности переворота. Для меня он был неожиданным. Я, конечно, знал, что борьба за власть Советов будет иметь место, но что власть будет взята накануне съезда — это-то, я думаю, никто не знал… Переворот был сюрпризом и со стороны легкости, с которой он был произведен. Даже враги говорят: „Лихо“. Войска дисциплины не нарушают. Хотя в Зимнем дворце был все же разгром и эксцессы (убийств не было), за которые страшно и тяжко нести ответственность. Что же делать. Зато, быть может, это приближает мир…

Как-никак, а жертв чрезвычайно мало пока. Пока. С ужасом думаю, не будет ли их больше… Да, взять власть оказалось легко, но нести ее!.. Даже собрав все силы, Россия, быть может, не вышла бы из этого ужаса, а мы должны спасти ее одними большевистскими силами. Детка, положение страшно опасно и ответственно. Повторяю — несколько дней до конца. Выходом была бы демократическая коалиция. Я, Зиновьев, Каменев, Рыков за нее. Ленин, Троцкий — против. За нее „Новая Жизнь“, меньшевики-интернационалисты, но оборонцы — наши бешеные враги, думаю, что они так же мало способны пойти на компромисс, как наши левые большевики»[90].

Накануне переворота Луначарский, как и многие большевики, сильно колебался (интересно, что похожие колебания были тогда даже у Сталина): брать ли партии власть или подождать развертывания дальнейших событий? Он постоянно выступал на митингах и собраниях, в том числе в Финляндском полку, в цирке «Модерн», в Петроградской городской думе. В решающий день 25 октября он днем выступал в актовом зале Смольного на экстренном заседании Петросовета о сложившейся ситуации и, что очень показательно, в преддверии восстания обратился в ВРК с просьбой обеспечить охрану столичных театров, музеев и художественных коллекций. Этот призыв был принят ВРК к исполнению. В этот же день Луначарский встречался с американскими писателями Джоном Ридом и А. Р. Вильямсом, а в 21.00 участвовал в заседании фракции большевиков съезда Советов во главе с Лениным, где обсуждалась дальнейшая программа действий.

Атмосферу, царившую тогда в Смольном, нарком описал в 1918 г. в очерке «Смольный в великую ночь» такими яркими словами: «Весь Смольныи ярко освещен. Возбужденные толпы народа снуют по всем его коридорам… Вспоминаешь, как какую-то особенную музыку, как какой-то особенный психологическии запах, эту тогдашнюю взрывчатую атмосферу. Это были часы, в которые все казалось гигантским и в которые все висело на волоске, часы и каждая минута которых приносили с собои огромные известия… Кто пережил это, тот никогда этого не забудет, для того Смольный останется центром его жизни».

Совет народных комиссаров, избранный на II Всероссийском съезде Советов. Плакат.

[Из открытых источников]

Вскоре наступил апофеоз: на II съезде Советов именно Луначарский, который был выбран в президиум съезда от большевиков наряду с Троцким и Каменевым, а потом и Лениным, как это ни удивительно, зачитал воззвание «Рабочим, солдатам и крестьянам» о взятии власти, которое станет первым постановлением съезда в ряду 11 постановлений и декретов, в том числе Декрета о мире и Декрета о земле. И это произошло после 3 часов утра, а в 5 часов утра 26 октября 1917 г. воззвание было принято съездом. Конечно, Луначарский никогда не мог забыть тот момент, когда он провозгласил, прерывая постоянные бурные овации: «Опираясь на волю громадного большинства рабочих, солдат и крестьян, опираясь на совершившееся в Петрограде победоносное восстание рабочих и гарнизона, Съезд берет власть в свои руки. Временное правительство низложено. Большинство членов Временного правительства уже арестовано… Съезд постановляет: вся власть на местах переходит к Советам Рабочих, Солдатских и Крестьянских депутатов, которые и должны обеспечить действительный революционный порядок». Такую честь Луначарский заслужил своей популярностью в партии, в Советах и своим ораторским мастерством. Однако этим все не ограничилось. Почти ровно через сутки, в 1 час 30 минут ночи 27 октября, на съезде Л. Б. Каменев объявил образование вплоть до Учредительного собрания Временного рабочего и крестьянского правительства, которое будет именоваться Советом народных комиссаров, и предложил утвердить его в составе председателя Совета В. И. Ленина и 14 наркомов, причем Наркомат по военным и морским делам представляли 3 человека, а кандидатура наркома по железнодорожным делам временно не обсуждалась. Луначарский сразу предлагался на пост наркома народного просвещения.

Несмотря на противодействие оппонентов, возражавших преимущественно именно против однородно-большевистского состава правительства, предложенный состав Совнаркома был утвержден подавляющим большинством голосов. А вот в состав избранного ЦИКа второго созыва в составе 101 человека Луначарский не вошел, хотя многие его товарищи по партии и наркомы попали в этот список. Видимо, он сам к этому не стремился, хотя впоследствии не единожды входил в состав ЦИКа.

Вопрос о составе правительства рассматривался сначала на заседании ЦК РСДРП(б) под руководством Ленина еще в ночь с 24 на 25 октября, как писал Луначарский, «в какой-то комнатушке Смольного, где стулья были забросаны пальто и шапками, где все теснились вокруг плохо освещенного стола», а потом еще 26 октября. Если верить словам Анатолия Васильевича, что подобрать членов будущего Совнаркома — «руководителей обновленной России» — было нелегко, он активно участвовал в обсуждении кандидатур наркомов именно с Лениным. Ему казалось, что «выбор слишком случаен, я все боялся слишком большого несоответствия между гигантскими задачами и выбираемыми людьми, которых я хорошо знал и которые казались мне не подготовленными для той или другой специальности. Ленин досадливо отмахивался от меня и в то же время с улыбкой говорил: „Пока — там посмотрим — нужны ответственные люди на все посты; если окажутся негодными — сумеем переменить“».

И Луначарский оказался одним из самых пожилых — 42 года (Ленину было 47, Сталину — почти 39, Троцкому — 38 лет) — и самых образованных среди наркомов, а также, как показала дальнейшая практика, одним из самых подготовленных к своей должности, ведь он единственный из первого состава Советского правительства почти 12 лет оставался наркомом. При этом важно, что назначение его на важный пост он оценил как своеобразную «индульгенцию» от своих «прошлых грехов и ошибок». Это ему пришлось не раз высказывать во время нападок на него в конце 1920-х гг.: «Я смею думать, что когда Центральный Комитет, руководимый Лениным, после Октябрьской революции, в подготовке которой я принимал посильное участие, призвал меня в Совнарком и поручил мне такой ответственный в культурном отношении наркомат, как Наркомат просвещения, то сделано это было постольку, поскольку признали, что от прежних моих заблуждений во всем существенном и главном я сумел уже освободиться».

Однако уже в первые дни новой власти Луначарскому пришлось сделать свой нелегкий выбор: отстаивать ли и далее «коалиционное» правительство, уйти ли из состава СНК и как относиться при этом к нарастанию революционного насилия? Уже 28 октября (10 ноября) в связи с распространившимися ложными слухами о расстреле красногвардейцами юнкеров в Петропавловской крепости Луначарский писал жене: «Конечно, чем дальше, тем хуже. Положение тяжелое… Накануне мы отменили смертную казнь. Если бы правительство не имело сил пресечь в корне самочинные смертные казни, — я не смог бы оставаться в нем. Уходить же мне в такой час страшнее, чем погибнуть вместе с ним, но разделять ответственность за террор я не буду… Я пойду с товарищами по правительству до конца. Но лучше сдача, чем террор. В террористическом правительстве я не стану участвовать. Я отойду и буду ждать, что пошлет судьба. К счастью, слух о расстреле юнкеров оказался вымыслом. Лучше самая большая беда, чем малая вина. Каким кольцом ненависти мы окружены! Как тяжело…»[91]

Луначарского больше всего пугает не гибель «вместе с правительством», а именно использование им мер насилия. То же самое он повторяет в письме жене уже на следующий день, как бы определяя программу действий в условиях обострения борьбы: «Нависла какая-то тревога… Одни мы ничего не сумеем наладить. Сойдутся ли социалисты на чисто демократическом министерстве?.. К тому же я глубоко не сочувствую некоторым мерам. Например, длительному запрещению не только буржуазной, но и социалистической печати. Правда, поведение ее по отношению к нам погромное. Но страшно и тяжко, даже в исключительное время, быть ответственным за меры насилия.

Эксцессов пока никаких, им нет никаких шор. Но их я боюсь больше всего. Больше смерти! Погибнуть за нашу программу — достойно. Но прослыть виновником безобразий и насилий — ужасно… Могу легко оказаться в тюрьме… Пусть сорвемся: декреты о мире, земле и контроле над производством — народ не забудет»[92].

Интересно, что сыну Анатолию Луначарский приписал в конце этого письма несколько слов на французском языке, ведь сын почти не говорил и не читал по-русски: «Тото, твой папа теперь министр! Ты — рад? Но главное всегда то, что я твой отец, и то, что ты меня любишь». В это время Луначарский действительно беспокоится о судьбе своей семьи и, думая о возможной трагедии, «насчет денег, в случае несчастья» советовал обратиться к его брату Николаю, у которого оставались еще деньги от наследства.

Еще через четыре дня Луначарский выступил в «Известиях» с признанием своей ошибки и объяснением случившегося: «В тяжелую минуту, когда до меня дошли (притом, как рассказ очевидца) вести о страшном разгроме памятников в Москве, я решил уйти с поста комиссара, который непосредственно отвечает за художественное достояние народа. Этим я хотел подчеркнуть весь ужас создавшегося в этом отношении положения. Но, конечно, я никуда не ушел бы от борьбы вообще. Дела в Москве оказались не так плохи».

Далее Луначарский сослался на «огорчение» и осуждение его поступка представителями пролетариата, которые переживали: «Окажутся ли на высоте положения партийные интеллигенты, составляющие их штаб?» Он, «во многом согласный с правыми большевиками», тем не менее не мог, имея в виду выход из ЦК партии и СНК Каменева, Зиновьева, Рыкова, Милютина и Ногина, «не осудить прямого неподчинения решениям подавляющего большинства организованного пролетариата в Петрограде», заявил, что «мы не смеем дезорганизовывать тот центральный государственный аппарат, количественно и так слабый», и что он «лично остается в рядах Первого рабочего и крестьянского правительства»[96].

Что касается разрушений в Москве, то Луначарский при посещении столицы в начале декабря 1917 г., единственный раз в этом году всего на 3 дня, специально изучил этот вопрос и пришел к выводу о явной преувеличенности слухов. Впоследствии нарком лично занимался вопросами ремонта и реставрации кремлевских зданий, смягчая «грехи» первых дней революции. Уже 4 января 1918 г. он вынес на рассмотрение СНК под председательством Ленина вопрос «Починка Кремля», и на следующем заседании СНК, 14 января, было принято решение об ассигновании средств на ремонтные работы, которые вскоре, в связи с переездом в Москву правительства, еще более ускорятся. А 5 января 1918 г. нарком подписал распоряжение об объявлении Московского Кремля собственностью республики, что предполагало особую ответственность за сохранность сооружений, памятников, соборов и монастырей на территории Кремля.

Поступок Луначарского с отставкой, хоть он и быстро одумался, вызвал резкую критику в большевистской среде. Бухарин обрушился на всех подавших в отставку наркомов, назвав их «дезертирами революции» и заявив, что «время „слюнявой“ власти прошло». Агрессивнее всех выступил 7 (20) ноября в газете «Социал-демократ», издававшейся в Москве, Емельян Ярославский, который и впоследствии будет не раз нападать на наркома: «В нашей собственной среде нашелся истерический интеллигент, который, не попытавшись даже установить точно истину, заверещал: „не могу, не могу!“… Мы знаем цену таким людям: они покидают нас каждый раз, когда особенно нужны силы, в минуты решительной борьбы они уходят от нас. Они революцию хотели бы видеть, разодетой в светлые ризы, в перчатках хотели бы они совершить ее, не запачкав порохом свои холеные руки…»

Старый партийный товарищ Луначарского Богданов в письме к нему от 19 ноября (2 декабря) не преминул обратить внимание на этот злобный выпад, характеризующий атмосферу в партии большевиков: «На другой день после того, как ты закричал „не могу!“, один из твоих ближайших товарищей, Емельян Ярославский печатает в „Социал-Демократе“ статью об „истерических интеллигентах“… Таково товарищеское уважение. Это пролетарий? Нет, это грубый солдат, который целуется с товарищами по казарме, пока пьют вместе денатурат, а чуть несогласие — матерщина и штык в живот. Я в такой атмосфере жить и работать не мог бы».

В это время Богданов отклонил предложение Луначарского занять ответственный пост в Наркомпросе: «Я ничего не имею против того, что сдачу социализма солдатчине выполняют грубый шахматист Ленин, самовлюбленный актер Троцкий. Мне грустно, что в это дело ввязался ты, во-1), потому что для тебя разочарование будет много хуже, чем для тех; во-2), потому что ты мог бы делать другое, не менее необходимое, но более прочное, хотя в данный момент менее заметное дело, — делать его, не изменяя себе… Был бы рад, если бы ты вернулся к рабочему социализму. Боюсь, случай упущен. Положение часто сильнее логики».

Богданов, сосредоточившийся тогда на работе в Пролеткульте, оказался прав: «случай был упущен». Луначарский окончательно присягнул Ленину, и ему придется долго смиряться с «линией партии», следовать за ней, хотя и выступать против некоторых ее «завихрений». При этом он был обречен постоянно слышать обвинения со стороны деятелей культуры, ругавших его так же, как Борис Зайцев, встречавшийся во Флоренции с наркомом еще до революции и опубликовавший «Открытое письмо А. В. Луначарскому» в ноябре 1917 г.: «Прошло десять лет. Ныне, игрой фатальных общественных сил, вы сделались „министром“. В вашем письме-крике о выходе из „правительства“, — письме, связанном с вестями о разрушении Кремля, насилиями и террором вашей партии, я как будто почувствовал того человека, с которым был знаком. Я не удивился, что вы пожалели сокровища Эрмитажа, кремлевские башни, дворцы, зубцы на стенах, напоминающие Castel Vecchio в Вероне.

Но это была минута. Вы опомнились и на другой же день вернулись. Вы не протестовали против цензуры социалистических газет, против принятого центральным комитетом вашей партии решения о закрытии всех „буржуазных“ газет — вы, русский писатель!.. Нельзя быть писателем и дружить с полицейским. Сколь ни печально и ни тяжело это, все же должен признать, что с такими „литераторами“, как вы, мы, настоящие русские писатели, годами работающие под стягом искусства, просвещения, поэзии — общего ничего иметь не можем… За вами — штыки и солдаты, могущие арестовать любого из нас, без суда и следствия держать в тюрьме. За нами — традиция великой русской литературы, дух истинной свободы и правды»[97].

Луначарский, пережив драматическую коллизию, остался в правительстве, а в это время его состав начал «сыпаться». Из-за споров по поводу однопартийного состава Совнаркома примерно в эти же дни из него вышли наркомы внутренних дел А. И. Рыков, по делам торговли и промышленности В. П. Ногин и земледелия В. П. Милютин, их поддержали, но пока не вышли из СНК наркомы труда А. Г. Шляпников и по продовольствию И. А. Теодорович, так и не приступили к исполнению своих обязанностей и были заменены нарком финансов И. И. Скворцов-Степанов и юстиции Г. И. Оппоков-Ломов, на фронт убыли В. А. Антонов-Овсеенко и Н. В. Крыленко. Были учреждены еще 4 наркомата с новыми руководителями. Постепенно налаживалось сотрудничество большевиков с левыми эсерами, что не мог не приветствовать Луначарский. Во все коллегии при СНК вводились представители этой партии, 24 ноября в его составе появился новый нарком земледелия левый эсер А. Л. Колегаев, а в декабре в него вошло еще семь левых эсеров, в том числе два без портфеля.

В драматический первый месяц революции наркому многое не нравилось в политике большевиков: и отдаление их от «умеренных социалистов», и запрет оппозиционной печати, и «масса грубых ошибок», «большевистских военных бурбонов», и необходимость брать на себя ответственность «за меры насилия». «История совершается и еще долго будет совершаться среди крови и слез. Изменить это положение вещей никто не в состоянии» — такое умозаключение, сделанное позднее Луначарским, будет сопровождать его до конца жизни. «Тяжелый крестный путь в гору. Власть все еще носит на большую половину призрачный характер», — признавался он в одном из писем жене, но, как это было и в середине 1917 г., он старался добиться «положительных итогов» именно в «культурном отношении». И именно эта сосредоточенность на делах наркомата, а не участие в политических баталиях, по-видимому, отвлекли его от дальнейших шагов в партийном противостоянии. А заниматься новоиспеченному наркому было чем. «Подумай, что это за какая-то прямо нелепая сказка, — писал он жене 16 (29) ноября, — ведь я фактически заведую всеми дворцами царей, всеми музеями, а придется — всеми государственными театрами и стать во главе культурной работы во всей стране. И все понемногу налаживается, но мое личное отношение с министерствами очень симпатичное, и многое заставляет думать, что я таки упрочусь и превращусь в совершенно правильного „министра“. Пока — хлопот полный рот».

Нарком, закрывая глаза на критику с разных сторон и ужасы революции, нацелился на серьезную культурную работу. В этот период, по сообщениям Луначарского, он уже постоянно общался с А. Н. Бенуа, с В. В. Маяковским, О. Бриком, М. А. Рейснером и другими интеллигентами, фактически не имея постоянных друзей и «избегая», по его словам, Горького и Андрееву — «теперь они злые враги нашего „режима“». И постепенно Луначарский стал ощущать себя неким «примирителем», «Дон Кихотом революции», который призван смягчать трения и коллизии смутного времени.

Билет для входа в Смольный (№ 418) на имя А. В. Луначарского, выданный от имени Петроградского Совета рабочих и красноармейских депутатов.

[Из открытых источников]

Луначарский был в то время, по его словам, «страшно исхудавшим» и уставшим (по характеристике Джона Рида, видевшего его в то время, это был «худощавый, похожий на студента, с чутким лицом художника» человек). Поселившись на время в квартире своего старого партийного товарища, будущего советского кинодеятеля Д. И. Лещенко, на Глазовской улице Петрограда, Луначарский стал особенно тяготиться разлукой с женой и сыном, предпринимая шаги для их возвращения. В письме жене от 26 ноября (9 декабря) он настаивал: «Надо тебе и Тото ехать сюда как можно скорее. С первой оказией… Как мы устроимся — это обсудим, но терпеть дальше невыносимо. Останусь ли народным комиссаром (министром) или нет, но небольшими отчислениями от рефератов и литературной работой я всегда смогу заработать около 1000 рублей. Ты тоже стала бы работать… С квартирой, деньгами как-нибудь устроимся. На 1000 р. жить вполне можно, а 1000 р. в самом худшем случае мы заработаем. Если останусь министром, то полагается квартира. Конечно, мы будем брать квартиры непролетарские на нашу семью — не более 3 комнат из апартаментов „буржуазного министра“. Если не буду — то ещё лучше. Дела все равно по горло. За портфель, конечно, не держусь: без него в миллион раз сподручнее».

Вряд ли Луначарский мог «рисоваться» перед женой своей готовностью остаться без портфеля, но надеялся он и на «блага», полагающиеся наркому. В начале 1918 г. жена с сыном все-таки приехали в Петроград к мужу и отцу, который постарался наладить общий быт, но пока еще не очень успешно. В жизни первого наркома просвещения Страны Советов начинался самый ответственный и интересный период жизни.

К концу 1917 г. ситуация стала немного улучшатся. В письме к жене нарком признается: «Значительно улучшается отношение интеллигенции ко мне лично. Конечно, клеветы и грязи еще предостаточно, и идет дикая забастовка учителей. Но, с другой стороны, на днях готовится митинг с участием выдающихся интеллигентских сил, которые будут выступать вместе со мной… Народный дом, Михайловский театр, технический персонал государственных театров и солисты Мариинского театра меня признали, и дело это, надеюсь, пойдет и дальше».

Что же было сделано за прошедшее время? Очень многое. Начинать пришлось с создания аппарата новой власти в сфере культуры и просвещения. И здесь первоначально значительная роль отводилась демократизации власти. Государственной комиссии по просвещению, учрежденной декретом ВЦИК и СНК 9 (22) ноября 1917 г., предстояло осуществлять общее руководство народным просвещением и выполнять все функции Министерства просвещения. Она должна была состоять из представителей различных выборных организаций, включая ВЦИК, Государственный комитет по народному образованию, Всероссийский учительский союз, Академический союз, Центральный совет профсоюзов, ЦК пролеткультов и творческие союзы деятелей искусств. Председателем комиссии назначался нарком просвещения, в ее состав предполагалось включить заведующих 15 отделов по различным областям культуры — от школьного и высшего образования до отделов науки и искусства. Сами же отделы должны были создаваться при Наркомпросе, что создавало первое время путаницу: кто из этих органов важнее и кто за что отвечает.

Процесс создания Государственной комиссии по просвещению затянулся на несколько месяцев, прежде всего в связи с тем, что огромное количество либерально настроенных интеллигентов стали на путь открытого саботажа мероприятий Советского правительства. Уже в середине ноября 1917 г. стало ясно, что многие организации отказываются от сотрудничества, как, например, Всероссийский учительский союз, который возглавлялся меньшевиками и эсерами и объявил бойкот новой власти. Чиновники министерства, которые по замыслу Луначарского должны были играть «роль исполнительного аппарата при Государственной комиссии по просвещению», покинули ведомство, полностью дезорганизовав производство.

«Я помню, — писала позднее Крупская, — как мы „брали власть“ в Министерстве народного просвещения. Анатолий Васильевич Луначарский и мы, небольшая горстка партийцев, направились в здание министерства, находившееся у Чернышева моста. Около министерства был пост саботажников… В министерстве никаких служащих, кроме курьеров да уборщиц, не оказалось. Мы походили по пустым комнатам — на столах лежали неубранные бумаги. Решено было, что Анатолий Васильевич скажет речь техническому персоналу, что и было сделано».

Об этой же истории сам Луначарский рассказал забавные подробности: «Мы приехали на нескольких автомобилях гуськом. От всякого участия воинских сил я наотрез отказался… Однако оказалось, что никакого сопротивления нам оказано не было. Наоборот, группа приблизительно в полсотни лиц стала на лестницу у подъезда министерства и довольно шумным „ура“ приветствовала наркома и его коллегию. Мы прошли по совершенно пустым комнатам в кабинет министерства и устроили там первое заседание. Я произнес речь моим товарищам и собравшемуся низшему техническому персоналу…»[101]

В ноябре 1917 г. ситуация, по словам Луначарского, действительно была «жуткая»: «Надо управлять народным просвещением гигантской страны, а чиновников-то никаких нет!.. Я старался как можно скорее найти новый персонал, который мог бы заменить старый… Я обратился с особым, одобренным на одном из заседании тогдашнего ВЦИК, обращением к… Комитету по народному образованию… При личной встрече председатель этого комитета… отказался подать мне руку, как врагу отечества… (по иронии судьбы этот комитет тогда возглавлял педагог, народный социалист с созвучной для наркома фамилией В. И. Чарнолуский, которого позднее нарком будет спасать от высылки из страны. — С. Д.). В Наркомпросе началась жизнь, сначала не очень громкая. Заседала коллегия, члены коллегии завладели соответствующими кабинетами… Персонал рос, но сравнительно медленно… Конечно, многое в первое время было убого, робко, но в то же время это были дни колоссального по своей широте творческого размаха».

Дело осложнялось тем, что Комитету общественной безопасности и Союзу союзов служащих государственных учреждений Петрограда удалось собрать значительные суммы для выплаты жалованья служащим, поддерживавшим саботаж. Уже 20 ноября (3 декабря) Совнарком вынужден был издать декрет о роспуске Государственного комитета по народному образованию, созданного еще при Временном правительстве. Из состава комиссии были исключены и другие антисоветски настроенные организации, преодолевая саботаж министерских работников, делопроизводство все больше брал в свои руки Наркомпрос. Его первое постановление за подписями Ленина и Луначарского было принято 11 (24) декабря, при этом рядом с названием наркомата в скобках еще указывалось «бывшее министерство народного образования». В конце декабря правительственными комиссарами при Наркомпросе были утверждены в СНК Н. К. Крупская, П. И. Лебедев-Полянский, В. М. Познер, Л. Р. Менжинская, И. Б. Рогальский. Секретарем был назначен Д. И. Лещенко, а помощником наркома Г. Д. Закс.

Как позднее вспоминал Луначарский, «это была полная разруха центрального аппарата… Это было тяжелое и невероятно мучительное состояние, когда нельзя было ничего сделать в ответ на получающиеся сотни телеграмм, что учительство голодает и что школы закрываются, когда здесь, в Петрограде, нельзя было войти ни в одну школу, учителей-интернационалистов травили… Была даже попытка к устройству подпольного Комиссариата Народного Просвещения рядом с нашим и к этому комиссариату учительство тяготело больше, чем к нам».

25 декабря Луначарский в письме к жене упомянул о той особенности, что в Наркомпросе работают многие жены вождей революции, в том числе жена Л. Б. Каменева и сестра Троцкого Л. Д. Троцкая, а также жена. В. Д. Бонч-Бруевича В. М. Величкина, заведовавшая школьно-санитарным делом. Нарком писал жене: «Когда же приедешь тебе сейчас же надо отыскать себе работу в моем министерстве». Так в итоге и получилось.

Главным в этот период для Луначарского была работа, как он писал, «по приручению интеллигенции». В дело здесь шли и его обращения к ее представителям через газеты с предложением прийти на прием в Зимний дворец, где располагалась канцелярия наркома, или в Смольный, где поначалу работал «отдел просвещения», и выступления наркома в разных аудиториях, в том числе перед многочисленной публикой в цирке «Модерн» с отчетами о деятельности наркомата по рекомендации Ленина. 13 (26) ноября нарком писал об этом жене: «Вчера я делал мой первый… отчет народного комиссара народу. Было 5000 человек; какая близость, какое единение, какая овация, сколько любви!!»

Шли в ход и демонстрации в поддержку новой власти. Одна из самых мощных состоялась 30 декабря 1917 г. (12 января 1918 г.). Луначарский писал жене: «Вчерашний день принадлежал к числу счастливейших. Демонстрация наша была решена всего за день… В демонстрации приняло участие не менее полумиллиона людей!.. Сегодня пришли сказать мне, что Ал. Блок, Мейерхольд, Петров-Водкин и Рюрик Ивнев устраивают митинг на тему: „Народные комиссары — представители подлинных масс. Интеллигенция, возвращайся на службу народу!“ Все это очень недурно».

Пока в поддержку Советской власти высказывались только единицы. Так, на заседании Союза деятелей искусства в ноябре из 70 присутствующих только двое отнеслись благожелательно к предложению Луначарского о сотрудничестве: архитектор А. А. Стаборовский и поэт В. В. Маяковский, заявивший: «Нужно приветствовать новую власть и войти с ней в контакт». Сразу отметим, что «факт прекращения саботажа в области народного культурно-просветительного дела» и удовлетворительной работы Наркомпроса в этом отношении был зафиксирован только в середине апреля 1918 г. на заседании ВЦИК после доклада Луначарского.

Писатель Рюрик Ивнев, с энтузиазмом бросившийся на помощь новой власти, так описал причуды первых месяцев революции, когда можно было запросто в одночасье стать секретарем наркома: «Чем глубже я узнавал Анатолия Васильевича, тем больше изумлялся его работоспособности, эрудиции, остроумию и необыкновенной доброжелательности при строгой принципиальности». Ивнев оставил очень много важных или просто интересных деталей своей работы с Луначарским: то, как нарком сначала жил на Большом проспекте Петроградской стороны в небольшой трехкомнатной квартире, где у него постоянно толпился народ, а потом переехал на Литейный проспект; то, как Ивнев без оформления в штат наркомата и получения зарплаты выполнял различные поручения наркома и при этом мог пользоваться парным дворцовым экипажем из Конюшенной базы Зимнего дворца; то, как Ивнев получил в холода в награду перчатки, которые выписать можно было только после оформления заявления за подписью наркома и начальника канцелярии, которым тогда был будущий писатель К. А. Федин.

А. В. Луначарский. 1 января 1918 г.

[РИА Новости]

По свидетельству Ивнева, «Лариса Рейснер одно время была секретаршей у Луначарского. Когда она заболела, Луначарский меня привез в Зимний дворец. Вход был с набережной. Там у него было две комнаты: в одной — кабинет, в другой — приемная. И столовая еще была, куда в известные часы царские лакеи, в перчатках, подавали завтраки всем сотрудникам советским. Ели за круглым столом, подавались обыкновенные вещи, но сервировка была прекрасная».

Очень интересные замечания о Луначарском в первые месяцы его деятельности, когда он делал все, чтобы заручиться поддержкой интеллигенции, оставил Корней Чуковский: «14 февраля 1918. У Луначарского… Он лоснится от самодовольства. Услужить кому-нибудь, сделать одолжение — для него ничего приятнее! Он мерещится себе как некое всесильное благостное существо — источающее на всех благодать… В Министерстве Просвещения Луначарский запаздывает на приемы, заговорится с кем-нибудь одним, а остальные жди по часам. Портрет царя у него в кабинете — из либерализма — не завешен. Вызывает он посетителей по двое. Сажает их по обеим сторонам. И покуда говорит с одним, другому предоставляется восхищаться государственною мудростью Анатолия Васильевича… Кокетство наивное и безобидное»[102].

Оставил Чуковский и приметы семейной жизни Луначарского тех дней: «Живет он в доме Армии и Флота — в паршивенькой квартирке — наискосок от дома Мурузи, по гнусной лестнице. На двери бумага (роскошная, английская): „Здесь приема нет. Прием тогда-то от такого-то часа в Зимнем Дворце, тогда-то в Министерстве Просвещения и т. д.“. Но публика на бумажку никакого внимания, — так и прет к нему в двери, — и артисты Имп. Театров, и бывш. эмигранты, и прожектеры, и срыватели легкой деньги, и милые поэты из народа, и чиновники, и солдаты — все — к ужасу его сварливой служанки, которая громко бушует при каждом новом звонке. „Ведь написано“. И тут же бегает его сынок Тотоша, избалованный хорошенький крикун, который — ни слова по-русски, все по-французски, и министериабельно простая мадам Луначарская — все это хаотично, добродушно, наивно, как в водевиле».

Справедливости ради следует отметить, что Чуковский постепенно изменил свое отношение к Луначарскому. В своем дневнике 15 октября 1918 г. он записал: «Он вообще мне в последнее время нравится больше — его невероятная работоспособность, всегдашнее благодушие, сверхъестественная доброта, беспомощная, ангельски-кроткая — делают всякую насмешку над ним цинической и вульгарной. Над ним так же стыдно смеяться, как над больным или ребенком. Недавно только я почувствовал, какое у него большое сердце». Позднее такие же слова о своем отношении к Луначарскому К. И. Чуковский высказал в письме И. Е. Репину: «Я уверен, что Вы полюбили бы его, как скромного и милого человека. У него есть много недостатков, но он действительно добрый, талантливый, простой»[103].

Долгие годы Луначарского сопровождали разговоры о его «неорганизованности», «рассеянности», которые исходили, как правило, от людей, не знавших о масштабах его ежедневной деятельности. Если просто перечислить, что успел реально сделать нарком на своем посту только за два последних месяца 1917 г., то подобные обвинения покажутся просто надуманными. Не считая, к примеру, выступлений на митингах, работы с пролетарскими культурно-просветительными организациями, когда нарком был избран почетным председателем ЦК Пролеткульта, участия в заседаниях СНК, ВЦИКа, Петросовета, или его привлечения к подготовке разрабатывавшегося задолго до этого введения нового календаря и нового правописания (тогда появились такие стихи Д. Бедного: «Наркомпрос наш пролетарский, / Наш товарищ Луначарский, / Ополчился против „ять“…»), его постоянная деятельность была наполнена почти ежедневными заседаниями с аппаратом создававшегося Наркомпроса.

С 21 ноября (3 декабря) 1917 по 20 марта 1918 г. было проведено 50 (!) заседаний Государственной комиссии по просвещению, являвшейся в это время фактически коллегией Наркомпроса, с рассмотрением сотен конкретных вопросов культурной политики. Постепенно именно руководящие работники Наркомпроса, в том числе заведующие отделами, стали составлять основной состав комиссии.

С января 1918 г. стала даже оформляться так называемая Малая государственная комиссия для решения более мелких практических дел просвещения, и после переезда Советского правительства в Москву она начала свою постоянную деятельность, пока ее функции не перешли окончательно к коллегии Наркомпроса, которая была утверждена 18 июня 1918 г. решением Совнаркома. В ее состав вошли А. В. Луначарский, Н. К. Крупская, П. Н. Лепешинский, В. М. Познер, Д. Б. Рязанов, П. К. Штернберг. Государственная комиссия по просвещению уже в новом составе, с привлечением представителей разных организаций, продолжала какое-то время существовать скорее как руководящий, законодательный, чем исполнительный орган. Позже все функции управления культурными процессами перешли окончательно к окрепшему Наркомпросу, и в 1919 г. деятельность этой комиссии фактически прекратилась.

К середине 1918 г. структура Наркомпроса, очень громоздкая, неповоротливая, соответствующая тем многочисленным сферам деятельности наркомата, которые, конечно, осложняли работу и его руководства, и особенно Луначарского, сложилась почти окончательно. 6 июля 1918 года коллегия Наркомпроса по предложению Покровского приняла решение о группировке родственных отделов наркомата по пяти секциям. Школьная секция объединила девять отделов: единой трудовой школы, школьной политики, реформы школы, подготовки учителей, переходящих учебных заведений, высших учебных заведений, профессионально-технического образования, дошкольного воспитания и школьно-санитарный. Внешкольная секция состояла из отделов внешкольного образования, отдела пролеткульта и кинематографического. В художественной секции были сосредоточены отделы, ведавшие вопросами искусства: изобразительных искусств, театральный, государственных театров, музыкальный, по делам музеев и охраны памятников старины и литературно-издательский. В состав научной секции вошли отделы научный, статистический, библиотечный и главное управление архивным делом. Пятая секция объединила весь технический аппарат наркомата, состоявший из отделов управления делами, финансового и издательского.

Как видим, именно огромный круг задач, возложенный на Наркомпрос, порождал сложности управления этим «организмом», тем более что Луначарский постоянно брал на себя и дополнительные функции, как, например, руководство художественной секцией или литературным отделом или редактирование журналов. К 1 сентября 1918 г. в личном составе Наркомпроса числилось уже 1230 человек. Проведенные исследования этого состава показывают, что более 750 человек составлял делопроизводственный и обслуживающий персонал, 145 человек были специалисты, 161 человек — средний руководящий состав и 45 — высший руководящий состав. Важно, что более 82 % служащих Наркомпроса имели высшее или среднее образование, а 27,4 % были членами РКП(б).

Получилось, что создание Наркомпроса, проходившее в условиях саботажа интеллигенции, потребовало формирования ведомства фактически с нуля, за счет колоссальных усилий, в том числе Луначарского, которому удалось своим авторитетом, настойчивостью и особым подходом постепенно привлечь к работе в Наркомпросе многих выдающихся деятелей культуры. Назовем только несколько имен в этом ряду, входивших в поименный состав служащих Наркомпроса уже в первые годы революции: А. Н. Бенуа, А. А. Блок, И. В. Жолтовский, И. Э. Грабарь, В. Я. Брюсов, Р. Р. Фальк, С. Б. Веселовский, А. К. Глазунов, А. Е. Ферсман, В. И. Пичета, М. А. Рейснер, С. Ф. Ольденбург, А. П. Карпинский. К этому списку можно прибавить и имена тогда еще безвестных молодых людей, которые вскоре составят славу советской культуры: К. А. Федин, А. К. Виноградов, Мих. Кольцов, Д. А. Вертов, О. Э. Мандельштам, М. А. Булгаков, В. Е. Татлин, Л. И. Фаворский.

Бенуа в дневниках оставил интересную запись о своих колебаниях по поводу сотрудничества с новой властью и, в частности, с Луначарским: «И до чего же мне трудно выработать и установить свою собственную позицию! С одной стороны, меня побуждает род долга прийти на помощь людям, от которых теперь столь многое зависит… При этом эти новые люди вовсе не представляются мне менее приемлемыми и бездарными, нежели те, с которыми началась в марте русская революция. С другой стороны, я отлично вижу, что и эти новые люди легкомысленны и нелепы по всю русскую ширь. В частности же, в Луначарском к этой нелепости примешивается какая-то старомодная эстетика, что-то от Прудона, что сулит мало хорошего. А между тем они и есть хозяева положения…»[104] Бенуа тем не менее пошел на сотрудничество с Наркомпросом и постоянно взаимодействовал с Луначарским, которого близко узнал. В этой связи интересны его размышления о поведении наркома, остававшегося в когорте большевиков: «Мне становится более понятным, что его держит (ведь он с переворота уже трижды просился в отставку). Очевидно, его держит гипноз авантюрной игры и какая-то еще „влюбленность в лица“, нежелание их огорчить, с ними порвать, их более или менее предать. А также вера в их звезду».

О стиле работы Луначарского с целью «привлечь наиболее жизнеспособные силы старой интеллигенции» красочно рассказал К. И. Чуковский: «Уже к девяти утра приемная набивалась народом. Сидели на тощем диване, на подоконниках, на табуретах, принесенных из кухни. Среди множества других посетителей особенно отчетливо запомнились мне: Всеволод Мейерхольд… Владимир Бехтерев… фотограф Наппельбаум… сын Чернышевского Михаил Николаевич… академик Ольденбург… романист Иероним Иеронимыч Ясинский… художник Юрий Анненков… Все к нему, к Анатолию Васильевичу, за советом и помощью… Я знал, что он работает чуть не по двадцати часов в сутки, часто забывая поесть, недосыпая по целым неделям. Заседания, приемы посетителей, лекции, выступления на митингах (не только в Ленинграде, но и в Кронштадте, и в Сестрорецке, и, помнится, где-то еще) поглощали все его время… Трудно было представить себе другого человека, который был бы так чудесно вооружен для исторической роли, какую пришлось ему в те годы играть».

Близкие воспоминания оставил профессор В. Н. Шульгин, описавший типичную ситуацию в приемной наркома: «В зале чуть заметен шум. И каждый раз как отворяется дверь кабинета, в комнату врывается стук пишущей машинки. Таков стиль Луначарского. Он не любит откладывать решений, он тотчас диктует их машинистке и секретарше, зарегистрировав, немедля вручает посетителю»[105]. Но были и отрицательные отзывы о работе наркома. Так, Д. И. Толстой утверждал, что тот «был демагогом чистейшей воды, человеком малоубежденным в проповедуемых им же самим коммунистических теориях, и лишь легко увлекаемым собственными словами. На него было невозможно положиться… Наружность Луначарского была вполне прилична, манеры не без изысканности; одевался он тщательно и носил на мизинце кольцо с рубином… Следует однако за ним признать ту заслугу, что он немало способствовал спасению и сохранению многих художественных и исторических сокровищ, в особенности находившихся в частном владении»[106].

А. В. Луначарский, В. В. Маяковский и начальник кинокомитета Д. И. Лещенко выходят из здания кинокомитета после конференции деятелей кино. Москва, 28 мая 1918 г.

[РГАКФД]

Придется повторить, что история Наркомпроса как важнейшего культурного учреждения страны того времени еще ждет своего подробного исследования. И для этого есть огромный массив документальных материалов, который хранится в Государственном архиве Российской Федерации (Фонд А-2306, 80 oписей, 76 474 единицы хранения, в том числе 14 751 дело по личному составу). В этом фонде сохранены дела и секретариата, и управления делами, и всех отделов и подотделов Наркомпроса, а также многих подведомственных ему академий, научно-исследовательских институтов, обсерваторий, политехнических и отраслевых институтов, учебных заведений в области литературы и искусства, театров, музеев, библиотек, литературных объединений, различных союзов и обществ, издательств и культурно-просветительских организаций. Видя этот массив документов, никак не скажешь, что культурная жизнь в Стране Советов не развивалась, несмотря на все сложности того времени. Впечатляют отчеты о проделанной работе, которые готовились в Наркомпросе к съездам Советов или к учительским съездам: они занимали не один десяток страниц и выпускались даже отдельными брошюрами. Не раз издавались в те годы и «Справочники Наркомпроса», которые представляли собой путеводители по структуре огромного ведомства[107].

Понятно, что Луначарскому приходилось сталкиваться и с репрессивным аппаратом. Он отметился заступничеством за членов кадетской партии, арестованных в начале 1918 г., за жену великого князя Михаила Александровича, отрекшегося от престола и высланного из Петрограда в Пермь. Показательна его попытка смягчить участь великого князя Николая Михайловича (1859–1919), известного историка, почетного члена Императорской академии наук, автора фундаментальных исследований царствований российских императоров XVIII–XIX вв., который считался одним из основных противников Николая II в «великокняжеской фронде». Он находился вместе с другими великими князьями с 21 июля 1918 г. сначала в Доме предварительного заключения, а потом в Петропавловской крепости в качестве заложника. Из великих князей на свободу в ноябре 1918 г. был выпущен лишь один Гавриил Константинович, болевший острой формой туберкулеза. Произошло это прежде всего благодаря заступничеству М. Горького, обратившегося при поддержке Луначарского непосредственно к Ленину.

Теперь нарком добился ходатайства в СНК президента Академии наук А. П. Карпинского об освобождении Николая Михайловича. На заседании СНК 16 января 1919 г. было принято расплывчатое постановление отложить разрешение этого вопроса до получения ответа от Петроградской ЧК, «если т. Луначарский не представит до тех пор исчерпывающих данных». Имелись в виду данные о важности научных исследований и трудов Николая Михайловича и о его неучастии в контрреволюционной деятельности.

Неясно, какие данные смог представить Луначарский, но 17 января из СНК за подписью близкого товарища наркома В. Д. Бонч-Бруевича в Петроградскую ЧК была направлена следующая депеша: «Российской Академией Наук внесено через тов. Луначарского в Совет Народных Комиссаров ходатайство об освобождении б. вел. князя. Н. М. Романова». Несмотря на это, великие князья Николай Михайлович, Дмитрий Константинович, Георгий Михайлович и Павел Александрович были расстреляны во дворе Петропавловской крепости «в порядке красного террора» в ночь на 24 января 1919 г., хотя, как гласила молва, Ленин якобы выдал М. Горькому распоряжение об освобождении заключенных. Как вспоминал Ф. Шаляпин, писатель предпринял тогда важную поездку в Москву к Ленину и вытребовал от него это письменное распоряжение: «Горький радостно возбужденный, едет в Петербург с бумагой и на вокзале из газет узнает об их расстреле! Какой-то московский чекист по телефону сообщил о милости Ленина в Петербург, и петербургские чекисты поспешили ночью расстрелять людей, которых наутро ждало освобождение… Горький буквально заболел от ужаса». По другой версии, которая фигурирует в воспоминаниях великого князя Александра Михайловича, именно Ленин одобрил расстрел Николая Михайловича, сказав: «Революция не нуждается в историках». Смерти великих князей пополнили мартиролог 18 из 65 членов Императорского дома Романовых, расстрелянных в большевистской России.

В феврале 1919 г., когда ЧК арестовала писателя Алексея Ремизов, Александр Блок вместе с женой писателя обратились за помощью к Луначарскому, и тот направил письмо к председателю Петроградской ЧК Скороходову: «Очень прошу Вас разрешить свидание с арестованным писателем Алексеем Ремизовым, об освобождении которого я одновременно хлопочу, жене его Серафиме Павловне»[110]. В итоге тот был освобожден, так же как и сам Блок, арестованный за эсеровские связи почти в те же дни. Поэт знал, кому он обязан счастливым исходом. «Освобождение около 11 ч. утра, — записал он в своем дневнике. — Оказывается, хлопотали М. Ф. Андреева и Луначарский»[111].

Обращение А. В. Луначарского к заместителю председателя ВЧК Я. Х. Петерсу с заступничеством по нескольким делам чекистского ведомства. Москва, 10 декабря 1918 г.

[РГАСПИ]

Период конца 1918–1919 г. вообще богат обращениями Луначарского в ВЧК и к руководству партии с подобными ходатайствами. Только в декабре 1918 г. благодаря письмам и запискам Луначарского в ВЧК удалось облегчить участь нескольких лиц: ученого Эдмунда Зауэра (отпущен после выплаты штрафа), учителя Николая Симеонова, профессора Ф. А. Гетье, главного врача Солдатенковской больницы, который позднее станет лечащим врачом Свердлова, Ленина, Троцкого, Дзержинского и других вождей. «Сын приятеля» наркома А. В. Островский был взят им на поруки[112]. В июле 1919 г. Луначарский обратился с письмом в Петроград к «чрезвычайному комиссару» Петерсу с просьбой об освобождении арестованного в качестве заложника Н. П. Карбасникова «как человека старого, больного и по отношению к Советской власти благожелательного», а также к председателю ВЧК Дзержинскому с просьбой об освобождении из-под ареста режиссера II студии МХТ Льва Гольденвейзера и писательницы Марии Веселовской[113].

Записка А. В. Луначарского Ф. Э. Дзержинскому с просьбой принять поэта и прозаика Г. И. Чулкова. 1918 (?).

[РГАСПИ]

В сентябре 1919 г. на заседании Политбюро ЦК РКП(б) был рассмотрен с заслушиванием совместного заявления Луначарского, Каменева и Горького вопрос «о массовых арестах профессоров и ученых, вызванных их былой принадлежностью к партии кадетов». Постановили: «Предложить тт. Дзержинскому, Бухарину и Каменеву пересмотреть совместно списки и дела арестованных во время последних массовых арестов. Разногласия по вопросу об освобождении тех или других арестованных вносить в ЦК». А в октябре и ноябре этого же года усилия Луначарского с личными обращениями к Ленину с письмами и по телефону привели к освобождению из заключения меньшевика А. Н. Потресова, а также четырех петроградских литераторов: С. Л. Бурсина, В. А. Азова, И. Д. Новика и Б. О. Харитона.

Луначарский действительно «приглядывал» по просьбе Ленина за общей ситуацией в Петрограде и за действиями Зиновьева. Весьма показательна телеграмма Ленина Зиновьеву 7 января 1919 г. со ссылкой на Луначарского: «Члены Ч[резвычайной] к[омиссии] детскосельской Афанасьев, Кормилицын и другие изобличены по словам Луначарского в пьянстве, насиловании женщин и ряде подобных преступлений; требую арестовать всех обвиняемых, не освобождать никого, прислать мне имена всех следователей, ибо если по такому делу виновные не будут раскрыты и расстреляны, то неслыханный позор падет на питерский совет комиссаров. Афанасьева арестовать. Предсовнаркома Ленин»[114].

О такой же «доверительной деятельности» наркома, а также о его тесных отношениях с Дзержинским свидетельствует история, относящаяся к апрелю 1919 г. Тогда Дзержинский сообщал председателю комитета обороны Петрограда Петерсу, что «заведующий одним из отделов у Луначарского Штеренберг во время поездки из Питера в Москву (неделю назад) слышал подозрительный разговор очевидных белогвардейцев, что все сведения имеют через комиссара с Казанской улицы. Луначарский убежден, что этим комиссаром не может быть никто-либо иной, как только Якобсон, секретарь Лилиной в социальном обеспечении (Казанская ул.), б. антрепренер, проныра, темная личность, постоянный посетитель у Зиновьева в квартире.

Необходимо этого Якобсона взять на мушку. Я спрашивал Лилину, не давая понять, в чем дело, об этом фрукте. Она его расхваливает неимоверно… А priori можно знать, что белые пытаются иметь своих агентов всюду»[115].

Вся интрига заключалась в том, что Злата Ионовна Лилина, заведующая отделом народного образования Петроградского исполкома, фактически работавшая в системе Наркомпроса, была второй женой Г. Е. Зиновьева. Деликатное вмешательство Луначарского свидетельствует не только о его принципиальности (весьма вероятен был конфликт с Зиновьевым, как позднее, на аналогичной почве, с Каменевым и с Троцким), но и о его авторитете в глазах Дзержинского.

Подозрения Луначарского в итоге подтвердились и даже дополнились. Петроградская ЧК собрала данные об использовании Якобсоном служебного положения в корыстных целях и связях его с неким Шейхманом в Швеции. С согласия Лилиной Якобсон даже получал зарплату в 3000 рублей в качестве дирижера Михайловского театра, где вообще не появлялся. Таковы были нравы в окружении Зиновьева, одного из вождей партии, но тогда ему все сошло с рук. Сам Якобсон был арестован, отстранен от любой ответственной работы в РСФСР и выслан за пределы Петроградской губернии.

22 августа 1919 г. Оргбюро ЦК РКП(б) заслушало сообщение Луначарского «о нежелательности перехода т. Лилиной на работу по просвещению; было постановлено: „Предложить т. Лилиной посвятить себя работе по социальному обеспечению Петербургского совета и выйти из состава отдела народного образования. Окончательное решение вопроса переносится в совместное заседание Полит- и Оргбюро“»[116]. Показательно, что постановление было написано Лениным собственноручно. Правда, от Лилиной нарком избавился ненадолго. Зиновьев добился того, чтобы 1924–1926 гг. она возглавила Петроградское ГУбОно, а затем до смерти в 1929 г. заведовала отделом детской книги Госиздата. Понятно, что отношения Зиновьева с Луначарским после этой истории не могли не испортиться.

Однако Луначарский не был бы самим собой, если бы не смог сохранить с Зиновьевым, очень важной фигурой в партийной иерархии, внешне ровные и деловые отношения. Об этом может свидетельствовать очерк о нем, вошедший в книгу наркома «Великий переворот» осенью 1919 г., в котором Зиновьев представлен выдающимся деятелем партии, «верным оруженосцем Ленина», оратором, уступающим только Троцкому, замечательным председателем III Интернационала.

Авторитет Луначарского в период пребывания в Петрограде поддерживался его тесными контактами с Лениным, который не только был в целом «спокоен» за культурно-просветительский участок работы, но и периодически просил его подключаться к решению многих других вопросов текущей политической жизни — от становления революционных судов до создания государственного герба, флага и печати РСФСР, новых монет, почтовых марок и контактов с церковными организациями. Изданный в 1971 г. том «Литературного наследства» (Т. 80) «В. И. Ленин и А. В. Луначарский. Переписка. Доклады. Документы» представляет, хотя и не полностью, огромный массив документов, подтверждающих действенную включенность наркома в общеполитическую жизнь. Так, с начала ноября 1917 по конец апреля 1919 г., когда Луначарский преимущественно находился в Петрограде, в сборнике представлено 50 различных документов переписки Луначарского и Ленина. А после переезда наркома в Москву с 11 мая 1919 г. и до последнего письма Луначарского Ленину 10 ноября 1922 г. интенсивность этих контактов еще более нарастает, включая в себя уже 186 писем, не считая по крайней мере 16 докладов Луначарского о поездках по России в период Гражданской войны. Таким постоянным контактам Ленина и Луначарского не могли не завидовать многие партийные деятели. И дело здесь состояло не только в широте обязанностей наркома просвещения, но и в особых «товарищеских» отношениях между ними, сложившихся еще с 1904 г.

Работа Луначарского в Петрограде и его успехи на ниве Наркомпроса укрепили его авторитет в партии как одного из «вождей революции», о чем свидетельствовали хотя бы широко тиражировавшиеся его изображения в ряду руководителей Советской России. На VIII съезде партии в марте 1919 г. Ленин, выступая о результатах выборов в ЦК и Ревизионную комиссию, назвал цифры по выборам в последнюю: Курский — 191, Цивцивадзе — 139, Луначарский — 129 голосов. Прошедшие в состав члены ЦК набрали: 262 голосов за Ленина, 258 — за Сталина и Бухарина, 255 — за Зиновьева, 219 — за Троцкого, 152 — за Калинина и 115 — за Радека. Трудно сказать, набрал бы нужное количество голосов Луначарский на голосовании в состав ЦК, но, видимо, пройти бы мог.

А вот почему Луначарский так никогда и не входил в ЦК партии, остается загадкой. Возможно, главную роль здесь играло то, что и Ленин, и другие руководители большевиков понимали тот неизмеримо широкий круг обязанностей наркома просвещения и поэтому не хотели вменять ему новые обязанности. И он сам, думается, не спешил взваливать на себя дополнительную ответственность. Напомним, что Луначарский, будучи наркомом, состоял членом ЦИКа и ВЦИКа, выполняя в этих органах важные функции.

Квартира самого Ратиева в Зимнем была почти полностью разграблена, из нее исчезли свитки и старинные книги, которые он долгое время собирал. Вскоре полицмейстер дворца был отстранен от своей должности как «социально чуждый элемент». И хотя та самая «охранная грамота» Луначарского и Уншлихта не раз помогала Ратиеву (в 1924 г. его и членов его семьи арестовали, приговорили к 5 годам лагерей, но все-таки заменили лагерь ссылкой), в 1938 г. он был расстрелян.

Созданная по инициативе Луначарского Художественно-историческая комиссия действовала во всех дворцах и помещениях, входивших в управление бывшего Министерства двора. Ей предписывалось «по дворцам Петрограда, Царского Села, Гатчины и Петергофа прошу продолжать начатую работу по проверке, описи, приемке дворцового имущества и составлению художественно-исторического каталога всех выдающихся… предметов, находящихся в Зимнем дворце и др. государственных дворцах Петроградского района, при участии Правительственных комиссаров т.т. Ятманова, Мандельбаума и Игнатова». Луначарский долгое время лично контролировал всю эту работу и, по воспоминаниям современников, даже водил тогда одновременно экскурсии по залам дворца в Павловске. 11 ноября он провел в Зимнем дворце «совещание по искусству всех комиссаров придворных дворцов… для выяснения вопроса об управлении и сохранении дворцов», уже тогда предложив создать «особый Государственный Совет по искусству»[117].

Что касается Зимнего дворца, то по распоряжению ВРК та же самая комиссия под личную ответственность Луначарского была уполномочена 5 ноября «производить розыски похищенных из Зимнего дворца ценностей в ломбардах, на рынках, у антиквариев с правом отбирать эти вещи, доводя об этом каждый раз до сведения Воен. — рев. комитета». Если привести краткую хронику событий и решений Наркомпроса по этим вопросам, то станет понятен смысл принимавшихся мер. Уже в ноябре 1917 г. при Наркомпросе создается Коллегия по делам музеев и охране памятников искусства и старины во главе с Г. С. Ятмановым, в которую вошли крупные ученые С. Ф. Ольденбург, Н. Я. Марр, И. А. Орбели. После переезда правительства в Москву создание аналогичной коллегии в столице было поручено И. Э. Грабарю.

20 ноября Луначарский обратился в Петроградский ВРК с просьбой предварительно согласовывать именно с ним вопрос о реквизиции зданий художественного или исторического значения любыми ведомствами, и 4 декабря 1917 г. Военно-революционный комитет довел до всеобщего сведения, «что помещения, занятые под культурно-просветительные учреждения — театры, кинематографы и т. п., — могут быть реквизированы исключительно по особому ордеру ВРК… лишь по соглашению и с утверждения народного комиссара по просвещению тов. А. В. Луначарского»[118].

5 января 1918 г. по распоряжению Наркомпроса Кремль был объявлен собственностью республики: «Все находящиеся в пределах московского Кремля сооружения, памятники искусства и старины, независимо от принадлежности их или нахождения в пользовании того или иного ведомства или учреждения, включая сюда церкви, соборы и монастыри — составляют собственность Республики. Никакие перестройки или переделки, исправления и реставрации не могут быть производимы в них без надзора и контроля Московского художественного совета».

В феврале 1918 г. Луначарский обратился к деятелям искусства: «На Комиссариат по просвещению падает огромной важности и, при нынешних условиях, огромной трудности задача по охране музеев и дворцов, памятников старины и художественных ценностей как в Петрограде и его округе, так и по всей России. Механическая охрана всего этого несметного достояния вообще невозможна, и надежду на сохранение полностью доставшихся народу сокровищ можно питать только в том случае, если нам удастся превратить их в подлинно народное достояние… Видя перед собой столь трудную задачу, Комиссариат по просвещению счел необходимым создать Государственный совет по охране дворцов и музеев Республики…»

В условиях угрозы немецкого наступления на Петроград именно Луначарский поднял перед Лениным и СНК вопрос об эвакуации наиболее важных художественных и исторических ценностей из Петрограда в Москву, в том числе из Эрмитажа, и получил полную поддержку: на работу соответствующей комиссии по эвакуации в составе 17 человек и осуществление самой эвакуации по решению СНК были выделены нужные средства. Пройдет чуть менее года, и 4 февраля 1919 г. Луначарский сообщит Ленину, что по его разрешению начинается постепенное возвращение ценностей и «перевозка картин Эрмитажа в Петроград».

Правда, процесс этот затянется из-за организационных сложностей вплоть до конца 1920 г. Дело в том, что эвакуация ценностей из Эрмитажа, Русского музея, Академии художеств и дворцов-музеев в Москву началась в больших масштабах еще при Временном правительстве (тогда в Первопрестольную была отправлена, к примеру, почти половина картин Эрмитажа). Все перевезенное хранилось в упакованном виде в Оружейной палате, в Большом Кремлевском дворце и в Историческом музее. Понятно, что это усложняло работу и этих музеев и не позволяло работать в полной мере ни Эрмитажу, ни Русскому музею. После повторных обращений Луначарского к Ленину от лица Совета Эрмитажа 23 июня 1920 г. СНК принял наконец решение об окончательном возврате ценностей в Петроград, в середине ноября эшелоны направились в Северную столицу, а в декабре 1920 г. Эрмитаж был открыт для посетителей.

16 марта 1918 г. в газете «Петроградский голос» появилось сообщение о встрече Луначарского с настоятелем храма Спаса на Крови и о следующем важном заявлении наркома: «Комиссар заявил, что поддержка Исаакиевского собора является обязанностью коммунального управления… Что касается храма в память Воскресения Христа, то он… как памятник искусства может рассчитывать на поддержку со стороны государства. Но деньги будут отпускаться только на ремонт здания и на оплату… сторожей, дворников, истопников. Содержание причта должно быть делом прихода».

30 марта 1918 г. СНК принимает решение о выделении вдове Л. Н. Толстого С. А. Толстой пенсии в размере 10 000 рублей в год, расходуемой на поддержание «Ясной Поляны», с указанием местному Совету на его государственную обязанность охранять имение «со всеми историческими воспоминаниями, которые с ним связаны». Позднее, в июне 1921 г., Ясная Поляна будет объявлена национальной собственностью и передана в ведение Наркомпроса. Она станет одним из первых литературных музеев-усадеб, созданных в стране. Луначарский постоянно занимался вопросами сохранения наследия Льва Толстого, редактировал выпуск его Полного собрания сочинений и в Ясной Поляне бывал неоднократно.

25 апреля 1918 г. охранная грамота была выдана Русскому музею: «Настоящим удостоверяется, что все помещения Русского музея… равно как и старинный парк, прилегающий к Музею, являются национальными памятниками высокого художественного значения, и находятся под охраной и попечением. Поэтому никакие организации не могут занимать ни помещении Музея, ни, в особенности, старинного парка, прилегающего к Музею, без предварительного на то согласия народного комиссара по просвещению и Коллегии по делам музеев и охране памятников искусства и старины».

30 мая 1918 г. СНК постановил: «Ввиду исключительного значения картины Боттичелли, принадлежащей в настоящее время гражд. Е. П. Мещерской, предполагающей, по имеющимся сведениям, вывезти картину за границу… картину эту реквизировать, признать ее собственностью РСФСР и передать в один из национальных музеев РСФСР… Поручить Комиссариату по народному просвещению разработать в 3-дневный срок проект декрета о запрещении вывоза из пределов РСФСР картин и вообще всяких высокохудожественных ценностей…» 31 мая 1918 г. был принят декрет СНК о национализации Третьяковской галереи и передаче ее в ведение Наркомпроса, и уже в августе она была открыта для посещения посетителей. 19 сентября 1918 г. был принят декрет о запрещении вывоза за границу предметов искусства и старины, подписанный Лениным и Луначарским: «Воспретить вывоз из всех мест Республики и продажу за границу, кем бы то ни было, предметов искусства без разрешений, выдаваемых Коллегией по делам музеев и охране памятников искусства и старины в Петербурге и Москве…»

К лету 1918 г. Луначарский имел полное право заявлять, что «у нас существует музейный отдел и отдел по охране памятников старины и предметов искусства… Мы сохранили дворцы Царскосельский, Павловский, Гатчинский и превратили их в музеи…» Музейный отдел был утвержден 28 мая 1918 г. Им были разработаны основы государственной музейной политики, которая предусматривала национализацию дворцов и музеев, создание новых музеев и пополнение музейных коллекций. Для этого создавался Национальный музейный фонд. Частные коллекции ставились на учет с последующей передачей их в государственную собственность. Музеи открывались для массового посещения трудящимися. На местах стали создаваться губернские коллеги по делам музеев и охраны памятников искусства и старины. С их участием только в 1918 г. было учтено более 1000 частных коллекций и 550 старинных усадеб. Всякая продажа и перемещение коллекций и памятников, которым были выданы «охранные грамоты», без ведома коллегий по делам музеев запрещались.

Показательной в ряду попыток сохранения культурного наследия представляется история с коллекцией Музея декабристов, которая вместе с домом в Борисоглебске, где жил потомок декабриста С. М. Волконский, была реквизирована местной ВЧК. Хозяин коллекции обратился с письмом к наркому, в котором просил помощи: «Припоминаю тот вопль негодования, который Вы издали после повреждения Кремля, и думаю, что, может быть, личная отзывчивость к вопросам культуры и административные возможности, сосредоточенные в Ваших руках, сумеют спасти эти ценности…» Луначарский переслал это письмо Ленину, тот распорядился передать все конфискованное в Управление делами СНК для дальнейшего размещения в музеях.

Тогда же были сделаны шаги по организации реставрационного дела в России. В мае 1918 г. была создана Всероссийская комиссия по реставрации памятников искусства (позже Центральные реставрационные мастерские во главе с Грабарем). Это комиссия взяла под свой контроль ремонтные работы в поврежденном Кремле и в соборе Покрова на рву, началась реставрация фресок Успенского собора в Звенигороде и в Троицком соборе Троице-Сергиевской лавры. Многие бывшие собственники ценных коллекций (А. А. Бахрушин, И. С. Остроухов) шли на сотрудничество с советской властью и становились хранителями национализированных собраний.

И. Э. Грабарь. Фото С. А. Лобовикова. 1920. [Вятский художественный музей им. В. М. и А. М. Васнецовых]

Грабарь, узнав о смете музейного отдела Наркомпроса в 15 млн рублей, писал 1 августа 1918 г. брату: «В первый раз в истории России такие деньги власть отдает на искусство, притом на небольшую его часть: смета Коллегии изобразительных искусств — 20 миллионов, сметы Коллегий театральной, музыкальной — тоже огромные… Если когда-нибудь мечта была близка к осуществлению. То только теперь. При царях все это были только бессмысленные мечтания, разные кадеты и октябристы только „всею душой сочувствовали…“» Еще шел только 1918 г., а основы музейной политики уже закладывались всерьез и надолго…

Чуть позднее в ответ на публикации в американской прессе, обвинявшей большевиков «в вандализме по отношению к музеям, дворцам, являющимся великолепными памятниками старины», Луначарский в статье «Советская власть и памятники старины» с достоинством отвечал: «Мы можем с гордостью и уверенностью отвести от себя это обвинение и сказать, что мы совершили чудеса в деле охраны таких памятников. Конечно, я отнюдь не хочу этим сказать, что за время революционных восстаний и боев не погибли отдельные художественные ценности. Мы знаем о некоторых сожженных барских усадьбах, разрушенных библиотеках, раскраденных коллекциях и т. п. Но ведь надо же понять, что такое великое потрясение, как революция, не может не сопровождаться отдельными эксцессами… Это разрушение не приняло широких размеров и было превращено силой народа, силой рабоче-крестьянского правительства в мощную охрану народного достояния»[119].

Парадокс в том, что в стране даже в суровые 1918–1919 гг. отмечались свойственный революционным периодам духовный подъем и тяга людей к знаниям, культуре, в городах работали музеи, библиотеки, а театры и концертные залы были часто переполнены публикой из рабочих и крестьян. Луначарский позднее сообщал, что посетивший Петергоф консервативный английский дипломат и знаток музейного дела сэр Конвей «посчитал своим долгом, кроме выражения чрезвычайно лестного мнения своего о сохранении под руководством Советской власти наших историко-художественных достопримечательностей, сделать об этом специальный доклад английскому парламенту»[120].

Луначарский во многих публикациях, подобных статьям «Почему мы охраняем церковные ценности» о древнерусских храмах Новгорода, «Почему мы охраняем дворцы Романовых», отстаивал необходимость популяризации классического искусства как важнейшей задачи культурной жизни страны. Он разъяснял, что под классическим искусством разумеются «бесспорно ценное в произведениях во всех отраслях искусства. Говорить же, что все старое искусство лишено всякой ценности, что на земле не было великих эпох искусства, великих художников и великих произведений, можно только по лицемерию или по невежеству». Утверждать, что пролетариат должен отказаться от всей прошлой культуры, «может только оголтелый анархист, случайно принявший себя за коммуниста и за марксиста».

Луначарскому пришлось вести войну с идеологами Пролеткульта и так называемого «левого фронта», которые призывали отбросить как чуждые пролетариату ценности старой культуры и начать строить здание новой культуры с нуля. Некоторые, как, например, поэт В. Кириллов, призывали «сжечь Рафаэля», другие предлагали выбросить из лексикона слова «эстетика и красота» как сугубое порождение паразитических классов, а Н. Н. Пунин в газете «Искусство коммуны» (1918. № 1) заявлял: «Взорвать, разрушить, стереть с лица земли старые художественные формы — как не мечтать об этом новому художнику, новому человеку». Казимир Малевич утверждал: «Скорее можно пожалеть о сорвавшейся гайке, чем о разрушившемся Василии Блаженном».

На претензии «левых» художников, в том числе футуристов, что они со своим формализмом и экспериментами представляют «пролетарское искусство», Луначарский отвечал: «Не подлежит никакому сомнению, что пролетариат и крестьянство получат гораздо больше от полных человеческого содержания произведений глубоко идейного, глубоко содержательного искусства лучших эпох прошлого, чем от искусства, которое заранее заявляет, что оно бессодержательно, что оно чисто формально, и которое доходит, наконец, до пропаганды абсолютной бессюжетности»[121].

Отметим важное обстоятельство: в первые месяцы после революции существовал Комиссариат имуществ республики, созданный решением Совнаркома от 9 декабря 1917 г. и призванный принять под свой контроль учреждения бывшего Министерства двора, которому подчинялись не только дворцы, парки с оранжереями, императорские театры, Певческая капелла и Придворный оркестр, Дворцовая ферма, но и императорские театры. С момента своего возникновения этот небольшой по численности комиссариат (не более 15 человек) начал иметь дело с Наркомпросом, взявшим под свой контроль и управление все ведомства Министерства двора еще в ноябре 1917 г. Уже в декабре два наркомата принимают решение о совместном управлении всеми смежными учреждениями. Постепенная ликвидация или переподчинение старых учреждений, в том числе переход их в ведение других комиссариатов и местных советов, позволили в апреле 1918 г. наркому по делам имуществ П. П. Малиновскому поставить вопрос об организационном слиянии двух комиссариатов. Этот вопрос был окончательно решен летом 1918 г., когда аппарат Комиссариата имуществ вошел в состав Наркомпроса, передав свои функции его отделу музеев и охраны памятников. С этого времени Наркомпрос остался единственным ведомством в стране, отвечающим за охрану культурного наследия.

Создание и развитие в стране в 1918–1920 гг. музейного дела постоянно наталкивалось на неимоверные трудности. И мы должны не забывать о «подвиге музейных работников» на заре Советской власти, не позволивших «разбазарить» национальные сокровища. Луначарский это прекрасно понимал и последовательно отстаивал их интересы в различных ведомствах. В этом отношении самым показательным может быть письмо Ленину, написанное в марте — апреле 1920 г., с призывом помочь служащим музеев, которые лишены «удовлетворительных пайков» из-за противодействия Наркомпрода, и поэтому «разбегаются, уходят в деревню»: «Заменить их новыми лицами (а теперь вообще трудно найти рабочую силу) положительно невозможно… Если дело это пойдет так дальше, то в скором времени мы оставим совершенно незащищенным фронт этого многомиллиардного имущества, культурная ценность которого никакими, даже астрономическими, цифрами не может быть определена… Так как ответственность за все это гигантское имущество лежит на мне и на моих ближайших помощниках тт. Троцкой и Ятманове, то мы прямо заявляем, что не в состоянии нести на себе ответственность, если нам не пойдут в этом отношении навстречу»[122].

Обратим внимание, что Луначарский не боялся отстаивать права «старослужащих» и говорил о «чуде» спасения ценностей в вихре революции. Об этом же самом он сообщал, например, и в своем докладе на III сессии ВЦИК VII созыва 26 сентября 1920 г.: «Я объездил много городов, и в каждом уездном городе я видел музеи, собранные при непосредственном участии крестьянского населения. За это время мы насобирали гигантское количество ценностей, Эрмитаж у нас увеличился в полтора раза… Иностранцы из буржуазии, когда видят нашу Гатчину и Детское Село, приходят прямо в изумление. Но вместе с тем я должен сказать, что нам необходимо обеспечить ударным пайком лиц, занятых охраной памятников искусства. Таких лиц насчитывается не больше 600. Если мы этого сейчас не сделаем, то мы потеряем неоценимые сокровища… Громадная масса барских усадеб в окрестностях Москвы превращена в образцовые музеи»[123].

Удивительно, что в «бандитское и беспокойное время» удалось заложить основы музейного дела, которые признаны одними из самых достойных и впечатляющих во всем мире. В первые годы Советской власти почти не были зафиксированы примеры исчезновения, распродажи или гибели шедевров культуры и искусства из музеев страны. Увы, они проявятся в 1927–1933 гг., когда Луначарскому придется еще раз проявить свои «донкихотовские» качества.

В основу новой школьной политики было положено создание демократической бесплатной школы, доступной всем детям трудящихся, школы единой, разделенной на две возрастные ступени, ведущей обучение на родном языке, в тесной связи с производительным трудом и жизнью, пронизанной воспитанием товарищества и коллективизма. Суть трудовой школы, по словам Луначарского, состояла в том, что «знание должно идти через труд», «объединение обучения и труда», что «политехнический принцип» подразумевает, что «надо учить производству, и притом индустриальному, так, чтобы дать понятие о самих принципах производства…». Конечно, в провозглашенных принципах и конкретных проявлениях единой трудовой школы было много спорных моментов и ошибок, связанных и с преувеличенной трактовкой роли производительного труда, и с недооценкой стимулов (тогда для достижения большей свободы учащихся оценки вообще были отменены), и с почти полным, хотя и временным отрицанием нужности домашних заданий.

В. И. Ленин и Н. К. Крупская выходят с заседания I Всероссийского съезда по просвещению. 28 августа 1918 г.

[РИА Новости]

Луначарский признавался, что «теоретические пути социалистического воспитания и основы социалистической школы были с самого начала определены правильно. Однако трудности, с которыми пришлось здесь встретиться, оказались гораздо большими, чем мы первоначально предполагали. Самое расстояние до того типа школы, который бы нас удовлетворил, оказалось гораздо большим, а ресурсы страны и темп их роста гораздо более медленным ввиду затянувшейся войны»[125].

Между тем не вызывает сомнений, что именно усилия первых лет советской власти заложили основы той системы образования, которая постепенно выкристаллизовывалась и была признана одной из самых успешных в мире. Любопытным в этом отношении являются сохранившиеся записи Ленина по докладу Луначарского на III сессии ВЦИК 7-го созыва 26 сентября 1920 г., где вождь зафиксировал следующие тезисы наркома и успехи Наркомпроса: «Политехнический принцип не требует обучения всему, но требует обучения основам современной индустрии»; «допустить с 14 лет профессиональную школу»; в 1911 г. 55 346 школ «могли обнять 3,5 миллиона детей», в 1920 г. до 88 тысяч школ (60–65 % детей этого возраста) «могут обнять 5,5 миллиона детей»; в царской России на «учителей учились» 4 тысячи человек, в Советской России — 34 тысячи, в Москве — 5 курсов для учителей, в провинции — 40; «мы имеем 400 000 работников просвещения, нам надо до 1 000 000»; общее количество учителей 236 тысяч; до революции «в дошкольном деле ничего не было», в Советской России 3623 детских сада («открываем около 1000 в год») и 2000 детских домов с 200 000 детей; «32 000 детей в колониях под Москвой этот год»; «мы выпустим в 1920 году 3000 инженеров»; царских университетов было 5, «университетов в РСФСР без Украины — 21; нападки на Наркомпрос служили ему на пользу (поскольку касались объективных условий)»[126].

Любопытно, что и на открытии I Всероссийского съезда по внешкольному образованию 6 мая 1919 г. Ленин выступать не стал: «Конечно, вы не ждите от меня речи, которая могла бы входить в существо дела, как это делал осведомленный и специально занимающийся вопросом предыдущий оратор, товарищ Луначарский…»[127] В своих записях он особо отметил успехи дошкольного воспитания. Одноименный отдел Наркомпроса с весны 1918 г. пытался добиться того, чтобы учреждения для детей 6–7 лет «стали такими же обязательными как школы». Добиться этого не позволяли нехватка кадров и средств. Многое для медицинского обслуживания детей, а также спасения их от голода делал школьно-санитарный отдел Наркомпроса, занимавшийся в том числе организацией детского питания. Поразительно, но Институт ребенка и Институт физической культуры были открыты именно тогда, в 1918 г.

Перестройкой высшей школы занимался отдел высших учебных заведений (до июня 1918 г. к этому имел отношение и отдел профессионально-технического образования), который возглавлял профессор П. К. Штернберг. Здесь особенно ощущалось противодействие старой профессуры, отрицательно относившейся к новой власти, а также традиционное стремление вузов к автономии. Пришлось широко практиковать право отвода профессоров и широкого обсуждения кандидатур преподавателей. Некоторые «горячие головы», особенно увлеченные идеями Пролеткульта, выступали в Наркомпросе за ликвидацию университетов, как «феодальных пережитков», и за отказ от старых специалистов. Однако Луначарский и его сторонники смогли избавиться от этого крена в наркомате, выполняя ленинский совет: «Ломайте поменьше».

Предложения Наркомпроса в середине июля 1918 г. получили поддержку совещания по реформе высшей школы. Уже 2 августа Ленин подписал декрет «О правилах приема в высшее учебное заведение РСФСР», согласно которому всем юношам и девушкам, достигшим 16 лет, без предъявления документов об окончании средней школы обеспечивалось право бесплатно получать высшее образование. При этом преимущество получали представители пролетариата и беднейшего крестьянства.

Поражает, что в 1918 г. были созданы университеты в Нижнем Новгороде, Воронеже, Иркутске, Днепропетровске, открыта Горная академия в Москве, Политехнический институт в Иваново-Вознесенске, ряд технических факультетов в нескольких вузах. Именно в это время для привлечения в вузы выходцев из трудящихся классов начали создаваться подготовительные курсы, которые позднее превратились в рабфаки. И хотя поступательное развитие вузов страны с преодолением «бойкота» старых специалистов начнется намного позже, первые шаги на этом пути были сделаны уже тогда.

Не очень благополучно обстояли в 1918 г. дела с профобразованием: к середине года немногим более 20 % профессионально-технических и ремесленных школ и училищ были переданы Наркомпросу. Различные ведомства и местные органы весьма неохотно расставались с этими учебными заведениями, которые поставляли рабочих-специалистов необходимого профиля. С другой стороны, в Наркомпросе проявился узковедомственный подход, предлагавший отказаться от значительной части профессиональных учебных заведений. Теоретические установки о необходимости гармоничного общего образования входили в противоречие с потребностями народного хозяйства. Требование обязательного среднего общего и политехнического образования было еще очень далеко от реализации. В стране не хватало начальных школ, школами второй ступени было охвачено в лучшем случае 7–8 % детей, в то время как в промышленности дети и подростки составляли 18 % рабочих. Реальные успехи и достижения в этой сфере появятся только к концу 1930-х гг.

В обстановке острых споров при поддержке Ленина 30 мая 1918 г. было принято решение о передаче в Наркомпрос всех учебных заведений всех ведомств. Как показала практика, это решение вряд ли можно было считать оправданным и выверенным. Достаточно перечислить количество заведений, которые находились в ведении министерств еще до революции в 1917 г.: Министерство торговли и промышленности — 1086, Министерство земледелия — 582, Военного и морского министерства — 39, Министерство путей сообщения — более 74. Наркомпросу пришлось даже создать особый отдел переходящих учебных заведений, который едва справлялся с огромным количеством поступивших в его ведение учреждений. Позднее функции этого отдела были переданы усиленному отделу профессионально-технического образования.

А ведь Наркомпрос занимался также внешкольным образованием, и не только детским. За 10–15 лет в стране была побеждена неграмотность среди миллионов людей. Внешкольный отдел Наркомпроса, которым с самого начала руководила Крупская, начал работу фактически с нуля. Он добился предоставления помещений учебных заведений страны в свободное от занятий время для культурно-просветительских целей, создал целую сеть инструкторских курсов для работников этой сферы, содействовал открытию по всей стране разных видов просветительских учреждений: школ грамоты, пунктов ликвидации безграмотности, народных домов, курсов образования, библиотек, изб и библиотек-читален, кружков, народных музеев, передвижных театров. Разрабатывал методики просветительской работы с трудящимися; занимался их снабжением книгами, пособиями, канцелярскими товарами; налаживал связи с профсоюзами, кооперацией, воинскими частями, научными обществами и общественными организациями.

Особое внимание было уделено строительству клубов (к примеру, уже в 1918 г. в Москве действовало около 50 рабочих клубов), а впоследствии домов культуры. К осени 1918 г. отдел сильно разросся, включая в себя уже 10 подотделов по различным видам деятельности. 26 декабря 1918 г. был опубликован подписанный Лениным Декрет о ликвидации безграмотности среди населения РСФСР, а затем подписанная Луначарским «Инструкция о ликвидации безграмотности среди населения РСФСР», предусматривавшая «ликвидацию безграмотности среди населения в возрасте от 14 до 50 лет». Согласно этим документам, обучающимся грамоте взрослым на 2 часа сокращался рабочий день с сохранением зарплаты, для проведения занятий можно было использовать клубы, народные дома, церкви, частные дома, помещения на фабриках и заводах и в учреждениях. Позднее в отчетах Наркомпроса значилось, что только с 1920 по 1927 г. грамотности было обучено 5 677 880 взрослых людей, а по переписи 1926 г. неграмотных взрослых было зарегистрировано 8 732 000 человек, и поэтому на 1928–1929 гг. была поставлена задача обучить грамотности еще не менее 780 000 чел.[128]

К секции внешкольного образования Наркомпроса относился и отдел Пролеткульта. К концу 1918 г. в стране насчитывались 41 губернское отделение, 44 уездных, 29 фабрично-заводских и 28 районных ячеек Пролеткульта. И хотя его деятельность дублировалась многими другими организациями, именно ему уделялось в наркомате особое внимание, что приведет вскоре к острому конфликту и одному из первых серьезных выговоров Луначарскому со стороны Ленина. Дело в том, что у руководства Пролеткульта постепенно нарастало стремление к независимости от Наркомпроса, он намеревался монопольно представлять интересы пролетариата в культурном строительстве, вырабатывать «пролетарскую идеологию» и даже «исправлять дефекты рабоче-крестьянского правительства». Претензии Пролеткульта не находили до поры до времени должного отпора от наркома просвещения, что и вызвало позднее трения с Лениным.

В мае 1924 г. Луначарский вспоминал, что Ленин «боялся богдановщины, что в Пролеткульт могут проникнуть всяческие философские, научные, в конце концов и политические уклоны. Он не хотел создания рядом с партией конкурирующей рабочей организации» и старался «подтянуть Пролеткульт ближе к государству»[129].

Особая миссия возлагалась на кинематографический отдел Наркомпроса. За организацию кинодела он принялся в 1918 г., и уже к первой годовщине Октября были выпущены первые советские игровые агитационные фильмы, в том числе фильм «Уплотнение», снятый по сценарию Луначарского.

Пришлось Луначарскому с первых дней новой власти заниматься и вопросами науки, стараясь привлечь на сторону революции не только отдельных ученых, но и Академию наук как ведущую научную организацию. Преодоление саботажа и бойкота ученых далось ему совсем нелегко. Но уже в феврале 1918 г. общее собрание Академии наук выразило согласие работать по заданию Советского правительства. После доклада об этом Луначарского на Совнаркоме было принято решение «признать необходимость финансирования соответственных работ Академии», и важно, что это делалось в предвидении будущих задач индустриализации для «разрешения проблем правильного распределения в стране промышленности и наиболее рационального использования ее хозяйственных сил».

Вначале в структуре Наркомпроса был создан отдел мобилизации науки, который потом был объединен с научным отделом. Именно этому отделу, несмотря на противодействие различных ведомств и наркоматов, имевших ученые комитеты и комиссии, было поручено координировать научную жизнь в стране и субсидировать деятельность Комиссии по изучению производительных сил России (КЕПС), сыгравшей важную роль в подготовке условий для будущей индустриализации. 2 апреля 1918 г. непременный секретарь Академии наук С. Ф. Ольденбург в письме Луначарскому сообщил о готовности КЕПС приступить к дальнейшим шагам в своей работе и представил смету предстоящих расходов.

СНК на заседании 9 апреля 1918 г. принял резолюцию, составленную Луначарским и продемонстрировавшую реальные успехи Наркомпроса: «Заслушав доклад нар. комиссара по просвещению о предложении Академией наук ученых услуг Советской власти по исследованию естественных богатств страны, Совнарком постановляет пойти навстречу этому предложению, принципиально признать необходимость финансирования соответственных работ Академии и указать ей как особенно важную и неотложную задачу систематическое… разрешение проблем правильного распределения в стране промышленности и наиболее рациональное использование ее хозяйственных сил». Ленин после этого написал «Набросок плана научно-технических работ», а ВЦИК на заседании 11 апреля признал: «Одобряя в целом деятельность Комиссариата по просвещению, ЦИК с полным удовлетворением отмечает прекращение саботажа и со стороны профессиональных ученых. ЦИК вполне одобряет решение Народного комиссариата по просвещению о привлечении к работе Академии наук».

Тем временем Луначарскому приходилось сдерживать «реорганизаторский зуд» и левацкий негативизм по отношению к Академии наук, которой удалось сохранить свой исторический облик и традиции. О масштабах начавшейся работы Наркомпроса может свидетельствовать рассмотрение в 1918 г. более 30 проектов создания новых научных институтов. Не все они были реализованы, но уже тогда удалось положить начало институтам платины, физико-химического анализа, мозга и психической деятельности, физико-технического, рентгенологического, а также Социалистической академии общественных наук (позже — Коммунистическая академия). Правда, многие из них с августа 1918 г. были переподчинены созданному научно-техническому отделу ВСНХ, который должен был теперь координировать научные исследования, связанные с народным хозяйством и с работой КЕПС.

Библиотечный отдел Наркомпроса с ноября 1917 г. начал с поддержки публичных библиотек и спасения книжных собраний как различных учреждений, так и частных лиц, в том числе в усадьбах и имениях. В Москве было создано городское отделение библиотечного отдела, которое возглавил В. Я. Брюсов. В феврале 1918 г. на совещании «литературно-художественного мира» под председательством Луначарского было принято решение учредить комиссию «по охране библиотек и архивов в целях предупреждения начавшегося на Руси повсеместного расхищения и уничтожения огромных книжных богатств из ликвидируемых государственных учреждений, помещичьих имений и церквей». 17 июля 1918 г. вышел Декрет об охране библиотек и книгохранилищ РСФСР, надолго определивший основы библиотечной политики. Наркомпрос занимался также налаживанием архивного дела, которое очень пострадало в первые месяцы революции. Многие архивы бывших министерств и учреждений были брошены на произвол судьбы и дезорганизованы.

1 июня 1918 г. Совнарком принял декрет «О реорганизации и централизации архивного дела в РСФСР», согласно которому в стране создавался единый архивный фонд, а его заведование возлагалось на Главное управление архивным делом (Главархив). Оно как особая структурная единица входило в состав Наркомпроса, в Москве было создано Московское областное управление архивным делом. К работе были привлечены известные специалисты: Д. Б. Рязанов, Б. Д. Греков, В. И. Пичета, А. Ф. Изюмов и другие. В это же время в составе Наркомпроса свою работу налаживал статистический отдел, привлекший к работе лучших представителей дореволюционной школы статистов: П. А. Вихляева, Н. Я. Казимирова, Е. Н. Медынского.

Одно лишь перечисление подведомственных Луначарскому отделов и служб не может не поражать. Наркомпрос изначально создавался как многофункциональный организм, который потом разделится на десяток государственных служб и ведомств, и мало кто мог бы справиться в те годы с управлением таким колоссом. Однако наркому просвещения удавалось до поры до времени справляться с ним в бушующем море русской революции.

Луначарский встречается в это время с артистами многих театров, и после издания постановления о переходе государственных театров «в ведение Комиссариата имуществ Республики» ему удается постепенно свести антисоветские выступления в театрах на нет. 26 января 1918 г. в газетах появилось сообщение, что «труппа Александринского театра, находившаяся до сих пор в оппозиции к большинству труппы, которая вступила в соглашение с г. Луначарским, решила остаться на государственной драматической сцене». Театры начинают вскоре свою планомерную работу и находят поддержку Наркомпроса во многих текущих делах, в том числе в таких новшествах, как организация целевых спектаклей для трудящихся, выезд театральных трупп на фабрики и заводы, распределение среди рабочих и солдат дешевых билетов, участие театров в организации народных гуляний, балаганов, хороводов. Новый зритель, по словам К. С. Станиславского, жаждал увидеть на сцене что-то «важное, невиданное». И это требовало от мастеров сцены пересмотра старых установок, поиска новых форм и подходов.

Весной 1918 г. в театральном отделе выделилась репертуарная секция во главе с А. А. Блоком, которая взялась за определение репертуара театров и составление списков рекомендуемых пьес. В отсутствие новых драматургических произведений, когда, по словам Луначарского, выросла опасность «покровительства лжехудожественным революционным пьесам», ставка делалась на классику. В 1918 г., по мнению наркома, «единственной пьесой, которая задумана под влиянием нашей революции и поэтому носит на себе ее печать», являлась «Мистерия-буфф» В. В. Маяковского. При театральном отделе заработала историко-театральная секция, начали работать курсы по обучению сценическому искусству, особо выделялась работа с детским зрителем.

Активно занимался Луначарский и проблемами балета. Он возглавлял летом 1919 г. комиссию по разработке программы развития государственной балетной школы, отстаивая «огромное значение балета в современной общественно-художественной жизни». Когда решался вопрос сохранения и развития балетного училища, он всячески отстаивал эту инициативу: «Нам надо непременно сохранить балетное училище, т. к. иначе мы навсегда убьем этот высокий род искусства, достигший в России особенного процветания».

Музыкальный отдел (МУЗО) Наркомпроса, близкий по своим задачам с театральным, был призван приобщить к музыкальной культуре широкие массы и осуществить реформу музыкального образования. 12 июля 1918 г. согласно декрету СНК Петроградская и Московская консерватории переходили в ведение Наркомпроса, как и другие высшие учебные заведения. На базе Петроградской певческой капеллы и Московского синодального училища были созданы Петроградская и Московская хоровые академии. Музыка была включена в программу единой трудовой школы, и началось обучение преподавателей музыки на педагогических курсах в консерваториях. Во второй половине 1918 г. частные музыкальные школы были фактически национализированы, в стране началось развертывание сети бесплатных «народных школ музыкального просвещения» с обеспечением их музыкальным инвентарем, взятым в том числе из национализированных театральных и концертных заведений, фабрик инструментов, магазинов и т. д. МУЗО удалось привлечь к своей работе многих выдающихся музыкантов: А. К. Глазунова, С. М. Ляпунова, Б. В. Асафьева, Н. К. Метнер, А. Б. Гольденвейзера.

Луначарский способствовал освобождению от «налога на рояли» ректора Петроградской консерватории А. К. Глазунова и выписал ему «охранную грамоту» на квартиру, которая «ввиду выполняемых им важнейших обязанностей и творческой работы никакой реквизиции ни в коем случае не подлежит». Посетив 20 апреля 1918 г. концерт С. С. Прокофьева и побеседовав с ним, Луначарский содействовал ему в выезде за рубеж. Композитор, значительно превысив срок пребывания за границей, на время утратил советское гражданство, однако в 1927 г. снова получил советский паспорт и окончательно вернулся на Родину только в 1936 г. Помощь выдающимся деятелям культуры не раз служила поводом для обвинения Луначарского в потакании «антисоветским элементам».

Ф. И. Шаляпин. 1920-е гг.

[Из открытых источников]

Луначарский обладал редкой способностью находить и поддерживать молодые таланты. В конце 1919 г. он обратился в СНК с письмом о необходимости создания при Наркомпросе фонда помощи молодым дарованиям: «В моей практике беспрестанно встречаются случаи, требующие немедленной помощи, с одной стороны, для поддержания молодых талантов — выходцев из народа… с другой стороны — для спасения подчас от гибели недюжинных работников культуры, оказывающихся жертвой какого-нибудь стихийного бедствия»[130]. 21 января 1920 г. специальным постановлением правительства особый фонд для поддержки молодых дарований в размере 6 млн рублей был создан и вскоре был увеличен вдвое. Фонд пополнялся в том числе личными средствами наркома, его гонорарами за чтение лекций и постановку спектаклей по его пьесам. На эти средства тогда учились, в том числе за границей, и получали выделенные Наркомпродом академические пайки Д. Шостакович, Д. Ойстрах, Л. Оборин, В. Дулова. Из этого же фонда получали помощь потомки Пушкина, Достоевского, родственники Гоголя. Однажды целый год в семье Луначарских жил молодой художник, которого нарком вывез из Орехово-Зуева.

Показательна история с тем, как после обращения к Луначарскому в августе 1921 г. директора Петербургской консерватории А. К. Глазунова и детской писательницы К. В. Лукашевич был выдан академический паек и взят на особый контроль юный Дмитрий Шостакович. В июле 1923 г. Глазунов вновь обратился к Луначарскому с сообщением о тяжелом заболевании Шостаковича, и нарком снова помог молодому таланту. Подобных примеров можно привести множество.

Телеграмма А. В. Луначарского из Ростова-на-Дону в Москву заместителю наркома просвещения М. Н. Покровскому о назначении В. Э. Мейерхольда заведующим Театральным отделом Наркомпроса. 1920.

[РГАСПИ]

Любопытно, что в начале марта 1918 г. артисты театров по ходатайству наркома были «освобождены от повинности по рытью окопов и от всяческих реквизиций платья, обуви, книг, музыкальных инструментов и проч». А все «трудовые музыканты» были освобождены от налога на их инструменты. Так называемые «охранные грамоты», наподобие той, которую получил А. К. Глазунов, имели и другие деятели искусства. Первым такую «грамоту» получил Ф. И. Шаляпин в декабре 1917 г.: «Имущество это никакой реквизиции подлежать не может и представляет собою ценную коллекцию, находящуюся под покровительством Рабочего и Крестьянского правительства». Правда, она так и не спасла в итоге певца от уплотнения в его московском доме.

Право Луначарского предоставлять деятелям искусства и науки особые «привилегии», в том числе на жилплощадь, пайки, дрова, освобождать их «от трудовой повинности и тыловой службы», не раз оспаривали разные ведомства. Дело дошло до СНК, который на заседании 31 октября 1918 г. обсуждал распоряжения Луначарского об освобождении инженеров, профессоров и артистов от реквизиций, выселения и уплотнения, притом что такое право принадлежало исключительно местным советам. Однако, получив решение о «вмешательстве Луначарского в жилищный вопрос», коллегия Наркомпроса постановила: «Послать бумагу Председателю СНК Ленину… следующего содержания: „Льготы профессорам по жилищу приняты Президиумом исполкома Северной области и опубликованы за подписью Председателя Луначарского“»[131].

Ровные деловые отношения установились у Луначарского с Шаляпиным. Он то помогал ему получить деньги, зависшие на счету в банке, то выступал за утверждение его в должности художественного руководителя Мариинского театра, то предлагал присвоить ему «впервые во всем мире даруемое звание народного артиста». О принятом решении Луначарский объявил 19 октября 1918 г. в Мариинском театре на спектакле в честь 25-летия творческой деятельности Шаляпина. Как вспоминал певец, «я сконфузился, поблагодарил его, а он вывел меня на сцену, стал в ораторскую позу и сказал в мой профиль несколько очень лестных для меня слов, закончив речь тем, что представляет в зале молодой армии, а вместе с ней всей России Первого Народного Артиста Республики». В дальнейшем нарком обеспечивал Шаляпину персональные пайки, надбавки и премии и, главное, помог ему с выездом за границу.

В конце июля 1919 г. Луначарский добился того, что его вместе с Шаляпиным и заведующим отделом государственных театров Петрограда И. В. Эскузовичем принял Ленин. И речь шла о необходимости сохранения и развития главных театров страны, об их финансировании. После этой встречи театральная политика Наркомпроса стала оформляться окончательно. В соответствии с декретом СНК «Об объединении театрального дела» от 26 августа 1919 г. для урегулирования всего театрального дела России был учрежден Центротеатр при Наркомпросе, а его театральный отдел был признан исполнительным аппаратом Центротеатра. В него был включен бывший отдел государственных театров. Театральное имущество «ввиду представляемой им культурной ценности» было объявлено «национальным имуществом». Театры, признаваемые «полезными и художественными», были разделены на несколько категорий, «причем все они субсидируются государством, согласно представляемой смете». При назначении субсидии Центротеатр «сообразуется как с финансовой стороной театрального предприятия, так в особенности с художественными достоинствами труппы и общей полезностью направления театра». Центротеатр имеет право давать «автономным театрам известные указания репертуарного характера, в направлении приближения театра к народным массам и их социалистическому идеалу, без нарушения художественной ценности театра».

Председателем Центротеатра по должности являлся нарком просвещения, и этот «крест» ему пришлось нести долго, фактически являясь руководителем театрального дела в стране. Причем нарком возглавлял и сам отдел государственных театров, петроградским отделением которого руководил И. В. Эскузович, а московским — Е. К. Малиновская. Театральная жизнь налаживалась: в Москве в 1920 г. действовало уже 95 театров, включая первый в мире Детский театр Натальи Сац, открытый в 1918 г. При этом Луначарский так комментировал суть театральной реформы: «Театр должен именно развернуться не в сторону огосударствления, которое при нормальном ходе вещей должно иметь минимальное место в области науки и искусства, а в сторону полной художественной автономии достаточно зрелых… групп»[132].

Как вспоминал К. И. Чуковский, «больше всякого другого искусства — больше живописи, больше музыки, больше поэзии — Луначарский любил театр. В театре он никогда не бывал равнодушен: то умилялся, то негодовал, то неистово радовался и, как бы ни был занят, любой, даже слабый, спектакль досматривал всегда до конца».

Главное, что можно поставить в заслугу наркома, — это защита им театра как такового от нападок его ниспровергателей и «левацких» деятелей, в ряду которых одним из первых проявил себя Бухарин, обрушившийся в «Правде» на театральную политику Наркомпроса и конкретно Луначарского. Бухарин считался «идеологом партии», но нарком по «донкихотовски», увеличивая число недоброжелателей, жестко ответил ему в своей статье «Революционный театр (Ответ тов. Бухарину)» в июле 1919 г.: «Я очень сожалею, что товарищи, стоящие довольно далеко от театра… берут на себя смелость в довольно, я бы сказал, крикливой и не лишенной демагогизма форме атаковать нашу театральную политику… Мы далеки здесь от категорической программы тов. Бухарина: „надо сломать буржуазный театр, кто этого не понимает — не понимает ничего“… Т. Бухарин думает, что знакомство со всем прошлым человечества через великие произведения гениев всех народов и всех эпох, из которых очень и очень многое, только невежда может втиснуть в рамки „буржуазности“, означает собой плен у буржуазной культуры. Мы же считаем, что это называется образованием, что это называется обладанием культурой прошлого, в том числе и буржуазного прошлого, как части культурного прошлого вообще… Ввиду этого мы сохраняем театральные традиции, театральное мастерство и гордимся тем, что мы подняли репертуар московских театров на возможную высоту… Бывают дни, когда в Москве идет одновременно шесть шекспировских спектаклей».

Луначарский напомнил Бухарину, что сам он уже более десяти лет говорит и пишет о театре, что «Бухарину еще и не снился вопрос о пролетарской культуре, когда мной он был поставлен во весь рост», что «добрая половина руководящих лиц из Пролеткульта — мои ученики» и что пролетариат не простит, что «мы нагадили и сломали громадные ценности». В завершение статьи Луначарский еще раз подтвердил: «Пока я остаюсь Народным комиссаром по просвещению, это дело введения пролетариата во владение всей человеческой культуры — остается первой моей заботой, и от этой задачи меня лично не оттолкнет никакой азбучно примитивный коммунизм».

Нарком категорически настаивал на ведущей роли лучших театров России «в деле создания нового театра» и подъема театральной культуры, выступал против революционной «халтуры»: «Не вина народа, что вместо рыбы ему давали змею и вместо хлеба — камень. Он-то, во всяком случае, алкал и жаждал»[133]. Естественно, такая статья не могла не обострить в дальнейшем отношения наркома и главного редактора «Правды», который через 10 лет сам откажется занять пост наркома просвещения, посчитав его слишком сложным и ответственным.

Увы, созданные при царской власти «медные истуканы», как их называл нарком, имевшие бесспорную художественную ценность, ликвидировались куда быстрее, чем создавались памятники «новым героям». Как вспоминал позднее сам Луначарский, «в Москве, где памятники как раз мог видеть Владимир Ильич, они были неудачны. Маркс и Энгельс изображены были в каком-то бассейне и получили прозвище „бородатых купальщиков“. Всех превзошел скульптор К… В течение долгого времени люди и лошади, ходившие и ездившие по Мясницкой, пугливо косились на какую-то взбесившуюся фигуру, закрытую из предосторожности досками. Это был Бакунин в трактовке уважаемого художника. Если я не ошибаюсь, памятник сейчас же по открытии его был разрушен анархистами, так как при всей своей передовитости анархисты не хотели потерпеть такого скульптурного „издевательства“ над памятью своего вождя.

Вообще удовлетворительных памятников в Москве было очень мало. Лучше других, пожалуй, памятник поэта Никитина. Я не знаю, смотрел ли их подробно Владимир Ильич, но, во всяком случае, он как-то с неудовольствием сказал мне, что из монументальной пропаганды ничего не вышло. Я ответил ссылкой на петроградский опыт и свидетельство Зиновьева. Владимир Ильич с сомнением покачал головой и сказал: „Что же, в Петрограде собрались все таланты, а в Москве бездарности?“ Объяснить ему такое странное явление я не мог»[135].

К ИЗОотделу Наркомпроса было много претензий и не только в связи с неудовлетворительным осуществлением плана монументальной пропаганды. Еще большую опасность представляло усиливавшееся засилье в нем футуристов и в сфере образования, и в деле закупок произведений искусства, и в области пропаганды, что вызовет в 1921 г. еще один острый конфликт Ленина с Луначарским. Впрочем, он начал назревать уже в 1918 г. с появлением у ИЗОотдела своей газеты «Искусство коммуны», которая выходила в Петрограде с 7 декабря 1918 по апрель 1919 г. (вышло 19 номеров) под редакцией Н. И. Альтмана, О. М. Брика и Н. Н. Пунина. В Москве выходила газета ИЗОотдела «Искусство». В этих изданиях откровенно и вызывающе были высказаны все нигилистические и «полухулиганские» взгляды футуристов, требовавших запрета и отмены старого, реалистического искусства и диктатуры нового искусства.

Уже во втором номере газеты «Искусство коммуны» было помещено знаменитое стихотворение В. В. Маяковского «Радоваться рано»:

Ленин, узнав о подобных выпадах, уже в середине декабря 1918 г. беседовал об этом с Луначарским, потребовав «пресечь выступления такого рода в органах НКП». В результате нарком написал статью «Ложка противоядия. На правах письма в редакцию», в которой обратил внимание на две опасности: «Две черты несколько пугают в молодом лике той газеты: разрушительные наклонности по отношению к прошлому и стремление, говоря от лица определенной школы, говорить в то же время от лица власти». Нарком заявил: «Мы не можем позволить, чтобы официальный орган нашего же Комис[сариа]та изображал все художественное достояние от Адама до Маяковского кучей хлама, подлежащей разрушению».

Луначарский особо отметил, что Наркомпрос «должен быть беспристрастен в своем отношении к отдельным направлениям художественной жизни. Что касается вопросов формы — вкус народного комиссара и всех представителей власти не должен идти в расчет. Предоставить вольное развитие всем художественным лицам и группам! Не позволить одному направлению затирать другое, вооружившись либо приобретенной традиционной славой, либо модным успехом!» «Художники-новаторы», по мнению наркома, не должны воображать себя «государственной художественной школой»[136].

Любопытно, что часть статьи, касающаяся уничижительной критики Маяковского, была отвергнута редакцией газеты и впервые опубликована только в 1958 г.: «Что такое лирика Маяковского? Рядом с молодым самомнением лирическое подвывание насчет неудавшейся любви и непризнания юного гения жестокой толпою… Я понимаю, что уродство самовосхваления и оплевания высоких алтарей, что беготня с осиновым колом между могилами великанов — могли произойти оттого, что слишком долго запирали молодой талант. Но всему есть мера. Если Маяковский будет продолжать тысячу раз голосить все одно и то же, а именно — хвалить себя и ругать других, то пусть он мне поверит: кроме отвращения, он ничего к себе не возбудит»[137].

Позицию наркома стали резко оспаривать и в ИЗОотделе, и в газете «Искусство коммуны», так что ему пришлось доказывать, что политика ИЗОотдела должна быть «строго выдержана в смысле ровного отношения к различным течениям в искусстве». Категорически не согласный с деятельностью малограмотных, но рьяных и амбициозных поборников «нового пролетарского искусства», Луначарский писал: «Крайних представителей этого заблуждения сравнительно мало, но вред, приносимый ими, мог бы быть велик. Замечательно, что некоторые не по разуму усердные сторонники пролетарской культуры поют здесь в унисон с футуристами, которые тоже время от времени признаются в желательности чуть не физического истребления всей старой культуры и самоограничения пролетариата теми, пока еще совсем неубедительными опытами, к которым сводится искусство для них самих». Обосновывая необходимость изучения культурного наследия, нарком отмечал: «Отбросить науки и искусство прошлого под предлогом их буржуазности так же нелепо, как и отбросить под тем же предлогом машины на заводах или железные дороги»[138]. Однако недостаточно решительные действия Луначарского так и не рассеяли подозрений Ленина в благоволении наркома к футуристам.

Выглядело так, что Луначарский ради гонорара связался с сомнительным проектом, и ему пришлось не раз объясняться потом по этому поводу. Многое говорит сам факт его оправданий в письме к Г. Е. Зиновьеву 12 февраля 1923 г.: «С Гржебиным вышло чистейшее недоразумение. Когда он был еще в России, мы сговорились с ним о печатании моих мемуаров, причем я предполагал, что мемуары эти начнут печататься только через пару лет минимум… Каково же было мое возмущение, когда эта первая глава через две недели после этого оказалась напечатанной отдельным томом»[142].

О позиции Луначарского в отношении «остатков свободы» в издательском деле, когда царил «военный коммунизм», многое может прояснить его конфликт с заведующим Госиздатом Воровским и заведующим Петроиздатом И. И. Ионовым по поводу их стремления провести сплошную национализацию издательств в Северной столице. 24 февраля 1920 г. в письме Воровскому и Г. Е. Зиновьеву нарком писал: «Мне кажется, что сейчас отнюдь не своевременно закрывать последние большие книгоиздательства… Между тем, т. Ионов в Петрограде проводит все ту же сказывающуюся огромным разрушением политику насильственной и спешной централизации, от которой я долгое время удерживал Петроград своим личным присутствием, и которая вряд ли совпадает с общей линией. Вы помните, что говорил Владимир Ильич: „Нанационализировали мы достаточно, дай бог справиться с тем, что забрано. А расширять круг национализации при нынешних условиях, значит обременять государство“». В особом обращении к Зиновьеву Луначарский укорительно замечал: «Надобно все-таки, чтобы Петроградский Исполком сообразовался с общей политикой Советской России. Все положения о государственном издательстве построены были по весьма зрелом размышлении не на национализации книгоиздательского дела, а на его централизации… Я бы очень просил Вас приостановить муниципализацию, провозглашенную т. Ионовым, и поставить вопрос об урегулировании функций крупных издательств Петрограда на решение особого совещания»[143].

Между тем перипетии и сложности в работе издательств, курировавшихся Горьким, продолжались, и, без сомнения, они послужили в итоге одной из причин отъезда Горького из России в октябре 1921 г. Показательно, что Луначарский в этой схватке старался по мере сил поддерживать писателя, активно помогавшего ученым и писателям. Об этом лучше всего может свидетельствовать письмо наркома А. И. Рыкову, возглавившему комиссию ЦК по горьковским издательствам, 18 сентября 1920 г.: «Итак, фактически дело идет о том, чтобы отпустить сейчас же Горькому 5–6 млн рублей… Горький так огорчен, что его большая культурная работа… встречает массу придирок и препятствий… Горького я застал ужасно расстроенным. Когда он рассказывал мне о том, каким придиркам подвергался организованный им, превосходный и вызывавший восторг всех делегатов Конгресса Коминтерна Дом Науки, то он даже чуть-чуть не расплакался и заявил мне, что в случае дальнейших придирок он просто бросит все и уйдет в какой-нибудь угол… Мне хотелось бы оказывать Горькому более реальную помощь, чем до сих пор, но я убеждался, что даже сочувствие Владимира Ильича к его предприятиям не освобождает его от неприятностей»[144].

В итоге Луначарского еще долго ругали за поддержку Горького и «контрреволюционного» издательства Гржебина, а не выпуск учебников для школ. За его спиной ЦК партии производил даже назначения в Госиздате, что многое говорит о царивших тогда нравах в партийном руководстве. Луначарский пожаловался на это Ленину: «Либо заберите у меня Госиздат, либо принимайте от него решения, хотя бы с моего ведома!» Ленин наркома поддержал: «Право всякого Наркома иметь доклад и в Орг. — и Политбюро. И обязать. Вы виноваты, что зеваете».

Луначарский 1 ноября 1920 г. обращается с острым письмом к секретарю ЦК Н. Н. Крестинскому, в котором напомнил ему слова Ленина о Госиздате, что «хозяин там Луначарский, он за все отвечает, с него и спрашивайте»: «Положение идиотское, ибо на самом деле ЦК не только не советуется со мной по этим вопросам, но даже часто не извещает меня о принимаемых им мерах. Беседовал я об этом с Ильичем, который подтвердил, что я целиком ответствен за Госиздат, и упрекнул меня в том, что я „зеваю“ в то время, как должен был бы соответственно давить на Оргбюро. Все это очень неприятно»[145].

Горький возражал против стремления влить в Госиздат издательство «Всемирная литература» и нацелить издательство Гржебина на печать за границей учебников. Дело кончилось тем, что в апреле 1921 г. было принято решение Политбюро об аннулировании договора с Гржебиным, а «Всемирной литературе» разрешалось печатать заказанные Госиздатом книги за границей, но обещанные деньги издательство так и не получило. Протест Горького вызвал признание Ленина, что, если мы не пойдем ему навстречу, «выйдет архискандал с уходом Горького, и мы будем неправы, ибо однажды комиссия цекистов уже решила вопрос. Перерешать нельзя».

Между тем изменения в хозяйственной жизни привели к тому, что к осени 1921 г. книги стало выгоднее печатать в России, и 11 октября Совнарком принял постановление, обязывающее всю литературу издавать исключительно в России. Чуть ранее по письму М. Р. Менжинского Гржебину, которому некоторое время пришлось провести в тюрьме, с семьей разрешили уехать за границу, хотя к нему и были у ВЧК претензии, в том числе финансового свойства. А 16 октября по настоянию самого Ленина, считавшего это лучшим для писателя, уехал за границу и Горький. За месяц до отъезда тот писал Ленину: «Теперь вся моя работа идет прахом. Пусть так. Но я имею перед родиной и революцией некоторые заслуги и достаточно стар для того, чтобы позволить и дальше издеваться надо мною, относясь к моей работе так небрежно и глупо… Устал от бестолковщины».

Нарком будет по мере сил помогать «Всемирной литературе», но издательство так и не сможет пережить переход в статус частного и прекратит свое существование в декабре 1924 г. Подчеркнем, что, хотя Горький и оказался за рубежом, ему, при содействии Луначарского, по постановлениям Политбюро от декабря 1921 г. и февраля 1922 г., были отпущены деньги, «чтобы он был вполне обеспечен необходимой для лечения суммой» за границей, а также у него были куплены права на его сочинения через берлинское отделение Наркомата внешней торговли, с тем чтобы «немедленно начать финансирование Горького».

Вся эта история показывает, как сложно было решать практические вопросы в культурной сфере в условиях противостояния ведомств и неразберихи партийного руководства, даже если этим занимался лично Ленин. Луначарский же показал себя в этом отношении вполне последовательным и принципиальным деятелем.

В конце 1921 г. благодаря настойчивости Луначарского был решен принципиальный вопрос о разрешении частно-кооперативным издательствам печатать и продавать книги. 2 августа 1921 г. нарком писал в Управление делами Совнаркома о том, что нужны четкие указания: «Одно дело, если мы будем придерживаться политики абсолютной монополии на издание книг, и другое дело, если мы будем воскрешать кооперативы. Об этом-то тов. Ленина и просят писатели, и Наркомпросу тут нужна совершенно определенная директива сверху. Может быть, вашу записку надо понимать таким образом, что тов. Ленин предоставляет разрешение этого общегосударственное вопроса мне. Тогда мне необходима не только ваша записка, но и соответствующее распоряжение за подписью тов. Ленина». После этого последовал ряд постановлений и Совнаркома, и Московского Совета, которые разрешали частным издательствам покупку бумаги, печать и продажу книг «через книжные или другие кооперативы». И хотя деятельность таких издательств была сильно регламентирована, в стране установилась до «великого перелома» относительная свобода книгоиздательской деятельности, в чем есть несомненная заслуга Луначарского.

К чести наркома, он никогда не допускал давления на людей иных убеждений. Примером могут служить добрые отношения с Александром Блоком. Они нередко вели долгие беседы, в которых поэт откровенно высказывал свои взгляды. Как вспоминал Луначарский, однажды «он сказал мне с недоброй усмешкой: „Хочу постараться работать с вами. По правде сказать, если бы вы были только марксистами, то это было бы мне чрезвычайно трудно, от марксизма на меня веет холодом; но в вас, большевиках, я все-таки чувствую нашу Русь, Бакунина, что ли. Я в Ленине многое люблю, но только не марксизм“».

Отвечая на запрос Ленина, в письме Н. П. Горбунову от 9 марта 1921 г. Луначарский так характеризовал Блока: «После революции присоединился к левым эсерам. Был арестован во время разгрома левых эсеров после известного восстания в Москве. Очень скоро примирился с судьбой своих недавних друзей, сейчас директор Большого драматического театра… Вообще во всем, что пишет — есть своеобразный подход к революции: какая-то смесь симпатии и ужаса типичнейшего интеллигента. Гораздо более талантлив, чем умен».

В своем отклике на «Соловьиный сад» поэта Луначарский подчеркнул близость его как «брата», «каменотеса», услышавшего призыв «могучей музыки» революции:

А по поводу «Двенадцати» Луначарский призвал поэта «поспешать вперед» и петь «гимн победы, а не беды»:

Пребывание Луначарского в Петрограде пришлось на так называемый «кафейный» период в истории русской литературы. При бумажном голоде и политических запретах печатные издания замещались «живым словом, живым журналом». Вслед за уже существовавшими в Москве и Петрограде кафе вроде «Кривого зеркала», «Бродячей собаки» или «Летучей мыши» одно за другим открываются новые — «Кафе поэтов», «Привал комедиантов», «Домино», «Бом», «Стойло Пегаса», «Красный петух»… Как вспоминал К. Зелинский, «через подмостки литературных кафе в те годы прошли почти все без исключения видные писатели: Маяковский, Есенин, Городецкий, наконец, Луначарский и многие другие».

Луначарский был частым гостем таких литературных встреч. По воспоминаниям Р. Ивнева, в апреле 1918 г. нарком посетил в Москве кафе футуристов: «Ровно в десять часов приехал Луначарский. В руке Давида Бурлюка зазвенел колокольчик. Луначарский прошел на эстраду… На этот раз он ограничился краткой приветственной речью:

— Я уверен, что все участники диспута, несмотря на имеющиеся у них разногласия, объединены одним желанием, чтобы молодое советское искусство отражало великие перемены, происшедшие в нашей стране, и только такое искусство будет иметь будущее.

— Будущее — это футуризм, — раздался громовой голос Маяковского.

— Если будет правильно отражать великие перемены, — парировал Луначарский.

Диспут, как и ожидали, протекал бурно. По существу, это было состязание в остроумии между Луначарским и Маяковским».

С осени 1918 г. нарком стал настоящим завсегдатаем расположенного на набережной Мойки, 7 «Привала комедиантов». Здесь 19 ноября в присутствии Горького, Блока, Бенуа, Кузмина, Добужинского он впервые выступил с чтением своих переводов поэта К.-Ф. Мейера. В этот день Блок записал в своей «Записной книжке»: «… Мы с Любой пошли в „Привал комедиантов“ слушать Луначарского. Друзья и знакомые. Радловы. Горький и Тихонов. Маяковский… Люба читает „Двенадцать“… Ночные часы у Прониных с Луначарским и Мейерхольдом».

Когда комиссар петроградских театров гражданская жена Горького М. Ф. Андреева попыталась было остеречь наркома от посещений литературных кафе, он направил ей едкую записку: «Дорогая Мария Федоровна. 1. Я не считаю унизительным для себя читать свои вещи там, где их читает Блок и другие поэты. 2. Мне 43 года, и я человек довольно самостоятельный. Жму Вашу руку. А. Луначарский».

Легкая пикировка не помешала Луначарскому и Андреевой в феврале 1919 г. вместе хлопотать в ЧК об освобождении Блока. Вскоре на вечере в «Привале» Луначарский слушал стихи в исполнении Блока, М. Кузмина, В. Рождественского, В. Маяковского, а потом сам читал свою новую пьесу «Маги», которую оценил Кузмин: «Мне кажется, больше удалась неофициальная, для избранной публики, часть вечера, когда А. В. Луначарский читал свою новую пьесу „Маги“».

Понятно, что вхождение Луначарского в писательскую среду не могло проходить гладко. Интересные воспоминания о «боевом», а отнюдь не «либерально-мягком» характере наркома оставил К. Чуковский: «Он нисколько не обиделся на Ал. Блока, когда тот сказал ему в присутствии трех-четырех человек (Александра Бенуа, Лебедева-Полянского и других), что не любит его стихов и не считает его поэтом. Не обиделся он и на художника Бродского, обвинявшего его, по словам очевидца, в том, что он не мешал „левакам“ разрушать Академию художеств, и в том, что не сумел пресечь демагогию формалистов… Такой запальчивый, полемический тон никогда не возмущал Анатолия Васильевича. Но сильно ошибся бы тот, кто из-за его благодушных, деликатных и учтивых манер забыл бы, что основную черту его духовного склада составляют воинственность, воля к борьбе… Как-то в Зимнем дворце профессор консерватории Б… сказал Тихонову (Сереброву), сидевшему рядом со мною в приемной, что Луначарский — богема, добряк, податливый и мягкий, как воск.

— Воск? — ухмыльнулся Тихонов, знавший Луначарского с давних времен. — Не вернее ли будет: кремень?»

После возвращения в Москву нарком особенно сблизился с Валерием Брюсовым, который стал его правой рукой в литературных делах. В декабре 1918 г., когда в Наркомпросе было утверждено положение об особом отделе ЛИТО, председателем ее стал сам нарком, а Брюсов его заместителем. Он один из немногих писателей старого поколения, кто вступил в 1919 г. в партию, стал членом Моссовета, с 1919 по 1921 г. являлся председателем Президиума Всероссийского союза поэтов, а позднее возглавил по инициативе Луначарского первый в мире Литературно-художественный институт его имени.

В. Я. Брюсов. 1910-е гг.

[Из открытых источников]

Луначарский обеспечил Брюсову пенсию и так откликнулся на 50-летний юбилей поэта:

Как подойти к Вам, многогранный дух?Уж многим посвящал я дерзновенно слово…Не обойму я Вас, не уловлю я нитьСудьбы логичной и узорно странной.И с сердцем бьющимся я буду говоритьПред входом в храм с завесой златотканой.

Луначарский как-то сделал очень показательную запись в «Чукоккале» К. И. Чуковского: «В области политики и экономики коммунизм есть борьба против частной собственности и всей его уродливой надстройки, а в области духа — это стремление сбросить жалкую оболочку „я“ и вылететь из нее существом, окрыленным любовью, бессмертным, бесстрашным, стать великаном ВСЕЧЕЛОВЕКОМ. А. В. Луначарский. К своему несчастью, народный комиссар». Что в этой записи интересно? То, что Луначарский мечтал стать «всечеловеком» или что он называл себя наркомом «к своему несчастью»?

Можно только удивляться тому, как Луначарскому удавалось сочетать общение на языке поэзии с решением повседневных задач на бюрократическом уровне. А ведь от этого зависело физическое выживание многих деятелей культуры. Показательна его докладная записка Зиновьеву от февраля 1919 г. с предложением «дать НКП право выбрать не более 100 лиц, выдающихся по своим заслугам перед культурой и нуждающихся в дополнительном питании, и перевести их на красноармейский паек…». Такое разрешение было получено, а 23 декабря 1919 г. СНК в присутствии Луначарского рассматривало новое ходатайство Наркомпроса об улучшении положения ученых и писателей. Он постановил «определить число ученых, на которых распространяется данное постановление, в 500 человек… Распространить действие этого постановления, кроме 500 ученых, еще на 50 литераторов»[147].

Нередко нарком сам ходатайствовал об издании произведений. К примеру, в письме к руководителю Госиздата Воровскому в ноябре 1919 г. он сообщал об «ужасающем материальном положении» поэта К. Бальмонта, «немедленном» приобретении у него рукописи книги «От острова к острову», уплате вперед всего гонорара, рассчитав поэта «со всей щедростью, на которую закон дает Издательству право». Вскоре вопрос был решен положительно.

Приходилось Луначарскому заниматься также помощью наследникам и родственникам писателей: Гоголя и Чернышевского, Пушкина и Толстого. В конце1918 г. Наркомсобес, идя навстречу ходатайству Луначарского и «учтя заслуги поэта Пушкина перед русской художественной литературой», назначил М. А. Гартунг, старшей дочери поэта, персональную пенсию. Тогда ей было выдано единовременное пособие в сумме 2400 рублей, она продолжала сотрудничество с московской библиотекой имени Пушкина, и утверждения о ее смерти от голода в марте 1919 г. далеки от действительности. Дочери Пушкина на тот момент было почти 87 лет.

Авторитет Луначарского в литературной среде возрос настолько, что в ноябре 1918 г. коллегия Наркомпроса решила «в целях ознакомления мест с деятельностью Наркомпроса признать организацию специального поезда, наподобие поезда имени В. И. Ленина, необходимой, присвоив этому поезду имя А. В. Луначарского». В марте 1919 г. сообщалось, что в поездке изъявили «желание на участие целый ряд писателей, поэтов, художников, критиков: 1) С. Есенин, 2) С. Гусев-Оренбургский, 3) Р. Ивнев, 4) Г. Колобов, 5) В. Шершеневич, 6) А. Серафимович, И. Рукавишников, В. Полонский». И хотя из-за недостатка средств и «ввиду расстройства железнодорожного движения» в июле 1919 г. от затеи пришлось отказаться, писателей включили в состав поезда ВЦИК.

Именно здесь, в Кремле, сразу после покушения на Ленина 30 августа 1918 г. Луначарский посетил квартиру раненого вождя. Как вспоминал нарком, «почти ночью я прибежал в квартиру Ленина… Я сначала поколебался. Я вошел в полутемную комнату и увидел Владимира Ильича… Он услышал, что кто-то вошел в комнату и, не открывая глаз, спросил: кто здесь. Я назвал свою фамилию. Тогда Владимир Ильич сказал: „Что же, любоваться нечем. Штука неприятная“».

Постоянное пребывание в Кремле, общение с партийной верхушкой еще глубже вовлекали Луначарского в водоворот политических событий. Гражданская война вступила в самую острую фазу, и Луначарский потребовался для «военных нужд». 13 апреля 1919 г. Оргбюро ЦК РКП(б) приняло предложение Реввоенсовета республики командировать крупнейших деятелей партии, в том числе наркомов и членов коллегий наркоматов, в края и области. Основные задачи — борьба с дезертирством, организация призыва в Красную армию, решение вопросов с местными властями. Командируемых наделяли полномочиями выступать от имени ЦК, Совнаркома и ВЦИКа.

Нарком направился в Костромскую губернию, но по дороге должен был заехать в Ярославль. В городе и всей губернии сложилось особенно тяжелое положение после подавления белогвардейского восстания и нескольких попыток антисоветских выступлений. Луначарский отбыл из Москвы 8 мая 1919 г. и, проведя в Ярославле всего день, успел немало. Он доложил Ленину, что познакомился с руководителями, принял их доклады о мобилизации, продовольственном положении и борьбе с оппозицией, сделав вывод, что «дело в губернии, однако, обстоит не так-то благополучно». В доказательство нарком привел свежий факт: «В Пошехонском уезде… в день моего пребывания в Ярославле был убит председатель волостного исполкома, причем телеграфное донесение гласило, что убит он крестьянами, восставшими по случаю насильственного введения коммуны… Владимир Ильич, мне кажется, что нужно как можно скорей дать директиву о перевыборах на месте волостных, а может быть и уездных исполкомов, с введением туда значительно большего числа средних крестьян… Я совершенно убежден, что в Ярославской губ. сделается спокойнее, если она не будет управляться… исключительно в якобинском порядке, только пришлым и еще не сжившимся с губернией элементом»[148].

Примерно в том же ритме складывалась вся почти двухмесячная командировка. Больше всего времени Луначарский провел в Костроме, но посетил также пригородные фабрики, города Галич, Буй, Нерехту, Плес, села Красное, Саметь и снова Ярославль. При этом нарком успевал наведываться в Москву с докладами в ЦК и Моссовете. Интенсивность его работы просто поражает. Кто из партийных деятелей успевал столько же? Общее число документов, направленных Луначарским из Костромы и Ярославля, превышает полтысячи. Его письмо Ленину от 9 мая 1919 г. имеет исходящий № 3, а статья «Из провинциальных впечатлений» от 7 июля 1919 г. — уже № 523. Сюда входят восемь довольно пространных (по 10–15 страниц) докладов Ленину, Рыкову и в Секретариат ЦК партии, а также с десяток статей для РОСТА и газет на разные темы. К этому следует прибавить выступления, до трех в день, иногда многочасовые. Всего их состоялось не менее пятидесяти, аудитории — от пятидесяти до двух тысяч человек. В ораторских подвигах с Луначарским мог соревноваться разве что Троцкий.

Имея привычку переписываться с женой Анной Александровной, о своей командировке он рассказывал в деталях, упомянул об «упорной борьбе с разными центральными ведомствами», виновниками управленческой неразберихи и проблем на местах. Как-то сообщил о вынужденной задержке: «Это было для меня тяжелым ударом, так как откладывало на неопределенное время мое свидание с тобой, однако, ты знаешь, как я страшно стесняюсь выставлять свои личные соображения в противовес общественным». В постоянных перемещениях случалось всякое. К примеру, поезд, которым Луначарский как-то добирался из Нерехты, при въезде в Ярославль потерпел крушение. Один погибший, семеро раненых…

Информацию из поездок Луначарского получал непосредственно Ленин. И не мог не оценить «твердого партийца», не боявшегося конфликтов ни с местными начальниками, ни с московскими. А причин для конфликтов было предостаточно.

Что стоит, к примеру, рассказ наркома об Уренском районе Костромской губернии: «Там выбран был царь, ныне взятый в плен и подлежащий расстрелу, с этим краем ведется форменная война. Мы хотим во что бы то ни стало выкачать оттуда те 200 или 300 тысяч пудов, которые имеются в безусловном излишке в этой части уездов. Крестьяне сопротивляются и ожесточились до крайности. Я видел страшные фотографии наших товарищей, с которых варнавинские кулаки содрали кожу, которых они замораживали в лесу или сжигали живьем»[149].

А вот рассуждения наркома о положении в деревне: «Деревня, по выражению одного из товарищей, в лице среднего крестьянина просит только об одном: оставить ее в покое, этого просит деревня, которая хлеба все равно дать не может. Когда производилась хлебная реквизиция… то все равно приходилось отдавать почти весь этот хлеб, реквизированный у кулаков, местной бедноте… Я думаю только, что это не злостная провокация, а провокация тупости и глупости. Подумайте: отобрав у здешнего крестьянства почти сплошь всех лошадей, подрезав в корне крестьянское хозяйство целой губ. Генеральный штаб требует теперь еще двух тысяч лошадей. Конечно, местные товарищи, люди железной энергии и железной дисциплины, дадут эти две тысячи лошадей, убитыми будут иметь, может быть, тысячи 4 людей, покачнется еще доверие крестьянства к Советской власти, и окончательно пущено будет ко дну хозяйство целой губернии»[150].

Далее в докладе Ленину нарком требовал поставить в Костромскую губернию хотя 300 тысяч пудов хлеба, иначе «помимо местной катастрофы, т. е. голода, повышенной смертности и бунтов, мы будем иметь еще и всероссийскую катастрофу, т. е. полное отсутствие дров на следующую зиму; и с этим надо торопиться». Интересно, что Луначарский просил Ленина после прочтения своих писем «передавать их тов. Сталину».

Больше всего наркома «бесили» бюрократизм и волокита советских органов, как «если бы какой-нибудь злой враг России» придумал все это. В Ярославле в июле 1919 г. Луначарский вообще задумался, а не является ли это «прямой частью злоумышленного плана дезорганизовать российское хозяйство… Повторяю, Владимир Ильич, сердце надрывается, в какую пустыню превращена Волга. Кругом несметные лесные богатства. Внизу самые хлебные чуть не во всем мире губернии. В городах достаточное количество стоит пароходов и барж, а на севере самый ужасный голод начинает вымаривать население. Во всяком случае, если бы среди нас действительно работали контрреволюционеры, поставившие себе целью погубить нас, то они могли бы нынешнюю волжскую продовольственную кампанию зачислить в список своих самых блестящих побед»[151].

Помимо пространных докладов и донесений Луначарского в Центр летели и экстренные телеграммы: освобождать от мобилизации родившихся в 1890 г., если они являются единственными работниками семьи; нужна помощь в строительстве Галичской электростанции и телефонной сети; возникли сложности с мобилизацией местного крестьянства; необходимо позаботиться об улучшении материального положения служащих губернских военных комиссариатов… Пользуясь предоставленными полномочиями, нарком решал острые проблемы и на местах. С председателем местного губисполкома он подписал весьма показательное постановление об амнистии участникам августовского восстания в 1918 г. в Ветлужском и Варнавинском уездах губернии.

В целом же увиденное в Костромской губернии привело Луначарского к печальному выводу: «Если бы белогвардейцы действительно сидели в наших хозяйственных центрах, то они вряд ли могли добиться лучших результатов в смысле разложения хозяйственной жизни страны»[152]. Общий итог своей командировки Луначарский подвел в письме к Ленину: «Свою поездку я в общем считаю удачной и целесообразной, кое-где пришлось произвести аресты и почистить, но в общем впечатление мое такое: несмотря на голод на местах, если судить по Костромской губ., дело идет гораздо лучше, чем мы из Центра предполагаем: люди выросли и приобрели опыт, и к ним надо относиться с большим доверием…»[153]

Обратим внимание: «…кое-где пришлось произвести аресты и почистить»… Из этого ясно, что нарком не чурался репрессивных мер, действуя совместно с чекистами. И все же главным для него было другое — состояние культурной жизни в провинции. Побывав в школах, домах ребенка, на рабочих факультетах, в театрах, музеях, местном университете, он передал неожиданно оптимистичное общее впечатление от поездки: «В Костроме достигнуты результаты изумительные. Я не боюсь ошибки, утверждая, что относительно Кострома обогнала столицы. Хочется думать, что Кострома не представляет собой блестящего исключения, а в некоторой мере характеризует собой общий уровень работы в провинции. Если бы это было так, то можно было бы сказать с уверенностью, что вопли о крушении дела народного образования в силу нашей чрезмерной нетерпеливости представляют собой обывательскую кляузу»[154].

Особенно наркома поразил тот факт, что «в Костромской губернии имеется 400 зарегистрированных театральных кружков. До революции во всей России не было столько». Ленин посчитал, что со своей миссией в Костроме и Ярославле Луначарский справился, и всего через три месяца направил его в новую командировку.

В «Красной звезде» Луначарский вспоминал эпизод, связанный с его поездкой в Тулу в качестве представителя Реввоенсовета в октябре 1919 г. Вернувшись, он доложил Ленину «о Тульском укрепленном районе и о напряженной деятельности товарищей, которым поручено блюсти за ним, о сравнительно бодром впечатлении, которое произвел на меня гарнизон во время парада, о крепких настроениях рабочих… Выслушав все, он как-то слегка потемнел, нахмурил брови и, не глядя на меня, сказал:

„Да, Тульский укрепленный район — это серьезно, там нужно отстоять подступы к Москве… Не думаете ли вы, Анатолий Васильевич, что вам лучше всего вернуться в Тулу?.. И я бы попросил вас вернуться оттуда только в том случае, если деникинцы откатятся“»[155]. Как вспоминал о Луначарском участник тех событий в Тульском укрепрайоне В. Торопов, «когда он спал — неизвестно. Похудел. Его фигура мелькала повсюду». Подчеркнем, что именно в это время «подтянувшийся» Луначарский, как свидетельствуют его фотографии, все более приобретал «воинственный вид», носил полувоенные френчи, как бы оправдывая свой старый псевдоним Воинов.

По возвращении из Тулы в Москву Луначарский вновь посетил Ленина и доложил о проделанной работе. Вождь остался доволен, и в конце октября наркома отправляют на Южный фронт, где он проведет более полумесяца. Здесь он оказался в эпицентре драматических событий. В начале октября из Южного фронта выделили Юго-Восточный, оставив в его составе 8, 13 и 14-й армии. Командовал им А. И. Егоров, членами Реввоенсовета были И. В. Сталин (с 3 октября 1919 г.), М. К. Владимиров и Л. П. Серебряков. 12-я армия, взаимодействуя с войсками Южного фронта, до конца ноября подчинялась непосредственно Главному командованию Красной армии, но потом была включена в состав Южного фронта. Контрнаступление его началось 11 октября 1919 г. довольно успешно: были освобождены Орел и Воронеж. 12-я армия 15 октября 1919 г. захватила у деникинцев Киев, правда, всего лишь на 3 дня. Продолжая наступление, 27 октября она освободила Бердичев, затем Чернигов. После этого частям армии удалось 11 декабря войти в Полтаву, а 16 декабря вновь был захвачен Киев.

Так развертывались действия 12-й армии Южного фронта, в которую и попал Луначарский. По словам наркома, он «условился с тов. Сталиным» на этот раз поехать в эту армию. Так как ей было «предписано было через несколько дней начать наступление на Чернигов, ввиду чего мы и считали наиболее важным поднять елико возможно агитацию в частях, предназначенных к активному наступлению»[156]. Агитацию нарком начал с выступления на почти полуторатысячном митинге в Серпухове, где располагались Ставка Главного командования Красной армии и войска тыла.

Сразу отметим, что сложившееся взаимопонимание со Сталиным во многом определило их отношения после Гражданской войны. Прежде им доводилось сотрудничать по вопросам национальной политики. К примеру, в декабре 1917 г. после встречи с представителями мусульманской общественности Сталин предложил передать мусульманскому краевому съезду Священный Коран Османа. Ленин его инициативу одобрил, а Луначарский организовал передачу из Публичной библиотеки.

В 12-ю армию Луначарский выехал вместе с командующим фронтом А. И. Егоровым и Сталиным. Там он «остался довольно долго и обследовал ее довольно обстоятельно», побывав Клинцах, Новозыбкове, Новгород-Северске, Гомеле, Новой Мельце и других местах дислокации. Он отметил, что «в 12-й армии был… во время побед, и это, конечно, сказалось на настроении», однако выявил «значительные недостатки, являющиеся не виною ответственных лиц, а их бедою».

А. В. Луначарский с американскими журналистами у агитационного поезда им. Ленина. Москва, 1919.

[РГАКФД]

Сразу бросались в глаза «ужасное санитарное положение военных частей», недостаток обмундирования. Отметив заслуженную симпатию красноармейцев к членам Реввоенсовета армии, прекрасную работу военных школ и командных курсов, Луначарский обратил внимание также на излишнюю ретивость начальника Политуправления армии Валентинова, который «проявляет порою чрезмерную суровость, что вызывает буквально сотни жалоб. Думается, что тех же результатов можно достигнуть с меньшей нервностью в отношении к подчиненным». Нарком выступал за убеждение, а не принуждение.

Нарком выступил также за ликвидацию политуправлений фронтов: «Я думаю, что было бы весьма целесообразным сокращение всякого рода волокиты, если бы фронтовые политуправления были устранены вовсе и Управление армии сносилось бы непосредственно с Центральным Управлением». При этом нарком не мог не упомянуть о фактах пьянства среди красноармейцев, «распущенность» которых не могла не вызывать недовольство населения.

Скоро сказалось перенапряжение: «Огромное количество выступлений большею частью в нетопленых помещениях и часто на площадях, которые мне пришлось там сделать, в конце концов сказались болезнью, так что кончил я свою поездку при сильно повышенной температуре и почти совершенно потеряв голос…» Однако к Ленину нарком обратился не с просьбой о лечении или об отдыхе, а о возвращении к работе в Наркомпросе: «Всякого рода недоразумений и неисполненной работы накопилось там очень много. Дальнейшая моя отлучка от этой работы грозит привести к весьма существенному ущербу, между тем достигнутые Красной Армией на всех фронтах результаты делают активную агитацию менее необходимой».

В Москве нарком вновь встретился с Лениным и дополнил свой доклад личными впечатлениями от поездки. Ему разрешили вернуться к обязанностям наркома просвещения и не привлекали к военным делам почти полгода, до начала мая 1920 г., когда ситуация на фронтах вновь обострилась. В этот период произошла история, которая вновь продемонстрировала принципиальность Луначарского и его склонность к «донкихотству». Речь идет о конфликте с Л. Б. Каменевым, который в декабре 1919 г. гневно обращался Ленину и Троцкому: «Я до глубины души возмущен письмом Луначарского. Никто никогда не обвинял меня в интриганстве при всех столкновениях. Луначарский делает это второй раз — за спиной, поддерживая самые лучшие отношения. Ей-ей, это невыносимо. Я буду теперь с ним беспощаден. Вокруг него грязно. Л. Каменев». Ленин, однако, «ни тени обвинения в интриганстве» в позиции Луначарского не увидел.

Подоплека дела состояла в том, что Луначарский выступил с резкой критикой решения Московского Совета, председателем которого был Каменев, о закрытии ряда театров в связи с топливным кризисом, хотя в этом случае Моссовет действовал на основании постановления Совнаркома от 17 ноября 1919 г. «Интриганство» Каменев усмотрел в противодействии Луначарского попыткам Моссовета подчинить себе ряд театров в конце июня — начале июля 1919 г. Тогда нарком намекнул «на какие-то личные соображения, руководившие Московским советом», имея в виду О. Д. Каменеву, жену Льва Каменева и сестру Троцкого, занимавшуюся тогда театрами. Узнав о постановлении ЦК 2 июля 1919 г. о переводе его жены с театральной на другую работу по инициативе Луначарского, Каменев пожаловался в Политбюро: «Я решительно протестую против гнусных попыток втянуть меня, О. Д. Каменеву и весь Президиум в эту кучу интриг, клубящихся вокруг наркома Луначарского, и как член ЦК требую формальной ревизии Центротеатра, Киноотдела и Худож. Отд. Наркомпроса». Однако Политбюро поддержало Луначарского, приняв 10 июля 1919 г. решение о переводе Каменевой на политическую работу.

О Каменевой весьма нелестно отзывались многие деятели культуры. В. Ходасевич вспоминал: «К концу 1918 года, в числе многих московских писателей (Бальмонта, Брюсова, Балтрушайтиса, Вяч. Иванова, Пастернака и др.) я очутился сотрудником ТЕО, т. е. театрального отдела Наркомпроса. Это было учреждение бестолковое, как все тогдашние учреждения. Им заведывала Ольга Давыдовна Каменева… существо безличное, не то зубной врач, не то акушерка. Быть может, в юности она игрывала в любительских спектаклях. Заведывать ТЕО она вздумала от нечего делать и ради престижа».

А. В. Луначарский. 1 июня 1919 г.

[РИА Новости]

Вопрос о театрах рассматривался в Оргбюро ЦК 2 июля 1919 г., когда Луначарскому было предложено провести полное объединение администрации театрального дела и прекратить трения по этим вопросам между представителями власти. Конфликт завершился тогда августовским декретом Совнаркома об объединении театрального дела. Каменева же была уволена в 1920 г. со своего поста, хотя и занимала потом различные «культурные должности». Повторилась петроградская история с Зиновьевым, только теперь Луначарский пошел на обострение отношений сразу с двумя партийными лидерами. Позже Каменев развелся с женой, связав себя узами брака с более молодой (28 лет) Т. И. Глебовой, что не спасло Ольгу Давидовну и двух ее сыновей Александра и Юрия от гибели в 1937–1941 гг.

Особые опасения Луначарского вызвала ситуация в Наркомате продовольствия Украины и дела его руководителя Владимирова, вокруг которого, по словам наркома, «собралась всем заведомо известная шайка спекулянтов. В Наркомпроде прямо кишмя кишат темные дельцы из бывших интендантств и поставщиков на армию… В то же время разверстка и взимание, не дающие почти никаких реальных результатов, производятся в высшей степени тупо и жестко, чем вызывается крайнее раздражение».

Чтобы не «довести левобережную Украину до того, до чего довели правобережную, т. е. до поголовной ненависти к Советской власти», Луначарский требовал сместить Виноградова, изжить «пройдошества и вымогательства», «исчезновения товаров», которые известны всей Украине. Его призыв в итоге был услышан: Владимирова сместили, к расследованию мошенничеств в советских учреждениях подключились чекисты, а продразверстка на Украине стала проводиться более разумными мерами.

Еще более твердо и по-якобински Луначарский повел себя в Одессе, «наиболее ярко выраженном городе спекулянтов», где он столкнулся с еще более вопиющими фактами безобразий. Ннаркома поразила «здешняя буржуазия»: «Это, в сущности говоря, бары, сутенеры, саботажные совбуры, проститутки, вообще какой-то черный хлам, весьма показным образом разодетый, ровно без всякого дела фланирующий и даже во мне, человеке, как известно, весьма мягком, возбуждающий неудержимое желание прибегнуть к самым крутым мерам… Количество людей, связанных кровно с буржуазией, огромно. Достаточно сказать, что в Николаеве из 560 дел, имеющихся в ЧК, 250 касаются служебных преступлений местных коммунистов. В Одессе они, конечно, опять-таки градусом хуже»[157].

Луначарский встал на сторону руководителя Одесской ЧК Реденса, «героя очистки Одессы от бандитов». «Т. Реденс прямо утверждает, — сообщал Луначарский Ленину, — что Исполком и Партком находятся в значительной степени под влиянием и в руках местных коммунистов, в свою очередь, мильонами уз связанных с одесской буржуазией… Местные связи с худшими элементами мещанства оказываются глубокими, и крутые меры ЧК вызывают раздражение в кругах местных коммунистов»[158].

Не боясь, что его заподозрят «в переломе палки в сторону политики суровой», нарком утверждал, что «мягкая политика в Одессе никуда не годится», что «сюда нужно прислать чрезвычайно умелого, очень серьезного, сурового работника… Лично я считал бы до крайности важным, чтобы т. Дзержинский приехал в Одессу и поддержал своим огромным авторитетом здешнюю ЧК». Луначарский сумел за 33 дня командировки выступить на 100 митингах, охватив аудитории не менее 250 тысяч слушателей. Такими результатами никто в партии большевиков похвастаться не мог.

Ленин снова высоко оценил доклады Луначарского, а также его личные рассказы обо всем, что ему удалось увидеть и сделать. В Речи на II Всероссийском совещании ответственных организаторов по работе в деревне 12 июня 1920 г. он сообщил: «Я видел товарищей, приехавших из Сибири, тт. Луначарского и Рыкова, приехавших из Украины и Северного Кавказа. Про богатства этого края они говорят с неслыханным удивлением. На Украине кормят пшеницей свиней, на Северном Кавказе, продавая молоко, бабы молоком всполаскивают посуду… Дело стоит от недостатка нашей организованности и дисциплины».

О Луначарском как умелом агитаторе вспомнили и в августе 1920 г., когда военное положение страны вновь оказалось критическим. Войска Западного, а затем Юго-Западного фронтов после побед над поляками потерпели несколько тяжелых поражений и вынуждены были отходить. Луначарского посылают во фронтовые районы в Донскую и Кубанскую области. На заседании Малого Совнаркома при участии Ленина 11 августа 1920 г. слушался вопрос «О предоставлении тов. Луначарскому автомобиля в отъезд». Постановили: «Предложить Реввоенсовету Республики в срочном порядке снабдить тов. Луначарского лучшим автомобилем, системы Паккарда или другой, не менее сильной и пригодной для дальних расстояний, со всеми запасными частями и 2 шоферами. Погрузить этот автомобиль в поезд тов. Луначарского, отправляющийся на Кавказ для агитации среди войск». Через несколько дней, 14 августа, Луначарскому был вручен соответствующий мандат за подписью Ленина, и он отправился в путь.

Обратим внимание, что прежде такой помпы с автомобилем и «поездом тов. Луначарского» не было, и это могло означать только признание особых заслуг Анатолия Васильевича. На этот раз нарком попал на специальный агитационный поезд «Октябрьская революция», который наряду с поездом «Имени Владимира Ильича Ленина» колесил по самым важным прифронтовым зонам и губерниям и выполнял функции штабного центра.

Агитационно-инструкторские поезда и пароходы особенно активно использовались в 1919–1920 гг. и стали своеобразными символами Гражданской войны. Первым таким поездом стал фронтовой литературный поезд имени В. И. Ленина, отправленный из Москвы в Казань в августе 1918 г. Вслед за ним были организованы агитпоезда «Октябрьская революция», «Красный казак», «Красный Восток», «Советский Кавказ», а также агитпароход «Красная звезда». В обязанности работников агитпоездов входило проведение митингов, собраний, прием и рассмотрение заявлений и жалоб от населения, инспектирование советских учреждений и организаций, оказание конкретной помощи на местах. На агитпоездах распространяли книги, выпускали газеты и листовки, демонстрировали кинофильмы. Особым размахом работы выделялся агитпоезд «Октябрьская революция», возглавляемый М. И. Калининым. В 1919–1920 гг. его коллектив провел 1590 митингов. Только в 1919 г. состоялось более тысячи агитационных выступлений, на которых присутствовало в общей сложности более 800 тысяч человек.

Вот на этот поезд (со своим автомобилем!) и попал Луначарский вместе с председателем ВЦИК М. И. Калининым, наркомом здравоохранения Н. А. Семашко, видным партийным литератором М. С. Ольминским и представителями многих других наркоматов страны.

А. С. Енукидзе, А. И. Рыков, Н. И. Бухарин, Н. Л. Серебряков, М. И. Калинин (сидят слева направо), Г. Е. Зиновьев, Л. Б. Каменев, А. В. Луначарский (стоят слева направо) среди делегатов IX съезда РКП(б). Москва, март — апрель 1920 г.

[РГАКФД]

Первые остановки поезд совершал с 16 августа в Курске, Белгороде, Харькове, Ростове-на-Дону с проведением массовых митингов. В Харькове на ипподроме присутствовало около 25 тысяч человек на 5 трибунах. Однако в Ростове-на-Дону выяснилось, что из-за врангелевского десанта в сторону железной дороги и невозможности выделить для охраны поезда дополнительные силы, в том числе бронепоезд, дальнейший маршрут был ограничен. Луначарскому пришлось послать Троцкому телефонограмму с запросом директивы: возвращаться ли в Москву или совершить агитационный объезд Донской области? Троцкий поддержал второе.

Несмотря на серьезную простуду, Луначарский съездил на автомобиле в Таганрог, где выступил четырежды, в том числе в Большом саду города, где присутствовало более 4 тысяч человек. Вернувшись в Ростов-на-Дону, по просьбе Калинина он участвовал в пересмотре 14 дел смертников и при этом распорядился выпустить 42 железнодорожников, сидевших за кратковременную стачку. После этого он провел трехтысячный митинг в городских железнодорожных мастерских, встретился с приехавшим из Баку Серго Орджоникидзе. Несколько раз выступил в Новочеркасске, в том числе на субботнике перед более чем 4 тысячами красноармейцев.

Вернувшись в Москву в начале сентября, Луначарский в октябре 1920 г. еще раз отправился на Украину с тем же поездом «Октябрьская революция», вновь проявляя чудеса своих агитаторских способностей…

При первом же свидании с Анатолием Васильевичем Владимир Ильич рассказал ему о возмущениях В. Г. Короленко и распорядился все сведения из Полтавы о выступлениях Короленко пересылать лично А. В. Луначарскому»[159].

Почему именно весной 1920 г. Ленин так озаботился позицией Короленко, почему его вообще волновали взгляды писателя, вроде бы застрявшего в провинциальной Полтаве и не имевшего возможности печататься? Причина заключалась в громадном моральном авторитете Короленко, который не только не потускнел, а еще более усилился в стране в первые революционные годы благодаря его непримиримой борьбе с перегибами смутного времени, причем не только со стороны революционеров, но и контрреволюции.

С первых дней после Октябрьского переворота писатель встал в резкую конфронтацию с большевиками. Источником конфликта послужил тот самый вопрос о «человечности», в котором ранее Короленко видел свою близость к марксистам. Писатель заявлял: «Вы торжествуете победу, но эта победа гибельная для победившей с вами части народа, гибельная, быть может, и для всего русского народа в целом. Бывают ведь и пирровы победы… Вы задавили на время свободу, но вы не победили ее. Это — не победа, пока мысль народа, его литература вся против вас. Ваше торжество зловеще и страшно».

В марте 1919 г., после очередной «перемены власти» в Полтаве, Короленко писал своему товарищу по работе в «Русском богатстве» А. Г. Горнфельду: «По-видимому, определяется, что большевизм — самая сильная все-таки военная партия в России, и может быть ему и суждено на некоторое время представлять собою „государство Российское“».

Окончательно власть в Полтаве перешла к большевикам 10 декабря 1919 г. Короленко неоднократно выражал надежду, чтобы большевики «опять не оплошали» и чтобы у них пробудился «собственный здравый смысл». «Я Вам пишу не для полемики, а потому, что не могу молчать… — сообщал Короленко председателю СНК Украины Х. Г. Раковскому 11 июня 1919 г. — И, может быть, иное слово старика Короленка, сохранившего буржуазные предрассудки о свободе, о правосудии, о святости человеческой жизни, найдет отклик и в большевистских душах». Эти же идеи Короленко высказывал и при личных встречах с Раковским, о чем тот постоянно докладывал в Москву. Можно предположить, что Ленин, который нередко принимал Раковского, слышал об отношении писателя к большевизму и непосредственно от него. По крайней мере, именно после встречи Раковского с Короленко в апреле 1920 г. Ленин попросил Луначарского вступить в контакт с писателем.

Большевикам приходилось учитывать и то обстоятельство, что, несмотря на преклонный возраст и слабое здоровье, Короленко даже в суровое лихолетье военной поры не оставил активной общественной деятельности. По его инициативе и под его руководством в конце 1918 г. в Полтаве была создана Лига спасения детей. Писатель был избран ее почетным председателем, и благодаря прежде всего его настойчивым усилиям, несмотря на «хоровод властей», прошедший через Полтаву, в детских колониях на Полтавщине было спасено от голода и холода около семи тысяч детей, привезенных из Москвы и других мест.

В. И. Ленин и А. В. Луначарский обходят строй почетного караула, направляясь к месту закладки памятника «Освобожденный труд» на Пречистенской набережной. 1 мая 1920 г.

[РИА Новости]

Напомним, что Лига спасения детей оказалась прототипом Совета защиты детей, действовавшего в масштабах всей страны. Еще в ноябре 1918 г., встречаясь в Полтаве с Раковским, Короленко просил его поставить в Москве вопрос о создании такой организации. А 17 января 1919 г. по инициативе Луначарского он обсуждался на заседании коллегии Наркомпроса. Соответствующий декрет с поправками рукой Ленина был подписан им 4 февраля 1919 г. «Принимая во внимание тяжелые условия жизни в стране и лежащую на революционной власти обязанность сберечь в опасное переходное время подрастающее поколение, — указывалось в декрете, — Совет Народных Комиссаров… утверждает Особый Совет защиты детей». Как явствовало из декрета, Совет был призван защищать детей от «эксплуатации, жестокого обращения, беспризорности», заботиться о снабжении их «необходимейшими предметами обихода и в особенности продуктами питания», «одеждой, помещением, топливом, медицинской помощью», производить «их эвакуацию в хлебородные губернии». Председателем совета был утвержден Луначарский. В состав совета кроме него вошли представители наркоматов социального обеспечения, здравоохранения, продовольствия и труда, а координация всей работы лежала на Наркомпросе.

В общественном сознании укрепилось ошибочное мнение, что борьбой с беспризорностью и защитой детей в первые годы Советской власти занимались преимущественно ВЧК и ОГПУ во главе с Дзержинским. На самом деле в основном это брали на себя именно органы Наркомпроса, в том числе подотдел охраны детей, под руководством Луначарского, которые не только боролись с беспризорностью и «детским голодом», но и устраивали детские трудовые колонии (кстати, одна из колоний, созданная для безнадзорных и осиротевших детей Петрограда, носила в 1920-х гг. имя наркома). Роль Дзержинского в этой работе возросла только в конце 1920 г., когда вместо Совета защиты детей была создана Комиссия по улучшению жизни детей при ВЦИКе, которую он возглавил. Как вспоминал позднее Луначарский в статье «Дзержинский в Наркомпросе», в начале 1921 г. «Феликс Эдмундович позвонил мне и предупредил меня, что сейчас приедет для обсуждения важного вопроса. Вопросов, на которых перекрещивались бы наши линии работы, бывало очень мало, и я не мог сразу догадаться, о чем же таком хочет поговорить со мною творец и вождь грозной ВЧК. Феликс Эдмундович вошел ко мне, как всегда, горящий и торопливый…

— Я хочу бросить некоторую часть моих личных, а главное, сил ВЧК на борьбу с детской беспризорностью, — сказал мне Дзержинский, и в глазах его загорелся такой знакомый всем нам несколько лихорадочный огонь возбужденной энергии… Я не мог найти слов в ответ. Если само предложение поразило меня и своей оригинальностью, и своей целесообразностью, то еще больше поразила меня манера, с которой оно было сделано. И тут был все тот же „весь Дзержинский“… Как известно, деткомиссия создалась. Дзержинский был назначен на пост председателя детской комиссии ВЦИК 27 января 1921 г.»[160]. Позднее, в июле 1921 г., был создан Всероссийский комитет охраны детства.

Имена Луначарского и Короленко жизнь впервые скрестила в 1903 г., когда тридцатилетний социал-демократ, делающий первые шаги на литературном поприще, написал в вологодской ссылке большую статью «Чему учит В. Г. Короленко», приуроченную к 25-летию его литературной деятельности. Статья была пронизана упоением и восторгом по поводу творчества «даровитого писателя», «любимая тема» которого — «порыв человеческой души к высокому, могучему, прекрасному»: «Постараемся же теперь с благодарным вниманием послушать учителя жизни и оценить на нескольких примерах силу его благотворного учения».

Выделив в творчестве Короленко главную для себя идею, которая, видимо, сливалась в сознании автора с задачами партии пролетариата, Луначарский завершил статью выводом: «Порыв вперед — вот естественный результат и победоносный ответ на коренной парадокс человеческого бытия. Наряду с другими поэтами, постигшими и ярко выразившими и „парадокс“ и ответ на него, высоко даровитый В. Г. Короленко всегда останется одним из наших вождей!»[161]

Отметим для себя слова: «учитель жизни», «один из наших вождей» — и перенесемся на 13 лет вперед, чтобы убедиться, что и в 1916 г. Луначарский, без сомнений, подписался бы под этими словами. 26 августа в письме Р. Роллану он уверял, что после смерти Толстого именно Короленко является «воплощением совести русской литературы». Более того, в беседе с ним же через месяц после Февральской революции, обсуждая вопрос о возможном президенте Российской республики, Луначарский вообще заявил: если бы пришлось устанавливать такое президентство, он выбрал бы на этот пост Короленко. И кто мог предположить, что уже через несколько месяцев между Короленко и Луначарским вспыхнет публичный и отнюдь не спокойно-академический спор…

17 ноября 1917 г. в «Известиях» появилась статья Луначарского, озаглавленная «Сретение». В ней нарком с пафосом приветствовал заявление старого писателя Иеронима Ясинского, имевшего до революции не очень-то высокую репутацию, о его стремлении служить революционной власти. «У него были ошибки, он бывал в чужих нам лагерях, и все-таки честь ему, старому литератору, который, как древний Симеон, берет на руки новорожденную свободу и поет ей песни, глотая искренние слезы и повторяя великое „ныне отпущаеши“», — писал Анатолий Васильевич.

На этот серьезный укор и откликнулся Короленко в статье «Торжество победителей (Открытое письмо Луначарскому)», опубликованной в «Русских ведомостях» 3 декабря 1917 г. и перепечатанной рядом газет. Он язвительно высмеял восторг Луначарского по поводу стихов Ясинского на «новоселье» новой власти и отметил, что с подобными «стишками» к ней явилась не «первая ласточка» русской литературы, а «вползла… старая рептилия, привыкшая извиваться перед всякой восходящей силой, хотя бы и грубой, и также готовая ужалить ее в пяту в момент падения». «Горькие уходят, приходят Ясинские… — писал Короленко, имея в виду отношение в тот период к Октябрю будущего „великого пролетарского писателя“. — И я поздравляю Вас, бывший писатель, а ныне министр-комиссар, гражданин Луначарский, с этой символической заменой». Обвинив новую власть в подавлении «свободы русской мысли, русского слова и русской воли», писатель заявил, что вся независимая литература, «без различия партий, оттенков и направлений, не с вами, а против вас»[162].

В таком же духе на статью Луначарского откликнулся в «Несвоевременных мыслях» и А. М. Горький, поддержавший Короленко. «В среду лиц, якобы „выражающих волю революционного пролетариата“, — писал он, — введено множество разного рода мошенников, бывших холопов охранного отделения и авантюристов; лирически настроенный, но бестолковый А. В. Луначарский навязывает пролетариату в качестве поэта Ясинского, писателя скверной репутации. Это значит пачкать знамена рабочего класса, развращать пролетариат».

Любопытно, что 5 декабря 1917 г., рассуждая в своем дневнике о некоторых представителях российской интеллигенции, не имеющих «устойчивой, крепкой» веры и изменяющих истине, Короленко назвал «самой типичной» в этом смысле «модернистскую» фигуру «большевистского министра Луначарского. Он сам закричал от ужаса после московского большевистского погромного подвига… Он даже вышел из состава правительства. Но это тоже было бесскелетно. Вернулся опять и пожимает руку перебежчика Ясинского и… вкушает с ним „идоложертвенное мясо“ без дальнейших оглядок в сторону проснувшейся на мгновение совести»[163].

Для ответа Короленко нарком использовал отмечавшийся летом 1918 г. 65-летний юбилей писателя: одновременно в журнале «Пламя» (№ 5) и «Петроградской правде» (11 августа) появилась его статья «Владимир Галактионович Короленко». Он, как и в 1903 г., нашел лестные слова для юбиляра, но все эти эпитеты Луначарский обращал только на дореволюционное творчество и деятельность писателя. Что касается оценок его послереволюционных взглядов, то здесь зазвучали иные ноты, которые затем нарком просвещения развивал и дополнял во всех своих печатных обращениях к личности Короленко.

Выражая сожаление, что «во имя „справедливости“ и прочих обывательски почтенных вещей, так невыразимо жалких под грозой войны и революции, зачитал против нас проповедь и Короленко», автор писал: «Но как неверен был его голос! Какая скучная канитель его письмо, в котором он торжественно объявляет меня „бывшим писателем, а теперь комиссаром“ и с негодованием уездного пророка клеймит наш фанатизм… Какая все это мелочь, какая все это моральная дребедень по сравнению с мировыми событиями, их горечью и их славой!»[164]

В статье в первую очередь бросается в глаза самоуверенность и безапелляционность, с которой автор клеймил «скучные филиппики Короленко», не видя в них ни малейшей крупицы правды. Невольно возникает вопрос, как же мог он так стремительно, за считаные месяцы, переродиться из духовного «вождя и учителя», каждое слово которого воспринималось с вниманием и восторгом, в слабодушного «уездного пророка», выразителя никчемных «обывательских» представлений? Получается, что все, чему он учил, — гуманность, честь, великодушие, духовная красота, порыв к прекрасному — скоропостижно скончалось сразу же после совершения пролетарской революции…

Да, именно такая удивительная логика водила пером Луначарского, рассуждавшего об омертвелости старых нравственных устоев в эпоху революции, которую «любить могли только железные сердца, не знающие жалости, когда дело идет о решительной борьбе со злом». Короленко, с его «мягким сердцем», «растерянностью перед беспорядком, исключительностью и жестокостью революции», должен был, по призыву Луначарского, «остаться в стороне», ведь «людям чистой любви нельзя идти в ногу с людьми, одержимыми духом истории». И только потом, когда победит мировая революция, победители обратятся к писателю: «Отец наш, милый апостол жалости, правды, любви… Вот теперь — наступает весна красоты, и любви, и правды: твори, отец, учи. Грозное время, когда ты, мягкосердный, невольно растерялся — прошло. Потоп схлынул. Вот, голубь с масленичною ветвью, иди сажать розы на обновленной земле».

В этих рассуждениях наркома — главный нерв его полемики с писателем. Если, с точки зрения первого, революционная гроза и свойственное ей насилие отменяли законы «жалости, правды, любви», которые войдут в свои права лишь после всеобщей победы «свободы и братства», то, по мнению второго, именно в дни революционной схватки никто не должен был забывать о вечных человеческих ценностях.

«Отношения между мною и Владимиром Галактионовичем в течение всего моего пребывания в Полтаве были самыми сердечными», — вспоминал об атмосфере встречи Луначарский. Вроде бы близкие к этому чувства испытывал и Короленко. «Лично впечатление довольно приятное. Мы разговорились, и я сразу же выяснил, что если он считает себя правым в нашей полемике, то и я тоже стою на своем, — отметил он в дневнике 7 июня и продолжил, вспомнив прежние колебания Луначарского и даже сравнив его с Гамлетом: — Сам он вначале, уже и после нашей полемики, — гамлетизировал и колебался. То его приводили в ужас трещины на колокольне Ивана Великого и разрушение некоторых московских памятников, то некоторые расстрелы… Он даже выходил из Коммунистической партии, но потом опять вошел и теперь плывет по большевистскому течению»[168].

Как видим, от иронии в адрес Луначарского Короленко все же не удержался. Позднее в своем первом письме к наркому писатель, сетуя на неблагодарный жанр «докладных записок», к которому он вынужден вновь прибегнуть, писал: «Мне казалось, что с вами мне это будет легче. Впечатление от вашего посещения укрепило во мне это намерение, и я ждал времени, когда я сяду за стол, чтобы обменяться мнениями с товарищем писателем о болящих вопросах современности». Здесь же Короленко выразил наркому пожелание, «чтобы в вашем сердце зазвучали отголоски настроения, которое когда-то роднило нас в главных вопросах, когда мы оба считали, что движение к социализму должно опираться на лучшие стороны человеческой природы, предполагая мужество в прямой борьбе и человечность даже к противникам».

Однако преградой между писателем и наркомом в тот же день лег «кошмарный эпизод» с очередными расстрелами. Вскоре после ухода Луначарского явились к Короленко с мольбами о помощи родственники бывшего купца 1-й гильдии, владельца мельницы в Полтаве Г. Я. Аронова и домовладельца торговца С. М. Миркина, обвиненных в «систематической спекуляции мукой и талонами на помол» и приговоренных к расстрелу. Короленко поспешил вместе с родственниками арестованных и дочерью Софьей в театр, где должен был выступить на митинге Луначарский. Дальнейшие события писатель описал 7 июня в своем дневнике: «Я отправился в театр в надежде, что Луначарский поможет отстоять эти пять жизней… И Луначарский, и Иванов (начальник чрезвычайки) уверяли, что эти пятеро еще не расстреляны, и значит, может идти разговор об отмене приговора. Я успокоился и прослушал всю лекцию. Луначарский говорит хорошо и, по-видимому, убежденно… По окончании митинга я уже почти оправился. Ко мне подошли с предложением сняться на эстраде вместе с Луначарским, Ивановым, Шуйским (председатель Полтавского губисполкома. — С. Д.) и другими. Воображаю, как коммунистические газеты использовали бы эту карточку. Я снялся бы с теми самыми лицами, которые так недавно расстреливали людей по административным приговорам. Я наотрез отказался.

Затем… я еще раз подошел к Луначарскому, а затем к Иванову, передал ходатайство рабочих об Аронове и просил, чтобы ради приезда Луначарского они отложили террористическую бессудную казнь… Если нужно — пусть судят… Иванов пробормотал что-то вроде обещания. Это человек с зловеще-бледным лицом, мутным взглядом и глухой речью. Луначарский подтвердил обещание ходатайствовать… А в это время все пятеро уже были расстреляны. Об этом я узнал на следующее утро, то есть сегодня, между прочим, из следующей записки Луначарского:

„Дорогой бесконечно уважаемый Владимир Галактионович, мне ужасно больно, что с заявлением мне опоздали. Я, конечно, сделал бы все, чтобы спасти этих людей уже ради вас, но им уже нельзя помочь. Приговор уже приведен в исполнение еще до моего приезда. Любящий вас Луначарский“».

Одна из самых последних фотографий В. Г. Короленко. Полтава, 1921. Фото Харлаба.

[Полтавский музей В. Г. Короленко]

Тот эпизод в театре вспоминал и сам нарком в 1923 г.: «У Короленко было нежнейшее сердце, и я не забуду, как сморщилось его милое старческое лицо и как по нему потекли слезы, когда вдруг он стал просить меня о каком-то заведомом спекулянте-мукомоле». От председателя губернской ЧК Иванова нарком узнал, что «люди эти уже расстреляны. Факт произвел, конечно, на меня тяжелое впечатление».

Приехав в Харьков, Луначарский рассказал о произошедшем инциденте находившемуся там с «большой группой сотрудников ВЧК для укрепления тыла Юго-Западного фронта» Дзержинскому. «Он очень взволновался и заявил, — сообщал затем нарком Ленину, — что это дело не может пройти так: либо, сказал он, Иванов действительно расстрелял людей зря, и в таком случае он должен быть сам отдан под суд, либо он расстрелял их за дело, и в таком случае бумажка продкома, попавшая в руки Короленко (она свидетельствовала о невиновности расстрелянных, так же как и заявление рабочих-мукомолов. — С. Д.), является, в свою очередь, преступной бумажкой. Он затребовал при мне все это дело телефонограммой к себе и обещал рассмотреть лично».

Сама речь Луначарского на митинге в театре также произвела на писателя тягостное впечатление. В «Письмах к Луначарскому» Короленко писал: «Мне горько думать, что и вы, Анатолий Васильевич, вместо призыва к отрезвлению, напоминания о справедливости, бережного отношения к человеческой жизни, которая стала… так дешева, — в своей речи высказали как будто солидарность с этими „административными расстрелами“».

Вскоре произошел еще один неприятный инцидент: в некоторых местных газетах появилось ложное сообщение, что вместе с Луначарским «во время его приезда в Полтаву» выступил на митинге и «тов. Короленко», а газета «Укроста» поместила заметку, что после речи Луначарского к нему подошел Короленко и сказал следующее: «Я знал, что Советская власть сильна. Прослушав Вашу речь, я еще убедился в этом».

Писателю пришлось направить в «Укроста» специальное официально опровержение. В нем писатель просил сообщить читателям, что он пришел на митинг только для того, чтобы «ходатайствовать перед властями о нескольких жизнях» и точно изложить его слова, сказанные Луначарскому, а не публике «по закрытии занавеса»: «Я прослушал всю его речь. Она проникнута уверенностью в силе. Но силе свойственна справедливость и великодушие, а не жестокость. Докажите же в этом случае, что Вы действительно чувствуете себя сильными; пусть Ваш приезд ознаменуется не актом мести, а актом милосердия».

Однако газета побоялась опубликовать даже это небольшое опровержение, ограничившись сообщением в номере от 11 июня, что в слова Короленко, обращенные к Луначарскому, «вкралась неточность»: «Обращение В. Г. Короленко к т. Луначарскому носило частный характер и не касалось политических вопросов».

Свой эпистолярный цикл, обращенный к наркому просвещения и другим советским вождям, Короленко написал в июне — сентябре 1920 г. Распространяясь первоначально в списках, «Письма к Луначарскому» поражали уже первых читателей своей удивительной многогранностью, как бы спрессованной в сравнительно небольшом объеме цикла.

Приехав через четыре дня после встречи с Короленко в Москву, 11 июня 1920 г. Луначарский был принят Лениным и рассказал ему о своих впечатлениях от поездки на Украину и, естественно, о встрече с Короленко. Первое письмо из Полтавы Луначарский получил в начале месяца и 7 июля переслал его Ленину. «Дорогой Владимир Ильич, — писал он. — Посылаю Вам первое письмо Короленко. По-видимому, за ним последуют более интересные». В этом письме речь шла главным образом о «бессудных» расстрелах и инциденте с Ароновым и Миркиным. Поэтому далее Луначарский давал Ленину «объяснения факта» ходатайства к нему писателя и сообщал о своем разговоре по этому поводу с Дзержинским. «Думаете ли Вы, что я должен сообщить об этом Короленко?» — завершил свое письмо к Ленину нарком. Согласно пометке сверху над письмом Луначарского рукой Л. А. Фотиевой: «Запросить Луначарского об ответе Дзержинского», Ленин отнесся к письму Короленко с явным вниманием. Его нередко волновали тогда перегибы на местах, в том числе рьяных чекистов, но, как мы помним, все было спущено на тормозах и за расстрелы в Полтаве невинных никто не пострадал.

А. В. Луначарский и член Реввоенсовета 12-й армии Ян Гамарник. Одесса, 1920.

[РГАСПИ]

Нарком вновь обратился к Ленину 26 июля: «Дорогой Владимир Ильич, Вы не вернули мне первое письмо Короленко, хотя я очень просил об этом. Если Вы его не потеряли, то я еще раз прошу Вас вернуть его мне. А теперь направляю Вам копию второго, копию из предосторожности, чтобы и это письмо не оказалось потерянным. Письмо, представляется мне, сравнительно мало интересно (речь в нем шла об общих предпосылках Октябрьской революции. — С. Д.), но тем не менее заслуживающее того, чтобы Вы его прочитали». Сверху над письмом рукой Л. А. Фотиевой было записано: «В архив»[169].

Как явствует из этого письма, между 7 и 26 июля Ленин и Луначарский уже разговаривали о первом письме Короленко и, по всей вероятности, о предпринятом чекистами расследовании дела Аронова и Миркина. По-видимому, в ходе этого разговора обсуждался и поставленный наркомом вопрос о необходимости какого-либо сообщения писателю по данному делу. Не имея всех необходимых документов, мы можем лишь предположить, зная дальнейшие события, что тогда было принято решение (с вынесением этого вопроса в ЦК, Политбюро или нет — неизвестно; вспомним, как нарком говорил Короленко о необходимости посоветоваться с ЦК, «удобно» ли письма печатать) о нецелесообразности вступления Луначарского в переписку с писателем, а тем более ее опубликования. В ином случае, если бы Ленин, или ЦК, или Политбюро решили, что такая переписка нужна, Луначарский не смог бы оставить письма без ответа. Резко критическое содержание уже первых двух писем показывало явную нежелательность официальной огласки «крамольных» писем, хотя бы и в сопровождении ответов Луначарского.

Все иные объяснения причин того, что, в конце концов, по словам наркома, «переписки-то не было», дававшиеся Луначарским, не выглядят убедительными. «К сожалению, какие-то особенности почты или передачи писем мне вообще повели к тому, что я получил лишь первое, второе и четвертое письмо, остальные до меня не дошли, — писал нарком в 1923 г. — Я два раза просил Короленко дослать мне не дошедшие до меня письма, но никакого ответа на это от него не получил. Затем последовала смерть писателя. Я вновь обратился к семье Короленко, прося дослать мне недополученные письма. Вновь никакого ответа, а затем — появление этих писем за границей и без всякого моего ответа на них»[170].

Эти же доводы, изрядно путаясь, нарком повторял потом неоднократно. Сомнение в них вызывает хотя бы то, что, даже в случае утери части писем, при желании за год, прошедший после их написания до смерти писателя, у Луначарского было несколько достаточно легких способов получения недостающего, хотя бы путем посылки в Полтаву своего представителя или через наркомпросовские связи с Украиной, не говоря уже о новой встрече с Короленко. Но главное заключается в другом: нарком получил все его письма. Они были отправлены писателем не по почте, а с оказией и вручены секретарю Луначарского. 7 февраля 1921 г. Короленко писал С. Д. Протопопову, что, побывав в Полтаве, нарком пообещал «ответить мне и затем переписку эту напечатать. Но затем ни ответа, ни тем более напечатания не последовало. Моим знакомым он говорил, что писем еще не получил (он уезжал на месяц в Таганрог). Но теперь я знаю, что мои письма дошли все, но результат, по-видимому, тот же. Да я и не ожидал другого»[171].

Нарком хранил молчание. Об этом писатель сообщал в письме к тому же С. Д. Протопопову от 14 июня 1921 г.: «Он обещал мне ответить… но вместо этого не откликнулся ни словечком, как будто вовсе их (письма. — С. Д.) не получил. Я понимаю хорошо, почему это». То же самое писатель отмечал и в письмах к А. М. Горькому. 28 мая 1921 г. он предрекал, что его «Письмам к Луначарскому» «едва ли суждено увидеть свет при моей жизни», а 27 июля упомянул, что от Луначарского на свои письма «не получил ответа и даже простого извещения о получении»[172]. Какие уж тут обращения к писателю, да еще «два раза»? Не вызывает сомнения, что перед нами простые отговорки, вызванные нежеланием вступать в невыгодную и не одобренную сверху переписку. Короленко так и не дождался обещанных ответов наркома на его письма.

Эта пьеса действительно как нельзя лучше раскрывает творческую манеру Луначарского-драматурга. Здесь есть и откровенная «злоба дня» (победоносная революция), и стержневая глобальная идея (взаимоотношения между победившим народом и старой интеллигенцией), и весьма своеобразное, конъюнктурно искривленное видение истории, и явный революционный «пропагандизм». Смысл своей пьесы автор видел в изображении «под чертами Дон Кихота современного идеалиста в его столкновении с революционной действительностью». В итоге основным прототипом главного героя пьесы — «современного идеалиста» — стал Короленко, а наряду с ним также Р. Роллан, повторявший те же «самые добросердечные пошлости». Автор пьесы не скрывал данного обстоятельства. В лекции, прочитанной в Коммунистическом университете имени Свердлова, он говорил, что Короленко «сделался во многом как бы благородным Дон Кихотом, защитником угнетенных!», а в уже упоминавшейся брошюре «Пять лет революции» отнес писателя к «прекраснодушным Дон Кихотам». Он неоднократно подчеркивал близость друг к другу обоих прототипов пьесы, которая была начата в 1916 г., а закончена в начале 1922 г., то есть через несколько месяцев после смерти Короленко.

Если обратиться к содержанию пьесы, то не без оснований может показаться, что она лишь наполняет художественным материалом ту схему, которая содержится в статьях наркома о Короленко. «Благородный», «чистый» Дон Кихот — сторонник «непротивленчества», «праведник», «защитник угнетенных» — проповедует идеалы «правды и добра». Но революция, происходящая в стране, пугает его. Когда восставшие выпускают рыцаря из темницы, куда он был заточен герцогом, Дон Кихот спрашивает: «Сеньоры! Не совершаете ли вы насилия? Если вы действуете во имя правды, не забываете ли о милосердии?» И слышит слова одного из предводителей восстания, студента Дон Валтасара, который, «громко смеясь», отвечает: «Чудак! Сейчас мы рубим и стреляем на всех улицах города».

Симпатии автора полностью на стороне победивших революционеров, а не путающегося под их ногами Дон Кихота. Вождь восставших кузнец Дриго Пас издает приказы, в которых говорится, что тот, кто не будет их исполнять, «объявляется врагом народа и при первой возможности будет повешен как собака». Протестующему против казней и насилия Дон Кихоту не внемлют «железные вожди». Только из любезности Дриго Пас соглашается «слушать бесполезные слова» Дон Кихота. На предупреждение Дон Кихота, что он будет продолжать защиту угнетенных, Дриго Пас заявляет: «И мы так же посадим вас в тюрьму, как герцог» — и признается: «Да, мы тираны. Да, мы диктаторы». Диктаторы «во имя свободы».

Луначарский довольно откровенно развивает в пьесе аргументы в защиту «красного террора» и революционной беспощадности, вкладывая их в уста «несгибаемых революционеров». Дон Кихот, поддавшись благому порыву, содействует освобождению из тюрьмы предводителя контрреволюционных сил, хищного графа Весконсина, и тем самым способствует обострению жестокой борьбы. За это «предательство» его приговаривают к изгнанию. На прощание Дон Валтасар говорит рыцарю, повторяя логику статей Луначарского о Короленко: «Ах, Дон Кихот, вы не годитесь в граждане истекающей кровью голодной Республики… Но когда придем мы в обетованную землю, когда снимем мы кровавые жаркие доспехи, вот тогда-то позовем вас, бедный Дон Кихот, вот тогда скажем мы: „Войдите под завоеванные нами кущи помочь нам творить добро… О, тогда вы станете поистине освобожденным Дон Кихотом“».

В эпилоге Дон Кихот выглядит обреченным и поверженным. Даже его верный оруженосец Санчо Панса говорит о нем: «Старик плох. Он вообще-то помешан, а вы ему перемешали и самую помешанность». Строгий приговор выносит себе и сам рыцарь, растерянный, подавленный, ощущающий «смертельную рану на груди души». «…Что вообще делать нам, людям? — вопрошает он. — Я ничего теперь не знаю. Поистине я — как слепец».

Удивительно, но Луначарский прекрасно знал, когда писал эту пьесу, что его самого часто за спиной зовут Дон Кихотом, то и дело бросающимся на защиту интеллигенции и ее представителей, борющихся с недостатками советского строя. И он, вероятно, специально в своей пьесе, как бы реабилитируя себя в качестве «твердого революционера», показал моральный и духовный крах «мягкого» Дон Кихота, проигравшего в своей борьбе истинным «защитникам народа». Однако после завершения автором пьесы пройдет всего 7 лет, и уже сам Луначарский будет выступать в качестве «поверженного» Дон Кихота, когда ему придется под давлением обстоятельств уйти со своего поста. И в последние годы жизни не будет ли он сам напоминать такого же, почти отошедшего от дел, задумавшегося о пройденном пути праведника, которого он ругал до этого «бранными эпитетами»?

В истории «Писем к Луначарскому» Короленко как в капле воды отразился весь драматизм революции и Гражданской войны, который на широкой документальной основе был воссоздан автором настоящей книги в исследовании «Владимир Короленко и революционная смута в России. 1917–1921» (М., 2017). И Луначарский, увы, предстал в этой истории в довольно неприглядном виде, не только не ответив на обвинения в адрес большевиков, содержавшиеся в письмах писателя, но и сделав вид, будто писем не получал.

Луначарский сблизился с Троцким на Копенгагенском конгрессе II Интернационала в 1910 г., где Анатолий Васильевич поддержал позицию Троцкого по некоторым вопросам и «отчасти поэтому, отчасти, может быть, по более случайным причинам мы стали часто встречаться с Троцким во время конгресса: вместе отдыхали, много беседовали на всякие, главным образом политические, темы и разъехались в довольно приятных отношениях». Потом Троцкий активно и успешно участвовал вместе с Луначарским в работе партийной школы в Болонье и был там «необыкновенно весел, блестящ, чрезвычайно лоялен по отношению к нам и оставил по себе самые лучшие воспоминания».

А дальше, начиная с Парижа в 1915 г., когда постепенно происходило сближение Луначарского и Троцкого с позициями Ленина и большевиков, по признанию первого, встречи с Троцким стали «еще длительнее и еще интимнее»: «За это время между мной и Троцким оказалось столько политических точек соприкосновения, что, пожалуй, мы были ближе всего друг к другу; всякие переговоры от его лица, а с ним от лица других редакторов приходилось вести мне. Мы очень часто выступали вместе с ним на разных эмигрантских студенческих собраниях, вместе редактировали различные прокламации, — словом, были в самом тесном союзе. И эта линия связала нас так, что именно с этих пор продолжаются наши дружественные отношения».

Перейдя к событиям 1917 г., Луначарский задался вопросом, «можно ли считать именно Троцкого вождем революции». И привел мнения на этот счет своих товарищей по партии: «Некоторые близкие Троцкому люди даже склонны были видеть в нем подлинного вождя русской революции. Так, покойный М. С. Урицкий, относившийся к Троцкому с великим уважением, говорил как-то мне и, кажется, Мануильскому: „Вот пришла великая революция, и чувствуется, что как ни умен Ленин, а начинает тускнеть рядом с гением Троцкого“. Эта оценка оказалась неверной не потому, что она преувеличивала дарования и мощь Троцкого, а потому, что в то время еще неясны были размеры государственного гения Ленина. Но действительно, в тот период, после первого громового успеха его приезда в Россию и перед июльскими днями, Ленин несколько стушевался, не очень часто выступал, не очень много писал, а руководил, главным образом, организационной работой в лагере большевиков, между тем как Троцкий гремел в Петрограде на митингах».

Как видим, Луначарский в 1919 г. не ставил Троцкого как политического лидера выше Ленина, но не стеснялся «маленьких хитростей»: показывал достоинства Троцкого на фоне Ленина. Нарком отмечал в первую очередь такие таланты председателя Реввоенсовета, как «его ораторский дар и писательский талант». Нарком называл Льва Давидовича «великим агитатором», «выдающимся публицистом», «человеком колючим, нетерпимым, повелительным», «великим политиком».

И вот главный вывод: «Не надо думать, однако, что второй великий вождь русской революции во всем уступает своему коллеге; есть стороны, в которых Троцкий бесспорно превосходит его: он более блестящ, он более ярок, он более подвижен. Ленин как нельзя более приспособлен к тому, чтобы, сидя на председательском кресле Совнаркома, гениально руководить мировой революцией, но, конечно, не мог бы справиться с титанической задачей, которую взвалил на свои плечи Троцкий, с этими молниеносными переездами с места на место, этими горячечными речами, этими фанфарами тут же отдаваемых распоряжений…»

Как мы уже упоминали, книге «Великий переворот» суждено было сыграть в дальнейшей судьбе Луначарского весьма дурную роль. Статья о Троцком не раз давала впоследствии поводы для обвинения Луначарского в троцкизме. Пока герой статьи был при власти, все было спокойно, но, как только он начал терять позиции, Луначарский не мог не попасть в огонь критики как «скрытный» или «затаившийся» троцкист. Наркому пришлось не единожды доказывать свою приверженность генеральной линии партии и даже нападать на самого Троцкого, но осадок, что называется, остался. И он сработал уже после отставки наркома в 1930 г., когда В. М. Молотов выступил против избрания Луначарского в Президиум ЦИК и вновь обвинил его в троцкизме. Тогда была даже создана специальная комиссия, призванная разобраться в этом вопросе. Однако обвинения не подтвердились.

Пылкое отношение наркома к Троцкому в первые годы революции подтверждает, в частности, название города Тротцбург из драмы для чтения «Фауст и Город», законченной Луначарским еще до революционной смуты, но изданной впервые в 1918 г. Этой драме, как и другим его драматургическим произведениям, присущ особый авторский почерк, своеобразие которого заключается прежде всего в иллюстрировании на примере художественного материала, чаще всего исторического, идей революционного переустройства общества, откровенно поданных «на злобу дня».

Пропагандистская, конъюнктурная нацеленность пьес Луначарского видна невооруженным глазом. Вот и драма «Фауст и Город» иллюстрирует конфликт между гениальной личностью (Фаустом) и коллективным всепобеждающим началом, собирательно названным Городом. В пьесе восставший народ строит свободный, великий город Тротцбург, который «должен показать пример нового строя, великое братство трудящихся», и Фауст, покинувший город, в конце концов возвращается, чтобы вместе с народом в «коллективном труде» создавать новое общество. В подарок жителям города он приносит изобретенного им «железного работника» с «неизмеримыми возможностями» («он пилит, сверлит, точит, рубит, кует») и тут же умирает, счастливый, просветленный, со словами «Мгновенье счастья, стой!» на устах.

Победивший народ ликующим хором поет в драме:

Что за «царь» и на каком «троне» представлялся в 1918 г. в воображении читателей драмы или зрителей ее театральной постановки, гадать не приходится. Луначарский относился к Троцкому с особым пиететом даже в те годы, когда его звезда уже начала закатываться. И ценил нарком не только «властность» и «изящество» председателя Реввоенсовета, но и его взгляды по культурным вопросам. Отдавая дань субординации, он даже воспринимал их как «руководящие указания». Чтобы убедиться в этом, достаточно прочитать статью наркома «Лев Давыдович Троцкий о культуре», представляющую собой развернутую рецензию на книгу последнего «Литература и революция», изданную в 1923 г. Эта статья впервые была опубликована в журнале «Печать и революция» (1923. № 6), а затем включена в сборник статей Луначарского «Идеализм и материализм».

Красноречиво признание автора: «Если бы я вздумал вынести из различных моих работ основные тезисы об искусстве или о литературе и противопоставить им такие же тезисы из книги Льва Давыдовича Троцкого, то получилось бы, как мне кажется, почти полное совпадение». Луначарский полностью солидаризуется с Троцким в «классовых» оценках деятелей культуры. Подхватывает он и жупел «попутничества»: «Тов. Троцкий с величайшей энергией нападает на внеоктябрьскую литературу, находит разящие слова для такого промежуточного типа, как Белый, тонко и в общем беспощадно вскрывает внутреннюю сущность Блока… делает строгий реприманд попутчикам — и все это производит великолепно»[176].

В книге «Литературные силуэты» в 1923 г. Луначарский даже утверждает, что послал Короленко «в виде ответов… книгу Троцкого „Терроризм и коммунизм“, которая содержала в себе… победоноснейшее опровержение всех, увы, обывательских соображений, которыми он переполнял свои письма». О том же нарком говорил и в статье конца 1923 г. по поводу переписки с Короленко. Якобы книгу Троцкого он выслал в ответ на второе письмо писателя, то есть в конце июля 1920 г. Однако, по признанию самого Короленко, от Луначарского он вообще ничего не получал, даже простого извещения. Да и сам нарком уверял, что «переписки-то не было». Неужели книга где-то затерялась? Вероятнее другое. Похоже, мы встречаемся с новой мистификацией наркома, желавшего в 1921 и 1923 гг. таким оригинальным способом еще раз польстить и доказать свою преданность «второму великому вождю» революции.

Впрочем, вероятнее всего, Короленко и сам познакомился с очередной книгой «железного» вождя, претендовавшей на роль программного сочинения. Книга «Терроризм и коммунизм», изданная в 1920 г., в апогей «военно-коммунистической» политики, представляла собой неприкрытую проповедь принципов «коммунизма в казарме», безжалостного «красного террора», милитаризации жизни общества. И она еще долго вдохновляла всех любителей строительства светлого будущего методами «приказа и нагана».

Председатель Реввоенсовета Л. Д. Троцкий во время одной из своих инспекционных поездок на фронт.

[РГАКФД]

Нарком, несомненно, подписался бы под крылатыми, выворачивающими все наизнанку словами Троцкого из его речи на IV Конгрессе Коминтерна: «Беспощадность в революционной борьбе есть в своем роде высшая гуманность, потому что она сокращает тяжелый путь революции». А вот слова самого наркома из его письма А. И. Южину: «Вы очень хорошо знаете, что я не только не против насилия в деле революции, но адепт того взгляда, что только путем насилия революции могут быть совершаемы, что старое никогда не сгнивает окончательно и может долго дышать, если его не сбросить со своих плеч беспощадными ударами»[177].

Как видим, Луначарский возводит насилие в необсуждаемый, бесспорный абсолют, видит в нем единственный путь очищения общества от скверны «старого», с которым связаны миллионы людей, вековые устои труда и жизни. Подводя итоги пятилетия русской революции, Луначарский находил оправдания всем крайностям лишь недавно затихшей «жестокой борьбы революционного палладина с клубящимися под его ногами чудовищами». С ужасающей патетикой, сходной лишь с той, которая звучала на процессах 1936–1938 гг., он писал о Гражданской войне: «Буржуазные и мелкобуржуазные кроты реакции, начиная от генералов и адмиралов и кончая левыми эсерами и анархистами, рылись у нас под ногами. Мы были окружены тучей врагов. Здесь абсолютно неизбежна была политика террора… Они непрестанно точили один нож за другим для спины пролетария. И тогда террор разразился, террор, временно принявший массовый характер, вовлекший в свою очистительную работу самые пролетарские массы, а иногда вновь входивший в канал государственного функционирования мощного полицейского аппарата, созданного коммунистами…

Мы можем только горделиво отбросить и лицемерные ужасания и либеральные стенания, и беря на себя… всю ответственность целиком и за те нелепости и преступления, которые могли попасть и попадали, конечно, в общий поток этой борьбы, мы с горделивостью оглядываемся на нашу работу, произведенную специально руками самоотверженных товарищей, боровшихся в рядах Чрезвычайной Комиссии. Мы не боимся сказать, что мы гордимся тем, что сломали рога реакционерам всех рангов, что разрушили и запутали силы, которым, казалось, так легко было развернуться перед нами в бездну и поглотить нас»[178].

Е. А. Литкенс, заместитель наркома просвещения РСФСР. 1920-е гг.

[Из открытых источников]

Здесь не место рассуждать об истоках «красного террора», каких-либо его объективно обусловленных границах, обратим внимание лишь на форму оправдания его Луначарским. Ни тени сомнения, ни горечи от пролитой крови, ни ощущения ужаса происходившего, ни одной нотки сожаления не вызывает у него опыт Гражданской войны. Впрочем, Луначарский был вовсе не одинок в таком мировосприятии, а просто более изящно, чем другие, выражал те же настроения и ориентиры, которые господствовали над умами представителей большевистской гвардии, а за ними и над умами тысяч и тысяч партийцев. Жестокое клеймо эпохи социальных бурь и потрясений проявилось в этом мироощущении, лишенном каких-либо моральных ориентиров, особенно наглядно. Сказалась тут и типичная для тонкого слоя верхов большевистской партии биография: его представители все без исключения прошли суровую школу «нелегальщины», полицейских преследований, тюрем и ссылок, что не могло не покрыть их души коростой непримиримости.

Риторика Луначарского в отношении Троцкого в корне изменилась в итоге политических баталий 1920-х гг., когда он встал на сторону сталинского большинства в партии и не мог не участвовать в борьбе с оппозицией, в том числе с Троцким. Это явно проявилось сразу же после XIV съезда ВКП(б), на котором «новая оппозиция» во главе с Каменевым и Зиновьевым при молчаливой поддержке Троцкого, еще в январе 1925 г. потерявшего пост наркома по военным и морским делам, потерпела поражение. В день двухлетия со дня смерти Ленина, 21 января 1926 г., Луначарский выступил с речью в Большом театре и при огромном числе слушателей завел разговор об опасности появления в компартии человека, «который бы приобрел популярность, который бы захотел сорвать нашу гегемонию» и «стать во главе новых капиталистических элементов». Фактически он намекал на Троцкого, собиравшего свою «паству» противников линии ЦК и шедшего в сторону «объединенной оппозиции». Этот человек, по словам наркома, «не может прийти и прямо бухнуть, что я хочу стать во главе капиталистических элементов, но он, может быть не совсем ясно сознавая, куда он идет, может все-таки вести такую линию, чтобы приобрести их симпатии, чтобы гнуть в их сторону»[179].

А далее Луначарский весьма витиевато и явно не желая «сжигать мосты» между собой и Троцким указывает на опасность его позиции: «Не думайте, пожалуйста, что я здесь намекаю на Л. Д. Троцкого, но я должен сказать, что тов. Троцкий вовсе этого не думал и он даже может быть дальше от этого, чем кто бы то ни было другой из нас. Но они-то этого хотели, и когда Троцкий оказался в оппозиции и говорил вовсе не такие вещи, они уже радовались и хотели на бархатной подушке нести Троцкому корону: пожалуйста, Лев 1-й, проводи эту линию против Коммунистической партии, мы тебя поддержим. Вот что хотели рявкнуть приветственной осанной хором все неокапиталисты и остатки старых капиталистов России. Троцкий, может быть, и не заметил этих симпатий и не поинтересовался этим, но нам было видно, что ему симпатизируют и его любят»[180].

Прошло более 40 дней после этого выступления, и Луначарский, узнав от Н. А. Угланова о крайнем недовольстве Троцкого, решил обратиться к нему 3 марта 1926 г. с «секретным» письмом примирительного характера, начатым словами «Дорогой Лев Давыдович!». «Я отнюдь не желаю, чтобы у Вас возникло впечатление, будто я отношусь к числу Ваших врагов, — писал нарком. — Я таким не был никогда, я всегда относился и всегда отношусь с глубоким уважением к Вашей личности как к человеческой, так и политической. В ту пору, когда у Вас возникли острые разногласия с партией, я, отнюдь не являясь Вашим партизаном, совершенно воздержался от всяких выступлений, считая, что Вам и так достается через меру и что на Вас все навалились».

Утверждая, что его речь или «переврали» при пересказе Троцкому, или тот «неправильно ее истолковал», Луначарский все же повторил тезис, «что каждое разногласие в партии, как утверждал это Владимир Ильич, опасно, потому что чревато последствиями», что «тот или другой деятель и, может быть сам того не понимая, может чрезвычайно легко оказаться организатором… глубокого недовольства медленностью и извилистостью нашего пути» и что, «когда Лев Давыдович Троцкий оказался в борьбе с центральным течением партии, когда он был обвинен в правом уклоне, большие массы обывателей создали себе иллюзию, что в нем элементы, стоящие правее партии, могут обрести своего вождя».

Нарком обратился к Троцкому с неприятными вопросами: «Неужели вы не знаете, что во время Вашего столкновения с партией в широких обывательских кругах надеялись, что Вы произведете раскол? Неужели Вы не знаете, что Вам самым парадоксальным образом сочувствовали (главным образом в этих кругах, конечно) как возможному разрушителю всемогущества коммунистов». В конце письма Луначарский добавил, что он «в высшей степени по-товарищески» относится также к Зиновьеву и Каменеву: «Я тысячу раз оговаривался и подчеркивал, что вовсе не обвиняю их в каком-нибудь сознательном уклоне в сторону демагогии, но вижу во всей совокупности их позиции, так сказать, намек на такой уклон и понимаю поэтому тревогу партии… Я никогда не уклонялся от того, чтобы сказать, что я думаю, но вместе с тем я чрезвычайно высоко ценю всех вождей партии, являюсь всегда сторонником всяческого их примирения, а не разжигания и раздувания разногласий, которые возникают в руководящей среде»[181].

Как видим, нарком, разрываясь между желанием загладить остроту своих выступлений и опасением прослыть «примиренцем», все же определенно указал свое место в рядах сторонников линии ЦК и Сталина. Неудивительно, что ответное письмо Троцкого от 14 апреля 1926 г. не было таким корректным и не начиналось обращением «Дорогой…». Троцкий возмущался употребленим наркомом «готовых, коротеньких штампов»: «Выходит ведь, что я был против торговой смычки, возражал против новой экономической политики, отрицал ее как путь к социализму? Где? Когда? Нехорошо у Вас выходит, Анатолий Васильевич. Во время дискуссии о профсоюзах не мог еще Ильич говорить о торговой смычке. А когда заговорил, никакой дискуссии не было. Неряшливо у Вас выходит. Нельзя в такой неряшливости воспитывать молодняк… У Вас выходит, Анатолий Васильевич, будто я чуть ли не отрицал новую экономическую политику, — верите ли Вы этому сами?» Закончил он письмо пожеланием наркому «всего хорошего. P. S. Может быть, ответите, А. В.?»

Однако переписка не продолжилась: внутрипартийная борьба обострялась, и вскоре Троцкий был выведен из состава Политбюро. Так что Луначарскому было совсем не с руки вести с ним эпистолярное общение. Однако сам Троцкий не успокаивался: в октябре 1927 г. он написал «Письмо в Истпарт ЦК ВКП(б). О подделке истории Октябрьского переворота, истории революции и истории партии». В одном из его фрагментов «Два слова о Луначарском» автор не смог удержаться и обличил «коварного» наркома просвещения, вставшего на сторону Сталина: «Луначарский ныне тоже числится обличителем оппозиции. Вслед за другими, и он обвиняет нас в пессимизме и маловерии. Эта роль Луначарскому как нельзя более к лицу. Вслед за другими, Луначарский занимается не только противопоставлением троцкизма ленинизму, но и поддержкой — чуть-чуть замаскированной — всяких инсинуаций.

Подобно некоторым другим, Луначарский умеет писать об одном и том же вопросе и за и против. В 1923 г. он выпустил книжку „Революционные силуэты“. Есть в этой книжке глава, посвященная мне. Цитировать эту главу — за суздальской преувеличенностью похвал — я не стану… Что это за люди, которые умеют и так и этак выполнять социальный то бишь, секретарский, заказ!»

Это письмо Троцкого впервые было опубликовано только в 1932 г. в Берлине в книге «Сталинская школа фальсификаций». Однако Луначарский, видимо, знал о содержании этого письма и именно поэтому написал 21 ноября 1927 г. важное для прояснения его позиции письмо в редакцию «Правды» «Об отношении к партийной оппозиции»: «После моего сегодняшнего выступления на губернской партийной конференции я получил несколько записок… Среди других… есть несколько вопросов о том, как я отношусь к оппозиции. Очевидно, мои отлучки за границу, сначала по болезни, а потом по поручению правительства, помешавшие мне принять достаточно энергичное участие в дискуссии, породили какие-то обидные для меня сомнения у некоторых товарищей.

Таких сомнений я допустить не могу. Я с самого начала оппозиционного движения (Троцкого и „нового“) самым решительным образом встал на точку зрения Центрального Комитета и достаточно резко высказывал это повсюду, куда партия меня посылала… Что касается организационных, т. е. дезорганизационных, действий оппозиции, развернувшихся в последнее время, то я смотрю на них буквально как на безумие… Я наблюдал за границей весь вред, который наносит нам эта внутренняя борьба, и пришел к выводу, что она должна быть ликвидирована во что бы то ни стало…»[182]

Константин Симонов, который был очень внимательным наблюдателем за происходившей в партии борьбой, оставил интересное замечание: «К троцкистам относились отрицательно, а к борьбе с ними как к чему-то само собой разумеющемуся. Но представления о Сталине как о главном борце с троцкизмом, сколько помню, тогда не возникало. Где-то до двадцать восьмого, даже до двадцать девятого года имена Рыкова, Сталина, Бухарина, Калинина, Чичерина, Луначарского существовали как-то в одном ряду. В предыдущие годы так же примерно звучали имена Зиновьева, Каменева, позже они исчезли из обихода»[183]. Отнесение Луначарского к списку первых вождей революции, выступавших против Троцкого в 1928–1929 гг., весьма показательно.

В январе 1928 г. Троцкого выслали в Алма-Ату, а через год за границу, в Турцию, откуда он перебрался сначала во Францию и Норвегию, а потом в Мексику. В связи с кончиной Луначарского Троцкий 1 января 1934 г. выступил в печати с некрологом «Анатолий Васильевич Луначарский». Он признал и давние дружеские отношения с Анатолием Васильевичем, и расхождения с ним: «За последнее десятилетие политические события развели нас в разные лагери, так что за судьбой Луначарского я мог следить только по газетам. Но были годы, когда нас связывали тесные политические связи, и когда личные отношения, не отличаясь интимностью, носили очень дружественный характер».

Сначала Троцкий отметил достоинства наркома, указав, что он «поражал разносторонней талантливостью», «писал стихи», «легко схватывал философские идеи», «был незаурядным оратором, и на его писательской палитре не было недостатка в красках», что «идеи революции не были для него увлечением молодости: они вошли к нему в нервы и кровеносные сосуды», что он «прошел через тюрьмы, ссылку, эмиграцию, оставаясь неизменно марксистом». Переходя к недостаткам своего партийного товарища Троцкий писал, что «его исключительная даровитость органически сочеталась в нем с расточительным дилетантизмом дворянской интеллигенции», что его неправильно представлять «человеком упорной воли и сурового закала, борцом, не оглядывающимся по сторонам», что его «стойкость была очень эластична». Главный упрек Луначарскому со стороны Троцкого — легковесность, поверхностный подход к делу: «Дилетантизм сидел не только в его интеллекте, но и в его характере. Как оратор и писатель, он легко отклонялся в сторону… Луначарский был слишком восприимчив ко всем и всяким философским и политическим новинкам, чтобы не увлекаться и не играть ими. …Но как ни отклонялся Луначарский в сторону, он возвращался каждый раз к своей основной мысли… его разнообразные, иногда неожиданные качания имели ограниченную амплитуду: они никогда не выходили за черту революции и социализма»[184].

Для нас особенно важно обратить внимание на оценку Троцким деятельности Луначарского на посту наркома. Он повторил здесь те же самые распространенные среди партийной элиты два тезиса, которые мы уже не раз обсуждали, — о полезности его в деле привлечения на сторону Советской власти интеллигенции и об организационной слабости: «В качестве народного комиссара по просвещению, Луначарский был незаменим в сношениях с старыми университетскими и вообще педагогическими кругами, которые убежденно ждали от „невежественных узурпаторов“ полной ликвидации наук и искусств. Луначарский с увлечением и без труда показал этому замкнутому миру, что большевики не только уважают культуру, но и не чужды знакомства с ней. Не одному жрецу кафедры пришлось в те дни, широко разинув рот, глядеть на этого вандала, который читал на полдюжине новых языков и на двух древних и мимоходом, неожиданно обнаруживал столь разностороннюю эрудицию, что ее без труда хватило бы на добрый десяток профессоров. В повороте дипломированной и патентованной интеллигенции в сторону Советской власти Луначарскому принадлежит не малая заслуга. Но как непосредственный организатор учебного дела, он оказался безнадежно слаб. После первых злополучных попыток, в которых дилетантская фантазия переплеталась с административной беспомощностью, Луначарский и сам перестал претендовать на практическое руководство. Центральный комитет снабжал его помощниками, которые под прикрытием личного авторитета народного комиссара твердо держали возжи в руках».

Здесь Троцкий намекал прежде всего на заместителя наркома Евграфа Александровича Литкенса, который был призван внести свою лепту в административную деятельность Наркомпроса и «подставить плечо» наркому, но в результате трагической случайности погиб 11 апреля 1922 г. от рук бандитов в Крыму. Троцкий оставил краткий некролог «Памяти Е. А. Литкенса», в котором рассказал, что еще в 1905 г. он дружил с отцом убитого А. А. Литкенсом, тогда старшим врачом Константиновского артиллерийского училища, помогавшим революции (впоследствии он, постоянно связанный с армией, стал не только личным врачом К. Е. Ворошилова, но и занял в 1940 г. пост заместителя начальника санчасти Наркомата обороны). А у того был младший сын Граня, который самоотверженно отдавал все свои силы «в распоряжении революции», представляя «безыменно-героическую молодежь». В 1917 г. подросший Ефграф и Троцкий встретились вновь, и, несомненно, последний сыграл свою роль в стремительной карьере Е. А. Литкенса во время его службы в армии и в Наркомпросе. Он не мог не стремиться воздействовать на культурную политику в стране, и делать это через Литкенса, взявшегося за партийно-бюрократический контроль внутри Наркомпроса, было надежнее всего.

Свое участие в делах Литкенса Троцкий никогда не скрывал: «Революционер до мозга костей, он, однако, с величайшей враждебностью относился к стремлению заменить ясный план, твердый метод работы — революционной импровизацией, наитием, а чаще всего непродуманной отсебятиной и хаотической самодельщиной. Такие работники нам нужнее всего. Только через них преодолеем разруху во всех областях. Такие работники действуют не на авось, а ищут системы и вырабатывают ее, создают школу и воспитывают в ней»[185].

Как видим, Троцкий поддерживал в Литкенсе системность и четкость в работе в противовес «импровизации и наитию», столь свойственным Луначарскому, и немудрено, что тем самым подливал огонь в конфликт Луначарского и Литкенса, о котором мы еще скажем подробнее. Луначарскому приходилось терпеть «надзор со стороны», накапливая негатив по отношению к Троцкому, но случайная трагедия развязала этот узел.

И здесь мы подходим к одной исторической загадке: не Троцкий ли стоял за спиной Литкенса, конфликт с которым в сентябре 1921 г. привел к заявлению Луначарского об отставке, ведь именно тот постоянно вел политику ограничения полномочий наркома и его «выдавливания» из наркомата, ссылаясь на поддержку сверху, причем Троцкий считался одним из основных претендентов на пост наркома просвещения? И, как мы уже отмечали, он не прочь был акцентировать внимание на «административной беспомощности» Луначарского и его нежелании «претендовать на практическое руководство». Сам Троцкий вспоминал об этой истории в своей книге «Моя жизнь» так: «В этот же период — последние недели перед вторым ударом — Ленин имел со мной большой разговор о моей дальнейшей работе. Разговор этот ввиду его политического значения я тогда же повторил ряду лиц… Дело было так. Центральный комитет союза работников просвещения нарядил делегацию ко мне и к Ленину с ходатайством о том, чтоб я взял на себя дополнительно комиссариат народного просвещения, подобно тому, как я в течение года руководил комиссариатом путей сообщения. Ленин спросил моего мнения. Я ответил, что трудность в деле просвещения, как и во всяком другом деле, будет со стороны аппарата. „Да, бюрократизм у нас чудовищный, — подхватил Ленин, — я ужаснулся после возвращения к работе… Но именно поэтому вам не следует, по-моему, погружаться в отдельные ведомства сверх военного“»[186].

Обсуждение вопроса о замене Луначарского Троцким подтверждается и неизвестным ранее письмом Луначарского жене Анне Александровне, которое в ряду многих других документов из архива секретаря наркома В. Д. Зельдовича было выставлено на продажу в 2021 г. «Аукционным домом 12-й стул». В нем сообщалось: «Говорил со Сталиным. На кампанию против меня в ЦК смотрят пренебрежительно. Сталин сказал, что ЦК дал бы Троцкого и полагает, что им меня заменить смысл есть, но что Тр. ни за что в НКП не пойдет»[187].

Эти слова дают основание считать, что «кампания» против наркома не только действительно была, но и что ее вел отнюдь не Сталин, а его противники и Троцкий с его сторонниками мог выступать в этой роли скорее других. В то время он начал терять свои позиции и мог в качестве резервного варианта сам рассматривать возможность для себя «дополнительной нагрузки» с Наркоматом просвещения, и такая альтернатива могла также устроить его противников, чтобы отвлечь Троцкого от политической борьбы. Хотя очевидно также, что Троцкому совсем не свойственна была систематическая и напряженная работа, которая требовалась в Наркомате просвещения, и потому сомнения, что он «пойдет» в Наркомпрос и будет там «работать», имели под собой основания. В итоге Луначарский тогда устоял, прежде всего потому, что еще не отошел полностью от дел Ленин и нарком просвещения оказался нужен Сталину и его соратникам в борьбе против Троцкого.

Вернемся тем не менее к некрологу, написанному Троцким, и убедимся, что он, озлобленный на многих вождей большевиков, сохранял и в 1934 г. к Луначарскому определенный пиетет: «Министр революции был не только ценителем и знатоком театра, но и плодовитым драматургом. Его пьесы раскрывают все разнообразие его познаний и интересов, поразительную легкость проникновения в историю и культуру разных стран и эпох, наконец, незаурядную способность к сочетанию выдумки и заимствования. Но и не более того. Печати подлинного художественного гения на них нет».

При этом Троцкий не мог не обвинить Луначарского в приспособленчестве, вспомнив историю с книгой «Силуэты». Через год ее изъяли из оборота, «и сам Луначарский чувствовал себя полуопальным. Но и тут его не покинула его счастливая черта: покладистость. Он очень скоро примирился с переворотом в руководящем личном составе, во всяком случае, полностью подчинился новым хозяевам положения. И тем не менее он до конца оставался в их рядах инородной фигурой. Луначарский слишком хорошо знал прошлое революции и партии, сохранил слишком разносторонние интересы, был, наконец, слишком образован, чтобы не составлять неуместного пятна в бюрократических рядах.

Снятый с поста народного комиссара, на котором он, впрочем, успел до конца выполнить свою историческую миссию… Не только друг, но и честный противник не откажет в уважении его тени»[188].

Красиво сказано! Как видим, Троцкий довольно объективно относился к Луначарскому, видя его недостатки и достоинства и выделяя его в когорте большевиков как представителя старой гвардии, сохранившего черты «честности и порядочности», не запятнавшего себя оголтелыми нападками на оппозиционеров. При этом Троцкий не нашел оснований обвинять его в мягкотелом отношении к «красному террору» и революционному насилию, в этом вопросе считая своим единомышленником. Линии судьбы развели этих двух выдающихся большевистских деятелей, оставив между ними, однако, много общего.

В Саратов Луначарский выехал 2 февраля, но вынужден был вернуться на станцию Тамала ввиду того, что часть дороги и станция Ртищево оказались захвачены антоновцами. В Саратов ему удалось добраться 3 февраля и пробыть там целую неделю, включая и поездку в Покровск. В этих городах нарком неоднократно выступал на собраниях и митингах с докладами, защищая «платформу десяти» о профсоюзах. Решающим было партийное собрание в театре Карла Маркса в Саратове с участием не менее 1500 человек. Как отмечал в своем докладе Ленину нарком, произошел переход Троцкого «от совершенно откровенного главполитпутизма чуть-чуть не к замаскированному синдикализму», подчеркнув, что «последняя позиция Троцкого, не будучи четкой и ясной, вместе с тем весьма близка к нашей позиции и равносильна капитуляции перед ней… После моего краткого заключительного слова произведено было голосование, которое дало в результате за позицию Троцкого 13, Шляпникова 0, все остальные, при отсутствии воздержавшихся, голосовали за нашу позицию»[190].

Под «главполитпутизмом» Луначарский имел в виду стремление Троцкого подчинить и «бюрократизировать» профсоюзы, как это удалось на время сделать в Главном политическом отделе Народного комиссариата путей сообщения, созданном в феврале 1919 г., но ликвидированном в декабре 1920-го. Резкие выступления Луначарского против Троцкого явственно свидетельствуют, что никаким троцкистом он тогда не был.

Из Саратова Луначарский 5 февраля дал срочную служебную телеграмму — важно, что не Ленину, а опять Сталину, которому, по-видимому, нарком считал себя подотчетным в этой поездке: «Состоялось партсобрание Саратове. После докладов моего и Саморукова и возражения местных цектранистов и Флеровского произведено голосование. Позиция Шляпникова — ноль, позиция Троцкого — тринадцать, тезисы ЦК — более 1500». Это была явная победа наркома.

Луначарский в своих поездках набирался и военного опыта, о чем можно судить по его рассуждениям о способах борьбы с антоновщиной и другими врагами Советской власти: «Я, конечно, нисколько не военный человек, но мне кажется, что это было бы глубокой ошибкой, что ввиду чрезвычайной подвижности банд и несомненной связи, между ними существующей, мы имеем здесь непосредственный фронт. Сравнительно плохие пути сообщения и даже сношения делают крайне желательным, чтобы связать весь этот фронт, а может быть, и борьбу против Махно, перекочевавшего в Воронежскую губ., в одно было как можно ближе.

Я уже говорил по этому поводу по приезде в Москву, где я кончаю этот отчет, с т. Сталиным, который, как я с удовольствием констатировал, совершенно разделяет мою точку зрения»[191]. Подчеркнем, что нарком пишет все это в докладе Ленину, вновь демонстрируя свою солидарность со Сталиным.

В ходе очередной командировки нарком смог заняться и вопросами народного образования. Посетил и обследовал детские дома, школы, политехнический институт, народный дом, местный университет. Выступал он везде, без конца. В целом положение на культурном фронте в Саратове нарком нашел удовлетворительным: «Вообще состояние народного образования в Саратове несколько выше, чем в средних губерниях, так, например, Саратовская губерния идет впереди всех в смысле ликвидации безграмотности».

Поездка Луначарского должна была продлиться в Астрахани, Самаре и даже Царицыне, но в связи со взятием антоновцами Камышина ему пришлось возвратиться в Москву, где его ждала новая встреча с Лениным для доклада. Отметим, что 10 февраля 1921 г. нарком беседовал о своей поездке со Сталиным.

Документы на отъезд супругов начали готовится, Е. Ф. Книпович должна была ехать в Москву за паспортами для Блока и его жены, но ее остановила смерть поэта. И Луначарскому оставалось только успокаивать себя, что он сделал все возможное. К тому времени с финской стороной при участии профессора И. Н. Мечникова и финского профессора Игельстрема была достигнута договоренность, что «виза, санаторий, проезд для больного Блока будут обеспечены». Однако, вероятнее всего, в тех условиях Блока вообще нельзя было спасти, так как дело шло не просто об ослабленности организма, а о серьезном заболевании, которое развивалось долго и неминуемо. Опасные признаки болезни проявились у Блока еще в середине апреля и обострились в мае 1921 г. во время последней поездки поэта в Москву. На основании имеющихся данных два медика М. М. Щерба и Л. А. Батурина не так давно вынесли свой диагноз: «Все течение заболевания, его симптомы убеждают в том, что Блок погиб от подострого септического эндокардита (воспаления внутренней оболочки сердца, неизлечимого до появления антибиотиков…). Смертельная болезнь Блока явилась заключительным этапом, финалом заболевания, всю жизнь его преследовавшего».

Через десять дней после смерти поэта, 17 августа, в Доме печати Луначарский с горечью говорил о том, что друзья поэта недостаточно настойчиво и своевременно оповещали правительство о его болезни и должны были раньше «бить в колокола». Эта речь была произнесена за 9 дней до смерти другого великого поэта Н. С. Гумилева, расстрелянного в ночь на 26 августа 1921 г. за участие в так называемом заговоре Таганцева, и эта гибель тоже не могла не отложиться «темной тенью» в памяти наркома. Он знал об аресте Гумилева и о поручительстве за него нескольких представителей петроградских общественных организаций, в том числе Всероссийского союза поэтов, Дома литераторов, Дома искусств, Петропролеткульта и коллегии «Всемирной литературы». Все эти организации входили в сферу влияния Луначарского, и он не мог не защищать Гумилева, который фактически, как член редколлегии «Всемирной литературы», преподаватель Пролеткульта и профессор Российского института истории искусств, был сотрудником Наркомпроса.

Известно, что по делу Таганцева был арестован заведующий Петроградским ИЗО Наркомпроса Н. Н. Пунин, за которого Луначарский заступался 3 августа 1921 г. в письме заместителю Дзержинского И. С. Уншлихту и председателю Петроградской ЧК А. Б. Семенову, ссылаясь на сведения об аресте, полученные им «со слов Вашего весьма Вами и мною ценимого сотрудника, тов. О. М. Брика». (Кстати, это еще раз подтверждает тот факт, что Осип Брик работал в ВЧК не каким-то «юристом», а следователем, который занимался делами интеллигенции.) Это письмо помогло спасти от расправы и ареста будущего мужа Анны Ахматовой. Тогда же удалось освободить из тюрьмы В. И. Вернадского, который был арестован по делу Таганцева 14 июля. В ситуацию вмешались и Академия наук, и Горький, и Луначарский, и уже на следующий день ученый был выпущен из ВЧК.

Существует легенда о запоздалом письме или телеграмме Ленина с указанием остановить казнь Гумилева и других участников заговора: якобы «Горький приходил к Ленину просить за Гумилёва, а тот будто бы сказал: „Пусть лучше будет больше одним контрреволюционером, чем меньше одним поэтом!“ — и послал срочную телеграмму с просьбой о помиловании»[206]. Эта же легенда была озвучена, в частности, в воспоминаниях Е. Замятина, который, возвращаясь из Москвы в Петербург, оказался как-то в одном вагоне с Горьким: «Была ночь, весь вагон уже спал… Шла речь о большом русском поэте Гумилёве, расстрелянном за несколько месяцев перед тем. Это был человек политически и литературно чужой Горькому, но тем не менее Горький сделал все, чтобы спасти его. По словам Горького, ему уже удалось добиться в Москве обещания сохранить жизнь Гумилёва, но Петербургские власти как-то узнали об этом и поспешили немедленно привести приговор в исполнение. Я никогда не видел Горького в таком раздражении, как в эту ночь»[207].

Еще более ярко эту историю с «уговорами Ленина» пересказал со слов Горького Б. П. Сильверсман в письме А. В. Амфитеатрову 20 сентября 1931 г. «Я несколько раз ездил в Москву по этому делу, — рассказывал Горький. — Первый раз Ленин сказал мне, что эти аресты — пустяки, чтоб я не беспокоился, что скоро всех выпустят… Я опять поехал в Москву; прихожу к Ленину. Он смеется: „Да что вы беспокоитесь, А. М., ничего нет особенного. Вы поговорите с Дзержинским“. Я иду к Дзержинскому, и представьте, этот мерзавец (sic!) первым делом мне говорит: „В показаниях по этому делу слишком часто упоминается ваше имя“. Что же, я говорю, вы и меня хотите арестовать? — „Пока нет“. Вижу, дело серьезное. Я пошел к Красину. Красин страшно был возмущен. Мы вместе с ним были у Ленина; Ленин обещал поговорить с Дзержинским. Потом я несколько раз звонил Ленину, но меня не соединяли с ним, а раньше всегда соединяли. Наконец, я опять добился быть у него; он сказал, что ручается, что никто не будет расстрелян; я уехал; в Петрограде через два дня прочел в газетах о расстреле всех»[208].

Горький часто мог приукрашивать свою роль в событиях, но даже если он здесь что-то преувеличил, бесспорным остается и факт его близости к вождям большевиков, и попытки его спасти Гумилева, и нежелание Ленина и Дзержинского идти на какие-либо уступки во вред «революционной целесообразности», если она требует расстрела «врагов пролетариата», а то и ареста… самого Горького. Ведь после смерти Гумилева пройдет всего полтора месяца, и «великий пролетарский писатель» сам 16 октября 1921 г. надолго уедет за границу.

О расстреле Гумилева существует также записанное через несколько десятилетий устное свидетельство А. Э. Колбановского, работавшего секретарем у Луначарского и часто ночевавшего в квартире наркома в Кремле, в здании Потешного дворца: «Однажды в конце августа 1921 г. около 4 часов ночи раздался звонок. Я пошел открывать дверь и услышал женский голос, просивший срочно впустить к Луначарскому. Это оказалась известная всем член партии большевиков, бывшая до революции женой Горького, бывшая актриса МХАТа Мария Федоровна Андреева. Она просила срочно разбудить Анатолия Васильевича. Я попытался возражать, т. к. была глубокая ночь, и Луначарский спал. Но она настояла на своем. Когда Луначарский проснулся и, конечно, сразу ее узнал, она попросила немедленно позвонить Ленину. „Медлить нельзя. Надо спасать Гумилёва. Это большой и талантливый поэт. Дзержинский подписал приказ о расстреле целой группы, в которую входит и Гумилёв. Только Ленин может отменить его расстрел“.

Н. С. Гумилев. Фото из следственного дела. 1921.

[Из открытых источников]

Андреева была так взволнована и так настаивала, что Луначарский наконец согласился позвонить Ленину даже в такой час. Когда Ленин взял трубку, Луначарский рассказал ему все, что только что узнал от Андреевой. Ленин некоторое время молчал, потом произнес: „Мы не можем целовать руку, поднятую против нас“, — и положил трубку»[209].

Мог ли состояться такой разговор? Конечно, мог, он вполне вписывается в линию действий Луначарского, сдерживавшего «карающий меч революции», но лишь изредка добивавшегося реальных результатов в атмосфере господствовавшего в то время «репрессивного» настроя в верхах партии. История с Блоком показала все изъяны системы, когда судьбы людей зависели от мнений и склонностей членов Политбюро или руководства ВЧК. Сохранилось еще одно свидетельство В. Сержа (Кибальчича) о том, что один из чекистов, расположенных к Гумилеву, якобы «поехал в Москву, чтобы задать Дзержинскому вопрос: „Можно ли расстреливать одного из двух или трех величайших поэтов России?“ Дзержинский ответил: „Можем ли мы, расстреливая других, сделать исключение для поэта?“»

Казалось бы, после трагедии с Блоком партийная верхушка должна была бы смягчить правила выезда за границу деятелей культуры, однако не тут-то было. Хотя практика «круговой поруки» и выездов интеллигенции за границу «подотчетными» тройками или пятерками, которую предлагал Луначарский, так и не была внедрена в жизнь, в 1921–1922 гг. только единицам знаменитостей было позволено покинуть родину, да и то только в качестве «посланников» Советской власти. Так получилось с Андреем Белым, который принимал участие в деятельности Пролеткульта, литературной группы «Кузница», был председателем историко-театральной секции при Театральном отделе Наркомпроса и которого Луначарский еще с начала 1920 г. пытался «протолкнуть» в командировку за границу. Писатель был выпущен в Европу в начале сентября 1921 г. и вернулся в страну в октябре 1923 г. Горький, уехавший по разрешению властей в 1921 г., начал наведываться в СССР только в мае 1928 г. и окончательно приехал в Москву в мае 1933 г.

Еще в мае 1920 г. свою «пробную» поездку в Ревель (Таллин) на краткие гастроли был отпущен с несколькими музыкантами Шаляпин, вынесший из этой поездки убеждение, что «жизнь за границей куда лучше нашей, вопреки тому, что нам внушали в Москве и Петербурге… Первая разведка оказалась благоприятной. Если я вырвусь в Европу, работать и жить я смогу». А 15 июля 1921 г., узнав об интересе к Шаляпину американского концертного бюро С. Юрока, Луначарский направил Шаляпину письмо: «Я получил от фирмы с занятным названием „Несравненная Павлова“ приготовленный для Вас весьма серьезный контракт, который Вы, вероятно, подпишите. Завидный гонорар. По исчислению наркомфина Вы будете там получать 57 ½ миллионов на наши деньги. Вот как мы Вас грабим, когда платим Вам по 5 миллионов».

Как вспоминал сам певец, обрадовался он «этому письму чрезвычайно, главным образом, как хорошему предлогу спросить Луначарского, могу ли я вступить с этим импресарио в серьезные переговоры и могут ли я рассчитывать, что меня отпустят за границу. Луначарский мне это обещал… Визу я получил довольно скоро. Но мне сказали, что за билет до одной Риги надо заплатить несколько миллионов советских рублей… И вот я набрался мужества и позвонил Луначарскому: как же, говорили — все бесплатно, а у меня просят несколько миллионов за билет. Луначарский обещал что-то такое устроить, и, действительно, через некоторое время он вызвал меня по телефону и сообщил, что я могу проехать в Ригу бесплатно. Туда едет в особом поезде Литвинов и другие советские люди — меня поместят в их поезде… Когда я приехал на вокзал, кто-то меня весьма любезно встретил, подвел к вагону 1 класса и указал мне отдельное купе».

Луначарский при содействии Литвинова фактически добился включения Шаляпина в дипломатическую делегацию, и тот находился с 1 августа 1921 по середину марта 1922 г. за границей в «творческой командировке», собирая деньги, в том числе для помощи голодающим. После его выступлений с концертами в Риге, Лондоне, Нью-Йорке и других городах, по его словам, половину заработка, «а именно 1400 фунтов, я имел честь вручить советскому послу в Англии покойному Красину».

И только после второй «проверочной» заграничной поездки Шаляпин при поддержке Луначарского добился отъезда в Европу теперь уже с семьей. Отправляясь на корабле за границу, Шаляпин уже грустно сознавал, что долго не вернется на родину. Оказалось — уже никогда… Луначарский до 1927 года будет защищать певца, противясь лишению его звания народного артиста, которое он получил благодаря хлопотам наркома в октябре 1918 г.

Что касается Ф. Сологуба, то ему вообще не пришлось воспользоваться «скандальным» разрешением Политбюро на выезд из страны, намечавшимся на 25 сентября 1921 г. За два дня до этого его склонная к психическому расстройству жена А. Н. Чеботаревская сбросилась с Тучкова моста в реку. Луначарский продолжал помогать Сологубу, устроив ему удобную дачу, но вплоть до смерти в декабре 1927 г. писатель так и не выехал из СССР.

Только в 1923 г. после завершения кампании по высылке интеллигенции на «философских пароходах и поездах» ситуация в стране с выездами деятелей культуры за границу станет постепенно смягчаться. Самое любопытное, что Луначарский сам до конца 1925 г. был «невыездным», и то, как он старался помогать в этом смысле другим, достойно уважения. При этом он нередко попадал в сложные ситуации, как это случилось с поддержанной Лениным в январе 1922 г. командировкой художника Ф. А. Малявина для проведения им заграничных выставок его произведений и сбора денег в помощь голодающим. Луначарский, изначально хорошо относившийся к творчеству Малявина и даже передавший ему временно для проживания квартиру, где располагался один из детских садов, возглавляемых его женой Анной Александровной, тем не менее сообщал в письме Ленину, что все предприятие с финансовой стороны «может оказаться не только бездоходным, но прямо решительно убыточным». Он высказывался тогда против выделения художнику значительных средств на организацию выставок, картины для которых можно было изъять из музеев и «владений частных лиц».

Однако после положительного решения Совнаркома и выделения Малявину 15 тысяч «довоенных рублей», тот выехал за границу в сентябре 1922 г. с семьей и почти сразу же обрушился с критикой на Советскую власть и самого Луначарского. Тому пришлось в ноябре 1922 г. оправдываться за такое поведение художника перед Наркоматом иностранных дел и ОГПУ: «Я должен сказать, что означенный художник входил здесь в организацию революционных художников, сделал мой личный портрет, был принят у тов. Ленина, который одно время лично ходатайствовал о пропуске его за границу, и числился вообще в числе наиболее революционно настроенных художников, поэтому упрек в безалаберности при пропуске таких художников, как Малявин, отпадает целиком. Но Малявин, человек некультурный и неумный, очевидно, попал за границей под влияние эмигрантщины… Само собой разумеется, за свое неуместное выступление Малявин должен понести должное наказание, и я прошу ГПУ и Инотдел заранее считать разрешенным в отрицательную сторону вопрос о возвращении Малявина в Россию».

В декабре 1922 г. Луначарский сообщал в ОГПУ Уншлихту о «негодяйском поведении» «дрянного человечишко» Малявина, который наврал в печати, «будто я один раз, приехав к нему позировать, забыл у него свой портфель, в котором он нашел и прочел секретные бумаги, касающиеся меня, Ленина… но был так честен, что вернул его мне. Вы, конечно, понимаете, что это чистая ложь. Никаких секретных бумаг я в портфеле не вожу». Подтвердив свое мнение, что Малявину должен быть запрещен въезд в Россию, в качестве положительного примера нарком привел в этом письме поведение за границей Маяковского, который «ведет себя в высшей степени похвально, всюду очень ярко демонстрирует в пользу Советской России и произвел очень благоприятное для нас впечатление во всех городах, где проживал»[210]. Малявин умер в Ницце в 1940 г.

На бурном заседании Политбюро 9 октября, где Ленин выступал 9 раз, он написал «Набросок резолюции о пролетарской культуре». После одного из выступлений Бухарина Ленин направил ему записку: «Зачем сейчас касаться наших с Вами разногласий (может быть возможных), если от имени всего ЦК достаточно заявить (и доказать):

(1) пролетарская культура — коммунизм

(2) проводит РКП

(3) класс — пролетариат — РКП — Советская власть. В этом мы все согласны?»

В итоге Политбюро постановило «провести на съезде резолюцию о возможно более точном повторении и изложении принципа более тесной связи Пролеткульта с Наркомпросом и подчинении его партии… На местах, где существуют организации Пролеткульта, их отношение к отделам народного образования таково же, как и в центре, т. е. они являются подотделами соответствующих отделов народного образования». Затем Политбюро еще дважды, 11 и 14 октября, обсуждало вопрос о Пролеткульте, поставив задачу выработать «самую детальную инструкцию о взаимоотношениях Пролеткульта и Наркомпроса».

В это время обострилась и борьба между «реалистами и футуристами» в Высших художественно-технических мастерских (Вхутемас), цель которых был определена в постановлении Совнаркома от 18 декабря как подготовка «художников-мастеров высшей квалификации для промышленности». За несколько дней до этого, 10 декабря1920 г., в ЦК поступила докладная записка от имени студентов Вхутемаса, в которой утверждалось, что «с первых дней революции дело художественного образования Республики, руководимое Отделом ИЗО Наркомпроса, где безусловно преобладало (называющее себя левым) футуристическое направление в искусстве, пошло по путям совершенно неправильным и прямо противоположным интересам пролетариата… Среди учащихся началось брожение, и в Московских мастерских группа студентов до 150 человек отказалась учиться у футуристов, доказывая, что программа, вопреки заявлениям ИЗО и руководителей мастерских, совершенно необъективна, что объективных методов преподавания нет и что методы преподавания, а равно и преподаватели новых мастерских, — явно выраженные представители кубистических и иных извращенных направлений в искусстве». Студенты требовали создания во Вхутемасе мастерских, «где всякий желающий мог бы получить все необходимые знания для того, чтобы стать мастером и приобрести прочный фундамент к дальнейшей его деятельности как художника, не предрешая его направления в искусстве».

Эта записка была послана Н. П. Горбуновым для «реагирования» Луначарскому, который потребовал отчета от заведующего ИЗО Штеренберга, но тот, отвергнув обвинения, заявил, что ничего особенного предпринимать не надо. Дело вылилось в проверку мастерских Наркоматом рабоче-крестьянской инспекции. Его комиссия после месяца обследования пришла к выводу о необходимости реформы высшей художественной школы: «Как известно, с первых моментов революции группа молодых художников-футуристов захватила в свои руки дело управления государственной политикой в делах изящных искусств, провозглашая именно свое искусство либо чисто пролетарским, либо указующим верные пути к созданию коллективистического искусства будущего.

Почти трехлетняя деятельность этой группы изобразительных искусств привела к тому, что и ВЦИК, и Совнарком, и ЦК РКП, и Московский Совет РД неоднократно и по различным поводам высказали свое определенное отрицательное отношение к порабощению всего изящного искусства Республики новыми футуристическими течениями. Поддерживавший первоначально футуристов нарком просвещения силою вещей должен был изменить свою точку зрения и признать, что „все строительство Республики в вопросах искусства нельзя подводить под футуризм“ — знак, под которым идет отдел изобразительных искусств Наркомпроса. За все время своего существования отдел ИЗО не сумел выполнить основной своей задачи — стать регулятором государственной политики в делах изобразительных искусств».

Вывод, к которому пришла комиссия, звучал так: «Футуризм, конечно, далеко не покрывает собою всех течений современного искусства, имеющих равные с футуризмом права на существование и развитие. Если футуризм не оправдал возлагавшихся на него чаяний — стать единственным верным путем к пролетарскому искусству, то он, естественно, не может быть признан единственным покровительствуемым государством направлением в искусстве, как это было фактически до сих пор. Стремясь к созданию нового пролетарского изобразительного искусства, государство должно предоставить в этой области такую же свободу исканий и преподавания, какую оно предоставляет в области театра и музыки»[215].

Эта записка была датирована 2 марта 1921 г. и подписана профессором В. А. Никольским. А 25 февраля во Вхутемас (где, кстати, училась дочь умершей Инессы Арманд) вместе с Крупской приехал Ленин, который сам захотел убедиться в том, что же происходит в мастерских, и был очень встревожен, когда в ответ на шутливый вопрос услышал: «Ну а что вы делаете в школе, должно быть, боретесь с футуристами?» — ему отвечали хором: «Да нет, Владимир Ильич, мы сами все футуристы».

Это вызвало на следующий день известный упрек Ленина Луначарскому, высказанный ему и Покровскому во время их встречи в Кремле: «Хорошая, очень хорошая у Вас молодежь, но чему Вы ее учите!» На встрече со студентами Ленин поинтересовался также, как они находят вещи Луначарского, например, «Маги», а на их встречный вопрос «смеясь, ответил: „Ну, это кому как“».

Как вспоминал сам нарком, он «не присутствовал при разговоре его в Вхутемасе, в общежитие которого он как-то заезжал, так как там жила, если не ошибаюсь, какая-то молодая его родственница. Мне потом передавали о большом разговоре между ним и вхутемасовцами, конечно, сплошь левыми. Владимир Ильич отшучивался от них, насмехался немножко, но и тут заявил, что серьезно говорить о таких предметах не берется, ибо чувствует себя недостаточно компетентным. Самую молодежь нашел очень хорошей и радовался их коммунистическому настроению»[216]. Имея в виду «Письмо о Пролеткультах» от 8 декабря 1920 г., нарком позднее сообщал: «Я не осведомлен об этом ближе, но думаю, что здесь была большая капля меду самого Владимира Ильича. В то время, и совершенно ошибочно, Владимир Ильич считал меня не то сторонником футуризма, не то человеком, исключительно ему потворствующим, потому, вероятно, и не советовался со мною перед изданием этого рескрипта ЦК, который должен был, на его взгляд, выпрямить мою линию»[217].

16 апреля 1921 г. Луначарский просил коллегию Наркомпроса утвердить заведующим ИЗО вместо Штеренберга Натана Альтмана, который, однако, тоже относился к «левому течению» и долгое время был помощником Штеренберга, а также он выступил за снятие с поста заведующего отделом ИЗО Главполитпросвета П. Ю. Киселиса, который был художником реалистического направления. Ленину стало известно об этом, и он 6 мая 1921 г. одновременно с запиской самому наркому со словами: «А Луначарского сечь за футуризм», направил записку и М. Н. Покровскому: «Паки и паки прошу Вас помочь в борьбе с футуризмом и т. п. 1) Луначарский провел в коллегии (увы!) печатание „150 000 000“ Маяковского. Нельзя ли это пресечь? Надо это пресечь. Условимся, чтобы не больше двух раз в год печатать этих футуристов и не более 1500 экз. 2) Киселиса, который, говорят, художник-„реалист“, Луначарский-де опять выжил, проводя-де футуриста и прямо и косвенно. Нельзя ли найти надежных анти футуристов?»

Наркому, который, по сути, не был сторонником футуризма, а лишь старался не особо вмешиваться в действия ИЗОотдела, давая свободу его руководителям, пришлось после этого занять более жесткую позицию по отношению к левым художественным течениям. Однако борьба «реалистов и футуристов» во Вхутемасе продолжалась еще долго. 13 июня 1921 г. с запиской на имя Ленина, содержащей жалобы на «новаторов» футуристического толка, от имени почти 600 студентов мастерских выступила все та же инициативная группа. И Луначарскому пришлось опять оправдываться перед Лениным, что «вопрос это сложный» и что содержащиеся в записке сведения «сплошь безобразно преувеличенны и тенденциозны»[218].

Позднее, в конце 1922 г., Луначарский признавал, что «ни в одной области искусства мы не имеем такой свирепой и беспощадной борьбы партий, как в области живописи», и что сначала «на некоторое время футуристы взяли вверх», изгоняя «из школ реалистические направления», однако «футуристическое искусство не понравилось пролетариату, не захватило широких масс, встретило отпор в партийных кругах и в настоящее время перешло от наступления к обороне»[219].

Художник Д. П. Штеренберг на Первой русской художественной выставке в Германии. Берлин, 1922.

[Из открытых источников]

Член президиума Государственного ученого совета Наркомпроса В. Н. Шульгин в своих неопубликованных воспоминаниях рассказывал, насколько острым был конфликт Ленина и Луначарского на почве «футуристических художеств». Он часто общался с тем и другим и оставил такую зарисовку об эстетических взглядах наркома: «А все-таки это искусство, — говорил Анатолий Васильевич, рассматривая холст, в центре которого воткнута игла, а на ней болтается кусочек материи. — Искусство? — Да, новое искусство. Его надо уметь понимать. Я понимаю». А однажды Шульгин вышел вместе с Лениным из Дома союзов: «В Охотном ряду стояли палатки, размалеванные футуристами. — Нравится? — спросил меня Владимир Ильич. — Нет. — А вот Анатолию Васильевичу нравится, что с ним поделать. А поделать надо». Далее Шульгин сделал очень важное добавление: «Но, когда Владимир Ильич говорил: „За это следовало повесить Луначарского“, а говорил он это не раз… звучала любовь и ласка, и это прекрасно чувствовал Луначарский. Это видели и другие. Владимир Ильич бесспорно любил Луначарского и многое прощал ему». Однажды после возвращения Луначарского с фронта и его рассказа о происходящем там, у него состоялся необычный диалог с Лениным, который на слова наркома, что Реввоенсовет больше «не пускает его на фронт», ответил: «Ну, это еще посмотрим. Расстрелять вас никому не дам»[220].

Ленин мог действительно любить и защищать, когда надо, Луначарского, но проверки деятельности Наркомпроса устраивал не раз со всей своей требовательностью и настойчивостью. И на этот раз последовало новое расследование Рабкрина с критикой закупочной политики отдела ИЗО, когда приобретались преимущественно произведения футуристов. В итоге через некоторое время Совнарком принял недвусмысленное постановление: «Предложить Народному комиссариату просвещения в его практической деятельности точно руководствоваться декларированными НК просвещения принципами: не проводить политики в интересах групп и течений и, в частности, принять срочные меры к реорганизации высшего художественного образования, обеспечив в первую очередь возможность художественного развития реалистических течений в живописи и скульптуре». Поворот к реализму стал определяться уже тогда, но баталии о путях развития советского изобразительного искусства еще почти десять лет бушевали в стране, выйдя из стен мастерских на выставки, дискуссии и страницы печати, пока в начале 1930-х гг. окончательно не победила «реалистическая струя» искусства, поддержанная ЦК партии.

Луначарскому ничего не оставалось, как твердо встать на сторону «реалистов». Однако «футуристический шлейф» не мог не накалять отношений наркома с Лениным. В конце 1920 — начале 1921 г. вождь, инициируя дальнейшую перестройку Наркомпроса, посчитал нужным выделить для Луначарского специального помощника, на которого возложить всю административную работу по Наркомпросу, освободив от нее наркома. Это привело к серьезному казусу, потому что такого опыта сокращения полномочий наркома в стране еще не было, а главное, на должность такого помощника Ленин выдвинул, как мы уже указывали ранее, именно по настоянию Л. Д. Троцкого весьма спорную фигуру Евграфа Александровича Литкенса, который пришел в Наркомпрос только осенью 1920 г.

Принимая 2 ноября 1920 г. декрет о создании Главполитпросвета, объединявшего всю «политико- и агитационно-просветительную работу в Республике», Совнарком утвердил его председателем Крупскую, а ее заместителями Преображенского и Литкенса. По инициативе Ленина Политбюро не без участия Троцкого 24 ноября создало комиссию в составе Луначарского (с правом замены Покровским), Литкенса и Н. П. Горбунова (с правом замены В. И. Соловьевым) для разработки плана реорганизации аппарата Наркомпроса. Несколько дней спустя Ленин обсуждал план перестройки Наркомпроса именно с Литкенсом, который изложил его в посланных им тезисах. На следующий день Ленин написал наркому: «Т. Луначарский. Мы вчера подробно побеседовали с т. Литкенсом. По-моему, его и т. Соловьева проекты искусственны. Решать будет, разумеется, Цека. Мои предварительные соображения таковы: 1. Создать должность помнаркома, передав ему все администрирование. 2. „Организационный сектор“ превратить в „Организационный центр“ (с заведующим — членом коллегии). Этот центр ведает административной, организационной, снабженческой и т. п. частью всех секторов». Далее Ленин предложил утвердить такую структуру наркомата с секторами: «(1) дошкольный; (2) школьный 1-ой ступени; (3) школьный 2-ой ступени (= Главпрофобр); (4) внешкольный (= Главполитпросвет); (5) высшая школа; (6) художественный»[221].

8 декабря Ленин написал «Проект постановления пленума ЦК РКП(б) о реорганизации Наркомпроса», в котором предложил реорганизацию Наркомпроса «подготовить более обстоятельно», а также «создать должность помнаркома в Наркомпросе, сосредоточив в руках помнаркома все администрирование целиком… Помнаркомом назначить тов. Литкенса, обязав его не меньше ¹/₂ рабочего времени уделять Главполитпросвету до тех пор, пока Главполитпросвет не будет вполне достаточно снабжен работниками». Это постановление было принято пленумом, но с важным дополнением: «Руководство работой Наркомпроса в области организационной и административно-распорядительной в широком всероссийском масштабе, равно как и внутри самого аппарата Наркомпроса, осуществляется народным комиссаром только через помощника»[222].

Получалось, что пленум принял решение фактически передать руководство всей оргработой наркомата в руки помощника наркома. Парадокс состоял в том, что Луначарский в интересах дела и, видимо, под давлением Ленина соглашался на серьезные ограничения своих полномочий и даже торопил Совнарком с утверждением Литкенса в новой должности. Однако Совнарком на заседании 25 января 1921 г. отложил решение вопроса ввиду необычности функций, возлагавшихся на должность помощника наркома, поручив Малому Совнаркому представить «формулированный проект постановления» и утвердить назначение Литкенса «по личному опросу наркомов».

Это значит, что часть наркомов, в том числе Сталин, как об этом сообщал позднее Луначарский, выразили сомнение в правомерности подобных действий. Заместитель председателя Малого Совнаркома А. Г. Гойхбарг направил в ЦК РКП(б) письмо с обоснованием невозможности назначения помощника наркома с такими полномочиями. «По конституции наркомы занимают положение, резко расходящееся с тем, которое должен был бы занять Нарком по просвещению согласно этого постановления», — писал он. Ленин вынужден был согласиться с предложением Гойхбарга назначить Литкенса вторым заместителем наркома просвещения, что, в частности, позволяло пересматривать функции руководителей Наркомпроса и давать им, как советовал Гойхбарг, «партийные директивы о персональном размежевании функций между ними». 31 января 1921 г. Малый Совнарком окончательно назначил Литкенса заместителем наркома, причем, что было довольно редко, это решение было утверждено поименным опросом наркомов.

В начале 1921 г. прошло широкое партийное совещание по вопросам народного образования, но оно не пришло к четким решениям, а лишь обострило противоречия в руководстве Наркомпроса. После этого Ленин решил задержать проведение в жизнь резолюций о реорганизации Наркомпроса. 26 января пленум ЦК снова обсуждал вопрос о наркомате и создал комиссию во главе с Лениным для разработки проекта его общей реорганизации. Ленин особенно интенсивно принялся за изучение вопросов, связанных с перестройкой наркомата, провел несколько заседаний комиссии, а 2 февраля по его предложению Политбюро предоставило ей право дать от имени ЦК директивы коллегии Наркомпроса.

Написанные Лениным «Директивы ЦК коммунистам-работникам Наркомпроса» были опубликованы 5 февраля в «Правде». Они оказались весьма неприятны для Луначарского, получившего впервые такую острую публичную критику, да еще от вождя партии: «Основным недостатком Наркомпроса является недостаток деловитости и практичности, недостаточные учет и проверка практического опыта, отсутствие систематичности в использовании указаний этого опыта, преобладание общих рассуждений и абстрактных лозунгов. Главное внимание наркома и коллегии должно быть устремлено на борьбу с этими недостатками». Другими недочетами работы Ленин назвал неправильно поставленную работу по учету кадров и привлечению специалистов, отсутствие программ различных форм образования, правил отчетности, неиспользование в профтехобразовании предприятий, отсутствие книг и журналов в библиотеках и т. д.

Два дня спустя Ленин написал статью «О работе Наркомпроса», опубликованную 9 февраля в «Правде». Он резюмировал: «Если же у нас будет и впредь в Наркомпросе обилие претендентов на „коммунистическое руководство“ и пустота в практической области, недостаток или отсутствие спецов-практиков, неуменье их выдвинуть, их выслушать, их опыт учесть, — тогда дело не пойдет… В этом смысле безусловный лозунг наш должен быть: поменьше „руководства“, побольше практического дела… вся работа Наркомпроса страдает больше всего от указанного недостатка. Тов. Луначарский сознает это, говоря… о „несомненной непрактичности“».

Правда, горькую пилюлю для Луначарского и для Покровского Ленин вроде бы подсластил: «В комиссариате просвещения есть два — и только два — товарища с заданиями исключительного свойства. Это — нарком, т. Луначарский, осуществляющий общее руководство, и заместитель, т. Покровский, осуществляющий руководство, во-первых, как заместитель наркома, во-вторых, как обязательный советник (и руководитель) по вопросам научным, по вопросам марксизма вообще. Вся партия, хорошо знающая и т. Луначарского и т. Покровского, не сомневается, конечно, в том, что они оба являются, в указанных отношениях, своего рода „спецами“ в Наркомпросе»[223]. Однако за аналогией со «спецами» крылась другая неприятность — установление более строгого контроля за действиями руководства наркомата. И осуществлять этот контроль предоставили Литкенсу, который получил право прямого выхода на Ленина и Совнарком в обход Луначарского. 11 февраля СНК утвердил «Положение о Наркомпросе», разработанное членами комиссии и отредактированное Лениным. Оно было опубликовано в «Известиях» 15 февраля, и на его основе в течение всего 1921 г. была проведена реорганизация Наркомпроса.

Усилия Ленина дали свой эффект. Луначарский сразу после конференции по народному образованию признался Ленину, что «основная группа Наркомпроса, т. е. я, Мих. Николаевич, Литкенс, Шмидт и отчасти Гринберг, за эту конференцию гораздо больше спаялись, и мы чувствуем себя действительно объединенной группой». А после появления в «Правде» статьи Ленина нарком в письме вождю от 9 февраля 1921 г. признался в своих «грехах» и обещал исправиться: «Ужасно скверно, что я не умею достаточно настойчиво проводить свою линию. Ваша сегодняшняя статья меня восхищает (простите за это признание), я всегда так думал и говорил (год тому назад еще). Но правильно ругать меня, ибо провести этой линии я не сумел. Теперь исправим»[224]. Далее, после решения пленума ЦК «максимально освежить» коллегию Наркомпроса и его отделы последовали серьезные изменения в составе руководства наркомата, с заменой многих заведующих отделами, к примеру, от руководства Главпрофобра был отстранен О. Ю. Шмидт, будущий известный полярник, не соглашавшийся с некоторыми ленинскими установками. Перестановки в аппарате наркомата продолжались до мая 2021 г.

Литкенс же набирал силу, являясь с докладами к Ленину. После их встречи 26 марта 1921 г. тот прямо указал на его особую роль в наркомате: «Мое мнение: не отрывайтесь от работы организационно-административной. С Вас, и только с Вас, спросим строго и скоро (месяца через 2–3): результаты должны быть серьезные в смысле деловитости, отчетности, проверки работы 400 000 учителей, их организованности, их перехода на новые рельсы. С Вас, и только с Вас, это спросится. Все внимание на это»[225].

И. В. Сталин. 1920-е гг.

[Из открытых источников]

Луначарский тяжело переживал перемены в наркомате, и немудрено, что это сказалась на его здоровье. 2 апреля 1921 г. нарком сообщал Ленину, что «в последнее время… чуть-чуть расклеился», что у него «легкое расширение сердца и большое нервное переутомление», и просился на две недели в отпуск: «Но, разумеется, если Вы найдете это в настоящий момент неудобным, то я отнюдь не буду настаивать, так как пока ничего не только мало-мальски опасного, но и вообще злостного еще нет. Терпеть вполне можно и по сравнению с другими товарищами я гораздо менее устал».

Кстати, в отпуск Луначарский так и не поехал в связи с начавшейся забастовкой преподавателей МВТУ. А Ленин продолжал подстегивать наркома и двух его замов: «Множатся признаки, что по части систематичности и планомерности работы дела в Наркомпросе не улучшаются, вопреки директивам ЦК и специальным заданиям ЦК при реорганизации Наркомпроса. Когда основной план работы будет выработан? Какие вопросы в этот план войдут?.. Какие вопросы признаны важнейшими, ударными? Есть ли постановления об этом?»

Луначарский от себя и своих замов ответил Ленину 12 апреля, что план работы для всего Наркомпроса может быть закончен лишь к июлю по причинам отсутствия опыта и незаконченного подбора руководящих кадров. Перечислив подробно задачи отдельных подразделений наркомата, Луначарский особо отметил задачи «недавно сконструированного Организационного центра» Наркомпроса Было видно, что наркому пришлось теперь более детально вникнуть в дела всех своих подразделений.

Перечень ближайших задач Наркомпроса представил Ленину Литкенс. Он непосредственно взялся за организацию управления наркоматом: «1) Важнейшие принципиальные решения, касающиеся направления работ Наркомпроса, проводятся в виде постановления коллегии Наркомпроса. 2) Вопросы конкретного характера, а также принципиальные в случае необходимости разрешения их в срочном порядке проводятся через совещание наркома и его заместителей (или двух из этой тройки в случае отсутствия или болезни одного заместителя). 3) Распоряжения по Наркомпросу опубликовываются наркомом через заместителей: научно-теоретические — через зам. зав. Академическим центром, а административные — через зам. зав. Организационным центром. 4) Все бумаги, направляемые от имени Наркомпроса в другие ведомства, а также решительно все обращения в Совет Народных Комиссаров и СТО должны проходить за подписью заместителя зав. Организационным центром с ведома наркома»[226].

Особенно тяжелым и чреватым конфликтами были для Луначарского 4-й пункт, согласно которому нарком мог обращаться в Совнарком только через Литкенса, и 2-й пункт, предполагавший проведение распоряжений наркома опять же через Организационный центр, то есть через того же Литкенса. В сентябре 1921 г. это приведет наркома к попытке отставки.

Тем временем разразившаяся профессорская забастовка в Высшем техническом училище показала «бойцовские качества» наркома. С одной стороны, он определял забастовщиков как «отвратительную профессуру», которая, не вынеся вопрос на коллегию Наркомпроса, забастовала и пожаловалась в ЦК и персонально Рыкову. Нарком предложил заявить, «что забастовок мы не допустим, что на них мы ответим закрытием училища и лишением академического пайка… с указанием на репрессии, если нужно, вплоть до ареста наиболее скомпрометированных лиц». Правда, в письме Ленину от 13 апреля он высказался за «смягчение углов» и спрашивал совета, придерживаться ли ему «крутой линии» и «железного устава», ограничивающего права профессоров, или, «к чему лежит» его душа, добиться «любовного сговора с профессурой», ведь «мне это в полной мере удалось бы без всякого ущерба»[227].

«Мягкая линия» взяла верх. «Правда» 19 апреля 1921 г. напечатала сообщение за подписью Луначарского и Молотова, в основу которого были положены решения Политбюро от 14 апреля 1921 г. Преподавателям МВТУ, прекратившим занятия, был вынесен выговор и указано на недопустимость и бестактность по отношению к пролетарской власти таких методов протеста. Наряду с этим комячейкам МВТУ и всех вузов было предложено установить такие взаимоотношения с профессурой и студенчеством, которые содействовали бы нормальной учебной жизни.

Ленин же в записке начальнику Главпрофобра Е. А. Преображенскому 19 апреля сетовал, что «Луначарский и Покровский не умеют „ловить“ своих спецов и, сердясь на себя, срывают сердце на всех зря… Хуже всего в Наркомпросе отсутствие системы, выдержки; „распущены“ у них и комячейки безобразно. А выработать приемы „ловли“ спецов и наказания их, ловли и обучения комячеек в НКпросе до сих пор не умели»[228].

Выступая 28 марта 1922 г. на XI съезде РКП(б), Ленин признавался, что «пересол у нас имеется в смысле линии рабфаков и комячеек против профессоров» и что ЦК «по отношению к этим профессорам, чужим, представителям не нашего класса, нужно взять линию поосторожней». Луначарский позднее, в 1925 г., вспоминал, что Ленин «даже в моменты зловредных стачек этих профессоров неизменно становился на сторону последних и на мое замечание на заседании ЦК, что ячейки переполнены ненавистью к буржуазной профессуре… ответил: „Ученые необходимы нам абсолютно, ячейки надо драть до бесчувствия“. Эту весьма выпуклую фразу я, конечно, не мог не запомнить».

В эти весенние месяцы 1921 г. нервы у Луначарского были на пределе, в чем он признавался Ленину: «…Под влиянием всех этих передряг винты у меня, конечно, развинчиваются». А 12 мая, протестуя против очередного кадрового назначения в его ведомстве, он ставит вопрос о собственной отставке. Конфликт разгорелся по поводу Ю. В. Славинского, в то время председателя ЦК Всероссийского профессионального союза работников искусств (Всерабис), которого нарком характеризовал так: «Это — пролаза, льстец, очень плохой музыкант и очень вредный демагог… Человек этот мне глубоко противен и как личность, и как политическая фигура, и я серьезно подумывал о том, чтобы поставить в ЦК ребром вопрос о том, нельзя ли убрать этого господина… Если теперь удастся поставить его в качестве моего главного помощника в этом деле, вопреки всему Наркомпросу… то это будет наносить такой моральный удар моему престижу… что Вы уже будьте добры тогда оказать мне по крайней мере эту услугу и освободить меня от ответственности за Народный комиссариат по просвещению».

За назначение Славинского председателем Главного художественного комитет проголосовали трое из пяти членов Комиссии при ВЦИК, а двое — за профессора П. С. Когана, которого отстаивал нарком, «известного марксиста, прекрасного знатока истории и теории искусства». Правда, Луначарскому все же удалось переубедить одного из голосовавших, Л. С. Сосновского, так что Коган все же стал председателем Главного художественного комитета Наркомпроса. С ним Луначарский впоследствии успешно работал, а вот Славинского в качестве профсоюзного деятеля ему придется терпеть еще очень долго. Как мы узнаем позднее, именно Славинский станет виновником одной конфликтной ситуации, произошедшей между Луначарским и Сталиным в 1925 г.

В тот же день, 12 мая 1921 г., Луначарский направил Ленину новое письмо с просьбой «не затрудняться» по поводу предыдущего. Понятно, что такая импульсивность могла показаться Ленину проявлением своеобразной «истерики». А причин для такого состояния прибавлял нараставший конфликт наркома с Литкенсом, хотя они и старались работать сообща и даже вместе посещали Ленина.

И. А. Луначарская, приемная дочь наркома, назвала Литкенса «фигурой прямо-таки зловещей для образования и культуры». Луначарский на некоторое время был лишен права отправлять письма и обращения руководству партии и государства без согласования с Литкенсом, который часто противодействовал наркому. Самым вопиющим примером такого противоборства стала история с письмом Луначарского в Малый Совнарком от 24 июня 1921 г., которое из-за позиции Литкенса так и не было отправлено, что привело к печальным последствиям. В письме шла речь о необходимости введения по отношению к «европейским светилам культуры» фиксированного тарифа в «золотых рублях» с возможностью выплаты его продуктами или «советскими деньгами» по курсу. Предлагая список из 6 лиц (А. М. Горький, Ф. И. Шаляпин, М. Н. Ермолова, А. К. Глазунов, В. Н. Давыдов, Н. К. Метнер), нарком заявлял: «Нельзя поверить, чтобы Республика не в состоянии сколько-нибудь благопристойно содержать людей, которых беспрестанно приглашает к себе заграница и за бедственное положение которых (частью, увы, имеющее действительно место) нам шлют тяжелые упреки». При этом нарком уточнял, что «ни одного золотого рубля реально мы выдавать не будем», понадобятся лишь те же академические пайки и сумма в советских рублях, зато «мы не только прекратим толки о том, что мы морим оставшихся еще у нас в пределах РСФСР всемирно известных российских граждан, но, наоборот, сможем сделать из этого весьма яркую иллюстрацию нашей заботы о культуре»[229].

Однако Литкенс не согласился с логикой наркома, он только поговорил с ним по телефону и оставил оригинал письма в своем архиве. Пройдет время, и нарком будет сожалеть, что он не смог тогда настоять на своем. Кто знает, не уехали бы в этом случае из России в 1921 г. Метнер и Горький, в 1922 г. — Шаляпин, в 1928 г. — Глазунов.

Литкенс взял на себя колоссальные полномочия, в том числе по распоряжению финансами Наркомпроса. В этом отношении интересен пример с задержкой им выделения средств на «экстренный ремонт» Эрмитажа, вопрос о котором поставил Ленин. Луначарскому пришлось 13 октября 1921 г. заявлять в конфиденциальном письме Литкенсу: «Происходит вещь вопиющая. Вы помните, что тов. Ленин предложил постановление, согласно которому Наркомпросу вменялось в обязанность в 24 часа внести в Малый Совнарком затребование сумм, необходимых для экстренного ремонта Эрмитажа… Тогда мы этого не сделали на основании Вашего мне заявления, что деньги фактически уже посланы и что никаких дополнительных ассигнований нам в данном случае не нужно. Между тем тов. Ятманов приехал сюда и опять заявляет, что ни копейки не получил. Если бы он пожелал довести это дело до сведения Владимира Ильича любым частным путем, то вышел бы настоящий скандал, и притом полностью заслуженный. Прошу Вас распорядиться немедленно выдать т. Ятманову наличными ту сумму денег, которая для этого ремонта окажется необходимой»[230].

А 25 октября Луначарский в письме Литкенсу упрекал его, что, по сведениям представителя РКИ, в Наркомпросе «расходуются большие деньги бестолково и довольно безрезультатно». Подобных примеров было множество. Литкенс вообще взял линию на резкое сокращение расходов Наркомпроса и был самым активным сторонником введения в стране платы за обучение, а также пользование библиотеками и клубами, чему всячески противостоял Луначарский. При этом организационного порядка в наркомате так и не наступало. В середине августа Луначарский укоризненно писал Литкенсу, что «в Главпрофобре полный развал и хаос»[231].

И опять одним из главных раздражителей в ухудшавшихся отношениях между Лениным и Луначарским стали театральные дела. На рассмотрение Малого Совнаркома 22 июня был вынесен вопрос о выделении огромной суммы в 180 млн рублей на постановку «Мистерии-буфф» Маяковского в театре Мейерхольда. Ленин настоял на создании комиссии из представителей разных ведомств «для обследования деятельности НК просвещения в области театрального дела».

Узнав об этом, Луначарский несколько дней спустя направляет в Малый Совнарком и Ленину возмущенное письмо, что комиссия работает за его спиной, без привлечения специалистов Наркомпроса: «Я прошу Вас либо прекратить работу комиссии и назначить вместо нее доклады заведующих театральными отделами в моем присутствии Малому Совнаркому, либо предписать лицу, являющемуся председателем этой комиссии (имя которого мне неизвестно), снестись немедленно с Народным комиссариатом по просвещению и быть с ним в постоянном контакте, ни в коем случае не предпринимая никаких мероприятий без одновременного уведомления Наркомпроса»[232].

Ленин 3 августа отчитал наркома: «Я нахожу и тон и содержание этого письма Вашего неправильными. Виноваты, по-моему, всецело Вы или, может быть, заведующий административной частью НКпроса т. Литкенс. — виноваты тем, что не следили за постановлениями Малого СНК (первое от 22/VI!!!) и не обращались вовремя в СНК с просьбой о пересмотре решения Малого СНК».

Ясно, что инцидент не был исчерпан. Вдобавок член созданной комиссии К. И. Ландер, бывший нарком госконтроля РСФСР и полпред ВЧК на Кавказе, 30 июля направил в ЦКК РКП(б) и лично Ленину сообщение о «вакханалии», которая творится в театральном деле столицы. Вместо годовой сметы в 5 млрд рублей «фактически расход на все театры и зрелища по городу Москве будет не менее 60 миллиардов». Ландер привел факт: на все празднества в связи с конгрессом Коминтерна было отпущено 200 млн, а на постановку в театре Мейерхольда двух пьес, художественное и агитационное содержание и значение которых весьма сомнительно, «произведен фактический расход 1–1½ миллиарда в течение нескольких недель». «Таким образом, мы расходуем фактически миллиарды на содержание театров, на постановку весьма сомнительного достоинства пьес, на кормежку 40-тысячной армии халтурничающих в большинстве случаев, очень низкого уровня и квалификации артистов». Считая необходимым продолжать исследование деятельности театров, Ландер предложил «немедленно закрыть на 2 месяца все без исключения московские театры, прекратив выдачу им каких бы то ни было средств»[233].

Ленин, получив такую информацию, был почти взбешен, что объясняет тон его записки Покровскому в начале августа: «Тов. Луначарский приехал. Наконец! Запрягите его, христа ради, изо всех сил на работу по профессиональному образованию, по единой трудовой школе и пр. Не позволяйте на театр!!»[234]

Но Луначарский не успокаивался и снова обратился к Ленину 25 августа с просьбой принять его для решения накопившихся вопросов, в том числе о судьбе Художественного театра: «Художественный театр можно спасти, при условии, что Художественный театр будет разбит на три группы: заграничную, русскую и провинциальную, которые будут постоянно меняться местами. Нам не придется тратить на Художественный театр ни копейки, и мы будем иметь первоклассный театр. Лично я заслужил, смело могу сказать, большую симпатию и Станиславского, и Немировича-Данченко, и почти всего без исключения состава Художественного театра и Первой студии». Письмо он закончил так: «Но, если этого нельзя, напишите мне… и я буду знать, что Художественный театр положен в гроб, в котором и задохнется»[235].

Конечно же, Луначарский прекрасно знал о решении Политбюро от 28 мая 1921 г. об отклонении просьбы Художественного театра выехать за границу, что было вызвано категорическим отказом ВЧК. Заместитель председателя ВЧК Уншлихт 18 мая докладывал в Политбюро: «Что касается 1-ой студии Художественного театра, ВЧК уверенно может сказать, что она назад не вернется. Все артисты Художественного театра, находящиеся в данное время за границей, пользуются там огромным успехом и великолепно живут в материальном отношении»[236]. Любопытно, что пройдет всего полтора года и Камерный театр будет отпущен на гастроли в Европу на семь месяцев и никаких коллизий при этом не произойдет.

Ленин на этот наскок отреагировал соответствующим образом, продиктовав Фотиевой телефонограмму: «Принять никак не могу, так как болен. Все театры советую положить в гроб. Наркому просвещения надлежит заниматься не театром, а обучением грамоте»[237].

Примерно к этому времени относится и докладная записка секретаря ЦК Н. Н. Крестинского, в которой указывалось, что по смете Наркомпроса расход на содержание театров определен в 29 млрд, а на высшие учебные заведения — 17 млрд руб. Ленин эти цифры подчеркнул, а на полях написал: «Безобразие», поставив два восклицательных знака. Горбунову же он поручил взять вопрос на контроль: «Как можно было терпеть до сих пор указанные в этой бумаге безобразия? в частности, у НКпроса перерасход на театры?»[238]

Узнав о решении Президиума ВЦИК выделить 1 млрд рублей на театры, Ленин 4 сентября обратился с запиской к секретарю ЦК Молотову с предложением отменить через Политбюро выдачу этих денег: «Это незаконно. Это верх безобразия. Я требую отмены через Политбюро». Политбюро, заслушав этот вопрос, 6 сентября указало Президиуму ВЦИК, что необходимо передать решение об ассигновании денег театрам на рассмотрение Совнаркома.

Роман «Два мира» Луначарский всячески поддержал, хотя пенял автору на излишнюю жестокость: «Может быть, роман перегружен ужасами, но, с другой стороны, как не перегрузить его, когда он отражает столь полные ужаса события. Я думаю, что для человека враждебного или кисло равнодушного этот роман все-таки представит собою скорее нечто отталкивающее от революции, но на это не следует обращать внимания, ибо революция должна агитировать не при помощи замаскирования своих событий, не при помощи обертывания их в золотые бумажки. Мы, конечно, имеем полное право говорить всю правду. Вы это и делаете. Для душ сильных, революционных или склоняющихся к революции, роман будет крепким призывом».

В ноябре 1921 г. Луначарский, заботясь о пошатнувшемся здоровье Литкенса, просит Ленина дать тому «в помощники тов. Войкова (советский дипломат, работавший тогда членом коллегии Наркомпроса. — С. Д.). Крайне необходимо, иначе не выйдет из кризиса чрезмерной перегруженности работой». Нарком прекрасно понимал, что за Литкенсом стоят более серьезные фигуры, и стремился действовать на упреждение. 25 октября 1921 г. он направляет телефонограмму в ЦК, Молотову с копией Ленину с настоятельной просьбой уведомлять его своевременно «о постановках каких бы то ни было вопросов просвещения на Политбюро». Ленин в ответ распоряжается «к 8/XI—21 г. проверить, что сделано по присланному Луначарским документу о ревизии Наркомпроса». Письмо направлено Уншлихту, и привлечение к такому деликатному делу чекистов говорит о том, что полного доверия ни к одной из противоборствующих сторон у Ленина не было.

2 декабря Луначарский заболел и попросил отправить телефонограмму Ленину: «Нарком Луначарский болен. Врачи воспретили выходить ему на работу несколько дней. О дне возобновления им службы сообщим телефонограммой. До тех пор просим по всем делам обращаться к его заместителям т.т. Литкенсу и Покровскому». Как следует из этого послания, нарком сумел восстановить свой статус и обращался «наверх» напрямую.

Впрочем, в некоторых вопросах позиции Луначарского и его оппонентов сходились. В конце октября 1921 г. к Ленину с письмом о бедах ученых обратились Н. Я. Марр и В. И. Вернадский. Троцкий направил Ленину письмо в поддержку их просьб, а Луначарский сообщил вождю: «Могу Вам сообщить, что 4 миллиарда для петербургских ученых полностью отпущены, в отпуске дальнейших двух миллиардов в этом месяце мы вынуждены решительно отказать. Перевод русских ученых на вознаграждение, вычисленное в золоте, пока приходится оставить открытым, т. к. вообще тарифный вопрос, как Вы сами хорошо знаете, остается невыясненным. Больным и истощенным мы с удовольствием будем предоставлять посменный отпуск за границу, но обращаем Ваше внимание, что будем стеснены в двух отношениях: в отношении субсидий валютных и в отношении ограничений со стороны органов ЧК. В том и другом случае крайне полезна была бы поддержка председателя Совета Народных Комиссаров»[251].

Проходит совсем немного времени, и 22 декабря 1921 г. Луначарский обращается к Ленину и в ЦК по поводу распределения 8000 академических пайков среди ученых. По словам наркома, вдруг выяснилось, «что продукты, идущие на эти надобности… вычитываются из тех 200 000 нормальных пайков, которые даны учителям. Это я считаю уже верхом несправедливости, граничащим с издевательством». Добиться отмены решения нарком, однако, не сумел.

Вскоре после несостоявшейся отставки случился один из самых острых конфликтов между Луначарским и Сталиным, которому поручили курировать Отдел агитационно-пропагандистской работы (Агитпроп). Его обязали «около трех четвертей своего времени уделять партийной работе, причем не менее 1½ часа Агитпропотделу; из остального времени большую часть посвящать Рабкрину»[252]. Сталин со свойственной ему активностью взялся за дело, которое, кстати, оказалось важной ступенькой к посту генерального секретаря ЦК. Однако Главполитпросвет действовал в структуре Наркомпроса, и с 1920 г. его возглавляла Н. К. Крупская, которая сочла, что «агитпункты теряли свою самостоятельность в работе и становились „придатками“ партаппарата».

Луначарский направил 24 ноября 1921 г. Ленину письмо по этому поводу: «Прошу Вас принять к сведению, что мы заранее решили зафиксировать наши требования в самой последней компромиссной форме, т. е. установить такие взаимоотношения с Агитпропом, что всякое изменение их в пользу Агитпропа поставит уже Главполитпросвет в невозможность вести свою работу. Сделаны крайние уступки. Очень прошу Вас также непременно известить меня, если дело это будет проходить в ЦК в форме какого-нибудь сообщения. Очень неприятно, что вновь и вновь повторяются факты, когда ЦК рассматривает важнейшие вопросы, например вопрос об отставке Надежды Константиновны, не вызывая меня»[253].

Параллельно с подробным письмом к Ленину и в Политбюро обратилась Крупская, которую предполагали сместить, даже без обсуждения с наркомом. Сталину пришлось объясняться в письме от 26 ноября к Ленину, который вынес острый вопрос на Политбюро: «Мы имеем дело либо с недоразумением, либо с легкомыслием… Т. Крупская читала проект т. Соловьева, мною не просмотренный и Оргбюро не утвержденный, и решила, что „создают новый комиссариат“. Т. Крупская поторопилась. …Корень недоразумения в том, что т. Крупская (и Луначарский) читали „положение“ (проект), принятый в основном комиссией Оргбюро, но мной еще не просмотренный и Оргбюро не утвержденный (он будет утвержден в понедельник). Она опять поторопилась.

5) Сегодняшнюю записку вашу на мое имя (в П. Бюро) я понял так, что вы ставите вопрос о моем уходе из Агитпропа. Вы помните, что работу в Агитпропе мне навязали (я сам не стремился к ней). Из этого следует, что я не должен возражать против ухода. Но если вы поставите вопрос именно теперь, в связи с очерченными выше недоразумениями, то вы поставите в неловкое положение и себя, и меня (Троцкий и другие понимают, что вы делаете это „из-за Крупской“, что вы требуете „жертвы“, что я согласен быть „жертвой“ и пр.), что нежелательно.

А. В. Луначарский и Н. К. Крупская (в центре кадра) среди выпускников Академии коммунистического воспитания. 1 марта 1920 г.

[РИА Новости]

Я думаю, что если Оргбюро включит в свою комиссию т. Крупскую и меня (может быть, и Луначарского), то там, в комиссии, можно будет выяснить все недоразумения и рассеять их или договориться на чем-нибудь. Не испытав эту меру, не следует ставить вопрос в Оргбюро»[254].

В итоге конфликт, рассмотрение которого было перенесено в особую комиссию, Сталину удалось замять, сохранив параметры и влияние Агитпропа, все более подчинявшего себе Главполитпросвет. Такая же тенденция, кстати, в дальнейшем проявлялась и с другими подразделениями Наркомпроса, подпадавшими под влияние создававшихся и усиливавшихся отделов ЦК.

Через 7 дней, 29 декабря 1921 г., — новый конфликт. На IX Всероссийском съезде Советов в отсутствие Луначарского было принято решение о передаче сельхозобразования из ведения Наркомпроса в ведение Наркомзема, чему Наркомпрос долго противился. Луначарскому пришлось опять писать Ленину, что он считает «абсолютно невозможным, чтобы без всякой подготовки, без всякого запроса Наркомпроса столь важный вопрос был взят на съезде на „ура“… Глубоко протестую против такого образа действий, которому нет прецедентов. Прошу дать мне указания, в каком порядке могу я оспорить опрометчивое и одностороннее решение Съезда Советов». На этот раз в долгой «бюрократической битве» наркому удалось добиться на заседании СНК 17 марта 1922 г. отмены принятого решения, возвращения сельскохозяйственных учебных заведений в лоно Наркомпроса с координаций этой работы совместно с Наркомземом.

Политбюро 31 декабря 1921 г. приняло по этому поводу «соломоново решение» — об объявлении заместителю наркома земледелия В. А. Осинскому «строжайшего выговора за допущение к обсуждению на съезде Советов вопроса о сельскохозяйственном образовании без вызова заинтересованного ведомства», а также выговоров «Луначарскому и Литкенсу за недостаток внимания к соблюдению правовых интересов своего ведомства». Все наркомы, члены коллегий наркоматов и члены Президиума ВЦИК отныне давали подписку в том, что «они подтверждают свое обязательство не вносить (и не допускать внесения) ни на съезды советов, ни на сессии ВЦИК вопросов, не прошедших предварительно через СНК, и таких вопросов, по которым не состоялось обмена мнений с участием всех заинтересованных наркомов».

В это время Луначарский продолжал заниматься усилением своей административной работы в Наркомпросе. К лету 1922 г. на этом направлении было сделано много, но еще недостаточно, что признавал сам нарком. 7 июля 1922 г. он обратился в учетно-распределительный отдел ЦК РКП(б) к С. И. Сырцову с просьбой разрешить ему, преподавателю в Коммунистических университетах и профессору МГУ, продолжать преподавание в этих учебных заведениях истории искусства. Нарком обосновал такую возможность «еще более последовательным, чем до сих пор, укреплением моей коллегии и моего аппарата в Наркомпросе коммунистическими административными силами. До сих пор еще с администрированием наркомата дело обстояло плохо, и я уверен, что по возвращении моем из отпуска мне придется в значительной степени затрачивать свои силы на борьбу со всякими недочетами в этой области».

Предпринимавшиеся Луначарским усилия приносили свои плоды в нормализации работы наркомата, налаживании процедур согласования и принятия государственнах решений. Это развенчивает миф, что нарком был «административно слабым», скорее можно говорить о несовершенстве системы государственного управления. Случаи конфликтов наркома с руководством партии и государства множились и множились. Особо следует отметить возражения Луначарского против введения в период НЭПа платы за обучение, которое настойчиво отстаивал Литкенс при поддержке Ленина. 4 марта 1922 г. нарком в письме к Ленину не только высказался против решения Малого Совнаркома о «принятии частной платной школы», но и направил ему директиву, выработанную по этим вопросам коллегией наркомата в противовес все тому же Литкенсу. В ней четко формулировалось, что «введение платы за право обучения дало бы лишь чрезвычайно малую помощь НКП в материальном отношении», что «введение платности в государственных школах является мерой нецелесообразной и несвоевременной» и что «частная платная школа не должна быть допущена в пределах РСФСР». Вместе с тем коллегия соглашалась, что для сокращения затрат на школы следует менять налогообложение, привлекать к этому местные бюджеты, организовывать шефство над школами предприятий и кооперативов, приписывать их к профсоюзам и общественным организациям.

Вопрос никак не решался, а сокращение средств, выделяемых на школы и вузы привело к невыплате зарплат преподавателям и их забастовкам. Еще 2 февраля 1922 г. Политбюро, поручая Наркомпросу «стачку ликвидировать», обязало Наркомфин изыскать «средства для выплаты задолженности профессуре». Однако ничего не менялось. 13 марта 1922 г. нарком снова писал Ленину о проволочках с «увеличением средств» на вузы и заявил, что «Коллегия вынуждена сложить с себя всякую ответственность за могущие вновь возникнуть забастовки, если вопрос этот не будет рассмотрен в понедельник. Сегодня меня уведомляют, что он вновь перенесен на среду. Самым энергичным образом протестую против затяжки столь спешного вопроса»[255].

Протест не помог. Одним из последних писем наркома Ленину от 19 октября 1922 г. было следующее: «Наркомпрос просит Политбюро срочно рассмотреть 2 вопроса: 1) жалоба относительно перенесения элемент<арной> школы на местные (средства) и 2) о введении платности. Эти ли вопросы стоят на сегодняшней повестке? Почему же не вызвали меня, если эти? Мною подана была записка с изложением мнения Коллегии. Не заслушает ли Политбюро меня сейчас на 5 минут».

В. И. Ленин ведет заседание Совнаркома. А. В. Луначарский — сидит справа от стола, на фоне шкафа. Фотограф П. А. Оцуп. 3 октября 1922 г.

[РИА Новости]

Отчаявшись, нарком решился на публичные выступления в печати. Цикл его 10 статей-фельетонов был опубликован в «Известиях» с 22 октября 1922 по 10 января 1923 г. Самой яркой в этом ряду стала статья «Как Наркомпрос стал головастиком и как его лечить», вышедшая в газете 5 ноября, но посланная Ленину 31 октября с примечательной запиской: «Я посылаю Вам мою статью, которая на днях появится в „Известиях“. Я трактую в ней очень важные вопросы, на которые Вы обратили сугубое внимание. Трактую я очень ясно и, как мне кажется, доказываю, что тот хирургический метод, к которому Вы стали энергично примыкать, народное образование не вылечит, а только искалечит. Убедительнейше прошу Вас эту статью прочесть».

Нарком прямо упрекал Ленина, что тот примкнул к сторонникам «хирургического метода», который калечит образование, и привел в конце письма на латыни показательный афоризм из сатиры Горация, который Маркс цитировал в предисловии к «Капиталу»: «Не твоя ли, Учитель, история эта!»

В самой статье, напоминавшей «крик души», Луначарский поведал, как постоянно урезали смету на Наркомпрос «те самые люди, которые это решение принимали», а ныне говорят «о непропорциональности сметы Наркомпроса и о том, что Наркомпрос… вырастил слишком большую голову». Нарком бросал упрек всему руководству страны: «Наркомпрос все время морили невероятным голодом. Голодала, конечно, вся страна, голодали все наркоматы. Но если вы сравните цифры, получаемые Наркомпросом с получавшимися до войны Министерством народного просвещения, или те же цифры с остальным нашим собственным бюджетом, то тогда вы увидите, что Наркомпрос потерял». Свой наркомат с его «уродливым бюджетом» Луначарский называл «заморышем», отмечал, что на постоянный «писк о грамотности и о пище» для школ ничего не происходило, что «с переходом на местные средства» обеспечения образования было зарезано «почти до смерти» все внешкольное дело. По его словам, 40 % бюджета Наркомпроса, выделяемых на вузы, — это результат безысходности, чтобы они не закрывались и чтобы не было забастовок преподавателей. В качестве примера он указал, что в Высшем техническом училище, лучшем в России, количество студентов «поднялось за революцию в два раза, а сумма, отпускаемая на него государством, по сравнению с довоенной, пала в 70 раз». Самое же вопиющее происходило с театрами: «Раз десять уже заносился над ними нож и каждый раз останавливался потому, что выяснялась ничтожная экономия, которую может получить государство, отняв у них субсидию и тем самым пустив их на дно»[256].

Ленин 4 ноября 1922 г. просил Горбунова направить статью Луначарского в Наркомфин Свидерскому со следующим письмом: «Секретно. Владимир Ильич просит Вас прочесть статью т. Луначарского и прислать ему через меня свое мнение (по существу вопроса). Статью прошу вернуть с отзывом. Управделами СНК Горбунов». Однако обращение так и осталась «без движения» в бумагах Свидерского, Ленин вскоре вообще отошел от дел, оставив Луначарского один на один с бюрократическим аппаратом.

Вообще переход к НЭПу привел к серьезному ухудшению ситуации во многих областях просвещения. Осенью 1922 г. Луначарский подготовил записку о «жгучих вопросах» народного образования для доклада во ВЦИК, где констатировал, что плата за обучение уже введена в 25 губерниях и она за одного ученика может доходить в месяц до 30 млн рублей. За неимением средств на содержание всех школ (а это не менее 8 трлн рублей на квартал!) он писал о необходимости сократить общее количество школ с 75 тысяч до 40 тысяч, а количество учителей — со 150 тысяч до 100 тысяч. При этом школами 1-й ступени (1–4-й классы) будет охвачено только 50 % детей соответствующего возраста, а 2-й ступени (5–7-й классы) — не более 6 % детей. Нарком заявлял: «Мы считаем самым лучшим, что можем ждать в ближайшие годы, это отстоять, по крайней мере, эту сеть, могущую пока пропустить менее половины русских детей»[257].

Луначарский писал также о необходимости хотя бы сохранить без изменения количество детей в детских садах в 225 тысяч человек, «сократить сеть ВУЗов до минимума», количество студентов рабфаков уменьшить с 40 тысяч до 30 тысяч человек, а также резко урезать субсидирование Пролеткульта, который объединяет более полумиллиона человек, но «сейчас отчасти распадается, отчасти переходит в новые формы» в условиях, когда многие считают излишним существование пролетарских организаций рядом с государством, «во главе которого все равно стоит пролетариат»[258]. Если в 1923 г. доля Наркомпроса в общем бюджете РСФСР составляла 3,9 %, то в 1924 г. она поднялась только до 4,2 %[259].

В 1924 г. нарком вспоминал: «Наркомпрос иногда называют головастиком с чрезмерным Профобром и слабым Соцвосом. Это недоразумение может усугублять вышеуказанный кризис. Дело в том, что почти все издержки по Соцвосу возложены на местные средства, издержки же по Профобру в подавляющем большинстве идут по сметам самого Наркомпроса. Отсюда иллюзия их чересчур большого места. В свое время в эту иллюзию впал даже Владимир Ильич и только после подробного моего разъяснения убедился в своей ошибке»[260].

Пришлось Луначарскому в 1922 г. вступить в поэтическую полемику по вопросу финансирования Наркомпроса и с Демьяном Бедным, который «глядел косо» и критиковал наркомат в басне «Демьян и просвещение»:

…Постой, Демьян. Зачем советы?Иди к нам лучше в Финотдел.Не знаю, толсты ль станут сметы,Но ты б, наверно, похудел…[261]

16 ноября в письме А. Л. Колегаеву, уполномоченному ЦК РКП изучить вопрос о сокращении субсидий театрам, нарком заявил, «что закрытие Мариинского и Большого театров среди сезона есть дело с культурной точки зрения варварское, для государства мало полезное». А через день в письме в Политбюро ЦК РКП(б) он подчеркивал: «Дело перестройки столь тонких и своеобразных аппаратов, как театры, при условии такой чудовищно тяжелой для них операции, как сокращение субсидий по всем театрам более чем на половину, а по отношению к оперным театрам целиком, требует знания дела и умения ценить культурное достояние»[271].

В итоге «задушить» Большой и Мариинский театры так и не удалось. Ленин, хотя и пытался до начала декабря 1922 г. добиться сокращения театральных субсидий, уже отходил от дел. Луначарскому после специального разбирательства и по инициативе В. В. Куйбышева поставили на вид за «разглашение секретного постановления Политбюро» (он предоставил Е. К. Малиновской выписки из протокола Политбюро от 16 ноября о театрах). Не обошли неприятности и саму Малиновскую, всеми средствами спасавшую Большой театр и привлекшую к его деятельности К. С. Станиславского и В. И. Немировича-Данченко. Вкупе с «непомерными затратами» Большого это навлекло на нее обвинения, которые грозили ей тюрьмой. При участии Луначарского 10 апреля 1924 г. на Политбюро было принято решение «просить ЦКК пересмотреть свое постановление о государственных академических театрах в части, касающейся предания суду администрации Большого театра»[272]. И хотя в 1924 г. Малиновскую все-таки сняли с должности директора Большого театра, она вновь занимала этот пост в 1930–1935 гг.

Луначарский вправе был в 1925 г. писать: «Неоднократно хотели закрыть Большой театр, чтобы сократить таким образом государственные расходы; сокращения, в сущности, не добились, ибо выяснено, что те издержки, которые государство сейчас несет по Большому театру, даже несколько меньше тех, которые пришлось бы нести просто по охране здания Большого театра и по содержанию оркестра, распускать который, конечно, никто никогда не думал»[273]. Именно по его настоянию «до сих пор высшие органы правительства оставались верными покровительству театрам», и он любил повторять слова, сказанные ему одним английским лордом, что, в отличие от Советской России, в трудных условиях «Англия не может себе позволить роскоши даже одного оперного театра»[274].

Прав был Борис Слуцкий, писавший в стихотворении «Памяти Луначарского»:

Луначарскому пришлось проявить на процессе свои ораторские способности, выступать на многих заседаниях с допросами подсудимых, в том числе главного обвиняемого А. Р. Гоца, говорить на французском языке и выступать переводчиком с него. Нарком был даже более чем на месяц освобожден от своих обязанностей «в связи с данным ему ответственным поручением».

Высказываясь в кулуарах против применения самого жесткого наказания, Луначарский последовательно вел линию обвинения. На утреннем заседании 40-го дня процесса он заявил: «В мою задачу входит общая политическая характеристика партии социалистов-революционеров с точки зрения уголовной ответственности… Партия эсеров заслужила смерть, она должна умереть… Мы обязаны обезвредить партию эсеров и с фронта, и с тыла, и с флангов. Революционный Трибунал обязан выполнить свой революционный долг перед пролетариатом»[279].

Все шло к трагической развязке, однако процесс вызвал огромное возмущение в Европе. 1 июля 1922 г. Горький, который незадолго до этого подумывал вернуться на родину, написал гневное письмо Рыкову: «Если процесс социалистов-революционеров будет закончен убийством — это будет убийство с заранее обдуманным намерением — гнусное убийство. Я прошу Вас сообщить Л. Д. Троцкому и другим это мое мнение. Надеюсь, оно не удивит Вас, ибо Вам известно, что за все время революции я тысячекратно указывал Советской власти на бессмыслие и преступность истребления интеллигенции в нашей безграмотной и некультурной стране. Ныне я убежден, что, если эсеры будут убиты, — это преступление вызовет со стороны социалистической Европы моральную блокаду России». Горький обратился с просьбой «бить в набат» по поводу «циничного характера публичного приготовления к убийству людей» к Анатолю Франсу. И хотя все это вызвало волну последующих осуждений позиции Горького и его «творческих ошибок» в советской печати, его голос был услышан.

По приговору Верховного трибунала ВЦИК 7 августа 1922 г. были оправданы те, кто давал на процессе признательные и обвинительные показания, а к высшей мере наказания были приговорены 12 подсудимых, 10 подсудимых получили сроки от 2 до 10 лет строгой изоляции.

Исполнение приговора было, однако, отложено Президиумом ВЦИК и превратило «смертников» в заложников на случай возможной террористической деятельности эсеров. Позже, 11 января 1924 г., Президиум ЦИК СССР заменил высшую меру наказания на различные сроки лишения свободы. Из 12 приговоренных к расстрелу четверо были в 1930-х гг. расстреляны, двое умерли в тюрьме, один в лагере, двое покончили с собой, один умер в ссылке, судьба ещё одного точно неизвестна, и лишь один осужденный, пережив репрессии, прожил еще долгую жизнь на свободе.

А. В. Луначарский выступает на судебном процессе по делу правых эсеров. Москва, июнь — август 1922 г.

[Из открытых источников]

Луначарский, знавший Б. В. Савинкова еще с дореволюционных времен, имел косвенное отношение и к судебному процессу над ним в августе 1924 г., когда давал показания об этом незаурядном враге Советской власти. Показательно, что он поддержал смягчение приговора Савинкову, который сначала был приговорен Военной коллегией Верховного Суда СССР к расстрелу, а потом наказание было заменено лишением свободы на 10 лет. Тогда нарком писал: «Как хорошо, что Савинков остался жить. Подумайте только, если этот человек, обладающий несомненно талантливым пером, в тиши невольного уединения займется писанием мемуаров о своей жизни, какой памфлет возникнет таким образом перед глазами всего мира. И это будет хороший урок для людей чужого лагеря. Они охотно шли на то, чтобы использовать Савинкова, они хотели опереться на эту острую трость, — трость не только согнулась, но проткнула им ладонь»[280].

В тюрьме Савинков, признавший «безоговорочно Советскую власть и никакой другой», мог заниматься литературным трудом и имел почти гостиничные условия содержания. И вот в предисловии к последнему рассказу Савинкова «В тюрьме», изданному уже после его самоубийства 7 мая 1925 г., Луначарский, не пытаясь разгадать загадку его «прыжка в окно на Лубянке», еще раз высказал свое отношение к литературному таланту антигероя, показав, что литература и политика всегда идут рядом: «Для меня ясно только одно. Всякий из нас не мог не быть огорченным смертью Савинкова и не потому, что нам жаль его персонально, человек тот был… несимпатичен нам и чужд, а дело в том, что Савинков мог бы быть чрезвычайно полезен… Савинков очень много видел и очень много знал. Не считая его первоклассным талантом, нельзя не признать, что у него было известное беллетристическое дарование… Обладая таким количеством опыта и таким недюжинным пером, Савинков, несомненно, мог оказаться одним из интереснейших летописцев перипетий борьбы революции и контрреволюции»[281].

Портреты А. В. Луначарского и М. Н. Покровского (фрагмент), сделанные во время процесса по делу правых эсеров. Художник Н. А. Андреев. Москва, июнь-август 1922 г.

[Из открытых источников]

Любопытно, что Луначарский не только много раз выступал с рассказом о процессе над правыми эсерами перед различной публикой, в том числе тысячной аудиторией Трехгорной мануфактуры, но и задумал пьесу и кинороман «Комета», замысел которых он так объяснил в своем письме в Совкино к И. П. Трайнину 15 сентября 1928 г.: «Оригинальными чертами этого романа могла бы быть атака на самое правое крыло эсеров, на их политическое и якобы героическое прошлое. Дело это мне хорошо знакомо, так как я был вхож в разные „салоны“ правых эсеров в Париже и, кроме того, как общественный обвинитель по делу эсеров много рылся в материалах. Воспользовавшись моим отпуском в Висбадене, я написал либретто…» Жаль, но кинофильм «Комета» поставлен так и не был, а хранящийся в фонде писателя в РГАСПИ экземпляр сценария не был опубликован.

Не могла не коснуться Луначарского в 1922 г. и кампания по высылке из страны интеллигенции, получившая название так называемого «философского парохода», хотя такой пароход был не один и не совсем «философский», ведь многих изгнанников отправляли на поездах. Сразу отметим, что нарком избежал «греха» инициировать этот процесс. Не участвовал он и в составлении списков на высылку, в отличие, скажем, от коллеги Н. А. Семашко, который содействовал тому, что в составе высланных почти четверть составляли врачи.

В целом Луначарский не мог не поддержать кампанию, но призывал к осмотрительности. Так, осенью 1922 г. в своих тезисах о положении в народном образовании он, признав наличие в профессорской и учительской среде «реакционных элементов», писал, что это «вынуждает нас к серьезным мероприятиям, именно к высылке многих профессоров за границу». При этом он уточнил, что это не касается нейтральных, а тем более «красных» профессоров и что экономические усилия рабочего правительства по выделению пайков и увеличению зарплаты до 4000 рублей, по мнению самой профессуры, «привели ее к удовлетворительному состоянию»[282].

Как известно, кампания высылки началась после указания Ленина наркому юстиции И. Д. Курскому 15 мая 1922 г. о необходимости в Уголовном кодексе «добавить право замены расстрела высылкой за границу» и «расстрел за неразрешенное возвращение из-за границы». Однако в конце мая у Ленина случился первый серьезный приступ болезни на почве склероза сосудов мозга, и он, вернувшись к работе, уже 16 июля написал в ЦК письмо: «К вопросу о высылке из России меньшевиков, энесов, п-с-ов, кадетов и т. п. …Решительно „искоренить“ всех энесов… По-моему, всех выслать… Комиссия… должна предоставить списки и надо бы несколько сот подобных господ выслать за границу безжалостно. Очистить Россию надолго… Арестовать несколько сот и без объявления мотивов — выезжайте, господа!»

Контроль за настроениями и поведением интеллигенции, выявление враждебно настроенных велись силами ВЧК и партийных органов задолго до того. 8 марта 1921 г. к Луначарскому обратился с секретным отношением управделами Совнаркома Н. П. Горбунов, послав наркому список ученых с просьбой Ленина («Владимир Ильич очень интересуется этой группой») «дать характеристики известных Вам из этого списка ученых, инженеров, литераторов». Уже на следующий день нарком прислал «отзыв о личных впечатлениях» о тех, «с которыми приходилось иметь дело». Он был довольно оригинален в своих оценках, никого при этом не выгораживая и никого прямо не зачисляя в стан врагов большевиков. Из упомянутых наркомом 13 фигур на «философский пароход» не попал в итоге никто.

За проведение высылки и составление списков отвечало ГПУ, в котором эту работу курировал Я. С. Агранов, а также комиссия Политбюро в составе Каменева, Курского и Уншлихта. Луначарский, конечно, не мог не знать, что еще с мая 1921 г. во всех центральных учреждениях страны, в том числе в Наркомпросе, создавались так называемые Бюро содействия ВЧК-ГПУ, проводившие постоянную оперативную работу по выявлению антисоветских элементов. В 1922 г. они усилили работу, но важно, что главным острием ее являлись члены различных контрреволюционных партий, а не просто представители тех или иных профессий. Аресты членов этих партий начались в 1922 г., в конце мая, именно в связи с предстоящим процессом правых эсеров, потом были проведены аресты анархистов, меньшевиков, энесов, в июле особенно активно арестовывали врачей. 2 августа 1922 г. комиссия Политбюро по высылке направила руководству партии первоначальный список из 112 человек (61 — из Москвы и 51 — из Питера), и с середины августа в течение трех недель по стране начались аресты представителей культуры и науки.

Считается, что высылке подверглись 228 человек, однако в действительности, по разным данным, за границу отправили от 67 до 81 неугодного. С учетом членов семей цифра составила более 200 человек. Не менее 49 человек были подвергнуты административной ссылке в отдаленные районы России, а 33 интеллигентам высылка вообще была отменена. Позже в ГПУ пришли к выводу о нежелательности масштабных акций подобного рода. Дзержинский в мае 1923 г. в письме Уншлихту сообщал, что массовые высылки возбуждают у него «большие опасения». Среди прочих причин имелась и чисто корыстная: в Германию, например, высылка обходилась в 212 млн рублей на одного человека, включая визы, стоимость билетов, путевых расходов, продовольствия и месячного прожиточного минимума за границей. Любопытно, что за свой счет дали согласие на выезд в Москве и Петрограде только 7 человек.

Многое о поведении Луначарского при проведении высылки говорит его защита того самого педагога В. И. Чарнолуского (такую же фамилию носил отец отчима наркома), который в 1917–1918 гг. выступал против Наркомпроса, но потом поступил на работу в этот наркомат. 24 октября 1922 г. Луначарский обратился в ГПУ к Уншлихту с обращением о «полной лояльности», полезности и непричастности Чарнолуского к враждебной деятельности: «Я ходатайствую о его освобождении. Разумеется, если этот арест объясняется какими-либо другими, неизвестными мне обстоятельствами, то это другое дело». Ушлихт и Агранов в своей переписке называли Чарнолуского «энесом с кадетским уклоном», «врагом Советом», как и все члены издательства «Задруга», и в письме к наркому признали его участником «антисоветской группы», объявив: «Ваше ходатайство об отмене высылки удовлетворено быть не может»[283].

Однако даже при таком отношении руководства ГПУ Чарнолуский так и не был выслан. Затем он преподавал в МГУ, став одним из создателей отечественной педагогической библиографии и главным библиотекарем библиотеки имени Ленина. Таким же образом после обращения 26 сентября 1922 г. от имени Главпрофобра Наркомпроса в ГПУ был освобожден из тюрьмы находившийся там почти месяц известный писатель Е. И. Замятин, преподававший в Петроградском политехническом институте. Замятин уехал за границу по разрешению властей только в 1931 г. В число избежавших высылки вошли также экономисты Л. Н. Юровский, И. Х. Озеров, физик И. И. Коколевский, горный инженер Н. Е. Паршин, литератор В. Н. Крахмаль.

Любопытно, что пьеса «Освобожденный Дон Кихот» Луначарского, завершенная им именно в 1922 г., содержала намеки на высылку интеллигенции в судьбе «рыцаря печального образа», который не понял и не принял свершившейся по ходу сюжета революции, осуждал жестокости террора и был изгнан из страны как враг народа. В этой пьесе «защитник угнетенных» превратился в их противника, его абстрактный гуманизм не вписался в эпоху потрясений, и Луначарский, который сам то и дело выступал заступником жертв революции, причислил Дон Кихота к «пассажирам философского парохода». Актуальное звучание пьесы во многом определило ее успех в те годы в театрах Советской России и зарубежных стран. И лучшая, пожалуй, из всех пьес наркома до сих пор вызывает интерес, что подтверждают размещенный в Интернете радиоспектакль по пьесе под названием «Играем Луначарского» с участием актера Ю. Яковлева в роли Дон Кихота (2017), а также кукольный мультфильм «Освобожденный Дон Кихот» (1987).

«Философский пароход» сыграл печальную роль в судьбах отечественной интеллигенции, однако масштабы высылки оказались тогда весьма скромными и не шли ни в какое сравнение с масштабами эмиграции представителей интеллигенции в период революции и Гражданской войны в целом.

В этой связи интересно привести два рассказа на эту тему секретаря Луначарского И. А. Саца, который любил вспоминать легендарные времена, когда нарком просвещения позволял себе «либеральные вольности»: «Через Москву возвращается на запад Николай Константинович Рерих. Встречается с Анатолием Васильевичем. „Анатолий Васильевич, хотя я и мистик, но вместе с тем большевик. Хочу стать гражданином РСФСР“. Анатолий Васильевич, подумав: „Николай Константинович. Если вы станете советским гражданином, то вы уже больше никогда не увидите вашу любимую Индию“. И переубедил Рериха». «Где-то на исходе 1920-х звонит из Парижа Александр Николаевич Бенуа. Художник и искусствовед находился в длительной заграничной командировке. „Анатолий Васильевич, срок моей командировки уже заканчивается. Так мне возвращаться в СССР?“ Луначарский: „Пока лучше не возвращайтесь“…»

И подобных случаев в 1920-х гг. было немало.

Сразу отметим, что случившаяся история не могла не «подмочить» репутацию наркома, вызвав пересуды о его «донжуанстве», о его подчинении «коварной и хитрой» жене, о потакании ее запросам, о продвижении им ее театральной карьеры и о склонности новой семьи к роскоши. Как мы увидим в дальнейшем, семейные дела наркома, в том числе порой в самом скандальном виде, не раз будут выноситься даже на заседания Политбюро. Однако в его защиту следует сказать, что не только молодость и красота Натальи привлекли его внимание, но и ее «духовный облик». Актриса и режиссер В. П. Строева спросила как-то Луначарского, почему ему понравилась Наталья, тот ответил: «Разве вы не знаете: она же знает всего Шекспира наизусть». Нарком говорил Брюсову, что его жена знает «не все, но очень многие» его стихотворения. Наталья и сама пробовала писать стихи и даже показывала их Брюсову, но перестала их писать, по ее словам, после критики Луначарского, заявившего, что она подражает Ахматовой и пишет «сугубо женскую лирику». Пройдет время, и в театрах страны будут ставиться переведенные Натальей Александровной пьесы французских и немецких драматургов, в том числе Герхарда Гауптмана.

По поводу еврейского происхождения жены Луначарского писатель и литературовед В. Бушин, защищая наркома от неоправданных нападок, справедливо писал: «…Тогда у многих наших наркомов жены непостижимым образом имели фамилии того же происхождения, что и Розенель: у Рыкова — Нина Семеновна Маршак (тетка бывшего драматурга М. Шатрова), у Бухарина — Эсфирь Исааковна Гурвич, потом — Анна Михайловна Лурье, у Молотова — Полина Семеновна Жемчужина-Карповская, у Калинина — Екатерина Ивановна Лоорберг, у Кирова — Мария Львовна Маркус, у Куйбышева — Евгения Самойловна Коган, у Андреева — Дора Моисеевна Хазан, даже у Ежова жену звали Суламифь Израилевна, и даже у сталинского секретаря Поскребышева — Бронислава Соломоновна… Я уж не говорю, на ком были женаты Троцкий, Каменев, Зиновьев, Каганович, Ягода, Литвинов (Валлах), Ярославский (Губельман), редактор „Правды“ Мехлис, редактор „Известий“ Стеклов (Нахамкис), начальники ПУРа Иван Сергеевич Гусев (Яков Давидович Драбкин) и Ян Борисович Гамарник… Так что Розенель отнюдь не выглядела в этой большой одноцветной стае белой вороной. Пожалуй, только жены Ленина да Сталина были тут досадным сепаратистским исключением».

Что касается театральных дел, то, не отрицая хлопот наркома по поводу карьеры жены, следует отметить, что к моменту перехода актрисы в 1923 г. в труппу Малого театра при участии его директора А. И. Сумбатова-Южина она уже играла не менее чем в четырех спектаклях театра Корша. В Малом актриса начала с роли Гаяне в пьесе Южина «Измена», потом исполняла роль Юльки (по очереди с самой Е. Н. Гоголевой) в «Медвежьей свадьбе» по пьесе Луначарского. Потом были новые и новые роли, в том числе в театре МГСПС, которые, не имей она актерского таланта, вряд ли бы ей поручались. Ей самой приходилось тогда опровергать мнения, что Южин «так любезен с Розенель, потому что она — жена наркома».

Работая в Малом театре, жена наркома видела, как непросто давалась ему поддержка классического репертуара: «Осенью 1924 года выяснилось, что репертком категорически возражает против возобновления „Бешеных денег“, как идеологически чуждой и вредной пьесы. Запрещена была также „Василиса Мелентьева“… Анатолий Васильевич, провозгласивший свой знаменитый лозунг „Назад к Островскому!“, под вой и улюлюканье „леваков“ продолжал решительно и систематически отстаивать появление пьес Островского в театральном репертуаре. На сцене Малого театра и тогда шли „Бедность не порок“, „На бойком месте“, „Снегурочка“, „Сон на Волге“…» Луначарскому пришлось спасать и самого Южина, когда он без ведома наркома был освобожден от должности директора Малого театра: его удалось утвердить тогда «почетным директором» и художественным руководителем театра.

Особые успехи ждали жену Луначарского в кино. Еще в 1924 г. она была приглашена в Грузию на съемки фильма «Поджигатели» по пьесе Луначарского. Затем последовала экранизация «Медвежьей свадьбы» по сценарию мужа. А в 1926 г. в стране «прогремел» приключенческий фильм «Мисс Менд» по роману М. Шагинян. Эта картина, по словам Розенель, «имела настоящий успех: вызывал смех Игорь Ильинский с друзьями-журналистами Барнетом и Фогелем; был страшным и отталкивающим фашист Чиче, вызывала симпатии публики скромная и вместе с тем решительная мисс Менд — Наталья Глан. И я с удовольствием играла свою „злодейку“ в вечерних туалетах».

Затем последовала знаменитая картина «Саламандра» по сценарию Луначарского, в которой Розенель играла привлекательную жену ученого Фелицию Ланге. Примечательно, что этот фильм был одним из первых фильмов совместного российско-немецкого производства и жена наркома в 1928–1929 гг. провела почти год на съемках этой и других картин в Германии, войдя в элиту европейского «немого кино», познакомившись там с И. И. Мозжухиным, М. Ф. Андреевой и со звездами европейского экрана. Именно в Берлине Розенель был предложен трехгодичный контракт на прекрасных условиях с кинофирмой «Метро-Голдвин-Мейер». Как вспоминала актриса, «материальные условия были блестящими, лучшими, чем я могла ожидать в самых смелых мечтах. Но там был указан срок: договор заключается на три года… Я встретилась с представителем Метро-Голдвин-Мейер и сказала, что я согласилась бы заключить договор с его фирмой на полгода, если мой муж разрешит и театр продолжит отпуск. Представитель американской фирмы посмотрел на меня, как на сумасшедшую…

— Это исключено!»

Фильмы «Мисс Менд» и «Саламандра» в новом, оцифрованном виде представлены сейчас в Интернете, и они могут дать представление и об облике, и о таланте Розенель, которая была для «немого кино» с ее выразительными чертами настоящей находкой. Как вспоминала артистка К. В. Пугачева, «в Москве, да и не только в Москве, все знали Наталию Александровну как актрису и как жену Анатолия Васильевича. Как актриса после „Мисс Менд“ и „Саламандры“ она была так популярна, что её узнавали на улицах. Особенно горячими её поклонниками были мальчишки — продавцы газет. Кроме этого, Наталия Александровна была талантливой переводчицей (среди ее переводов были такие значительные пьесы, как „Перед заходом солнца“ Гауптмана), режиссером и автором замечательных мемуаров. Но, главное, она была прекрасным человеком — добрым, щедрым, преданным искусству, верным и бесстрашным в своей верности к друзьям и к памяти замечательных людей, с которыми её соединила жизнь»[284].

Н. А. Луначарская-Розенель. Портрет работы М. А. Вербова. 1930.

[Из открытых источников]

В своих воспоминаниях жена наркома подробно описала, как он работал со многими мастерами советского кино. И можно с нею согласиться, что еще не изученный в полной мере вклад наркома в развитие советского кино был весьма значительным: «Анатолий Васильевич был и активным кинодраматургом: „Уплотнение“, „Смельчак“, „Слесарь и канцлер“, „Медвежья свадьба“, „Яд“, „Саламандра“ — вот осуществленные фильмы, для которых он сам писал сценарии; для „Медвежьей свадьбы“ и „Саламандры“ он привлек к соавторству Г. Э. Гребнера, с которым любил работать. Он редактировал сценарии „Господа Скотинины“ и „Гибель сенсации“, поставленную Андреевским по сценарию Гребнера, законченную уже после смерти Анатолия Васильевича и посвященную его памяти. Вместе с Гребнером он начал работать над сценарием „Игрока“ по Достоевскому для совместного производства „Межрабпом — Прометеус“, в котором Александра Ивановича должен был играть Эггерт, а я — Полину. Эта работа тоже осталась незавершенной. Несомненно, Луначарский внес немалый вклад в киноискусство как драматург, но еще значительнее его вклад как вдохновителя, как друга всех талантливых и честных работников кино».

Все эти факты говорят о творческой близости Луначарского со второй женой, которая оставила заметный след в культурной жизни страны. По воспоминаниям А. Менакера, Розенель не блистала талантом, зато пленяла умом, воспитанностью и утонченностью. Она была образцом женской красоты 20-х годов. Один немецкий журнал назвал ее «самой красивой женщиной России». У нее были удивительно правильные черты лица, с легкой горбинкой нос (семейство Сац — никуда не денешься) и крошечная мушка на щеке. И русалочьи зеленые глаза… Вокруг Луначарского и его молодой жены ходило множество слухов, легенд… Гуляли подпольно и такие стихи:

В бардаке с открытым воротом,Нализавшись вдоволь рома,Вот, идет с серпом и молотомПредседатель Совнаркома.А за ним с лицом экстернаИ с глазами из миндалин,Тащит знамя КоминтернаНаш хозяин Оська Сталин.Вот идет походкой барскойИ ступает на панельАнатолий ЛуначарскийВместе с лэди Розенель…[285]

Однако вернемся к «бытовой стороне» жизни Луначарского, который весной 1922 г. переселился из Кремля в коммунальную квартиру с молодой женой, ее матерью и дочерью Ириной, которую вскоре удочерил. Здесь, на Мясницкой, 17, где прежде размещалась контора банка Гука, нарком с новой семьей прожили около двух лет. А потом состоялся переезд.

Основательница библиотеки иностранной литературы М. И. Рудомино описала, как на следующий день после похорон Ленина Луначарский явился в Неофилологическую библиотеку, которая располагалась на 5-м этаже в доме по Денежному переулку, 9а, осмотрел 10-комнатное, двухэтажное помещение, и изъявил свое желание поселиться именно в нем: «В начале апреля 1924 года А В. Луначарский с Н. Розенель переехали в Денежный переулок. Я тогда еще жила на мансарде. Они переехали совершенно неожиданно утром и предложили мне в тот же день перебраться в освобождаемую ими квартиру на Мясницкой улице, 17. Я набралась храбрости и зашла в бывший мой кабинет, где находились А. В. Луначарский с Н. Розенель. Они сидели за письменным столом, на котором стояла большая плетеная корзинка со свежей клубникой… Мотивируя своим плохим самочувствием, я попросила Анатолия Васильевича отложить мой переезд на следующий день. Он разрешил. Но его решение разозлило Розенель, она начала кричать на него и на меня, схватила корзинку с клубникой и бросила ее в стену, где в дверях стояла я. Я выскочила из кабинета и расплакалась. Когда мы переехали в коммуналку на Мясницкую, 17, то соседи только и рассказывали о скандалах Луначарского и Розенель»[286]. И хотя библиотека в результате переезда только выиграла, разместившись в Историческом музее, Луначарскому за ее выселение был высказано порицание по линии ЦК ВКП(б). Его квартира, обставленная затем мебелью из склада в особняке фон Мекк на Новой Басманной, стала вскоре предметом зависти даже партийных вождей и известным на всю Москву культурным салоном.

Сохранилось много воспоминаний о том, как проходили творческие встречи на квартире наркома просвещения. Асаф Мессерер вспоминал: «Мне приходилось бывать у Луначарского дома, на Арбате, в Денежном переулке. В балетной школе я учился с сестрой Натальи Александровны Розенель — Татьяной Сац. И как мне казалось, в семье Луначарского к балетному искусству относились с особым пристрастием… А в 1925 году я был приглашен поставить цыганский танец в фильме „Медвежья свадьба“ по сценарию А. В. Луначарского с участием Н. Розенель… Надо сказать, артистическая молодежь расценивала приглашения в дом к Луначарскому очень высоко. Это было поощрением за театральные успехи»[287].

Композитор С. С. Прокофьев в январе 1927 г., приехав в Россию, посетил Луначарских в Денежном переулке: «Навстречу появился Луначарский, как всегда очень любезный, несколько обрюзгший по сравнению с 1918 годом. За небольшим столом сидело человек пятнадцать. Некоторые поднялись мне навстречу, но чтение стихов не было ещё окончено и Луначарский, жестом наведя тишину и предложив мне сесть, попросил поэта продолжать… Жена Луначарского, или вернее, одна из последних жён, — красивая женщина, если на неё смотреть спереди, но гораздо менее красивая, если смотреть на её хищный профиль. Она артистка и фамилия её — Розанель. Переходим в гостиную. Ко мне подходят какие-то молодые люди и засыпают меня комплиментам. Больше всех говорит сам Луначарский, который не даёт открыть рта своему собеседнику».

А вот воспоминания жены Луначарского о том, как осенью 1924 г. Маяковский читал в Денежном переулке поэму «Владимир Ильич Ленин»: «Вскоре из передней до нас донеслись оживленные голоса, среди них выделялся знакомый, неповторимый голос Маяковского. Кроме Л. Ю. и О. М. Брик с ним пришла довольно большая компания: Сергей Третьяков, Гроссман-Рощин, Малкин, Штеренберг и еще несколько человек. Народу было значительно больше, чем я рассчитывала. Мы предполагали, что чтение будет в маленьком рабочем кабинете Анатолия Васильевича, но пришлось перебраться в большую комнату, принести стулья из столовой, переставить лампу и т. д. Все уселись тесным кружком… Я следила за лицом Анатолия Васильевича, и во время чтения строк о плачущих большевиках я увидела, как вдруг запотели стекла пенсне Анатолия Васильевича».

Мемориальная доска на доме в Денежном переулке, 9а, где жил А. В. Луначарский.

[Фото автора]

Любопытно, что Луначарского связывало с Маяковским, по словам Розенель, «их общее увлечение бильярдом. Это было тем более парадоксально, что Маяковский играл отлично, а Анатолий Васильевич весьма неважно и почти всегда проигрывал, но гордо отказывался от „форы“. Мне казалось, что весь спортивный интерес их игры заключается в том, на котором именно шаре Анатолий Васильевич сдаст партию. Если Анатолий Васильевич и Владимир Владимирович встречались в помещении, где поблизости был бильярд — пиши пропало! — их как магнитом тянуло в бильярдный зал…

Квартира А. В. Луначарского находилась на 5-м верхнем этаже дома в Денежном переулке.

[Фото автора]

Когда мы жили в верхнем этаже музея-усадьбы Остафьево, к Анатолию Васильевичу иногда приезжал И. Уткин. Луначарский отправлялся с ним на первый этаж, где помещался музей, и часами играл на старинном маленьком бильярде, на котором, по преданию, гостя у Вяземских — бывших владельцев Остафьева, — играл Пушкин. Тщетно я уговаривала их пойти погулять, поиграть в крокет, городки…

— Пойми, ведь Пушкин, сам Пушкин играл здесь, — убеждал меня Анатолий Васильевич».

Отметим, что семья Луначарских несколько лет проживала летом на втором этаже музея-усадьбы Остафьево, которая принадлежала князьям Вяземским и только в 1915 г. перешла к новому владельцу, графу П. С. Шереметеву, который оставался там при Советской власти в качестве хранителя музея и с которым Луначарский наладил прекрасные отношения. Жена Луначарского, увлекавшаяся, как и он, пушкинской эпохой, вспоминала, что «второй этаж, кроме трех музейных комнат, занимала наша семья, и, хотя эти жилые комнаты не имели музейного значения, они все же были строго выдержаны в стиле первой половины прошлого века. Единственное новшество там — телефон и электричество. Анатолий Васильевич потребовал от домашних, чтоб не переставляли мебели и не вбивали в стены ни одного гвоздика».

Луначарскому вообще несвойственно было отдыхать в обычном понимании этого слова. Сохранилась его заметка, предназначенная для журнала «Огонек», «Как я отдыхаю». И она начиналась словами: «Строго говоря, я вовсе никогда не отдыхаю. Даже в праздничные дни у меня чрезвычайно редко выпадает что-нибудь похожее на то, что обыкновенно называется отдыхом, о будних же днях вовсе не приходится говорить». Комментируя эту цитату, литературовед Н. А. Трифонов писал: «И недаром жизнь этого человека сравнивали со свечой, зажженной с двух концов».

Об отдыхе Луначарского в Сестрорецке в августе 1927 г. интересно рассказывал Чуковский, посетивший наркома вместе с Зощенко: «Тут же была и Розинель — стройная женщина с крашеными волосами — и прелестная девочка, ее дочка, с бабушкой… Третьего дня был я с Розинелью в лодке. Она в сногсшибательном купальном костюме, и вместе с нею ее 8-летняя дочь, которая зовет Луначарского папой. У Розинели русалочьи зеленые глаза, безупречные голые руки и ноги, у девочки профиль красавицы… Они были этим летом в Биаррице, потом в каком-то немецком курорте — и все им здесь казалось тускловато».

Отметим, что россказни и мифы о частом и долгом пребывании Луначарского с женой за границей в фешенебельных местах и отелях — явное преувеличение. Достаточно сказать, что первый раз за 8 лет после приезда в Россию в 1917 г. Луначарский выехал с женой в Берлин, Париж, на юг Франции и в Ригу меньше чем на два месяца только в конце 1925 г., хотя многие другие вожди партии делали это еще со времен Гражданской войны. Перед отъездом нарком дал интервью о предстоящей поездке: «Я буду за границей около 2-х месяцев и посещу Берлин и Париж. В Берлине я предполагаю посоветоваться с врачами о состоянии своего здоровья. Мой приезд в Берлин совпадает с постановкой моей пьесы „Освобожденный Дон Кихот“, которая ставится в Берлине впервые. В Париже я пробуду недели две, чтоб ознакомиться с последними достижениями западноевропейской культуры… Ведь я не был за границей 8 лет и многое, конечно, за это время изменилось. Остальное время, с месяц, я буду отдыхать»[288].

После возвращения в январе 1926 г. из-за границы Луначарские в этом году за рубежом больше не были, а отдыхали на Кавказе. В 1927–1928 гг. они выезжали за границу, в том числе по отдельности, когда Луначарский несколько раз участвовал в Женевской конференции по разоружению, а его жена снималась в фильмах в Германии. В 1929 г., накануне отставки наркома, его жене решением Политбюро вообще было запрещено ехать за границу. Так что оставалось налаживать семейный быт в квартире на Денежном переулке. И Луначарский ничуть не лукавил, когда писал жене из Женевы: «Как я был все время счастлив в прекрасно тобой устроенной нашей квартире. Как мне, в сущности, там уютно, когда есть хоть капля свободного времени. Я люблю горячо и глубоко квартиру № 1 в Денежном переулке 9 а. Хочу, чтобы и близкие мои, и будущие читатели моих мемуаров знали, какой красивый, многозначительный и светлый кусок жизни я прожил в этих стенах». Это признание дорогого стоит…

В гостиной комнате Мемориального кабинета А. В. Луначарского. Москва, Денежный переулок.

[РИА Новости]

В 1965 г. в квартире наркома в Денежном переулке в старом доходном доме (1910 г., архитектор А. Н. Зелигсон) разместился Мемориальный кабинет А. В. Луначарского (отдел Государственного литературного музея). Его архитектурный и историко-культурный облик сохранился: два этажа с шестью комнатами на первом этаже и комнатами антресолей, деревянной лестницей и нависающей с антресолей балконом, мемориальные предметы, мебель, картины, книги, личные вещи, фотографии и документы. Жаль, что мемориальный кабинет давно уже закрыт для ремонта и реэкспозиции и выпал из музейного пространства столицы.

Не стараясь оправдывать уход из семьи Луначарского, следует отметить, что он продолжал вплоть до последних месяцев жизни помогать Анне Александровне и сыну Анатолию, стараясь поддерживать особенно тесные контакты с мальчиком, которому предстояло пойти по стопам отца и в смысле литературного творчества, и в отношении верности Отечеству и революции. Усилиями наркома его бывшая жена с сыном еще несколько лет проживали в Кремле и были выселены оттуда комендантом Кремля А. Я. Ведениным по распоряжению Сталина лишь в 1927 г. Причем переехала Анна Александровна с сыном и матерью в квартиру в доме на Кремлевской набережной, 1/9.

Весьма показательно, что развод с первой женой Луначарский оформил только 9 марта 1925 г., через три года после ухода из семьи. В дополнение к заявлению в народный суд о разводе, поданном обоими супругами, Луначарский оставил с «согласия» Анны Александровны следующее обязательство: «Оставляю за собой право принимать моральное участие в воспитании моего сына Анатолия и рассматриваю это в то же время, как мою обязанность предоставить в полное распоряжение Анны Александровны Луначарской третью часть моего ежемесячного заработка и всех моих доходов и в то же время сумму не меньшую триста рублей.

Одновременно с настоящим моим обязательством я составляю завещание, в коем наследником моим по всему авторскому праву назначаю моего сына Анатолия с тем, что до совершеннолетия его все гонорары по авторскому праву должны поступать в распоряжение Анны Александровны Луначарской. Настоящим обязуюсь этого завещания ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах не менять»[289].

В самом завещании, оставленном наркомом «на случай своей смерти», значилось: «Все принадлежащие мне авторские права и вообще все поступления, какие будут причитаться мне за мои авторские сочинения, я завещаю сыну моему Анатолию Анатольевичу Луначарскому, в единоличную собственность. Опенкуншею при недостижении моим сыном Анатолием Луначарским совершеннолетнего возраста, я назначаю и прошу быть жену мою и его мать Анну Александровну Луначарскую»[290].

Это был «царственный подарок» наркома своим близким, ведь его гонорары за все публикации и постановки в театрах пьес, особенно при жизни наркома, достигали внушительных размеров. Неизвестно точно, соблюдалось ли это обязательство Луначарского на практике и в каких масштабах, действовало ли оно в 1930–1960-х гг., но то, что оно резко ограничивало достаток новой семьи наркома и не могло не вызывать в ней трения, несомненно. Известно, что Анна Александровна обращалась с письмом-жалобой о конфликте с Н. А. Розенель из-за авторских прав на наследие Луначарского к Н. С. Хрущеву[291].

Жена Луначарского Анна Александровна работала с 1918 г. на разных должностях в Наркомпросе, в том числе в детских дошкольных учреждениях, закрепившись в итоге в управлении цирков: она станет главным редактором журнала «Цирк» (1925–1927) и первым директором Училища циркового искусства (1927–1929), затем, последовав призывам партии и энтузиазму «строителей социализма», пойдет учиться на курсы трактористов, осваивая модель «Фордзон». После прохождения практики она получит в июне 1931 г. удостоверение об окончании курсов, но вернется вскоре в госпартаппарат.

В 1920-х гг. Анна Александровна еще сильнее увлечется литературным творчеством, написав «фантазии» «Отсветы Ренессанса» (1924), романы «Жизнь», «Сама мера» и «Город пробуждается», последний из которых увидит свет в издательство «Никитинские субботники» в 1927 г. Вторым мужем Анны Александровны стал Этьен Лакост (Лякост), приехавший в СССР французский пролетарский поэт и писатель, член Бюро Ассоциации международных пролетарских писателей. Жена наркома доживет до 76 лет и будет похоронена в 1959 г. на Новодевичьем кладбище с надписью на надгробии: «Литератор».

Завещание А. В. Луначарского о передаче авторских прав в пользу его сына А. А. Луначарского. 9 марта 1925 г.

[РГАСПИ]

В связи с описанием семейных дел Луначарского следует опровергнуть миф, что он якобы публично выступал в те годы за «свободу любви», поддерживая известную формулу «стакана воды». Наоборот, нарком постоянно в своих выступлениях ратовал за «прочные семейные отношения», особенно в связи с ростом в стране «брошенных», беспризорных детей, которыми Наркомпрос занимался ежедневно. В одной из статей на эту тему — «Вопросы пола» — в «Красной газете» в 1922 г. Луначарский указывал, что государство уже взяло на обеспечение 180 тысяч «государственных детей», притом что беспризорных остается около 300 тысяч человек. Утверждая, что аборт — это преступление, что дети «должны рождаться», что нельзя «закрепощать мужчин и женщин» в семье домостроевского типа, что между супругами должны быть отношения «в духе полного равенства и товарищества», он писал: «Для нашего времени мы приходим к выводу, что прочная парная семья есть с общественной точки зрения наиболее рациональное разрешение вопроса». Нарком утверждал, что «легкомысленный развод… есть с точки зрения устройства нашего быта огромное преступление и должен был бы караться общественным призрением», а «теория стакана воды» «есть глубоко буржуазная, эксплуататорская теория». Луначарский призывал к защите такого «торжественного явления», как любовь, и призывал к «полноте семейной жизни, т. е. к счастью, глубоко товарищеской красивой системе отношения между полами»[292].

Дополнение к завещанию А. В. Луначарского о его обязанности помогать своей бывшей жене А. А. Луначарской и сыну Анатолию. 9 марта 1925 г.

[РГАСПИ].

Смог ли сам автор выполнять эти заветы на деле — это вопрос спорный, однако несомненно то, что и после развода, произошедшего, вероятнее всего, не только по вине наркома, он сохранил хорошие отношения со своей первой семьей и участвовал в воспитании сына. В этом отношении показательно признание наркома из письма сыну 13 февраля 1932 г.: «Я никогда не молюсь богу, потому что я в него не верю. Но у меня есть мои боги: наш общий Аполлон, а потом мои боги: МАМА и ТОТО». Итак, богами до конца жизни наркома оставались искусство, его бывшая жена и сын.

«Четверостишия» А. В. Луначарского в подражание персидской лирике. Машинописная копия. 1920-е гг.

[РГАСПИ]

Таким «романтиком и фантазером» Луначарского мы еще не видели. Напомним, что все это написано на переломе Гражданской войны и НЭПа, когда все кругом трещит по швам, а нарком просвещения находит себе отдушину в грезах о будущем и в полетах в страну богов. В 1921 г. в Москве небольшим тиражом была издана книга автографов писателей, в которой были напечатаны пророческие и наполненные надеждой строки Луначарского:

Счастливая земля!На крови поколенийЖизнь расцветет, невинна и мудра,И будешь ты чиста, моя планета-гений,Зеленая звезда с луной из серебра.

Нарком, несомненно, был творческой натурой, и его деятельность на ниве просвещения, и его поступки в смутное время невозможно понять без глубокого анализа его творческих поисков, в том числе в поэзии и драматургии. И этот анализ еще впереди, потому что он требует значительных усилий, прежде всего по поиску и сбору всего, что написано Луначарским в этих жанрах.

Первая страница пьесы А. В. Луначарского «Освобожденный Дон Кихот» с посвящением жене наркома А. А. Луначарской. 1922. Машинописная копия.

[РГАСПИ]

Достаточно сказать, что стихотворения наркома, за исключением небольшой статьи Н. А. Трифонова «О Луначарском-поэте»[298], никто и никогда в целом не представлял, они не были ни разу изданы в каком-либо авторском сборнике. В декабре 1925 г. Луначарский признался в печати, что он задумал составить книгу «Стихи Декламатора», но она так и не увидела свет. Из этой книги лишь три стиха — «К революции», «Декламатор» и «Картина» — вошли в сборник стихов московского цеха поэтов «Стык», и нарком признавался, что отданные им стихи, «разумеется, это не образцы, а просто кусочки работы»[299]. Понятно, что так происходило потому, что нарком не был уверен в высоком уровне своих поэтических творений и не считал нужным во что бы то ни стало их публиковать, хотя, конечно, имел для этого все возможности.

Иначе складывалась судьба пьес Луначарского, которые он старался не только публиковать, но и ставить в театрах. Правда, и с ними все было не так гладко: из его более чем 45 пьес (половину из них он написал, находясь на посту наркома) около десяти до сих пор не обнаружены, а часть осталась незавершенной, как, например, пьеса о трагедии Лермонтова. В самых крупных изданиях пьес наркома «Драматические произведения» (2 тома, 1923) было включено 14 пьес автора, а в сборнике «Пьесы» (1963) — только 6 его основных пьес[300]. Что уж говорить о 10 киносценариях автора, которые совсем неизвестны читателям и исследователям.

Свои самые значительные и яркие пьесы Луначарский, как это ни странно, написал именно в самые тяжелые, первые годы революции. Это видно из авторского предисловия к двухтомнику «Драматические произведения». Луначарский 20 января 1923 г. кратко описал хронологию создания и постановок его пьес, которая показывает, как «плотно» приходилось автору работать именно в 1918–1922 гг.: «Первая моя пьеса, увидевшая свет, была „Королевский брадобрей“, написанная в тюрьме в январе 1906 г. Затем последовала серия маленьких комедий… Написаны они были во время заграничной эмиграции в 1912 г. Во время революции они были переизданы Петербургским Госиздатом уже без рассказов под названием „Комедии“. „Фауст и Город“ был задуман в 1906 году, закончен был в 1910 г., и потом основательно переработан в 1916 г., издан он был в 1918 г. в Петербурге Госиздатом, затем вторично центральным Госиздатом. Пьеса „Маги“ написана была в Москве зимой 1918 г. Писал ее по ночам в течение 8–9 суток. В том же порядке, несколько позднее написана была и „Василиса Премудрая“… „Иван в раю“ был написан во время моей поездки на фронт летом 1919 г. Во время такой же поездки на фронт был написан и „Оливер Кромвель“ в начале 20 года. Первая часть „Фомы Кампанелла“ — „Народ“, была написана мною непосредственно после „Оливера Кромвеля“, а вторая часть — „Герцог“, в конце 20-го года. Тогда же я написал первый акт третьей части — „Солнце“, но вся трилогия остается еще незаконченной, и я не могу даже приблизительно сказать, когда смогу вернуться к этой работе… „Канцлер и слесарь“ был написан зимой 1921 г. „Освобожденный Дон-Кихот“ начат был мною давно, первый набросок относится к 1916 году. Первые шесть картин были готовы уже зимой 1919 г. Кончена пьеса была в начале 22 года. „Медвежья свадьба“ написана была во время моего отдыха в Кисловодске летом 1922 г.

Обложка книги А. В. Луначарского „Королевский брадобрей“ (1920)

„Королевский брадобрей“ ставился много раз по всей России, большей частью в небольших театрах. И до сих пор он продолжает ставиться довольно часто. „Фауст и Город“ был поставлен талантливым молодым режиссером Петровым сначала в Костроме, а потом в бывшем Александрийском театре в Петербурге. „Канцлер и слесарь“ ставится сейчас еще во многих местах, как мне известно — в Петербурге в театре Балт. флота, в Москве в театре Корша и в Харькове в Государственном Драматическом Театре. Первая часть „Фомы Кампанеллы“, „Народ“ шла в театре Незлобина в Москве и в Саратове в советском театре. Там же шла вторая часть этой трилогии. „Оливер Кромвель“ был поставлен в Москве в Малом театре.

Перевод „Василисы Премудрой“ вышел в свет на английском языке, притом очень художественный. Теперь тот же переводчик закончил перевод „Магов“ и „Оливера Кромвеля“… В настоящее время ведется ряд переговоров о переводе различных моих пьес на итальянский и др. языки»[301].

Сам Луначарский выделял среди своих пьес исторические («Королевский брадобрей», «Фауст и Город», «Оливер Кромвель», «Фома Кампанелла», «Освобожденный Дон Кихот») и культурно-исторические, типа «Магов», «Василисы Премудрой» и «Ивана в раю». Последняя интересна своим «мистическим», «антирелигиозным» сюжетом: Иван попадает в рай, встречает там своих родителей и рано умершую невесту, но сразу начинает тяготиться раем, пытается познать «неведомое», «убежать в ад», обращается к Богу и спорит с ним. Беседует Иван и с дьяволом, который, как «бедная тень», признается, что, «творя зло», он «творит Божью волю». В итоге «мятежник» Иван сбивает с толку и Иисуса, и самого Иегову. Он обращается к Богу-отцу: «Сойди с престола, разрушь стены скучного рая, угаси огни адские, призови всех и скажи нам: Дети, давайте жить и строить… И тебя я понял, сын божий, ты — милость и любовь. Пусть бальзам твой благий и душистый прольется по всем пространствам и озарит океан духа. Смолкнут бури, мы сольемся в тебе. И будет блаженство без земли и без ада, единое царство любви. И, быть может, вновь загорится в нас жажда отцовства и творчества и пойдем вновь на муку страстей. Ибо то и другое — Бытие!»

В финале Иван «поет в экстазе» в созидательно-социалистическом духе:

Устремимся к святостиНаднебесной цели,В пристань тихой радостиК божьей колыбели…Бог есть цель борения,Новый светлый бог.Божья цель — творение:Строить вновь чертог…

Книга А. В. Луначарского «Освобожденный Дон Кихот» (1922) с дарственной надписью Н. К. Крупской

Нет, не покончил Луначарский с богостроительством и в 1919 г., когда он искал соединения «реального социализма» с «божественными сферами». Мы можем сейчас считать все это наивной блажью потерявшего почву и слишком охваченного своими фантазиями наркома, а можем видеть в этом его порыв к мировой гармонии и счастью в эпоху бурь и потрясений. И немудрено, что подобные пьесы наркома вызывали в то время у многих непонимание и критику. Подчеркнем также, что драматургическая мозаика Луначарского была очень разнообразной по форме: то пьесы писались им в стихах, то с чередованием стихов и прозы, то это были объемные исторические драмы, то краткие одноактные зарисовки, то театральные сказки и драматические фантазии, то мелодрамы по сюжетам классиков мировой литературы, как это было с «Медвежьей свадьбой» по П. Мериме или с продолжением гётевского Фауста на том месте, где он закончил свой труд, в пьесе «Фауст и Город».

Прибегал Луначарский и к жанру злободневных политических драм, как это было с пьесой «Канцлер и слесарь», действие которой происходит в некоей стране Нордландии, в которой нетрудно узнать современную автору Германию в эпоху ноябрьской революции 1918 г. Победа слесаря Штарка над всемогущим канцлером на фоне надвигающейся пролетарской революции — суть этой пьесы. О международной революции повествуют и драма Луначарского «Поджигатели» (1924), где действие перенесено в несуществующую страну Белославию, и последнее его драматургическое произведение «Пролог в Эсклавии» (1931), написанное совместно с А. И. Дейчем. Надеемся, что когда-нибудь все это разнообразие еще послужит почвой для изучения драматургического феномена Луначарского, который, как это ни странно, сам очень сурово оценивал свои произведения для сцены: «Я считаю себя вынужденным сказать здесь, что я совершенно неудовлетворен своей драматургией… Это не пьесы для пролетариата — в них слишком много литературы, в них слишком много „от лукавого“, и в огромном большинстве случаев пролетарии это прекрасно чувствуют. Всего интереснее здесь то, что я, в полной мере сознавая, что для пролетариата, для народа надо писать проще, монументальнее, жизненнее, решительно не могу этого сделать». При этом нарком добавлял: «…Именно потому, что я свою драматургию считаю подлинным искусством, я никак не могу ее фальсифицировать»[302].

Ставились далеко не все пьесы, которые хотелось увидеть на сцене Луначарскому, причем исполнение их порою оставляло желать лучшего. Бывало, на них обрушивалась критика, нередко они приобретали слишком «острое» политическое звучание. Характерно в этом отношении письмо Луначарского 12 ноября 1920 г. А. И. Сумбатову-Южину о том, что он не очень доволен премьерой первой части трилогии «Фома Кампанелла» — пьесы «Народ» — в театре Незлобина в Москве, на которую нарком приглашал Ленина в день 3-летия революции, но тот прийти не смог. (Ранее Ленин посещал постановку «Королевского брадобрея», и она ему понравилась.) Нарком настаивал, что в этой пьесе должна более явно звучать струна современности, и высказал очень важные мысли в духе его критики В. Г. Короленко об оправдании насилия и террора, которые должны «наноситься вовремя»: «Его преступление заключается в том, что он, не понимая сущности своего времени, орлиным полетом опережая его, насильственно и с недостаточными средствами стремится осуществить для данного времени неосуществимое. Утопист, берущийся за оружие, вот что такое Фома.

Вы очень хорошо знаете, что я не только <не> против насилия в деле революции, но адепт того взгляда, что только путем насилия революции могут быть совершаемы, что старое никогда не сгнивает окончательно и может долго дышать, если его не сбросить со своих плеч беспощадным ударом. Но этот беспощадный удар оправдывается только тогда, когда наносится вовремя. В противном случае результатом является не только гибель личности, взявшей на свои плечи такую задачу, но и чрезвычайно тяжелые последствия для всех окружающих, оправдания свои находящие только в том, что ввиду таких вспышек, ввиду таких маленьких опытов нарождаются первые проблески революции грядущей»[303].

Удивительно, что свои пьесы сам нарком делал предметом публичных обсуждений, как это было, например, с «Канцлером и слесарем» в Доме печати 12 апреля 1920 г. в присутствии «массы публики» и с прениями до часа ночи. 26 ноября 1920 г. в Доме печати на диспуте о драматургии Луначарского в присутствии П. М. Керженцева, ругавшего до этого наркома в «Правде», Маяковского и Шкловского Луначарский спокойно выслушал всю критику в свой адрес и заявил: «Я не говорю, что поэт в области поэзии должен перестать быть коммунистом. Я говорю только, что он должен быть все-таки поэтом. Поэзия — это другой род функций коммуниста, помимо прямых партийных. Приемы коммунистической пропаганды должны быть индивидуальны… Мне может присниться вовсе не прошлое, которое мне почему-то навязывают, а будущее, и это есть отдых, „утешение“, сон коммуниста! И не потому я так говорю, что я партийный, а потому я и партийный, что таково мое убеждение!»[304]

Чуковский вспоминал, что он «не был на этом достопамятном диспуте, но не забуду, как одушевленно рассказывал мне о нем Маяковский под свежим впечатлением в Ленинграде. „Луначарский говорил как бог“, — таковы были подлинные слова Маяковского. — Луначарский в эту ночь был гениален». Еще более восторженно о диспуте рассказал М. Кольцов: «Луначарский сидел на эстраде и в течение 4-х часов слушал совершенно уничтожающие обвинения по адресу своих пьес… И вот уже около полуночи, когда по тогдашнему обычаю начало мигать электричество, Анатолий Васильевич взял слово… Он говорил два с половиной часа, и никто не ушел из зала, никто не шелохнулся. В совершенно изумительной речи он защищал свои произведения, громя своих противников, каждого в одиночку и всех вместе. Кончилось тем, что весь зал, включая и свирепых оппонентов Луначарского, устроил ему около трех часов ночи такой триумф, какого Дом печати не знал никогда»[305].

Понятно, что при немыслимой загруженности наркома и его «творческой разбросанности» некоторые его «вещи» просто терялись. Так, в конце 1922 г. он писал своему секретарю Зельдовичу: «Очень просил бы Вас сообщить, где находятся мои беллетристические рукописи. Я оставил в Кремле следующие ненапечатанные вещи: 1. Большую массу переводов из Шпителлера „Эпос и лирика“, 2. Неизданную драму „Митра спаситель“, 3. Неизданный первый акт драмы „Солнце“, 3-я часть „Фомы Кампанеллы“. Прошу Вас сообщить, не находятся ли эти рукописи у Вас (Коршу они переданы не были), или у Анны Александровны. Мне совершенно необходимо отыскать их».

В ходе работы нарком чаще всего прибегал к услугам стенографистки. «Все мои произведения, за исключением беллетристических, я непосредственно диктую стенографистке, и очень много из того, что выходит сейчас в печати, представляет собою мои доклады или лекции, стенографически записанные», — признавался он в феврале 1923 г. Даже в командировках, как это было во время поездки наркома в Сибирь в мае — июне 1923 г., он писал свои новые пьесы «Банкирский дом» и «Баронская причуда», «по ночам, трудно засыпая вследствие переутомления огромной выпавшей на мою долю ораторской работой». Тогда нарком «забрался в медвежьи углы», и, как он признавался, «в смысле работы это был рекорд. Я ездил 25 дней и сделал за это время 50 выступлений. Осмотрел массу школ и вузов, забрался на гору Благодать, ходил 3–4 часа по лестницам заводов, сделал без передышки 35 верст на лошадях, и сердце ни разу не болело! Здоров. Не правда ли, чудесно? Ведь я было записал себя в полуживые!..»

Луначарский становился популярным драматургом, и ему пришлось даже выступать против мошенников, которые издали под его именем комедию «Как Иван-дурак стал умным», и протестовать против его принадлежности к инсценировке «Капитанской дочки» Пушкина, поставленной петроградским Василеостровским театром. При этом Луначарскому как наркому приходилось внимательно следить за тем, что происходит в театральной сфере. 26 июля 1923 г. в письме к Южину Луначарский похвалил того за лестный отзыв о его пьесе «Оливер Кромвель», которая была поставлена в 1921 г. в Малом театре с Южиным в главной роли, и одновременно выступил против постановки в театре трагедии Льва Лунца «Вне закона», потому что в ней прозвучала критика «развращенных властью» советских управленцев.

Рисунки А. В. Луначарского, иллюстрирующие его литературные произведения. 1920-е гг.

[РГАСПИ]

Критика пьесы Лунца, которая, кстати, так и не была поставлена, прозвучала в письме так, будто Луначарский оправдывался сам за себя: и за свой образ жизни, и за свой развод и новую женитьбу: «Разве это верно, что революционеры, достигнув победы, превращаются в изменников своему слову, стремятся сесть на трон правителя, готовы убить своих жен, чтобы жениться на принцессах, и т. д.? Ведь все это одна сплошная ахинея. Ведь мы имеем перед глазами русскую революцию, которая происходит вот уже шесть лет. Где же эти честолюбцы? Где же эти развращенные властью люди? Разве только в нижне-среднем слое… А вожди? Я не знаю ни одного из ста вождей революции, кто не жил бы сейчас в общем скромной жизнью, абсолютно веря прежним идеалам и отдаваясь нечеловечески трудной работе, без всяких властолюбивых мечтаний и поползновений. Может быть, обывательская гнусная сплетня и треплет имена вождей революции… Какого же чёрта, в самом деле, станем мы ставить драмы, которые помоями обливают революцию, на наших глазах вышедшую с чрезвычайной честью из всех испытаний огромного переворота?»[306] В конце письма Луначарский сообщил Южину о его назначении решением коллегии Наркомпроса директором Малого театра с окладом «в размере 100 рублей золотом», что для того времени была исключительно высокой зарплатой.

Приходилось Луначарскому включать «административный ресурс» и в собственных интересах. Главрепертком, подчинявшийся наркому, запретил постановку в Малом театре его пьесы «Медвежья свадьба». Луначарскому пришлось апеллировать к Политбюро, которое 18 августа 1924 г. решило «запрещение пьесы отменить» и создать особую комиссию для решения вопросов о составе и функциях Главреперткома. Более чем через месяц Политбюро подтвердило разрешение ставить пьесу Луначарского и приняло решение кардинально изменить состав Главреперткома. Луначарскому не удалось утвердить руководителем этого органа члена коллегии Наркомпроса В. Н. Мещерякова, на этот пост был назначен И. П. Трайнин, занимавший его до 1930 г.

Луначарский в письме к А. И. Сумбатову-Южину 29 сентября 1924 г. конфиденциально сообщал: «Вопрос о Реперткоме разрешился не совсем так, как я предполагал, т. е. Репертком будет оставлен с прежними правами, но весь его состав будет обновлен, сменен будет и его руководитель… Будут даны прямые указания держать более либеральный курс, менее придирчивый. Надеюсь, что при этих условиях таких скандальных фактов, как попытка препятствовать постановке моих пьес в театрах, ни в коем случае не повторится»[307].

Однако назначение Трайнина не изменило общую тенденцию, когда в театральной цензуре, по словам Луначарского, «происходит бог знает что такое». Наркому пришлось в конце 1924 г. обратиться с письмом по поводу этой нелепой практики к Рыкову, сообщив, что цензоры сняли из репертуара гостеатров «Снегурочку» и «Воеводу» Островского, пьесу «Комедианты» Аристофана из театра Корша, и все потому, что «они лишь наполовину подчиняются Наркомпросу, а наполовину руководствуются партийными директивами». Требуя прекратить «такие безобразия», нарком просил: «Пусть цензура читает пьесу до постановки, разрешает ее или запрещает, и пусть решения ее считаются окончательными. По отношению к гостеатрам необходимо, конечно, оставить за нами право апелляции к коллегии Наркомпроса»[308].

Рыков постарался помочь Луначарскому, запросив комментарии Трайнина, а тот неумело оправдывался, уверяя, «что мы не запрещаем массово новые пьесы». В ответ Луначарский еще раз указал Трайнину, что линия Наркомпроса — «за сохранение старой культуры» и против «травли старого репертуара», при которой «придется убить ⁹/₁₀ старой литературы». В обстановке, когда «литературный критерий в нашей партии еще не выработался», нарком требовал терпимо относиться к искусству. Он привел вопиющий пример: по решению Агитпропа в стихах Пушкина «Птичка Божия не знает» постановили заменить эту Птичку на «Птичку вольную». «Не думаете ли Вы, — обращался нарком к главе Главреперткома, — что это запрещение не есть ли в самом деле охота с большим мушкетом за этой самой Птичкой вольной»[309].

А. В. Луначарский в костюме Шекспира. Дружеский шарж Виктора Дени.

[РИА Новости]

Пьеса Луначарского «Медвежья свадьба» после скандала в Политбюро была не только поставлена на сцене, но и экранизирована, причем частной фирмой, что нарком объяснил в печати следующим образом: «С моей стороны было бы величайшей бестактностью в моем служебном положении предлагать свои произведения какому бы то ни было: театральному, кинематографическому или драматическому использованию учреждениям и предприятиям, находящимся в моем ведении»[310].

Впрочем, в 1927 г. Госкино беспрепятственно поставило по сценарию Луначарского фильм «Яд», созданный на основе одноименной пьесы. Ее можно считать самой «актуализированной» пьесой автора за все годы его творчества. Как писал нарком, эта пьеса, отражающая «настоящий, сегодняшний момент», посвящена вопросу об образовавшихся в теле республики гнойниках из бывших людей… Пьеса противополагает этой нечисти прочные светлые элементы и рисует острый эпизод борьбы их с заразой, с «ядом». Эта пьеса стала одной из первых в советской драматургии, где героями выступают нарком Шурупов «с добрыми глазами, которые умеют становиться стальными», врач «фашист Герцман» с «хищным птичьим лицом», бывший барон Редендорф, начальник отдела ГПУ и его агенты, а также сын наркома Валерий, опустошенный представитель «золотой молодежи», не принявший нового строя и желающий отравить отца, чтобы совершить «подвиг великого разрушения» и «спасти мир». Автор своим сюжетом фактически предвосхитил грядущее «дело врачей», показав разоблачение Герцмана.

Вот характерный отрывок из этой пьесы: «Комната Герцмана в гостинице. Начальник отдела ГПУ и два агента проводят обыск. Один из них вынул ампулу с ядом, показывает остальным. Вдруг они что-то услышали… По лестнице в пальто с поднятым воротником поднимается Герцман… Зажигается свет. Герцман увидел засаду и мгновенно бросается обратно в дверь. Два агента, стоявшие у двери, загораживают ему дорогу… Герцман поднимает руки…

Кабинет наркома. Вечер. Начальник отдела ГПУ докладывает: „Они поставили задачу отравить наших вождей. Во главе организации стоял под именем германского коммуниста Карла Герцмана — Мельхиор Палуда“. Нарком слушает, прикрыв глаз, погруженный в свои думы»[311].

Как признавался позднее Луначарский, «пьесу „Яд“ в Москве постарались замолчать и сорвать, а теперь, когда она появилась в кино, публика раскупила все билеты предварительной продажи… Это заставляет меня думать, что есть широкая публика, которая очень интересуется моими произведениями. Вот почему мне не хотелось бы, чтобы прекрасный, на мой взгляд, спектакль в Малом театре (имеется в виду пьеса „Бархат и лохмотья“. — С. Д.) признал себя побежденным легкомысленными нападками наших „рецензят“ (выражение Горького)»… Луначарский до конца своих творческих дней находился в эпицентре полемических столкновений, и часто это придавало ему энергии и стойкости, а не уныния.

Однако все равно в 1922 г. во время работы в музеях научно-художественных экспертных комиссий, призванных выявить предметы, «не имеющие музейного значения» и подлежащие реализации для борьбы с голодом, многие художественные ценности изымались из музеев и поступали для продажи. К примеру, в этом году только из Гатчины было изъято 1774 золотых и серебряных предмета, в том числе 22 пуда серебра, а из Царского Села — еще больше — 55 пудов только серебряных изделий. Гохран полнился тогда неимоверным количеством ценностей, однако порядка с учетом, хранением, научным подходом к работе, а то и хищениями, там еще долго не было.

На положении музеев в 1922 г. сказалось резкое ухудшение положения в стране, сокращение им бюджетных выделений, что не позволяло содержать охрану, производить ремонтные работы, выплачивать сотрудникам зарплату. И уловкой для музейщиков стало разрешение часть своих затрат «гасить» реализацией предметов искусства «второстепенного значения» на внутреннем рынке (пока без заграничных продаж). Это называлось тогда иметь «специальные средства» для обеспечения «государственной охраны культурных ценностей». С начала 1924 г. главную роль в начавшемся переделе музейной собственности стало играть Бюро (Комиссия) по учету и реализации Госфондов, которое начало тогда, еще не в широких масштабах, распоряжаться предметами «немузейного значения». Примерно с 1925 г. в Госфонд начнут перемещаться из Эрмитажа, закрытых к тому времени Юсуповского и Шуваловского дворцов и особенно из пригородных дворцов Ленинграда, которые только в 1926 г. выделили для продажи почти 150 тысяч своих экспонатов, огромное количество ценностей. Потом, в 1928–1929 гг., эта работа через созданную контору «Антиквариат» расширится до зарубежного рынка и коснется уже настоящих шедевров музейного наследия страны, что вызовет еще больший отпор Наркомпроса, который станет одной из причин отставки Луначарского.

Конечно же, мероприятия Наркомпроса не могли предотвратить многочисленных фактов варварского отношения к изъятым сокровищам, но часть реликвий удалось спасти, и многие из них до сих пор украшают музейные коллекции. Во многом это заслуга Наркомпроса, где впоследствии под руководством И. Э. Грабаря закипит работа по налаживанию реставрационного дела, которое коснулось многих шедевров русской иконописи, а также научному изучению этого вида искусства, признанного вскоре в мире.

Что же касается итогов кампании по изъятию церковных ценностей, то если первоначально власти планировали собрать их на сумму 5–6 млрд рублей, то в итоге к сентябрю 1922 г. было учтено следующее количество ценностей: золота — около 530 килограммов, серебра — около 384 тонн, жемчуга — 225 килограммов, более 100 000 алмазов, бриллиантов и других камней и более 30 тысяч золотых и серебряных монет. В Москву к тому времени была свезена примерно половина указанного на сумму, по оценке Наркомфина, около 780 млн рублей, что составило менее 5 % от общих поступлений по стране в Фонд помощи голодающим. И хотя из этих сумм производилась закупка хлеба и продовольствия, многие тогда, в том числе в руководстве партии, посчитали проведенную кампанию провальной[321].

Статья Луначарского о роли Наркомпроса в изъятии ценностей была напечатана, когда эта кампания уже пошла на спад, особенно после прокатившихся по стране протестов, в том числе вооруженных, против этих действий и трагических событий в Шуе 15 марта, когда в ходе волнений и столкновений с красноармейцами и милицией погибло от 4 до 6 верующих. Еще 19 марта 1922 г. ЦК разослало на места шифротелеграмму с указанием приостановить проведение изъятия ценностей и сосредоточить силы на подготовительно-разъяснительной агитационной работе. Ленин направил в тот же день письмо Молотову для членов Политбюро с требованием «провести изъятие церковных ценностей самым решительным и самым быстрым образом», «пойти на ряд жестокостей» по отношению к духовенству, не отменять «телеграмму о временной приостановке», а под ее прикрытием еще более усилить натиск, «ни перед чем не останавливаясь»: «Чем большее число представителей реакционного духовенства и реакционной буржуазии удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше. Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать»[322]. В итоге процесса по «Шуйскому делу» было расстреляно 2 священнослужителя и один мирянин, а 16 человек приговорены к различным срокам тюремного заключения.

А. В. Луначарский в рабочем кабинете. 1923. [РГАСПИ]

Ленину вторил Троцкий, который фактически еще с 14 декабря 1921 г. возглавил по решению Политбюро работу так называемой Комиссии по драгоценностям, которая должна была заниматься не только церковными ценностями, но и учетом и сосредоточением всех ценностей, которые еще не попали на баланс Наркомфина. Причем 5 % собранного поступало за участие в кампании армии в распоряжение Реввоенсовета. Позднее, в начале июня 1922 г., решением Совнаркома Троцкий был назначен «ответственным за объединение и ускорение работ по учету, сосредоточению и реализации драгоценностей всех видов в РСФСР». 22 марта Троцкий после письма Ленина предлагал Политбюро: «Арест патриарха и синода признать необходимым… Данные о Шуе опубликовать, виновных шуйских попов и мирян — к трибуналу… коноводов расстрелять. …Печати взять бешеный тон, дав сводку мятежных поповских попыток в Смоленске, Питере… Приступить к изъятию по всей стране»[323].

На фоне «партийных ястребов» Луначарский выглядит голубем. Он не участвует в работе комиссии Троцкого, в которой огромную роль играют именно представители ГПУ, НКВД, Наркомата юстиции и ревтрибуналов. Его привлекают лишь к пропагандистской работе. Так, 22 марта на заседании Антирелигиозной комиссии в Агитпропотделе ЦК под руководством Е. М. Ярославского ему поручается написать при участии П. А. Красикова всего лишь одну листовку «Что такое секурялизация» из 10 намеченных.

Пройдет совсем немного времени, и большевикам придется признавать, что в ходе этой кампании было «наломано слишком много дров». На XIII съезде партии 31 мая 1924 г. по инициативе М. И. Калинина будет принята резолюция «О работе в деревне», в которой появятся такие положения: «Необходимо решительно ликвидировать какие бы то ни было попытки борьбы с религиозными предрассудками мерами административными вроде закрытия церквей, мечетей, синагог, молитвенных домов, костелов и т. п. Антирелигиозная пропаганда в деревне должна носить характер исключительно материалистического объяснения явлений природы и общественной жизни… Особо внимательно необходимо следить за тем, чтобы не оскорблять религиозного чувства верующего, победа над которым может быть достигнута только очень длительной, на годы и десятки лет рассчитанной работой просвещения»[324].

Смерть Ленина и утрата Троцким прежнего влияния не могли не привести к смягчению антирелигиозной истерии в стране, что сказалось в том числе на освобождении патриарха Тихона, выразившего лояльность к Советской власти, прекращении против него уголовного дела, легализации деятельности «тихоновцев» наряду с обновленцами, пытавшимися, но безуспешно, захватить полное управление церковью. Тогда по стране прокатилась волна возвращения обновленческих священников в патриаршую церковь, ведь еще в июле 1922 г. до 70 % приходов пошли за обновленцами.

В духе подобного смягчения, считая антирелигиозную пропаганду частью просветительской работы, в Наркомпросе придумали даже такой принцип, как «безрелигиозное воспитание», которое в методическом письме Наркомпроса 1925 г. трактовалось как отсутствие «грубой» атеистической работы, когда «никакого особенного внедрения антирелигиозности в душу ребенка совершенно не нужно… Надо на место веры в бога ставить веру в науку и машину… Метод воинствующего безбожия должен быть совершенно устранен, надо отказаться от насмешек и издевательства над верой своих отцов».

А. В. Луначарский, Н. К. Крупская и М. Н. Покровский среди деятелей образования. 1920-е гг.

[Из открытых источников]

Любопытная история произошла с циркуляром об изъятии из библиотек ненужных и вредных книг, который был подписан Крупской в 1923 г. К циркуляру был приложен список, составленный комиссией по просмотру литературы, который предписывал исключить из библиотек сочинения Платона и Канта, а также ряд произведений Л. Толстого и П. Кропоткина. Однако после раздавшейся критики в западной прессе Крупская 9 апреля 1924 г. в «Правде» оправдывалась, что этот список был приложен к циркуляру без ее ведома и что она, ознакомившись с ним, сразу его аннулировала. Крупская признала, что «философы-идеалисты» для крестьян и пролетариев «совсем безразличны», что Толстой и Кропоткин с их проповедями «бессильны» и запрещать «их нет смысла». В начале и середине 1920-х гг. согласно инструкциям Главполитпросвета и Главлита в массовых библиотеках разрешали оставлять основные вероучительные книги: Библию, Евангелие, Коран, в крупных и научных библиотеках разрешалось оставлять «капитальные книги по истории религии и церкви, богословские сочинения». Не подлежали тогда изъятию немарксистские издания по истории философии, сочинения философов и т. д.

Однако многое стало меняться к 1927–1928 гг., когда чистки библиотек стали приобретать массовый порядок. В эти годы воинствующие атеисты возобновили нападки на принцип «безрелигиозного воспитания». Стрелы при этом часто сыпались именно против Луначарского, который якобы не только проводил ошибочную политику в школе, но и от имени государства брал под охрану памятники церковной старины, наводнил свое ведомство чуждыми элементами вроде П. А. Флоренского, работавшего научным сотрудников в Троице-Сергиевой лавре. Один из делегатов XIV Всероссийского съезда Советов, критикуя Рыкова и Луначарского, говорил: «Есть у нас еще одно богоугодное заведение — это музей. Вот где накопилось всякого отброса! Здесь много бывших людей, тут всякие дворянчики, монашки, попы и т. д. Суздаль у нас полна церквами. Нужно было бы колокола поснимать и перелить… а тут не позволяют, потому что они „исторические“»[325].

Центральный совет Союза безбожников в октябре 1928 г. ругал Луначарского за его выступление на юбилейном вечере в Яснополянской школе, где он допустил примиренчество с религией. В журнале «Безбожник у станка» (1928. № 1) появилась карикатура М. Черемных, на которой Луначарский был изображен рядом с Толстым, который говорит ему:

Браво, товарищи, браво…Какой вы симпатичный, право.Спаси ХристосВаш Наркомпрос.

Антирелигиозная истерия в стране нарастала, и наркому пришлось признать положения «безрелигиозного воспитания» устаревшими. Он призвал «перейти в наступление более решительное», включая «устранение всех верующих учителей», и «более напористые методы борьбы с религией». При Наркомпросе под председательством его главы создается Комиссия по борьбе с религией. Правда, и в это время нарком считает неприемлемыми «прямые силовые методы»: «Когда в некоторых случаях слишком бестактно закрывали церкви, когда нерелигиозное меньшинство шло на религиозное большинство, тогда из этого ничего хорошего не выходило».

Заметим, что Луначарский и прежде не уклонялся от атеистической работы: читал лекции для инструкторов политпросвета «Введение в историю религии» (1923), публиковал статьи, выпускал массовые брошюры, помогал редакции газеты «Безбожник». При ней в августе 1924 г. было создано Общество друзей газеты, преобразованное потом в Союз безбожников. Луначарский не только выступал на его съездах, но и написал для него «Гимн безбожников» («Песнь атеистов», музыка В. И. Анпилогова). Приведем его фрагмент:

Мы б воевали, атеисты,Как против княжеских дворцов,Против святых, против пречистой,Против крестов, против творцов.И был бы наш поход неистов,Поход активных атеистов,Наш гордый гимн звучи, звучи,Как меч о вражии мечи.

Важную роль в антирелигиозной работе играли в то время публичные диспуты с представителями различных церковных организаций. Широко известными стали диспуты Луначарского с одним из лидеров обновленцев протоиереем Александром Введенским, которые вызывали неподдельный ажиотаж у публики в силу безусловных способностей обоих ораторов, а затем печатались в виде брошюр: «Христианство или коммунизм» (1926), «Личность Христа в современной науке и литературе» (1928).

Введенский был довольно известным среди петроградской паствы священником, приближенным к митрополиту Вениамину (Казанскому), и с самого начала кампании по изъятию церковных ценностей он выступил в ее поддержку, высказавшись за проведение «демократических реформ» в церкви, которые вылились в итоге в обновленчество, в создание «Живой церкви», Союза общин древлеапостольской церкви и других организаций. Затевался переход власти от патриарха Тихона в так называемое Высшее церковное управление, с проведением обновленческого Второго Поместного собора, объявлением о лишении сана и монашества патриарха, перетягиванием к себе от «тихоновской» церкви верующих.

Введенский был членом обновленческого Священного Синода до его самороспуска в 1935 г., а в 1941 г. даже присвоил себе звание патриарха. Имел трех жен и восемь детей. Диспуты со «священником-авантюристом» выглядят как поддержка наркомом обновленчества. Как свидетельствовал А. Левитин-Краснов, тогда между наркомом и митрополитом-обновленцем существовали своеобразные «полуиронические-полуприятельские» отношения: «Была область, где идейные враги становились союзниками — гонорары от диспутов делились пополам, в это время они собирались совместно издать отдельной книгой стенограмму двух диспутов. Деловые вопросы обсуждались у Луначарского за ужином после диспута. Хозяйка дома Наталия Александровна Розенель была очаровательно любезна с А. И. Введенским, и вино подавалось к столу изысканное, заграничное». Во время одного шутливого разговора при обсуждении Айседоры Дункан, от которой А. И. Введенский был без ума, в то время как Луначарский, сторонник классического балета, относился к ней скептически, хотя и помогал всячески ее работе в Советской России, нарком сострил: «Я не принадлежу к обновленцам, и в балете я „тихоновец“, и не могу присоединиться к вашим восторгам»[326].

А. В. Луначарский на «красных крестинах». 1920-е гг.

[РГАКФД]

Такие диспуты, ставшие популярными именно с подачи наркома, имели и еще одну цель: они своеобразно демонстрировали наличие в стране «свободы слова и религиозных взглядов». Однажды на вопрос из зала, «можно ли совершенно свободно выражать на диспутах свое мнение, хотя бы оно не согласовывалось с коммунистическим, и не угрожает ли это опасностью попасть в тюрьму», Луначарский ответил: «В Республике установлена полная свобода религиозных убеждений, и если бы кто-то подвергся аресту за выраженные им на диспуте мнения, то я потребовал бы его немедленного освобождения, иначе я вышел бы из Совета народных комиссаров»[327]. Правда, в 1929 г., в период «великого перелома», такие диспуты были запрещены, причем только из-за замены в Конституции РСФСР на XIV Всероссийском съезде Советов в мае этого года фразы о «свободе религиозной и антирелигиозной пропаганды» на «свободу религиозных исповеданий и антирелигиозной пропаганды». Теперь церковь могли изобличать атеисты, а церковь не имела права критиковать атеизм.

На этом съезде с выпадами против церкви выступили Рыков и Луначарский. И это при том, что они, пожалуй, были последними партийными деятелями, публично предостерегавшими от «резких административных мер без предварительной антирелигиозной пропаганды»: «Мы должны стараться закрывать церкви, но только предварительно подготовив общественное мнение». Однако раскручивание маховика антицерковной политики было уже не остановить. Именно с лета 1929 г. на местах началось массовое закрытие церквей: если в 1928 г. было закрыто 534 церкви, то в 1929 г. — 1119[328].

2 марта 1921 г. нарком участвовал в заседании Малого Совнаркома, рассматривавшего его ходатайство «о распространении установленного для ученых и писателей в определенном размере пайка» на «нуждающихся родственников замечательных деятелей русской культуры». Это предложение было поддержано, и Луначарскому удалось в дальнейшем помогать многим родственникам писателей. К примеру, 15 июля 1921 г. своим обращением в СНК нарком добился помощи сыну писателя Щедрина К. М. Салтыкову. «По примеру того, как было сделано для внучки Пушкина и некоторых других лиц в том же положении, прошу Совет Народных Комиссаров установить для К. М. Салтыкова вне всякой очереди двойной академический паек (для него и его супруги). Распорядиться о предоставлении ему квартиры в Москве и установить для него и его супруги усиленную пенсию»[329].

О том, как менялось отношение к наркому в писательской среде, свидетельствует трансформация взглядов Марины Цветаевой. В июле 1919 г. она участвовала во Дворце искусств в вечере поэтов в присутствии Луначарского и, как она сама писала, «избрала вещь подспудно антисоветскую („Так вам и надо за тройную мощь! / Свободы, Равенства и Братства“ и др.), рада, что это „в лицо комиссару“, хотела бы Ленину, „всей Лубянке“. Гонорара „публично“ не взяла — „я на свои 60 р. пойду у Иверской поставлю свечку за окончание строя, при котором так оценивается труд“ — 60 р., на 3 ф(унта) картофеля». Пройдет полгода, и в декабре 1920 г. она уже напишет М. Волошину: «Луначарский — всем говори! — чудесен. Настоящий рыцарь и человек»[330].

Цветаева даже посвятила Луначарскому стихотворение. Несмотря на разницу во взглядах («Твои знамена не мои! / Врозь наши головы»; «Мы не на двух концах земли — / На двух созвездиях»), поэтесса признала родственность душ:

А в ноябре 1921 г. в Кремле Луначарский примет Цветаеву и сопровождающего драматурга В. М. Волькенштейна по вопросу о помощи писателям в Крыму. И Цветаева так опишет эту встречу в письме М. Волошину от 13 ноября 1921 г.: «Ласковые глаза: „Вы о голодающих Крыма? Все сделаю!“ Я, вдохновенным шипом: „Вы очень добры“. — „Пишите, пишите, все сделаю!“ Я, в упоении: „Вы ангельски добры!“ — „Имена, адреса, в чем нуждаются, ничего не забудьте — и будьте спокойны, все будет сделано!“ Я, беря его обе руки, самозабвенно: „Вы царственно добры!“… Ласков, как сибирский кот (не сибирский ли?), люблю нежно. Говорила с ним первый раз»[331]. Кстати, с благодарственными письмами о делах наркома не раз обращался к нему и сам Волошин, прежде всего потому, что нарком подписал и направил в Коктебель удостоверение Волошину на устроенный им дом отдыха для писателей, художников, ученых и созданную при нем литературно-живописную мастерскую. Тогда же поэтесса С. Я. Парнок сообщала Луначарскому, что узнала от Цветаевой о его «исключительно рыцарском отношении к поэтам».

Трудно найти значимого писателя той поры, кто не отзывался бы о наркоме положительно и кому нарком в той или иной степени не помогал бы. Пожалуй, наиболее близкими были отношения Луначарского с Маяковским. В мае 1921 г. поэт иронически надписал ему свою поэму «150 000 000»: «Канцлеру — слесарь. Анатолию Васильевичу Луначарскому. В. Маяковский». Эта надпись была сделана под впечатлением названия драмы Луначарского «Слесарь и канцлер», которая шла в театре бывшего Корша в Москве и многих городах страны.

А за два месяца до того Луначарский в интервью «радио для Наркоминдела» заявил: «Что касается писателей непролетарского происхождения, то здесь очень резко определились черты крупнейшего руководителя футуристической русской литературы Маяковского, давшего несколько чрезвычайно сильных произведений, находящихся в полном созвучии с эпохой». Луначарский фактически отстоял пьесу Маяковского «Мистерия-буфф», которая была сначала запрещена. В письме от 30 июня 1921 г. в Главполитпросвет, в Московский Совет и в ЦК РКП нарком отмечал, что «у некоторых наших товарищей есть цензурный зуд, который особенно широко разыгрывается, когда дело идет не о старой пьесе, а о первых попытках создания коммунистического театра»[332].

Однажды, 1 мая 1922 г., после диспута в Политехническом музее состоялся «торжественный прием» наркома Луначарского на квартире Л. Ю. и О. М. Брик в присутствии В. Маяковского, В. Хлебникова, Б. Пастернака, В. Каменского, Н. Асеева, А. Крученых. Участвуя в спорах о футуризме и творчестве Маяковского, нарком заявил тогда, что «в этой комнате сейчас собрано все наиболее яркое и певучее нашего поколения». По воспоминаниям Р. Райт-Ковалевой, «Луначарский полушутя говорил, что Маяковский собирает футуристов, как Робин-Гуд — шайку разбойников, а Брик — монах при разбойниках, который дает им отпущение грехов».

Луначарский ничуть не заигрывал с Маяковским, часто высказывая ему в лицо претензии и советы. Так, 27 марта 1923 г., имея в виду поэму «Про это», нарком писал поэту: «Мне кажется, что перед прочтением такой великолепной вещи можно уже и не становится на руки и не дрыгать ногами в воздухе. Эти маленькие гримасы, которые были милы, когда вы были поэтическим младенцем, плохо идут к вашему возмужалому и серьезному лицу. Предоставьте их окончательно Шершеневичу». И такая критика действовала. Со своей стороны Маяковский придумывал даже о наркоме «новые словечки». Так, в стихотворении о грядущей победе индейцев Америки «Свидетельствую» (1926) он афористично обыграл фамилию своего благодетеля: «Тишь // да гладь // да божья благодать — // сплошное луначарство».

В октябре 1924 г. Луначарский пригласил к себе на квартиру многих деятелей культуры, в том числе Маяковского, который прочитал свою поэму «Владимир Ильич Ленин», и та заставила наркома прослезиться. В этом году Луначарский организовал заграничную поездку Маяковского с рассылкой полпредам СССР просьбы «оказывать всяческое содействие поэту Маяковскому, человеку вполне своему для нас, который едет за границу в качестве корреспондента и для литературной работы»[333].

Очень показательна история помощи наркома писателю Ивану Шмелеву, который в начале 1921 г. обратился к нему с просьбой вызволить из ВЧК его арестованного в Крыму сына Сергея, бывшего подпоручика артиллерии, служившего у белых и попавшего в массовый плен. Наркому удалось не только самому связаться по этому поводу с местным ревкомом, но и добиться туда следующей телеграммы М. И. Калинина: «Из Москвы — Кремля. Симферополь, Ревком. Прошу оказать покровительство писателям Треневу, Шмелеву, Ценскому, Елпатьевскому. В случае наличия дела против кого-либо из них — переслать в Москву. Председатель ЦИК Калинин. Народный комиссар по просвещению Луначарский». Более того, нарком добился также прямого распоряжения об отмене расстрела от Ленина. Однако — тщетно. 15 марта нарком получил из Симферополя письмо Шмелева с благодарностью за отзывчивость и помощь: «Я получил и первую Вашу телеграмму-извещение и копию телеграммы Ревкому. Эта последняя за подписями председателя ВЦИК и Вашей может очень помочь мне в деле отыскания следов сына»… Но уже 27 марта в новом письме писателя сообщалось: «Благодарю Вас за отзывчивость и заботу о нас, писателях, за внимание ко мне, к моему горю. Покровительство к горю моему пришло поздно. Моего единственного невинного, больного сына расстреляли».

Позднее Луначарский сообщал об этой истории Калинину, прося его разобраться с виновными в расстреле и помочь писателю с квартирой в Москве: «Посоветуйте, Михаил Иванович, может быть, Вы распорядитесь через ВЦИК расследовать дело. Думаете ли Вы также, что Шмелева действительно следует вызвать в Москву. Академический паек мы ему дадим. Вот только с квартирами у нас очень скверно… Что скажете?..» Последующими усилиями Луначарского Шмелев все-таки переехал в Москву, но уже тогда задумался об эмиграции. За границу он уедет в 1922 г. не без содействия наркома, который не мог не догадываться о настроениях писателя и его отношении к большевистской власти.

Важно отметить, что Луначарский не просто «безмолвно помогал» писателям, а часто выступал критиком их произведений как один из самых плодовитых мастеров литературной критики того времени. И эта часть его наследия еще далеко не изучена, хотя в советское время и была выпущена самая крупная работа на эту тему — книга Н. А. Трифонова «Луначарский и советская литература» (М., 1974). Как следует из библиографического издания, с 1902 по 1933 г. было опубликовано 1529 публикаций Луначарского по вопросам литературы и искусства, а если добавить сюда публикации в последующие годы, то их общее количество возрастет примерно до 1700. При этом указывалось, что русскому и зарубежному театру и драматургии Луначарский посвятил более 500 статей, более 100 статей им было посвящено музыке и примерно столько же изобразительному искусству[334].

Луначарский не только по-товарищески критиковал писателей и поэтов, но и старался направить их на путь истинный, как это было, к примеру, с Сергеем Есениным, который позднее, несмотря на сопротивление и протесты своих «товарищей», под влиянием наркома заявит о выходе в августе 1924 г. из группы имажинистов. А в апреле 1921 г. Луначарский направит в «Известия» письмо, в котором сообщит о своем отказе от звания почетного председателя Всероссийского союза поэтов, поскольку союз не протестовал против издания книги имажинистов С. Есенина, А. Мариенгофа и В. Шершеневича «Золотой кипяток», представляющей собой «злостное надругательство и над собственным дарованием, и над человечностью, и над современной Россией»[335].

Имажинисты пытались после этой критики нападать в печати на наркома, но тот спокойно и уверенно ответил им в сентябре 1921 г., что «считает себя вправе высказывать какие угодно суждения о каких угодно поэтах или группах их» и «ни в какой публичной дискуссии… участвовать не желает». Он заявил, что «не имеет права высылать не нравящихся ему поэтов за пределы России, а… если бы и имел это право, то не пользовался бы им. Публика сама скоро разберется в той огромной примеси клоунского крика и шарлатанства, которая губит имажинизм… и от которой, вероятно, вскоре отделаются действительно талантливые члены „банды“»[336].

Есенин именно в это время писал в дарственной надписи на книге «Троерядница»: «Анатолию Васильевичу Луначарскому. С признанием и уважением. Вождь имажинизма С. Есенин». В 1921 г. Луначарский помог Айседоре Дункан переехать в Москву и открыть известную школу танца для девочек, и это именно он, поддержав союз Дункан и Есенина, «пробил» им разрешение выехать в длительную поездку за границу, а после возвращения поэта в Россию не раз пытался спасти его от навалившихся на него уголовных дел.

Подобное «попечительство» над деятелями культуры было для наркома не редким. Так было, к примеру, и с Мейерхольдом, который был слишком склонен к «левизне» и не один раз подпадал под огонь критики наркома. В 1921 г., назначая его на должность заместителя заведующего театральным отделом Наркомпроса, Луначарский мог резко высказываться о его «экспериментах»: «Его окружили частью горлопаны, частью люди, страдавшие в то время корью „левизны“ до умопомрачения, в результате чего пришлось этот немножко карикатурный „Октябрь“ пресечь, как можно скорее»[337].

А. В. Луначарский и Д. Бедный. 1920-е гг.

[Из открытых источников]

В июле 1922 г. Луначарский в письме к управляющей Московскими гостеатрами Е. К. Малиновской высказался «за оставление за Мейерхольдом помещения театра Зон»: «Я никогда не простил бы себе, если бы кто-нибудь имел право упрекнуть меня, что я тому или другому талантливому человеку сознательно пересек пути к творчеству, на основании того, что оно мне не особенно нравилось, или на основании того, что ценою его художественной смерти я мог бы дать жизнь кому-то другому… Но произнести заклание Мейерхольда… это все-таки вещь ни с чем не сообразная». И в дальнейшем Луначарский продолжал «спасать» от всевозможных напастей именитого режиссера.

Когда поэт Николай Асеев подарил наркому свою книгу «Совет ветров» с надписью: Луначарскому, умеющему «прослышать сквозь толстые стены комиссариата ритм бьющейся жизни», нарком порекомендовал поэту: «Ради всего святого, не давайте себя втянуть ни в какую гастевщину, ни в какую бриковщину, ни даже в маяковщину». А в ноябре 1924 г. наркому удалось отстоять пьесу А. Белого «Петербург», которая была запрещена к постановке Главреперткомом. И убедил он своих оппонентов необходимостью открытости в вопросах литературно-театральной политики: «Белый принес бы гораздо больше пользы, чем вреда, заняв своеобразную, но в корне, в конце концов, дружескую к нам позицию и дав возможность производить критику этой позиции не в недрах цензорских кабинетов, а публично перед всеми. Ведь не бояться же нам в самом деле Белого в такой публично поставленной дискуссии. Вот те соображения, которые заставляют меня высказаться против запрещения „Петербурга“»[338].

Нарком долгое время находился в гуще писательских баталий, активно участвуя во многих писательских организациях, которые, как грибы, распространились в период НЭПа, когда было зарегистрировано более 100 объединений, союзов, групп и коллективов писателей: от самых крупных вроде ВАППа, РАППа, Пролеткульта, «Кузницы», ОБЭРИУТ, Союза поэтов и имажинистов, Союза драматургов до объединений по месту их регистрации — Дом печати, Дворец искусств, Дом литераторов, Книжная лавка писателей. И со многими этими организациями наркому приходилось постоянно взаимодействовать, в какие-то он входил в качестве одного из руководителей. Так, нарком с 1924 г. долгое время был бессменным руководителем Международного бюро связи пролетарской литературы (МБПЛ), которое потом превратилось в Международную организацию революционных писателей (МОРП). И именно под его председательством состоялась в 1927 г. первая Международная конференция пролетарских и революционных писателей.

При этом Луначарский начиная с 1922 года принимал самое активное участие в выработке партийной и государственной политики в области литературы и театра в новых условиях НЭПа, когда решался главный вопрос: по какому пути пойдет советское искусство — по пути преимущественно «пролетарского» искусства с «левацкими» установками или по пути свободы различных направлений с сохранением «реализма» как основы творчества? «Нельзя запретить то, что прекрасно, — писал он в 1923 г. — Это главным образом относится к тем случаям, когда речь идет о произведениях искусства, не соответствующих целям нашей агитации, но тем не менее правдиво отражающих действительность и проникнутых революционными тенденциями, то есть с той или иной степенью полезных в агитационном смысле; их следует непременно „поддерживать“».

На письме сталинской резолюции нет, но на его машинописной копии есть рукописная пометка «ПБ. Архив Сталина» с подписью заведующего бюро Секретариата ЦК Л. З. Мехлиса. Это значит, что письмо размножалось и, вероятнее всего, обсуждалось тогда в узком кругу руководителей партии. Оно могло повлиять на решение Сталина подготовить закрытое письмо местным партийным организациям с разъяснением сущности разногласий в верхушке партии. Оно было принято 26 апреля 1925 г. пленумом ЦК РКП(б), подведшим итоги внутрипартийной дискуссии, которая развернулась по поводу статьи Троцкого «Уроки Октября». Если Луначарский не понимал происходившего в партии, то что тогда понимали рядовые члены партии?

Признание Луначарским Сталина в роли «нового вождя» и готовность «искренне» исполнять его поручения генсек учел и публично критиковать наркома перестал. В текущих же вопросах по большей части поддерживал. Так, 1 мая 1925 г. нарком отправил генсеку телефонограмму относительно переезда в Ленинград Литературного и Педагогического институтов: «Т. Шверник требует выезда, Вы обещали дать ответ еще 2 дня тому назад. Прошу сообщить его т. т. Швернику и Ходорковскому». В тот же день в письме Н. М. Швернику, занимавшему тогда пост наркома Рабоче-крестьянской инспекции, Луначарский сообщил, что он едет в Харьков, но будет добиваться ответа Политбюро по этому вопросу: «Запросите ответ т. Сталина со своей стороны»[348]. Сталин Луначарского поддержал, хотя и не в полной мере.

А чего стоит история со 100-летием Большого театра… Генсек тогда рекомендовал присвоить звания заслуженных артистов дирижеру Н. Голованову, певицам Н. Обуховой и К. Держинской. Луначарский идею поддержал, но должен был согласовать ее с председателем ЦК Всероссийского профсоюза работников искусств Ю. М. Славинским — своим давним оппонентом. Тот выступил против, так что нарком вынужден был сообщить Сталину, что лишен возможности выполнить пожелание, которому лично сочувствует. При этом Луначарский направил Сталину письмо-ответ Славинского.

Письмо А. В. Луначарского И. В. Сталину по поводу присвоения звания заслуженного артиста СССР артистам Большого театра

Интересен ответ Сталина: «Уважаемый тов. Луначарский! В делах искусства, сами знаете, я не силен, и сказать что-либо решающее в этой области не смею. Я думаю и продолжаю думать, что Россия ничего не потеряла бы, если бы было присвоено звание „заслуженных“ в числе многих других еще трем безусловно способным работникам искусства. Но, так как профсоюз возражает, то было бы неуместно настаивать на „присвоении“. С ком. приветом. И. Сталин». К письму была сделана приписка: «Вполне присоединяюсь. М. Томский»[349].

Ответ И. В. Сталина на письмо А. В. Луначарского о присвоении почетного звания артистам Большого театра. 25 февраля 1925 г.

[РГАСПИ]

Продолжалась борьба Луначарского за спасение театров. На заседании Политбюро 25 июня 1925 г. была создана комиссия о театрах в составе. Рыкова, Калинина, Сокольникова и Луначарского, и 2 июля после доклада от имени этой комиссии Политбюро приняло постановление «Об академических театрах»: «а) Учитывая необходимость крупных затрат, связанных с переводом академических театров на консервацию, считать целесообразным дальнейшее их функционирование даже при условии государственной дотации, с тем, однако, чтобы эта дотация не превосходила средств, которые понадобились бы на случай консервации наиболее убыточных театров. Поручить СНК РСФСР для достижения наименьшей убыточности не останавливаться перед сокращением трупп академических театров. б) Балетный театр в Ленинграде к предстоящему сезону закрыть».

Луначарского решение по Ленинградскому балету не удовлетворило, и он, «подняв общественность», все же добился благоприятного постановления Политбюро 3 сентября: «Ввиду установления того, что роспуск балетной труппы не даст экономии, отменить решение Политбюро от 2.VII с.г. о закрытии балетного театра в Ленинграде»[350].

О положении Луначарского в партийной элите после смерти Ленина многое говорит история с долгим «вымаливанием» им заграничной поездки. В его личном фонде в РГАСПИ остались документальные свидетельства тех «унижений и просьб», которые ему пришлось испытать, чтобы получить возможность выехать ненадолго в Европу. 30 января 1925 г. он направил «секретное», «личное» письмо «дорогому товарищу» Сталину, в Секретариат и ЦК партии, в котором констатировал, что он уже 7 лет никуда не выезжал, оказался оторванным от «западноевропейской культурной жизни», отстал от зарубежной «педагогической мысли».

Нарком рассчитывал за границей «оживить отношения» с «высокоталантливыми людьми» типа Прокофьева и Стравинского, которые «не враждебны по отношению к нам», он считал необходимым побудить к возвращению или посещению Советской России «выдающихся людей, держащихся далеко от нас по недоразумению и неопределенному страху». Нарком сообщил также о проблемах со здоровьем «на сердечной почве», что хочет обследоваться, так как в последнее время недолго лечился только в Боржоми. Он просил отпустить его на полтора месяца в Германию, Францию и Италию с финансовым содержанием, «не нанося ущерба моему достоинству как члену правительства», без секретаря, но с женой, которая «недурно владеет французским и немецким языками». Нарком сообщил, что он получил приглашение «официально открыть русский павильон» выставки в Париже, которое прислал ему с поддержкой Г. В. Чичерина полпред СССР во Франции Л. Б. Красин[351].

Еще одно письмо по этому поводу нарком направил в ЦК 5 марта 1925 г.: «Моей заграничной поездке я очень просил бы придать характер командировки, а не отпуска, тем более, что мне придется проделать заграницей весьма серьезную работу, как по изучению различных сторон культуры, так и по осуществлению уже отчасти начавшихся связей всевозможных культурных сил Западной Европы с нами»[352]. Однако наркому в поездке отказали. Тот сообщил об этом Красину, который написал 6 апреля, что «это большой удар тем планам, которые у нас намечались в области культурного сближения с Францией… Ваши выступления здесь могли бы сильно содействовать благоприятному изменению общей атмосферы». Луначарский переслал Сталину и заведующему Агитпропотделом ЦК С. И. Сырцову это письмо, а также еще одну шифротелеграмму Красина: «Крайне сожалею о Вашем неприезде. Убедительно прошу пересмотреть решение. Ваше личное участие имело бы большое значение для общих наших задач»[353]. Однако это не помогло.

Обращение А. В. Луначарского в ЦК РКП(б) с просьбой о разрешении ему первой после 1917 г. заграничной поездки. 3 октября 1925 г. Машинописная копия.

[РГАСПИ]

3 октября Луначарский, получив право на отпуск, снова обращается в ЦК с просьбой о командировке: «Первым основанием для этого является состояние моего здоровья: усиливаются симптомы артрита, наблюдается расширение сердца и аорты… Еще важнее однако для меня ориентироваться сколько-нибудь в европейской культуре. Я уже 8 лет оторван от европейской культуры. За это время почти все народные комиссары перебывали за границей. Между тем, культурная работа, которую я веду, особенно тесно связана со всеми проявлениями в культурной жизни в других странах». Нарком упомянул также, что «в свое время Зиновьев говорил о полезности визита к Горькому», и снова напомнил о необходимости выделения ему валюты на поездку, в том числе для приобретения книг. 15 октября наркому, у которого уже начался отпуск, пришлось опять просить ЦК ускорить решение вопроса, ведь «я до сих пор не имею ответа»[354].

На этот раз Сталин и Политбюро наконец-то вняли мольбам наркома, который действительно выглядел в этой истории по сравнению с другими вождями партии «белой вороной». Видимо, свою роль сыграло и то, что 23 ноября 1925 г. Луначарскому исполнялось 50 лет.

Поездка Луначарского оказалась поистине триумфальной. На свой юбилей нарком сделал доклад в Бетховенском зале Берлина, где собралось до тысячи человек, чтобы послушать «одного из самых выдающихся людей новой культурной России». Как вспоминала жена наркома, «после этого доклада началось то, что немецкие газеты называли „Неделя Луначарского“: пресс-конференции у Анатолия Васильевича, прием в рейхстаге, в министерствах иностранных дел, просвещения, выступления Луначарского в Обществе друзей Советского Союза, в Обществе изучения Восточной Европы, в профсоюзе работников искусств, доклады для советской колонии, сотрудников полпредства и торгпредства и т. д.»[355].

27 ноября в Берлинском народном театре «Фольксбюне» с триумфом прошла премьера спектакля «Освобожденный Дон Кихот» в переводе И. Готца и в постановке Ф. Голля. Нарком встретился в Берлине с немецкими учеными и деятелями культуры, познакомился с Р. Тагором и пригласил его посетить СССР. Попутно отметим, что уже к 1925 г. драматургическое творчество наркома было признано за границей, о чем он сам сообщал читателям: «В феврале месяце 1927 г. в драматическом театре в Токио поставлен был „Освобожденный Дон Кихот“». Пьеса прошла 3 раза с большим успехом. В Штеттине в городском театре поставлена пьеса «Медвежья свадьба» с выдающимся успехом и продолжает идти на этой сцене. «Освобожденный Дон Кихот», имевший выдающийся успех в берлинском театре «Фольксбюне», в настоящее время идет в нескольких провинциальных театрах. Кроме того, Амстердамский государственный театр подписал с переводчиком Винсом договор о постановке «Освобожденного Дон Кихота» на голландском языке в будущем театральном сезоне. Этот же театр ведет переговоры с автором и с переводчиком относительно постановки «Медвежьей свадьбы»[356].

В Париже в конце 1925 года повторилась та же картина, разве что без театральных постановок. Нарком познакомился с Анри Барбюсом, встретился с министром просвещения Франции физиком М. Кюри и историком А. Оларом, посещал театры и выставки. Затем он с женой три недели отдыхал на юге Франции. По дороге домой в Риге нарком заявил, что он возвращается в Россию с убеждением, «что мы идем не в хвосте, а во главе Европы»[357]. Позднее Луначарский опубликовал три «Письма из Берлина» и пять «Писем из Парижа», которые были объединены в книгу «Письма с Запада» (М.—Л., 1927), рисующую картину культурной жизни Европы в то время.

После возвращения из-за границы «посыпались поздравления» и состоялось несколько чествований наркома в связи с его 50-летием. Многих превзошел в красноречии Мейерхольд: «Сегодня приветствуем вестника величайшего Возрождения, носителя неисчерпаемой эрудиции, непревзойденного оратора, неутомимого работника над развитием марксистской теории искусства, самоотверженного пионера в области создания революционной драматургии, отзывчивого человека, Перикла советских Афин: Анатолия Васильевича Луначарского». Калинин телеграфировал юбиляру: «От всей души желаю Вам еще много, много лет работать: с таким же успехом, как Вы работали до сих пор».

В Российской государственной академии художественных наук (ГАХН) торжественным заседанием и выставкой отметили и 30-летие литературной деятельности юбиляра. Устроители подсчитали, что с 1905 по 1925 г. им было издано 122 книги, которые разошлись тиражом 1 200 000 экземпляров. В своей речи Луначарский заявил о приверженности прежним убеждениям: «Я думал и думаю, что марксизм — не только наука, но и религия, но религия без бога, религия труда и борьбы»[358]. Малый театр к юбилею наркома представил спектакль, включавший сцены из его пьес «Оливер Кромвель», «Герцог», «Освобожденный Дон Кихот», «Поджигатели» и «Медвежья свадьба». Автору устроили шумную овацию.

А вскоре умер Дзержинский. В некрологе, опубликованном «Вечерней Москвой» 21 июля 1926 г., нарком писал об ушедшем соратнике: «Если Дзержинский жарко ненавидел, если он карал, как молния, если имя его бросало в дрожь врагов, то это потому, что он был грозен во имя любви. Революция верила в Дзержинского… Революция, партия, государство потеряли героического, мудрого разностороннего деятеля».

В следующее двухмесячное турне в Берлин и Париж с заездом в Варшаву Луначарский выехал через год. В день отъезда, 11 мая 1927 г., он направил Рыкову довольно странное письмо: «Дорогой Алексей Иванович! В день отъезда за границу пишу Вам на всякий случай. Если бы со мной случилось несчастье, не оставьте без поддержки моих близких: сына Анатолия, дочь Иру и тещу М. К. Сац. С ком. приветом и глубоким почтением. А. Луначарский»[359]. Видимо, состояние здоровья действительно внушало ему опасения.

Слава богу, все обошлось. Луначарский с прежним успехом выступал, давал интервью, посещал выставки, в том числе «Русские художники в Берлине» с работами Малевича и Маяковского, писал статьи о новинках театральной и художественной жизни Европы (15 статей-писем были объединены потом в «Путевые очерки»), встречался с выдающимися деятелями культуры. Он пригласил посетить Россию А. Барбюса, договаривался о создании Русско-немецкого общества кинематографии и гастролях Берлинской оперы в Москве. Долгий разговор с С. П. Дягилевым в Париже вылился в статью «Развлекатель позолоченной толпы». Он отдал должное ему как «выдающемуся организатору, человеку большого вкуса и большой художественной культуры», однако закончил вполне в пролетарском духе: «Первоначальные успехи во имя „больших сезонов“ в Париже как бы приковали Дягилева к лишенной корней, праздной, шатающейся по миру в поисках за острыми развлечениями толпе. Это та позолоченная чернь, которую всегда глубоко ненавидели все великие художники»[360].

Казалось, культурная работа приносит свои плоды: в ноябре 1927 г. Луначарский стал свидетелем грандиозного праздника в Берлине, посвященного 10-летию Великого Октября. Программа включала массовую демонстрацию по улицам города, его речь в театре Пискатора перед собранием двух тысяч студентов, в том числе приехавших из СССР, торжественный прием, устроенный посольством СССР. По возвращении наркома в Россию коллегия Наркомпроса 14 ноября чествовала его на торжественном заседании в Московской консерватории в связи с 10-летием пребывания на посту, в Ленинграде в эти же дни шел торжественный спектакль в честь «десятилетия Луначарского».

На главный вопрос о соотношении между различными группами писателей резолюция ответила так: «Гегемонии пролетарских писателей еще нет, и партия должна помочь этим писателям заработать себе историческое право на эту гегемонию. Крестьянские писатели должны встречать дружеский прием и пользоваться нашей безусловной поддержкой. Задача состоит в том, чтобы переводить их растущие кадры на рельсы пролетарской идеологии, отнюдь, однако, не вытравляя из их творчества крестьянских литературно-художественных образов, которые и являются необходимой предпосылкой для влияния на крестьянство…

По отношению к „попутчикам“ необходимо иметь в виду: 1) их дифференцированность; 2) значение многих из них как квалифицированных „специалистов“ литературной техники; 3) наличность колебаний среди этого слоя писателей. Общей директивой должна здесь быть директива тактичного и бережного отношения к ним, т. е. такого подхода, который обеспечивал бы все условия для возможно более быстрого их перехода на сторону коммунистической идеологии. Отсеивая антипролетарские и антиреволюционные элементы (теперь крайне незначительные), борясь с формирующейся идеологией новой буржуазии среди части „попутчиков“ сменовеховского толка, партия должна терпимо относиться к промежуточным идеологическим формам».

В резолюции ставилась задача «предупреждать всеми средствами проявление комчванства» среди пролетарских писателей как «самого губительного явления», «всячески бороться против легкомысленного и пренебрежительного отношения к старому культурному наследству», а равно и к специалистам художественного слова, «бороться против попыток чисто оранжерейной „пролетарской“ литературы». Литературная критика должна была «обнаруживать величайший такт, осторожность, терпимость по отношению ко всем тем литературным прослойкам, которые могут пойти с пролетариатом и пойдут с ним». Ей следовало «изгнать из своего обихода тон литературной команды».

Относительно разных групп и группировок в литературном процессе резолюция однозначно утверждала, что партия «в целом отнюдь не может связать себя приверженностью к какому-либо направлению в области литературной формы. Руководя литературой в целом, партия так же мало может поддерживать какую-либо одну фракцию литературы… Поэтому партия должна высказываться за свободное соревнование различных группировок и течений в данной области. Всякое иное решение вопроса было бы казенно-бюрократическим псевдорешением. Точно так же недопустима декретом или партийным постановлением легализованная монополия на литературно-издательское дело какой-либо группы или литературной организации. Поддерживая материально и морально пролетарскую и пролетарско-крестьянскую литературу, помогая „попутчикам“ и т. д., партия не может предоставить монополии какой-либо из групп, даже самой пролетарской по своему идейному содержанию: это значило бы загубить пролетарскую литературу прежде всего».

Завершалась резолюция, содержавшая 16 пунктов, тезисом о необходимости «всемерно искоренять попытки самодельного и некомпетентного административного вмешательства в литературные дела», тщательно подбирать кадры на этом направлении и стремиться к «созданию художественной литературы, рассчитанной на действительно массового читателя, рабочего и крестьянского»[369].

Главное значение резолюции, в которую заметную лепту внес Луначарский, состояло в акценте на свободное соревнование писателей разных групп, в том числе «попутчиков», которые объединяли цвет литературы той поры и получили возможность, хотя и не без проблем и притеснений, продолжать творчество. «Примиренческий характер» резолюции, по словам наркома, показывал ее основную политическую тенденцию — «не отбрасывать от себя сразу инакомыслящих, не действовать военно-коммунистическим путем приказов, силою власти, а согласовывать свои действия со всем целым нашей общественности»[370]. Конечно, попытки организаций типа ЛЕФа, РАППа и ВАППа диктовать свои условия будут еще продолжаться, однако монополию им захватить не удастся, и их самих ждет в начале 1930-х гг., накануне создания Союза советских писателей, полное затухание.

Резолюция 1925 г. имела отношение и к другим видам искусства: театру, изобразительному искусству, музыке. Можно привести десятки примеров литературно-театральной жизни второй половины 1920-х гг., которые свидетельствовали, что именно установки этой резолюции помогали многим авторам отстаивать свои произведения от запретов и шельмования. Показательна в этом смысле хотя бы статья Луначарского «Два спектакля», опубликованная в марте 1927 г. и отстоявшая от нападок и запрета такие разные постановки, как «Дни Турбиных» Булгакова в МХАТе и «Любовь Яровая» Тренева в Малом театре: «Надо усвоить себе ту истину, что искусство идет многими путями и должно идти ими. Я могу с уверенностью сказать, что никогда Советская власть не позволит никаким мономахам объявить законной только одну группу художников, а остальные отвергнуть. Против этого в свое время с достаточной определенностью высказался и ЦК в своей резолюции по вопросам литературы»[371].

Кстати, пьесу «Дни Турбиных» Луначарскому и коллегии Наркомпроса приходилось отстаивать от нападок ГПУ еще в 1926 году. Сначала коллегия с участием Реперткома и сотрудников ГПУ разрешила ставить пьесу Булгакова «только одному Художественному театру и только на этот сезон», причем с купюрами. После этого «ГПУ известило Наркомпрос, что оно запрещает пьесу». Луначарский потребовал «рассмотреть этот вопрос в высшей инстанции либо подтвердить решение коллегии Наркомпроса, ставшее уже известным. Отмена решения коллегии Наркомпроса ГПУ является крайне нежелательной и даже скандальной».

Луначарский добился рассмотрения этого вопроса на Политбюро с участием руководителя ГПУ В. Р. Менжинского 30 сентября 1926 г., и тогда было решено «не отменять постановление коллегии Наркомпроса о пьесе Булгакова… Поручить т. Луначарскому установить лиц, виновных в опубликовании сообщения о постановке этой пьесы в Художественном театре, и подвергнуть их взысканию»[372]. После этого решения Луначарский писал, что «постановку таких пьес надо приветствовать. Заключающиеся в них ошибки, так сказать, яд чужих мнений, — очень мало действительный яд. Но пьесы такие рисуют известкую передвижку социальных слоев, они показывают нам, на каких пределах сдают позиции — правда, самые правые — сменовеховцы-обыватели».

Театральную политику Наркомпроса Луначарский требовал проводить тогда «без уклона в правые и левые ереси, но сама эта политика многосторонняя». На диспуте «Театральная политика Советской власти» в октябре 1926 г. в Комакадемии нарком заявил, что «максимализм в отношении театра губителен. Нужно еще учиться усваивать традиции, не отказываться от завоеваний техники и непреходящих ценностей прошлого. И это отношение власти принесло свои плодотворные результаты. Академические театры стали приближаться к нам»[373].

Луначарский, как и прежде, отмежевывался от «левацких заскоков» и футуризма, считая, что «это шумное и пёстрое искусство, с его крайним сознательным осуждением осмысленного отражения действительности, не соответствует подлинным вкусам и интересам пролетариата». Он писал о «грубости формы и чудовищной безвкусности», скажем, постановок Мейерхольда, переходящих в «эксцентризм мюзик-холла» и в «американствующую волну в искусстве»[374]. Отметим, что фактическим покровителем левого искусства был Троцкий. Мейерхольд посвятил ему спектакль «Земля дыбом» (1923), его с пиететом принимали в мейерхольдовской квартире в кругу левых интеллектуалов.

А. В. Луначарский и председатель ЦИК СССР М. И. Калинин. 20 июля 1926 г.

[РИА Новости]

Троцкий уверенно утверждал, что «многое в футуризме пойдёт впрок, послужит к подъёму и возрождению искусства… Вряд ли теперь возможно начисто отрицать футуристические достижения в области искусства… Было бы нелепо закрывать на эти факты глаза и третировать футуризм как шарлатанскую выдумку разлагающейся интеллигенции». В отличие от Луначарского, явно вынужденно терпевшего «левацкие» эксперименты, он верил в их будущее. Победа сторонников Сталина над оппозицией во второй половине 1920-х гг. определила и ставку на реализм в качестве государственной политики в области искусства.

В середине 1920-х гг. Луначарский неоднократно настаивал, «чтобы цензора драматургами себя не считали и в драматургическую работу не вторгались, а были бы стражами государства». Нарком утверждал, «что государственная политика в области искусства вообще не может быть особенно острой. Ибо в противном случае искусство превращается в официальное ненавистное для всего населения искусство»[375]. На встрече с ленинградскими писателями в октябре 1927 г. он заявлял, что «поступательное движение в литературе мы мыслим не как прямую линию, а как пучок расходящихся лучей. Попутчики, и даже те, кто „правее“ их, должны служить нам коррективом, должны сигнализировать нам настроения, показывать нам, каким образом создается новое общество. И если писатель, чуждый советскому духу, рассматривающий жизнь через черные очки, — почти клеветник, то „казенный оптимист“, строящий художественное произведение по тезисам, — почти фальсификатор, а истина, — посредине».

В декабре 1927 г., выступая на диспуте «Литература и молодежь» нарком так определил задачи советской литературы: «Все требования в современной литературе можно выразить несколькими словами: „Романтика! Простота! Ясность! Живой человек!“ К сожалению, в нашей современной литературе эти признаки находятся в самом зачаточном состоянии. Литература должна помогать распространять горизонт знаний, чувства жизни, она должна быть интересна, написана простым языком, доставляющим при чтении наслаждение. При наличии всех этих признаков книга будет увлекать, и тогда она может производить нужные идеи»[376].

Луначарский постоянно следил за новинками литературы, и, если даже сам не писал рецензий на те или иные произведения, мимо его взгляда не проходило ничего достойного. Известно, что нарком поддержал появление таких книг, как «Два мира» В. Зазубрина, «Железный поток» А. Серафимовича, «Чапаев» Д. Фурманова, «В тупике» В. Вересаева, «Хождение по мукам» А. Толстого, «Виринея» Л. Сейфулиной, «Разгром» А. Фадеева, «Тихий Дон» М. А. Шолохова, «Вор» Л. Леонова, «Бруски» Ф. Панферова, «Три толстяка» Ю. Олеши, «Братья» К. Федина, «Разин Степан» А. Чапыгина, «Смерть Вазир-Мухтара» Ю. Тынянова, «Современники» О. Форш. Из поэтов Луначарский выделял стихи В. Маяковского, С. Есенина, В. Брюсова, Н. Асеева, Н. Тихонова, Б. Пастернака, В. Кириллова, М. Герасимова, В. Каменского. Одно только перечисление этих имен и произведений лучше любых характеристик показывает, какой великий и плодотворный период переживала в 1920-х гг. советская литература.

Показательно, что в эти годы Луначарский не стеснялся критиковать даже А. М. Горького, которого он предлагал «рассматривать только как предшественника подлинных пролетарских писателей», не принявшего сначала революции, однако обладающего «могучим талантом»[377]. Луначарский считал, что «последние произведения Горького не дают систематизированного взгляда на жизнь, не дают философию жизни в образах, не претендуют выдвинуть носителя общественных надежд, передового героя». Эту критику Горький воспринял весьма болезненно, отозвавшись в ноябре 1926 г. о рецензии наркома на его пьесу «Фальшивая монета»: «Выходка Луначарского — неприлична, ибо не принято писать рецензии на пьесы, на рассказы, не явившиеся еще в печати». При этом два «старых товарища» старались поддерживать дружеские отношения, что во многом повлияло на решение Горького вернуться в СССР. Кстати, Луначарский был одним из встречавших писателя на Белорусском вокзале в мае 1928 г. и организатором празднования его 60-летнего юбилея. Горький в письме из Сорренто 26 марта 1927 г. просил Малиновскую выслать ему одну фотографию дома в Арзамасе, сделав при этом шутливую приписку о наркоме: «Умоляю Вас именем присноблаженного и принепорочного Анатолия, угодника Луначарского, — пришлите мне снимок».

Луначарский деятельно участвовал в работе по созданию писательских объединений. В постановлении Политбюро «О писательских организациях» от 5 мая 1927 г. было признано целесообразным создание «Федерации писателей» с превращением ее «во всесоюзную» и поручено «комиссии в составе тт. Гусева, Луначарского и Кнорина» осуществить «дальнейшую работу по содействию организации федерации писателей». Луначарский в итоге стал одним из создателей Федерации объединений советских писателей, которая была провозглашена 21 ноября 1927 г. на торжественном собрании, которое приветственным словом правительства открыл Луначарский.

Когда Политбюро решило 11 ноября 1927 г. созвать Всесоюзный съезд пролетарских писателей, он вошел в его подготовительную комиссию. В июне 1929 г. на I Всероссийском съезде крестьянских писателей Луначарский выступил с главным докладом «Крестьянская литература и генеральная линия партии». Да и после отставки со своего поста он будет продолжать участие в процессе создания Союза советских писателей, войдет в его оргкомитет и 12 февраля 1933 г. придет из больницы на заседание, чтобы выступить на II пленуме оргкомитета Союза с обстоятельным докладом.

Как выяснилось, крестьяне имели в виду воззвание «Социалистическое Отечество в опасности!» от 21 февраля 1918 г., которое было принято в условиях наступления немецких войск и содержало пункт: «Все хлебные и вообще продовольственные запасы, а равно всякое ценное имущество, которым грозит опасность попасть в руки врага, должны подвергаться безусловному уничтожению; наблюдение за этим возлагается на местные советы под личной ответственностью их председателей». Этот «на скорую руку» составленный декрет, что признавал позднее Луначарский, и привел к уничтожению многих усадеб, в том числе блоковского Шахматова.

Нарком тогда же наметил восстановление святынь Пушкиногорья, в том числе места захоронения поэта: «Могила производит глубоко художественное впечатление. Не только не мешают ему две плиты, указывающие на место погребения очаровательной матери поэта и одного из Ганнибалов, но и надгробие какого-то архимандрита, похороненного рядом с Пушкиным; лучше оставить как оно есть (конечно, поддерживая в приличном виде), и, по возможности, ничего не менять во всем запечатленном историей облике этого торжественного места. Место это торжественное. И не только потому, что вы чувствуете здесь близость дорогого сотням миллионов ушедших, живущих и имеющих родиться людей — праха. Оно, как нельзя лучше, несет на себе маленький белый памятник величайшего из русских писателей»[384].

Что же касается отношения Луначарского к самому поэту, он прекрасно выразил его в таких словах: «Пушкин был русской весной, Пушкин был русским утром, Пушкин был русским Адамом. Что сделали в Италии Данте и Петрарка, во Франции — великаны ХVII века, в Германии — Лессинг, Шиллер и Гете, — то сделал для нас Пушкин»[385].

Напомним, что заповедником Пушкиногорье было объявлено постановлением Совнаркома с подачи Луначарского еще 17 марта 1922 г., но оно требовало постоянного внимания Наркомпроса. После поездки в феврале 1927 г. Луначарский «обратился в Реввоенсовет с просьбой освободить бывший Святогорский монастырь, где находится могила Пушкина, от расквартированных в нем пунктов допризывной подготовки» и добился этого. В 1936 г., уже после смерти наркома, в состав музея-заповедника были включены, кроме Михайловского и Тригорского, городище Воронич, Савкина Горка, усадьба Петровское и весь Святогорский монастырь. А главное здание усадьбы было восстановлено в 1937 г., к столетию поэта.

Луначарскому приходилось защищать не только архитектурную старину. В июле этого года он противодействовал запрету оперы Н. А. Римского-Корсакова «Сказание о невидимом граде Китеже». Признав, что «либретто „Града Китежа“, а в некоторых случаях и его музыка, вызывают эмоции, неприемлемые для нас», нарком тем не менее писал, что при обсуждении этого вопроса «высказано было положение, что даже контрреволюционные и мистические произведения в тех случаях, когда они высоко художественны и культурно крайне характерны, не должны быть запрещены. Но, конечно, вся наша среда должна воспринимать такие произведения с достаточно организованной критикой»[386].

Петергофский парк культуры. 1920-е гг.

[Из открытых источников]

Подобную «хитроумную критику» Луначарский использовал и в некрологе В. Васнецова, защищая его живопись: «Многим из нас мешает полностью оценить достижения Васнецова то обстоятельство, что его религиозная живопись еще обладает запахом живой православной религии, с которой нам приходится вести борьбу. Но когда эта религия умрет, тогда особенной красотой засияет та живописная сказка, которую создал Васнецов из ее материалов». Подобных примеров предостаточно. Об опере «Борис Годунов» он писал: «В „Бориса“ Мусоргский хотел вложить всю свою печальную любовь к замученной родине. Каким бы ни было рябым и неумытым лицо его детища, оно, конечно, сумеет властно схватить нас за сердце»[387].

Наркомпросу пришлось реагировать. Начиная с 1928 г. число лиц пролетарского происхождения, поступающих в вузы, резко возросло — с 30 % в 1928–1929 гг. до 58 % в 1932–1933 гг. К началу 1933 г. на очных отделениях вузов обучалось 233 тысячи коммунистов, что составляло почти четверть всех членов партии в конце 1927 г. В стране шел активный процесс формирования новой интеллигенции, причем именно «коммунистически окрашенной»: если в 1928 г. в партии состояло только 138 инженеров и 751 человек с высшим техническим образованием, то лишь в 1930 г. в партию вступило более 4000 инженерно-технических работников[396].

Этого партийному руководству казалось мало. Заведующий Отделом агитации, пропаганды и печати ЦК ВКП(б) А. И. Криницкий подготовил постановление Секретариата ЦК партии об усилении «генеральной чистки» в учебных заведениях, «замусоренных чуждыми элементами». Наркомпрос при участии Луначарского воспротивился и предложил «приостановить чистку в тех местах, где она производится», вести не кампанейскую, а постоянную работу с составом учащихся, тщательнее проверять их документы, уточнить правила приема в учебные заведения и работы приемных комиссий, разрешать обжалования на неправомерно принятые решения об отчислениях, допускать такие отчисления только в случае явного сокрытия социального происхождения учащихся и студентов и их антисоциального поведения[397].

В противодействии «чисткам» по классовому принципу Луначарский действовал принципиально и последовательно. Получив тревожное письмо шестидесяти учителей по этому поводу, он сообщал своему заместителю В. Н. Яковлевой 9 февраля 1929 г.: «Боюсь, что в нем много правды и при чистке действительно будет очень много возмутительного»[398]. Менее чем через неделю он обратился к Сталину с письмом по этой же теме:

Письмо А. В. Луначарского И. В. Сталину по поводу «чисток» среди студентов вузов страны. Машинописная копия. 15 февраля 1929 г.

[РГАСПИ]

Надо было иметь настоящее мужество, чтобы в пору «великого перелома» и усиления кампании против «правых» заступиться за детей «лишенцев» — дворян, священников, бывших царских служащих и т. д. За два дня до этого нарком встречался со Сталиным для обсуждения вопросов культуры. Письмо Луначарского нашло поддержку Сталина: уже 13 марта 1929 г. газеты информировали, что «Луначарский распорядился прекратить исключение из школ детей лишенцев и вообще исключение учащихся по социальному признаку. Решение это не распространяется на лиц, скрывших свое происхождение при поступлении в школу»[400]. Увы, это послабление действовало в стране не так долго…

На совещании заведующих отделами народного образования 15 февраля нарком сообщил: «Чрезвычайная острота, с какой теперь поставлен вопрос о народном образовании, вынуждает партию созвать совещание. Компетентнейшими инстанциями признана крайняя культурная отсталость нашей страны, по сравнению с успехами индустриализации страны. Должен сказать, что вчера мне удалось побеседовать с т. Сталиным, и из этой беседы я вынес такое убеждение, что т. Сталин как нельзя больше ясно представляет себе эту ситуацию. Тов. Сталин указал на то, что дальше так продолжаться не может и что лозунг: „Нагнать и перегнать Европу“ никак не вяжется с тем, что мы имеем в области культуры»[401].

Непонятно каким образом, но А. М. Горький обратил внимание на возникавший конфликт в руководстве партии по вопросам культуры. 7 марта 1929 г. в «Правде» была опубликована его статья «О противоречиях»: «Гораздо более существенна та „неспетость“, которая обнаруживается между Сталиным, Бухариным и Луначарским в оценке ими науки и труда. Ибо если один утверждает необходимость для рабочего класса овладеть всеми отраслями науки, а другой, зная, что наука не терпит дилетантов и требует строго специализации, все-таки признает пропаганду специальных знаний хитрой уловкой врагов рабочего класса, это противоречие непримиримое.

Также странно и непримиримо разноречие в оценке труда: один требует „систематической воинствующей проповеди труда“, который, как известно, является единственной основой культуры, а другой — „прославление труда“ считает тоже уловкой врагов, которые стремятся „повернуть“ строительство социализма в сторону своих выгод — выгод хищников. Я, конечно, уверен, что почтенные товарищи объяснят и примирят эту соблазнительную и вредную „неспетость“ по вопросу величайшей важности и, смею сказать, по больному вопросу наших дней»[402].

Горький своим письмом, хотя и косвенно, отнес Луначарского к сторонникам «правой оппозиции» и выпятил противоречия в руководстве партии и государства по отношению к культуре. Наркому пришлось срочно опровергать такую точку зрения. В письме в редакцию газеты «Правда» «Разъяснение возникшего недоразумения относительно „мнимых разногласий“» он писал: «В этом вопросе у коммунистов двух мнений быть не может. Индустриализм и социализм для нас слиты воедино. Тенденции прославить индустриализм без социализма — это буржуазные тенденции. Тенденция служить социализму без индустриализации есть только плод варварского азиатского недомыслия»[403]. Луначарский направил также сопроводительную записку ответственному секретарю «Правды» М. И. Ульяновой, отметив, что «Алексей Максимович безбожно напутал сегодня в своем фельетоне. Очень жаль, что место, касающееся меня, Вы не сообщили мне заранее. Убедительно прошу поместить как можно скорее мой маленький ответ Горькому».

Примерно в эти же дни, 10 марта, нарком вынужден был оправдываться за позицию Наркомпроса, доказывая его лояльность: «Я отвергаю упрек в том, что Наркомпрос будто бы отстал в отношении своей классовой линии, как будто он занял недостаточно боевую позицию, как будто он стоит на примиренческой точке зрения, которая ему не присуща… Большая ошибка считать наш тактический подход, нашу осторожность за признак какого-то оппортунизма. Мы целиком и полностью принимаем линию партии и делаем все необходимые выводы в нашей работе»[404].

Конфликтовал ли Луначарский со Сталиным по вопросам культуры? Как следует из документов, принципиальных расхождений между ними не было. Однако «нестыковки и трения» у Сталина и Луначарского все же имелись, и первые из них были связаны с застарелым конфликтом, тянувшимся еще с 1923 г., когда в Наркомпросе было создано Главное управление профессионального образования (Главпрофобр), призванное руководить техническими вузами и ремесленными училищами, и когда начались попытки профсоюзов, экономических наркоматов и ВСНХ подчинить Главпрофобр нуждам экономики, сократить курсы обучения в учебных заведениях, усилить в них время на практику и сократить — на теорию. Луначарский, понимая важность подготовки квалифицированных кадров для промышленности и сельского хозяйства, считал тем не менее, что нельзя упрощать и ускорять процесс обучения, что нужно стремиться не к узкопрофессиональному образованию, а к высокому уровню общетеоретического образования. В 1927 г. наметилась тревожная для Наркомпроса кампания за передачу всего технического образования, включая втузы, из ведения наркомата в подчинение ВСНХ, что вызывало тогда резкие протесты и Луначарского, и Крупской.

«Правда» 27 июня 1928 г. поместила очередную статью Луначарского «Промышленность и втузы»: «Мы утверждаем, что стремление оторвать небольшой кусок высшего технического образования от всего остального свидетельствует о недостаточном понимании того факта, что развитие промышленности связано со всем техническим образованием и даже со всем народным образованием в стране… Спасение из создавшегося положения… заключается в организации крепко спаянной совместной работы, а не в отдельных парадоксальных „опытах“ с выделением каких-то привилегированных, особо близких сердцу промышленности втузов». Сталин, однако, его не поддержал, и на июльском 1928 г. пленуме ЦК ВКП(б) шесть втузов и пять техникумов в качестве эксперимента было решено передать в ведение ВСНХ.

А. В. Луначарский и А. М. Горький. 1 июня 1928 г.

[РИА Новости]

Луначарского тревожило, что за этой полемикой вдруг обнаружилась политическая подоплека. Формировавшаяся тогда «правая оппозиция», возглавляемая Бухариным, Рыковым и Томским, выступила на стороне Наркомпроса, а Сталин поддерживал ВСНХ. То, что борьба Наркомпроса за втузы имела политическое звучание, свидетельствовал позднее в секретарь Луначарского И. А. Сац, который описал конфликт наркома с В. В. Куйбышевым, выступившим от имени ВСНХ за ускоренную, в 2–3 месяца, подготовку рабочих: «Таковы, мол, требования индустриализации». Куйбышева поддержали Сталин и Молотов, но Луначарский на Политбюро горячо отстаивал точку зрения Наркомпроса и «переголосовал» Сталина с помощью голосов «правых». Вечером — в тот же или на другой день — в Большом театре в комнате для представительных гостей за сценой Сталин завел с Луначарским разговор. «Вы очень хорошо, убедительно говорили на Политбюро. Я знаю, что вы человек, независимый от фракций. Но разве вы не видите, кто голосовал за вас? Это проба сил».

Луначарский вернулся домой расстроенный, прошел с Игорем в кабинет, бросил шубу, шапку и палку на диван и сказал: «Черт знает что! Сталин хочет, чтобы я был его оратором. Нет, этого не будет!»[405]

Луначарскому стоило больших усилий не втянуть себя и наркомат в политические игры и держаться подальше от оппозиции, что ему удавалось долгие годы. Следует критически относиться к многочисленным исследователям, которые в 1990-х и 2000-х гг., поддаваясь моде на критику сталинизма, утверждали, что Луначарский будто бы скрыто или явно долгие годы стоял в оппозиции к Сталину. Этой точки зрения придерживался и американский исследователь Т. Э. О’Коннор, который, стараясь найти как можно больше совпадений во взглядах «правых» и Луначарского, прямо увязывал его судьбу с «политическими успехами оппозиции»: «Вслед за Бухариным Луначарский выступил за умеренные темпы индустриализации, а лидеры правой оппозиции отвергли необходимость культурной революции и чистки интеллигенции. По мере ослабления позиций правых падали шансы и Луначарского. Поползли толки о его „либерализме“ и „правых тенденциях“»[406].

Из этих слов может выстроиться ошибочная картина, что Луначарский встал тогда на сторону «правых» и его отставка была связана именно с этой борьбой. Между тем уход наркома с поста произошел, когда «правые» еще далеко не были побеждены, и, как мы увидим в дальнейшем, причины его отставки лежали совсем в другой плоскости. Кстати, и сам О’Коннор верно заметил: «Хотя Сталин и его сподвижники числили Луначарского за правой оппозицией, однако доказательств сотрудничества последнего с этой группой не существовало. Если Луначарский и разделял взгляды правой оппозиции по ряду ключевых вопросов — особенно по проблеме отношения к интеллигенции, — то это определялось деловыми соображениями, а не его принадлежностью к уклонистам»[407].

СНК РСФСР все же приняло 19 февраля 1929 г. постановление, согласно которому «оперативное управление школами фабзавуча передается ВСНХ и по принадлежности НКПС», а «руководство учебной частью сохраняется за Наркомпросом». Луначарский в письме в ЦК партии выступил с критикой этого постановления, считая неправильным вырывать рабочее образование из общей системы и передавать его с риском обюрокрачивания и возникновения параллелизма в ВСНХ, «организацию узкохозяйственного значения». По мнению наркома, управление фабзавучем следовало оставить за Наркоматом просвещения, который обязан развивать основы «профессионально-политехнического образования». Дело не столько в подчиненности учебных заведений, сколько во внимании к их потребностям: нужно строить новые школы, заменять старое оборудование, заниматься кадрами и плановым распределением окончивших школы. Луначарский вновь оседлал своего «общекультурного конька»: «Рабочее образование не может быть рассматриваемо как узкохозяйственное мероприятие, имеющее целью натаскивание рабочих к узким операциям»[408]. Увы, эти доводы тогда не сработали.

А. В. Луначарский. 1928.

[РГАСПИ]

В середине марта 1929 г. Наркомпрос продолжал настаивать на недопустимости передачи втузов в ведение ВСНХ и упрощении системы фабрично-заводских училищ, в том числе на заседании СНК, где обсуждался доклад Госплана о подготовке квалифицированной рабочей силы. Как следовало из отчета о заседании, «тт. Луначарский и Крупская, выступившие в прениях, указали, что ВСНХ СССР допускает ошибку, когда разделяет вопросы культурного роста рабочего класса и подготовки квалифицированной рабочей силы. Необходимо добиваться того, чтобы рабочий не только был квалифицированным слесарем или токарем, но чтобы он понимал производство в целом и мог сознательно участвовать в строительстве социализма»[409].

Эти же идеи нарком развил в статье «Подготовка кадров», доказывая, что «основные кадры пролетариата должны готовиться тщательно, как можно скорее проходя семилетку, а затем через двух или трехлетний ФЗУ, получая серьезное общественно-научное и общетехническое образование. Эти основные кадры не должны сжиматься, они должны, наоборот, расширяться, а вместе с ними должна расширяться и сеть соответственных учебных заведений».

Пришлось Луначарскому и руководству Наркомпроса с начала 1928 г. более активно заниматься и такой проблемой, как беспризорность, которую в ЦК партии увязывали с решением других задач по индустриализации страны. Опыт середины 20-х гг., когда в стране получили развитие так называемые трудовые коммуны ОГПУ, в которых сочетались воспитательно-исправительные функции, широкое самоуправление и коллективный труд преимущественно индустриального типа, был признан удачным и требующим расширения. 16 февраля 1928 г. на заседании Политбюро в присутствии Луначарского и Ягоды было принято важное решение «О беспризорниках», довольно жесткое в силу создания значительного числа новых специальных учреждений и обязывавшее сделать в них акцент на трудовом воспитании: «В настоящее же время сосредоточить главное внимание на борьбе с уличной беспризорностью, в соответствии с этим предложить ОГПУ, Наркомпросу и Наркомтруду изъять в течение 1928 г. всех беспризорных с улиц в местах наибольшего их скопления и с железных дорог. Для размещения изъятых беспризорных подготовить и организовать временные закрытые, загородные изоляторы с установлением в них трудового режима, путем открытия мастерских, с введением оплаты труда. Признать нежелательным организацию в Московской губернии новых изоляторов для беспризорных, изъятых из других губерний… Предложить Наркомпросу принять срочные меры к коренной реорганизации всего дела борьбы с беспризорностью и воспитания беспризорных, с тем чтобы осуществить имеющиеся директивы о применении трудового воспитания… В дополнение к существующим методам применения трудового воспитания и использования беспризорных до 16-летнего возраста предложить НКТруду расширить сеть домов подростков»[410].

Отметим, что тогда и позднее поощрялась также «передача» детей в крестьянские семьи, в колхозы и совхозы с различными льготами. В циркуляре Наркомпроса от 19 марта 1928 г. работа по ликвидации беспризорности приравнивалась к «боевому заданию» и даже «секретной военной операции». Массовое «изъятие» беспризорников с улиц началась по всей стране одновременно в ночь с 12 на 13 апреля 1928 г. И как показали дальнейшие события, эта борьба с беспризорностью, которую Наркомпрос вел в связке с ОГПУ и Наркоматом труда, в итоге, хотя и не быстро, увенчалась определенным успехом, причем с выработкой совершенно новых методов перевоспитания беспризорников, вовлекаемых в трудовую деятельность. «Педагогическая поэма» А. С. Макаренко показала это в яркой художественной форме.

Однако в налаживании работы с беспризорниками было много сложностей и коллизий. Одну из них демонстрирует пересланное Луначарскому 13 февраля 1929 г. письмо из Секретного отдела ЦК партии. Оно было получено «на имя тов. Сталина» от группы воспитанников трудовой коммуны № 2, ст. Люберцы, б. Николо-Угрешского монастыря. В нем сообщалось, что 300 подростков из «пролетарской среды», собранные из детдомов «бывшие беспризорники», живут безобразно и просят им помочь: «Нас подростков заставляют работать 8 часов в сутки. Охраны труда нет и с нас выжимают последние соки. Школ для нас нет и грамоте не учат… Кормят нас плохо, о белом хлебе и сливочном масле одна мечта». Луначарский поручил исследовать этот вопрос и скоро получил отчет, что данная трудовая коммуна № 10 299 находится в ведении не Наркомпроса, а Народного комиссариата труда и под протекторатом ОГПУ, причем те же самые проблемы «присущи и другим коммунам НК труда», что из них бежало в последнее время свыше 300 человек, что в качестве мер взыскания там практикуются «посылки воспитанников без суда и следствия в тюрьму ОГПУ», что руководство коммун все представляет «в радужных красках» и оно настроено резко против «никуда не годного» Наркомпроса как конкурирующей организации. В создавшейся ситуации, не желая вступать в конфликт с ОГПУ и Наркоматом труда, Луначарский решил довел до сведения ЦК 4 марта 1929 г. с передачей этой информации Сталину, что необходимо создание специальной комиссии «для детального объективного ознакомления» с трудовыми коммунами, что Наркомпрос не имеет для участия в решении этого вопроса полномочий и потому возвращает «его без рассмотрения»[411].

С индустриализацией и коллективизацией была связана и еще одна новая для Наркомпроса «нагрузка», связанная с участием в радиофикации страны; согласно постановлению Политбюро от 4 октября 1928 г. наркома ввели тогда в комиссию, призванную определить «основные задачи по развитию радиофикации СССР» в условиях слабого охвата радио жителей страны, «особенно среди крестьянского населения». По принятому тогда плану начиналось «строительство сети радиостанций», связанных «в единую систему для передачи единой программы всеми станциями, охвата этой сетью наибольшего числа населенных пунктов», утверждался план «производства радиоаппаратов, запасных частей, деталей и источников питания к ним». И хотя все дело радиовещания было передано Наркомату почт и телеграфов, «вся политико-просветительская и художественная работа по радио должна вестись при участии органов Наркомпроса. Наркомпросы должны контролировать и принимать участие в составлении программ и изучать запросы радиослушателей… Важнейшей задачей являлась популяризация очередных задач партии и Советской власти»[412]. Так разрастались функции и зона ответственности Наркомпроса.

А. А. Луначарская в одном из детских дошкольных учреждений на летнем отдыхе. 1920-е гг.

[Из открытых источников]

Луначарский очень долго в своих статьях и выступлениях, в отличие от других вождей большевиков, старался избегать воспеваний и славословий в адрес Сталина (он так и не написал ни одной статьи о нем, наподобие тех портретов вождей революции, что вошли в его сборник «Революционные силуэты» 1923 г.). Однако начиная с 1928 г. он стал все чаще упоминать имя «генсека» в своих выступлениях по разным поводам. Например, в январе 1928 г.: «Я должен напомнить, что недавно на съезде нашей партии Сталин упоминал об одной из язв нашей жизни — о водке и указывал, что одна из сил, которая победит этот алкоголизм, — это радио и кино. Нас, конечно, интересует второе из этих искусств — кино, которое наиболее способно воздействовать на массу».

И хотя, по словам Н. Валентинова, «по своей природной склонности к компромиссу Луначарский одним из первых употребил выражение „сталинизм“ и объявил Сталина крупнейшим философом эпохи», никак нельзя согласиться с утверждением Троцкого, будто «мягкая покладистость в облике этого человека» привела его в результате к полному подчинению «новым хозяевам положения». Полного подчинения, конечно, вообще не было, как не было еще тогда, в 1928–1929 гг., исключения наркома из состава «новых хозяев» и вождей. Просто политический опыт, правила поведения в большевистской среде научили Луначарского быть осторожнее в проявлении любых признаков своего «донкихотства». Ему свойственна была скорее не «мягкая покладистость», а «твердая гибкость».

Можно говорить о внешне проявляемой им лояльности к руководству партии и поддержке ее генеральной линии, которая, однако, не могла не соседствовать с внутренним сопротивлением Луначарского по отношению к некоторым действиям Сталина, его соратников и помощников, а также иногда со смелыми выступлениями наркома против, казалось бы, одобренных партией конкретных решений и действий. Примеров такого поведения в 1929 г. было предостаточно.

Троцкий был прав, выражая в некрологе Луначарскому мнение, что он всегда оставался «инородной фигурой» в сталинском окружении: он «слишком хорошо знал прошлое революции и партии, сохранил слишком разносторонние интересы, был, наконец, слишком образован, чтобы не составлять неуместного пятна в их бюрократических рядах». Уверенность в том, что партия большевиков в целом служит интересам народа, личная честность и добросовестность не могли не вызывать у Луначарского мучительных раздумий и сомнений при виде всех «грехов» эпохи коренного перелома. И тем не менее было бы ошибкой слишком драматизировать колебания эмоциональной и порывистой натуры Луначарского, придавая им решающий характер. Как правильно подметил еще В. Г. Короленко, плывя «по большевистскому течению», Луначарский не однажды уже «гамлетизировал и колебался». Луначарский был и оставался подлинным революционером, который «с гордостью берет на себя общую ответственность», сознавая, что революция «в самообороне своей вынуждена быть жестокой и среди жестокостей этих оказывается часто несправедливость». Главное, по его мнению, было в том, чтобы «суметь сделать разницу между пролитием крови для капиталистических барышей и пролитием ее во имя победы социализма»[413].

Нельзя не заметить, что исполнение бюджета в наибольшей степени зависело от самого Наркомпроса. А дела в его ведомстве обстояли не лучшим образом. Наркому явно не хватало надежного помощника с цепкой организаторской хваткой. Поэтому он был весьма рад назначению своим заместителем Варвары Николаевны Яковлевой (1884/1885–1941). Революционерка с дореволюционным стажем, она прошла через тюрьмы, ссылки и побеги, в 1918 г. исполняла обязанности председателя Петроградской ЧК и члена коллегии ВЧК. На чекистских должностях отличилась твердостью и принципиальностью, разоблачила практику заложничества богатых «контрреволюционеров» и освобождения их за выкуп, которую использовал ее предшественник в Петроградской ЧК Глеб Бокий.

С Луначарским Яковлева познакомилась еще тогда, в Петрограде. Затем работала в Наркомпроде, куда попала по прямому указанию Ленина, организовывая продотряды и реквизиции продовольствия, потом, вновь по рекомендации Ленина, стала ответственным секретарем Московского комитета партии. Работала в Сибири, где познакомилась со своим гражданским мужем И. Н. Смирновым, будущим наркомом почт и телеграфов и видным троцкистом. В отличие от самого Луначарского, Яковлева успела побывать в составе левых коммунистов, примыкала к троцкистам, подписав в 1923 г. знаменитое «письмо 46-ти» о реформированим партии, затем считалась одним из лидеров «левой оппозиции», пока не заявила в октябре 1926 г. о полном разрыве с троцкизмом. В Наркомпросе она работала с 1922 г. заведующей Главного управления профессионального образования (Главпрофобра). И вот теперь — повышение…

С Яковлевой нарком прекрасно сработался, найдя в ней помощника и единомышленника, особенно в острых и конфликтных ситуациях. В письме от 12 сентября 1928 г. Яковлева описала ему проблемы, которые сочла главными в наркомате, и передала разговор с Л. М. Кагановичем, уполномоченным заниматься вопросами Наркомпроса. Тот почти в ультимативной форме поднял вопрос «о составе нашей коллегии и начальников управлений» и немедленной замене начальника Главнауки Ф. Н. Петрова. Яковлева взяла решение на себя и согласилась поставить на место Петрова М. Н. Лядова, у которого «лучше партийное имя» и большие возможности привлечь к развитию науки «новых людей, хороших партийцев»[420].

Далее Каганович потребовал сменить руководителя Главлита П. И. Лебедева-Полянского, прежде одного из вождей Пролеткульта: «Сидящий там товарищ уже очень там засиделся и не время ли его сменить». Яковлева согласилась, попросив Луначарского решить этот вопрос окончательно и по возможности уговорить Лебедева-Полянского на самостоятельный уход. Яковлева признала, что «бюрократичнее управления, чем Главлит, у нас в Наркомпросе нет» и к его руководителю в наркомате «накопилось глухое недовольство». Чтобы в Главлите не плодились скандалы, «нужно найти какие-то новые методы цензурной работы», посадить на эту работу «новых людей». Очень важно, что в этом же письме Яковлева резко критиковала и другие управления наркомата: «Доверяться отдельным управлениям нельзя, они дольше своего носа не видят»; «Я думаю, что 90 % работников Главпрофобра надо сменить. Это совершенно безнадежное, гиблое место и работать по-новому не может», комнаты его надо просто «закрыть» и «дезинфицировать». И в Главполитпросвете «делают много ошибок», а сама Яковлева, по ее словам, от завала работы находится «в полуобморочном состоянии»[421].

Примечательная картина: заместитель наркома признает правильность критики и вопиющее состояние дел в ключевых управлениях. Кризис в Наркомпросе в 1928–1929 гг. был налицо, вопрос только в том, был ли он заложен в прежние годы или возник в условиях мобилизации. Ситуация отчасти напоминала 1921–1922 гг., когда Луначарский подавал в отставку, однако остался на посту. А теперь?

В новом письме Яковлевой наркому от 27 сентября 1928 г. сквозит некая растерянность: «Все, что мы говорили о работе по-новому, страдает крайней неопределенностью», «плохо то, что у нас нет конкретных форм, нет продуманной новой системы руководства», «легче новую систему применить старым людям, если они ее действительно нашли». В дополнение до нее дошли слухи о возможном смещении с должности, к чему она явно не была готова: «Я хочу остаться на работе… Если меня нужно убрать с того места, которое я сейчас занимаю, для меня найдется другая работа в области просвещения… Я не гожусь для выдворения…» Попутно она пыталась приободрить Луначарского, находившего в том же расположении духа: «Руднев пишет, что Вы в пессимистическом настроении. Это не похоже на Вас, сколько Вас знаю. Однако, как бы то ни было, дело сделать надо. Если в этом году не сдвинем его с мертвой точки, надо нам с Вами уходить… Мысль о необходимости нашего ухода уже теперь все не покидаем меня совсем: я боюсь, на нас уже сложился такой взгляд, что не переломишь, а взгляд этот переносится на все дело»[422].

Неблагополучное положение в Наркомпросе и растерянность его руководителя подтвердил деятель образования Ф. Руднев, направивший 21 сентября 1928 г. письмо всем членам ЦК партии. Он резко раскритиковал ведомство за «канцелярские бюрократические методы», «узкую людскую базу», огромный самотек, «разрыв между этажами» управления, призвал руководство наркомата «встряхнуться» и «повернуть к новой системе», а также упрекнул и самого наркома, что он «в основном одобряет» необходимость перемен, «но он крайне пессимистически смотрит на возможность реализовать эти предложения с нынешними кадрами людей: „У меня за время работы в НКП опустились руки“. На таком пессимизме далеко не уедешь. Однако он прав, что основной вопрос в людях, в их подборе».

В 1928–1929 гг. партийный контроль за деятельностью Наркомпроса усилился многократно, причем даже на уровне Политбюро. Если обратиться к справочнику «Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б). Повестки дня заседаний» за 1919–1929 гг., то выяснится, что в эти годы на обсуждение выносились следующие темы и вопросы: Наркомпрос — 11 раз, общие вопросы образования — 20 раз, средняя школа — 7 раз, вузы — 53 раза, профтехобразование — 23 раза, учительство — 20 раз, общие вопросы науки и техники — 20 раз, Академия наук — 24 раза, научно-исследовательские институты — 26 раз, научные общества и конгрессы — 23 раза, библиотечное дело — 14 раз, пролеткульт — 9 раз, печать общая — 15 раз, газеты — 87 раз, журналы — 35 раз, издательства — 20 раз, типографии — 47 раз, писатели и писательские организации — 10 раз[423]. Можно себе представить, как эти заседания Политбюро, требовавшие подготовки массы материалов и готовности отвечать за обширный участок работы, все эти годы создавали напряжение в деятельности наркомата просвещения и его руководителя.

Фактическим куратором Наркомпроса и одним из главных цензоров по вопросам искусства стал П. М. Керженцев, заместитель Агитпропотдела ЦК и заведующий отделом культуры и науки ЦК ВКП(б) в 1928 г. В архиве наркома сохранилось 5 «почтограмм» с вызовами Луначарского на совещания в Агитпропотдел к Керженцеву с февраля по июль 1929 г. Рассматривали вопросы о партийной политике в области литературы, итоги театрального сезона, подготовку съезда крестьянских писателей, антирелигиозную пропаганду и деятельность Главискусства[424].

В конце 1928 — начале 1929 г. ЦК провел глубокую ревизию деятельности и руководящего состава Наркомпроса (вспомним желание Л. М. Кагановича «перетрясти» его кадры). «Доклад комиссии ЦК ВКП(б) об итогах обследования состава руководящих работников центрального аппарата Народного комиссариата просвещения РСФСР», появившийся во второй половине мая — июне 1929 г., выявил «идеологическую устойчивость» и отсутствие «чуждой идеологии» у работников наркомата, а также выяснил структуру и кадровый состав на 15 марта 1929 г. В обследование из 547 штатных сотрудников центрального аппарата Наркомпроса попало 285 человек, остальные, как технические и хозяйственные работники, не рассматривались: нарком и два его заместителя, заведующие и помощники заведующих управлениями, инспекторы, консультанты, научные специалисты. Они были распределены по следующим подразделениям таким образом: нарком и замы — 3, Главпрофобр — 58, Организационно-плановое управление — 42, Главлит — 40, Главсоцвос — 35, Главполитпросвещение — 33, Главискусство — 30, Главнаука — 22, Управление делами — 11, Главный ученый совет — 8, Учраспредотдел — 3 человека.

Из всех этих работников 199 человек были коммунистами (60 % общего состава, 0,3 % работников были комсомольцами). По социальному составу в процентном отношении получился такой итог: из рабочих — 11,8, из крестьян — 28, из служащих — 42,8, из духовного звания — 4, из торговцев — 6,7, из кустарей — 6,7 %. Высшее образование имели 58,3 %, среднее и незаконченное высшее — 32,2 %, низшее — 9,5 %[425].

Среди недостатков комиссией было выделено: много совместительств (72 работника) в вузах, научных учреждениях, различных организациях, что отвлекает сотрудников от основной работы; большая текучесть кадров: за период с 1927 по 11 мая 1929 г. из аппарата Наркомпроса выбыл 231 человек, а прибыло — 178 человек. В целом комиссией были признаны удовлетворительными общие итоги проверки, подтверждавшие, что Луначарский и руководство наркомата ведут правильную политику: «классовая линия в работе НКП в основном обеспечивается», наркомат «может обеспечить проведение партийной линии в области народного образования».

Комиссия, по сути, признала, что работе наркомата мешают не зависящие от него причины и основные затруднения вызваны «совершенно недостаточным бюджетом просвещения, исключительными размерами и разветвленностью сети его учреждений и большой слабостью его местных руководящих кадров». Эти обстоятельства и мешали НКП «полностью стать комитетом культурной революции, удовлетворяющим все потребности партии, которая резко критиковала и будет критиковать НКП в целом и его отдельные мероприятия». И наконец, «НКП поставлен в худшие, по сравнению с другими наркоматами, условия оплаты беспартийных специалистов, предоставления квартир привлекаемым работникам»[426].

Это именно то, что постоянно заявлял Луначарский и другие руководители Наркомпроса. Масштабная проверка ЦК партии не нашла оснований для каких-либо серьезных перемен в Наркомпросе и тем более не выявила ничего, что могло навредить самому наркому. Сделаем предположение, что такой «мягкий исход» деятельности комиссии буквально за месяц-полтора до отставки Луначарского «смягчил» его уход с поста: если бы положение в наркомате было намного хуже, то и последствий следовало ожидать более тяжелых.

Комиссия в итоге потребовала лишь «орабочивания аппарата» Наркомпроса, борьбы с недостатками, улучшения работы с кадрами и привлечения новых специалистов и до 1 января 1930 г. обязала наркомат доложить в ЦК о проведенных мероприятиях. Интересно, что из всего состава руководящих работников комиссия потребовала снять с работы только 6 человек [427].

Луначарский в этот период действовал с постоянной оглядкой на возможные обвинения в поддержке «правой оппозиции», борьба с которой приняла самые острые формы. Анатолий Васильевич не случайно делал акцент на том, что «мы постоянно чувствуем такое стремление отдельных работников Агитпропа ЦК навязать нам какой-то правый уклон и недостаточную общественную чувствительность», и этим бросается вызов «через НКП» «непосредственно в руководящий орган нашей партии». Об этом же нарком писал 25 февраля 1929 г. в ЦК партии Зимину: «Надеюсь, что всякие россказни о правом курсе НКП и Главискусства в художественной области вы не разделяете»[428].

Очередное внушение Луначарский получил от Е. М. Ярославского 10 мая 1929 г., когда тот письменно просил его не сотрудничать более с газетой правых «Берлинер тагеблатт» и опровергнуть заметку в газете «Лейпцигер фольксцейтунг», связавшую Луначарского с Троцким. Наркому пришлось оправдываться, что он написал 3–4 статьи для немецких газет по просьбе полпредства СССР для разъяснения позиций Советской России, что это никак нельзя приравнять к «совершенно недопустимому использованию буржуазной печати со стороны Троцкого». Также он заверил, что примет «к сведению и исполнению всякие указания», которые будут ему даны[429].

Отметим, что Луначарский довольно легко отделался, ведь именно он первым одобрил пьесу для постановки. Лишь после этого ее поддержал Главрепертком, причем по так называемой литере А («вне всякого сомнения»). Конечно, все это не могло не подрывать авторитет и позиции наркома, который наполнял копилку своих «оплошностей и ошибок» в глазах большевистских вождей, не склонных к мягкости и либерализму. 26 января Политбюро приняло постановление «О кадровых изменениях в Главреперткоме Наркомпроса РСФСР». Во главе новой коллегии этого органа поставили «пламенного революционера» Ф. Ф. Раскольникова, а также учредили при Главреперткоме Совет по вопросам репертуара в составе 30 человек. Туда включили представителей общественных пролетарских организаций и авторитетных товарищей, сведущих в вопросах искусства. Автору «Заговором равных» припомнили его прегрешения позже. В июне 1941 г. он был арестован за «шпионаж в пользу Великобритании» и расстрелян 5 мая 1942 г.

Скандал вокруг этой пьесы был одним из многих, что затронули Главрепертком. В начале 1928 г. на одном из заседаний Политбюро произошел обмен записками между Сталиным, Молотовым и Бухариным по поводу пьесы И. Бабеля «Закат». Бухарин сообщил тогда своим товарищам, что «среди писателей разгорается совершенно исключительный скандал. Репертком запретил (вернее, вычеркнул целую сцену) пьесу Бабеля „Закат“, в местах, где на улицах говорят „жид“, вычеркнул и заменил „евреем“ (что лишено всякого смысла), с другой стороны, вычеркнул сцену в синагоге и т. д. Сама по себе пьеса, говорят, приличная. Но в связи с этим назревает „возмущение“ и т. д.

Быть может, у нас и впрямь в реперткоме уж очень бестактные люди сидят». Молотов на это заметил, что «надо проверить дело», а Сталин высказался более категорично: «Бухарин выражается очень мягко. В реперткоме сидят безусловно ограниченные люди. Нужно его „освежить“[439].

Как утверждал автор „Очерков номенклатурной истории советской литературы“ Л. В. Максименков, Сталин вовсе не собирался защищать Бабеля, для него это был только повод для „номенклатурного решения“: „Освежить“ значило в очередной раз перетрясти иерархическую систему — сменить руководство Главискусства и наркома просвещения А. В. Луначарского, а на его место поставить армейского пропагандиста и комиссара А. С. Бубнова»[440]. С такой упрощенной трактовкой вряд ли можно согласиться. «Номенклатурное решение» о снятии наркома просвещения в июле 1929 г. имело под собой много оснований, и в этом ряду история с «Закатом» могла иметь лишь очень незначительное место.

Что касается Бабеля, то, по утверждению его биографов Е. Погорельской и С. Левина, он в этой истории оказался совсем не случайно: «Несмотря на личную неприязнь к нему (позднее он назовет его „наш вертлявый Бабель“), Сталин не мог не понимать его общественного и литературного значения: переведенный в то время на европейские языки, Бабель был одним из самых известных на Западе советских писателей». В момент создания оргкомитета Союза советских писателей в апреле 1932 г. и подготовки к съезду Сталину был подан список, в котором среди «58 `беспартийных писателей` были имена Пастернака, Бабеля, Платонова, Эрдмана, Клюева и Мандельштама». Известно, что в составлении этого списка участвовал и Луначарский, активно работавший в оргкомитете Союза писателей.

В середине 1928 г. разгорелось и еще одно «громкое театральное дело», связанное с «нетерпимой» ситуацией в Большом театре. Его раскрутили «леваки», связанные с Российской ассоциацией пролетарских музыкантов, которые обрушились с критикой на главного дирижера театра Н. С. Голованова (1891–1953). Специально был даже придуман новый термин — «головановщина», который должен был символизировать неугодную «левакам» «реакционную группу» театра, которая отвергала якобы современное искусство ради устаревшей классики.

В печати зазвучали страшные обвинения: «Нужно открыть окна и двери Большого театра, иначе мы задохнёмся в атмосфере головановщины. Театр должен стать нашим, рабочим, не на словах, а на деле. Без нашего контроля над производством не бывать театру советским. Нас упрекают в том, что мы ведём кампанию против одного лица. Но мы знаем, что, если нужно что-нибудь уничтожить, следует бить по самому чувствительному месту. Руби голову, и только тогда отвратительное явление будет сметено с лица земли. Вождём, идейным руководителем интриганства, подхалимства является одно лицо — Голованов»[441].

Конечно, это был удар и по Луначарскому, который последовательно добивался сохранения Большого театра, сумел провозгласить его «центральным театром Союза» и утверждал, что главная задача этого театра «заключается в том, чтобы дать новой публике, новому хозяину, который только сейчас получил возможность вздохнуть посвободней и оглянуться, самое лучшее из оперно-театрального творчества прошлого». Выступая 28 января 1928 г. на заседании художественного совета Большого, нарком говорил: «Пусть Большой театр останется хранителем старого, но он должен идти вперед, но осторожно, после определенной проверки. Он не может совершать легкомысленных налетов на будущее».

Луначарскому вместе с директором Большого театра Е. К. Малиновской приходилось постоянно отбиваться от нападок Главреперткома, обвинявшего театр в антисоветском репертуаре, но вынужденного раз за разом принимать причудливые и противоречивые постановления, подобные этому: «Несмотря на то что характер репертуара Большого театра не соответствует идеологии Советской Социалистической Республики, принимая во внимание ряд сложившихся объективных обстоятельств, утвердить репертуар этого театра на новый сезон».

По отношению к Большому театру Луначарский придумал формулу «терпеть и беречь», и, конечно, атаки на «головановщину» вызывали у него чувство протеста. Однако выражать его открыто он не стал, ответив своим оппонентам 29 мая 1928 г.: «Я не привык судить судей и факты по слухам. Как член правительства я ждал (и жду) компетентного суждения авторитетной комиссии, созданной Совнаркомом для расследования положения в Большом театре. В скором времени решения комиссии будут опубликованы… Все мы согласны в необходимости серьезного, критического изучения тяжелого и затяжного кризиса в Большом театре и мер к его устранению. Это требует выдержки, спокойствия, такта и немалого искусства. После заключения комиссии правительство через Наркомпрос приступит со всей срочностью к оздоровлению жизни и работы Большого театра»[442].

Нельзя исключать, что Луначарский надеялся на Сталина, который сам в 1925 г. предложил дать Голованову звание заслуженного артиста. Однако на этот раз ни он, ни другие защитники Большого театра, в том числе М. И. Калинин и Л. В. Собинов, помочь не смогли. Профсоюзная и правительственная комиссии пришли к выводу, что руководство Большого не контролирует ситуацию в театре, и Голованова уволили. Что ж, советская культура не впервые испытала зигзаг партийного руководства, которое постоянно меняло векторы и курсы. В 1930 г. Голованов был восстановлен в должности, в 1936 г. уволен опять, в 1948 г. снова восстановлен, удостоен звания народного артиста СССР, а через год получил Сталинскую премию первой степени за постановку «Бориса Годунова».

А пока Сталину пришлось едва ли не оправдываться перед «неистовым ревнителем» пролетарской культуры, членом РАППа, записным критиком МХАТа и Булгакова, а заодно автором нашумевшей пьесы «Шторм» В. М. Билль-Белоцерковским (1885–1970). Тот считал оперу и балет «абсурдом», а Большой театр — прибежищем спекулянтов и «контриков». Сталин 7 февраля 1929 г. писал ему: «„Головановщина“ есть явление антисоветского порядка. Из этого, конечно, не следует, что сам Голованов не может исправиться, что он не может освободиться от своих ошибок, что его нужно преследовать и травить даже тогда, когда он готов распроститься со своими ошибками, что его надо заставить таким образом уйти за границу». (Далее в автографе письма имеются следующие важные, зачеркнутые автором строки: «…а кривляку Мейерхольда, который почему-то раздумал оставаться… не удалось обосноваться за границей, надо носить на руках, или „благородно“ удравшего в эмиграцию Чехова надо возносить до небес»[443].)

Оба упомянутых театральных деятеля доставили Луначарскому немало головной боли. Мейерхольд выехал с женой З. Райх для лечения и переговоров о гастролях во Франции и изрядно там задержался. Из зарубежной поездки не вернулись М. А. Чехов, племянник писателя, возглавлявший МХАТ-2, и А. М. Грановский, руководитель Государственного еврейского театра. Получилась весьма неприятная для Луначарского картина: руководители трех государственных театров (напомним, что Театр имени Мейерхольда стал государственным (ГосТиМ) в 1926 г.), подведомственных Наркомпросу, стали «невозвращенцами». Естественно, Луначарский, как Дон Кихот, бросился на защиту своих подопечных, добиваясь их возвращения в Советскую Россию и призывая «бережно относиться к нашим большим художникам-мастерам».

В интервью 10 сентября 1928 г. он заявил: «Я далек от мысли обвинять Чехова и Мейерхольда в „дезертирстве“, „отступничестве“ и прочих смертных грехах. Причины переживаемого кризиса театра имеют более глубокий характер. Одна из них — это переживаемое нами слишком большое увлечение революционно-бытовыми пьесами… Причина кризиса, переживаемого театром имени Мейерхольда, отчасти кроется в недостаточно энергичной работе его директора. Последний год Мейерхольд работал слишком мало и слишком вяло. Естественно, что театр целый год без репертуара жить не мог»[444].

Через несколько дней нарком вернулся к теме: «Я не хочу ни на минуту верить, чтобы Мейерхольд действительно подумал искать выхода из кризиса в том, чтобы порвать связь, соединяющую его с нашим театром, нашей культурой, нашей революцией». Он еще и еще раз призывал к терпимости, осуждая жесткую линию по отношению к выдающимся деятелям театра и рискуя снова вызвать гнев ортодоксов: «Сохраним полное спокойствие, и тогда мы, может быть, сохраним и Мейерхольда, и Чехова. А сохранить их очень было бы надо, даже ценой серьезных уступок от той немножко слишком правоверной линии, которую склонны проводить наши „строгие“ критики»[445].

Усилия Луначарского, пытавшегося смягчить линию партии, увенчались успехом только частично: Чехов так и осел в Калифорнии, став почти легендой в американском театральном и киноискусстве, Грановский тоже предпочел остаться за границей и умер в Париже в 1937 г. А вот с Мейерхольдом вышло иначе. Луначарский, спасая театр, встречался с его труппой, и, хотя с самим театром не был тогда заключен коллективный «государственный» договор, труппа была сохранена как частный коллектив, что нарком объяснял готовностью Наркомпроса «принять меры к поддержке коллектива до возвращения В. Э. Мейерхольда. Когда В. Э. Мейерхольд вернется и если мы с ним договоримся, то возможно, конечно, восстановление театра его имени. Сейчас же заключение договора, ввиду крайней неясности перспектив, было бы рискованным»[446].

В. Э. Мейерхольд. 1920-е гг.

[Из открытых источников]

Поведение Мейерхольда было тогда и странным, и вызывающим. Как докладывал о нем секретарь ЦК ВКП(б) А. П. Смирнов, то режиссер «прислал письмо с заявлением, что пока ему и театру нечего делать в СССР, и с просьбой командировать труппу за границу», то подолгу не отвечал на телеграммы с требованиями приехать в Москву на переговоры, то ссылался на «болезненное состояние». «Я утверждаю, что Мейерхольд сознательно уклонялся от приезда в Москву и ставил на карту вопрос о существовании театра. Он бросил на произвол судьбы театр, уезжая за границу, и также „заботливо“ относился к нему впоследствии», — заключал Смирнов[447].

Наконец в середине сентября 1928 г. пришла телеграмма Мейерхольда из Парижа с просьбой «заявить печати, что слухи о моем отъезде за границу навсегда абсолютно неверны». Луначарский заявил о надежде на скорое благополучное разрешение кризиса: «Никто не будет рад больше меня, если тов. Мейерхольд вернется как можно скорее и возможно здоровым и поможет нам вывести театр из трудного положения, поставить его на ноги, что при энергичной работе, конечно, вполне возможно»[448].

Мейерхольд успел вернуться раньше, чем ликвидационная комиссия приступила к реорганизации театра, и главную роль здесь сыграли боязнь навсегда потерять театр и успехи ГосТиМа на советской театральной ниве. Луначарский, как он сам утверждал еще в 1927 г. после постановок в театре «Леса» и «Ревизора», «почувствовал благотворный перелом в творчестве Мейерхольда. Этот чуткий человек начал понимать, что новшества и трюки, талантливое, но озорное ломание во что бы то ни стало старого театра — всё это, может быть, и хорошо, но далеко не то, что как хлеб нужно нашей публике»[449]. Лучшие постановки Мейерхольда не сходили со сцены на протяжении многих лет (об этом могут свидетельствовать, к примеру, факты представления театром 350 раз «Мандата» Н. Эрдмана и 440 раз «Ревизора» Н. Гоголя).

Мейерхольду при поддержке Луначарского удалось «реабилитироваться», его театр даже был отпущен за границу и успешно гастролировал в апреле — июне 1930 г. в Германии, посетив там девять городов. Любопытно, что во время этих гастролей с Мейерхольдом встретился в Берлине «невозвращенец» М. А. Чехов, который так передал суть разговора со своим товарищем по театральному цеху: «Я старался передать ему мои чувства, скорее предчувствия, об его страшном конце, если он вернётся в Советский Союз. Он слушал молча, спокойно и грустно ответил мне так (точных слов я не помню): с гимназических лет в душе моей я носил Революцию и всегда в крайних, максималистских её формах. Я знаю, вы правы — мой конец будет таким, как вы говорите. Но в Советский Союз я вернусь. На вопрос мой — зачем? — он ответил: из честности»[450].

Положение театра Мейерхольда изменилось только в середине 1930-х гг., как раз когда для него строилось на углу Большой Садовой и улицы Горького огромное здание, ставшее потом Концертным залом им. П. И. Чайковского. В 1936 г. началась резкая критика «мейерхольдовщины», театр был ликвидирован в начале 1938 г., а в 1940 г. настал черед и самого Мейерхольда. Но это уже было в другую эпоху, без Луначарского…

А пока, в годы второй «красногвардейской атаки» на культуру, Сталину приходилось лавировать, опираясь на РАПП и другие подобные объединения. В письме 28 февраля 1929 г. он увещевал рапповских писателей-коммунистов: «Вы говорите о „бережном отношении к попутчикам“, о „коммунистическом перевоспитании их в товарищеской обстановке“. И вместе с тем вы готовы изничтожить Б[илля]-Белоцерковского и целую группу революционных литераторов за пустяк!.. Возьмите, например, такого попутчика, как Пильняк. Известно, что этот попутчик умеет созерцать и изображать лишь заднюю нашей революции. Не странно ли, что для таких попутчиков у вас нашлись слова о „бережном“ отношении, а для Б[илля]-Белоцерковского не оказалось таких слов? Не странно ли, что, ругая Б[илля]-Белоцерковского „классовым врагом“ и защищая от него Мейерхольда и Чехова, „На Литпосту“ не нашел в своем арсенале ни одного слова критики ни против Мейерхольда (он нуждается в критике!), ни, особенно, против Чехова?»[451]

К слову, Билль-Белоцерковский в 1929 г. едва не стал директором Большого театра. Как писал С. Волков, «когда Луначарскому принесли приказ о назначении Билля, нарком просвещения, как рассказывали, побледнел и немедленно отправился в Совнарком, где добился его аннулирования. Таким образом, Билль побыл директором всего несколько часов, и ему не удалось реализовать заветную мечту о разгоне Большого театра».

Так совпало, что те же самые вопросы о Булгакове и советской литературе Сталин затронул в своем выступлении на встрече с украинскими писателями практически в те же самые дни, 12 февраля 1929 г. Для лучшего понимания его позиции приведем выдержки из неправленой стенограммы встречи, которая была впервые опубликована только в 1999 г.: «Взять, например, таких попутчиков, — я не знаю, можно ли строго назвать попутчиками этих писателей, — таких писателей, как Всеволод Иванов, Лавренев. Вы, может быть, читали „Бронепоезд“ Всеволода Иванова, может быть, многие из вас видели его, может быть, вы читали или видели „Разлом“ Лавренева. Лавренев не коммунист, но я вас уверяю, что эти оба писателя своими произведениями „Бронепоезд“ и „Разлом“ принесли гораздо больше пользы, чем 10–20 или 100 коммунистов-писателей, которые пичкают, пичкают, ни черта не выходит: не умеют писать, нехудожественно. Или взять, например, этого самого всем известного Булгакова. Если взять его „Дни Турбиных“, чужой он человек, безусловно. Едва ли он советского образа мысли. Однако, своими „Турбиными“ он принес все-таки большую пользу, безусловно.

КАГАНОВИЧ: Украинцы не согласны (шум, разговоры).

СТАЛИН: А я вам скажу, я с точки зрения зрителя сужу. Возьмите „Дни Турбиных“, — общий осадок впечатления у зрителя остается какой? Несмотря на отрицательные стороны, — в чем они состоят тоже скажу, — общий осадок впечатления остается такой, когда зритель уходит из театра, — это впечатление несокрушимой силы большевиков… Я не могу требовать от литератора, чтобы он обязательно был коммунистом и обязательно проводил партийную точку зрения… Требовать, чтобы беллетристическая литература и автор проводили партийную точку зрения, — тогда всех беспартийных надо изгонять. …Даже и пьеса „Дни Турбиных“ сыграла большую роль. Рабочие ходят смотреть эту пьесу и видят: ага, а большевиков никакая сила не может взять! Вот вам общий осадок впечатлений от этой пьесы, которую никак нельзя назвать советской… Даже в такой пьесе, даже у такого человека можно взять кое-что для нас полезное. Почему я все это говорю? Потому, что и к литературе нужно прилагать более широкие масштабы при оценке»[454].

Как видим, Сталин подчеркивал приоритет таланта перед «правильной» идеологической позицией, что отстаивал и Луначарский. А еще одну неожиданность культурных баталий того времени демонстрирует малоизвестное письмо Луначарского Сталину от 12 февраля 1929 г., достойное, чтобы его привести полностью:

Получается очень интересная картина: Сталин в письмах и на встречах, хоть и критикует «Дни Турбиных» Булгакова как пример антисоветского произведения, признает его талантливым и полезным. При этом, по разным данным, он от 15 до 20 раз посещает этот спектакль во МХАТе и деликатно по телефону просит наркома просвещения «снять запрещение» с этого спектакля, да еще так, чтобы об этом распоряжении никто не узнал. Что это, как не «тайны мадридского двора», в которых Сталин предстает защитником своих «любимчиков», таких как Булгаков, в сфере драматургии и литературы. При этом его мало волнует, что П. М. Керженцев как заместитель заведующего Агитпропотдела ЦК громит самого наркома просвещения за поддержку «Дней Турбиных».

Письмо А. В. Луначарского И. В. Сталину по поводу постановки во МХАТ-1 пьесы М. А. Булгакова «Дни Турбиных». Машинописная копия. 12 февраля 1929 г.

[РГАСПИ]

После встречи со Сталиным 13 февраля 1929 г. пройдет всего два месяца, и 11 апреля Луначарский направит ему новое письмо о том, как он выпутался из сложной ситуации с «Днями Турбиных», напоминая об их разговоре на эту тему:

Т. Сталину. Дорогой Иосиф Виссарионович.

Так как в прошлый раз вы сделали мне нечто вроде выговора за решение без уведомления Вас вопроса о «Днях Турбиных», что сейчас хочу уведомить Вас, что Репертком принял следующее постановление: «Обсудить ходатайство МХАТ-1 разрешить продолжить спектакль „Дни Турбиных“ при обязательном условии снятия этой постановки в будущем сезоне. Так как сам я уезжаю завтра в Женеву, то прошу Вас дать указание Варваре Николаевне (имеется в виду заместитель наркома просвещения В. Н. Яковлева. — С. Д.), если Вы найдете нужным сделать таковое. Нарком по просвещению»[456].

Луначарский опять выступил, как это было не раз раньше, «добрым рыцарем» по отношению к Булгакову, и в этой связи совершенно несправедливыми представляются звучащие иногда обвинения, что в образе главного врага Мастера критика Латунского Булгаков якобы изобразил в романе «Мастер и Маргарита» именно наркома просвещения. У этого героя были, конечно, другие прототипы, которых пытливый читатель может найти без труда, обратившись к трудам серьезных литературоведов.

Луначарский, несмотря на неоднозначное отношение к творчеству Булгакова, в 1928–1929 гг. продолжал его поддерживать, настояв, в частности, на решении Политбюро от 20 февраля 1928 г.: «Ввиду того, что „Зойкина квартира“ является основным источником существования для театра Вахтангова, разрешить временно снять запрет на ее постановку». Положение Булгакова осложнилось с назначением в Агитпропотдел П. М. Керженцева, рьяного приверженца пролетарской культуры, питавшего к нему особую неприязнь. Тот сыграл главную роль в запрете пьесы Булгакова «Полет» в январе 1929 г.

Не без участия Луначарского с Булгаковым 30 июля 1929 г. встретился начальник Главискусства А. И. Свидерский, который доложил секретарю ЦК ВКП(б) А. П. Смирнову, что писатель «производит впечатление человека затравленного и обреченного. Я даже не уверен, что он нервно здоров. Положение его действительно безысходное. Он, судя по общему впечатлению, хочет работать с нами, но ему не дают и не помогают в этом». В свою очередь Смирнов обратился с запиской в Политбюро 3 августа 1929 г., в которой отверг возможность выезда писателя за границу, но заявил, что «в отношении Булгакова наша пресса заняла неправильную позицию. Вместо линии на привлечение его и исправление — практиковалась только травля… Нельзя пройти мимо неправильных действий ОГПУ по части отобрания у Булгакова его дневников. Надо предложить ОГПУ дневники вернуть»[457]. После этого в судьбе Булгакова наступил более благоприятный, хотя и не очень длительный период, но он уже вышел за рамки времени, отпущенного Луначарскому быть наркомом просвещения.

А. В. Луначарский наблюдает за опытами С. С. Брюхонера и О. И. Чечулина по оживлению головы собаки при помощи электрического тока. 1928.

[РГАКФД]

А если мы вернемся к событиям февраля 1929 г., то столкнемся с одной исторической загадкой, связанной с концентрацией в этом месяце событий, имеющих отношение к литературе и Луначарскому: 7 февраля Сталин пишет письмо Билль-Белоцерковскому, 9 февраля Керженцев ругает Наркомпрос в связи с постановкой «Дней Турбиных» и приездом вскоре в Москву украинских писателей, 11 февраля нарком выступает в Колонном зале Дома союзов на встрече писателей РСФСР и Украины с докладом об «историческом развитии украинской культуры, ее прошлом и настоящем», 12 февраля Сталин вместе с Кагановичем встречается с этими украинскими писателями и в тот же день Луначарский пишет Сталину письмо о «Днях Турбиных». А 13 февраля нарком оказывается на приеме у Сталина, о чем свидетельствует запись (без обозначения длительности встречи) в соответствующей тетради учета посетителей вождя[458]. Мы можем предположить, что такая встреча была вызвана указанной чередой событий и на ней не могли не обсуждаться вопросы литературной политики, судьба «Дней Турбиных», тревожная ситуация с театрами, складывавшаяся в стране, а также другие животрепещущие вопросы деятельности Наркомпроса. Все они в совокупности обострились в начале 1929 г. до опасных для наркома пределов и привели в итоге к его отставке через 5 месяцев.

Любопытно, что вечером в день разговора со Сталиным Луначарский участвовал во встрече с теми же украинскими писателями в постпредстве УССР, заявив там, что «приезд большой группы украинских писателей, в которую вошли все лучшие представители украинской литературы, является крупным событием и, вероятно, сыграет значительную роль в нашем культурном строительстве».

Как видно, Луначарский в 1929 г., как это было и ранее, находился в эпицентре всех литературных событий, играя «первую скрипку» в определении литературной политики. Об этом может свидетельствовать хотя бы сам факт того, что 7 марта 1929 г. по решению Комиссии при ЦК ВКП(б) по подготовке съезда Всероссийского общества крестьянских писателей основным докладчиком на съезде с поручением «составить проект резолюции по докладу» был назначен именно Луначарский, который активно помогал этому союзу, включавшему тогда в себя 864 члена (418 крестьян, 256 рабочих и 190 прочих), из которых 279 были коммунистами.

Очень важно отметить, что, согласно указанным выше тетрадям, Луначарский крайне редко удостаивался приемов в кабинете Сталина, встречаясь с ним больше на различных заседаниях и совещаниях. В 1928 г. была зафиксирована только одна такая встреча — 18 июля — вместе с заместителем наркома В. Н. Яковлевой по вопросам бюджета Наркомпроса, а в 1929 г. состоялись еще две — 13 февраля и 12 июля, уже по поводу отставки наркома. После отставки Луначарского вообще не зафиксировано ни одной такой встречи.

Между тем стоит подчеркнуть, что в 1928–1929 гг. масштаб власти Сталина не достиг еще своего апогея и круг его обязанностей не был таким всеобъемлющим, как в 1930-х гг. Тогда приемов им в своем кабинете даже самых важных деятелей партии и государства было крайне мало. К примеру, в 1928 г. за целый год он принял всего лишь по 1 разу — Кирова, Микояна, Орджоникидзе, по 3 раза — Кагановича, Калинина, Кржижановского, по 5 раз — Молотова и Ягоду и вообще ни разу — Бухарина и Рыкова, а в 1929 г. — Бухарина, Рыкова, Жданова, Кирова, Ягоду, Каменева, Зиновьева Сталин принял всего лишь по 1 разу, а Микояна — только дважды[459].

Стиль общей партийной и государственной работы предполагал тогда решение большинства вопросов на общих заседаниях, будь то Политбюро, СНК, ЦКК или ВСНХ, а не на личных встречах в кабинете генсека. «Коллегиальный» стиль руководства доминировал, причем явно в гипертрофированных формах, которые лишь постепенно стали корректироваться к концу 1930-х гг., и коренным образом поменялись лишь в начале Великой Отечественной войны. На этом фоне количество приемов Сталиным Луначарского не было исключением из правил того времени. По сравнению с 1929 г., когда за год было зафиксировано всего лишь около 120 посещений кабинета Сталина, в 1939–1940 гг. ежегодно фиксировалось примерно по две тысячи посещений кабинета Сталина и по 500 посещений даже в последние годы его деятельности в 1951 и 1952 гг. А за все годы ведения записей «вождя народов» посетило около 3000 посетителей и имело место примерно 30 тысяч посещений.

Выявленные в ходе подготовки настоящей книги многочисленные письма Луначарского к Сталину, с одной стороны, демонстрируют устоявшийся тогда стиль работы партийных органов и «вождей революции», с другой стороны, показывают, что между двумя этими деятелями установились в тот период нормальные деловые отношения, в которых, конечно, первенство и главенство принадлежало Сталину, что не раз подчеркивал сам нарком. Субординация выдерживалась Луначарским полностью, и это не могло не сказываться на его отношениях с генсеком.

Луначарский в 1929 г. оставался в списке особо доверенных лиц, имеющих права доступа к секретным документам, в том числе выносившимся на рассмотрение Политбюро или СНК, о чем свидетельствуют отложившиеся в его архиве многочисленные материалы. Наркому постоянно поступали от Секретного отдела ЦК ВКП(б) различные справки, письма, отчеты, приложения и т. д., необходимые для рассмотрения на заседаниях тех или иных вопросов, а также стенографические отчеты пленумов ЦК партии, выписки из постановлений Политбюро, полученные «по поручению Сталина». Причем существовал четкий порядок получения этих документов через доверенных и уполномоченных на это лиц из аппарата Наркомпроса и сдачи их обратно в Секретный отдел ЦК[460].

16 мая 1929 г., согласно постановлению ЦК, этот порядок усложнился. Как сообщал в письме Луначарскому 18 мая заведующий Секретным отделом И. П. Товстуха, «институт доверенных лиц по 2-й категории (т. е. имеющих право приема секретных документов ЦК без права вскрытия) упраздняется. Все секретные документы ЦК Вы обязаны принимать, хранить и возвращать в ЦК лично». Для облегчения процесса сдачи допускался вызов «специально выделенного для этого сотрудника»[461]. Все это говорит о полной включенности Луначарского в партийную работу, хотя, напомним, он никогда не был членом ЦК партии, долгие годы входя в состав ВЦИК РСФСР и ЦИК СССР.

Из этого письма видно, что, с одной стороны, нарком, проявляя лояльность Сталину, ждал от него четких указаний, а с другой стороны, четко обозначил свои трения с Агипропотделом ЦК, который не только осуждал «толстовство», но и стремился «давить» на Ясную Поляну в коммунистическом духе. Тогда, по-видимому, при поддержке Сталина назревавший конфликт по «толстовскому делу» удалось немного пригасить. Но вскоре ряд фактов показал, что «наверху» отношение к Толстому и его родственникам действительно менялось, к Ясной Поляне усиливались придирки, там начались проверки со стороны местных органов власти, постепенно усиливались гонения и на «толстовцев». В 1937 г. это закончилось расстрелом пяти сотрудников музея в Ясной Поляне, в том числе его директора И. В. Ильинского.

Несмотря на неблагоприятные перемены «в верхах», нарком 13 марта 1929 г. обратился в Пенсионный отдел Наркомпроса с просьбой: «Посылаю Вам бумаги, касающиеся потомков Толстого. Насколько я помню, им было отказано Совнаркомом, но я прошу Вас навести тщательнейшую справку, чтобы это дело было наконец закончено». Через два месяца он обратился уже к члену коллегии Наркомпроса, заведующему Главискусством А. И. Свидерскому: «Посылаю Вам все дела, возбужденные в разное время о пенсии разного рода родственникам Толстого. Дайте кому-нибудь просмотреть их и, если можно, сделайте что-нибудь, хотя, если не ошибаюсь, наверху нет особого настроения устраивать всех родственников Толстого»[468].

С пенсиями родственникам Толстого все решалось тогда очень и очень сложно. Правительственным распоряжением наследники писателей лишались прав на какие-либо отчисления от продажи огромных тиражей, намного превышавших все пенсии, вместе взятые. Но главное заключалось все-таки не в пенсиях, а в постепенном усилении административного давления на Ясную Поляну и «наследие Толстого». Это привело в итоге к отъезду А. Л. Толстой осенью 1929 г. в Японию для чтения лекций, откуда она так и не вернулась, отказавшись от советского гражданства в 1931 г. и переехав в США. Причем именно Луначарский помог ей уехать в командировку. Как вспоминала Толстая, «к концу лета 1929 года я получила телеграмму из Японии. Меня приглашали читать лекции в Токио, Осаке и других больших городах. С этой телеграммой я пошла к Луначарскому.

— Если вы не пустите меня, — закончила я свой разговор, — мне придется послать телеграмму в Японию, что вы боитесь выпустить меня за границу.

Письмо А. В. Луначарского И. В. Сталину по поводу наследия Л. Н. Толстого и предоставлении отпуска за границей. 6 октября 1928 г.

[РГАСПИ]

Даже в то время, как я держала в руках ярко-красный с золотыми буквами советский паспорт с ужасающей своей физиономией на первой странице, мне не верилось, что я смогу уехать». Позднее место дочери писателя заняла его внучка Софья Андреевна Толстая-Есенина, вдова великого поэта, которая с 1928 г. работала в Государственном музее Л. Н. Толстого в Москве сначала в качестве научного сотрудника, потом учёного секретаря, а с 1941 г. — директором объединённых толстовских музеев.

После проведения юбилея Л. Н. Толстого в письме к Сталину 6 октября 1928 г. Луначарский затронул и свою «личную тему». Он фактически пожаловался ему о том, что, по сообщению Молотова и заведующего Секретным отделом ЦК, первого помощника Сталина И. П. Товстухи, ему было отказано в «предоставлении права дожить заграницей данный мне полуторамесячный отпуск, который я прервал… чтобы вовремя приехать к Толстовскому юбилею», но это было представлено так, что решение принято самим Сталиным. Нарком просил Сталина дать ему «естественное право» догулять отпуск и «побудить Секретариат ЦК пересмотреть это маленькое дело. Если же Вы другого мнения, то я очень просил бы вас сказать Вашему секретарю, чтобы он позвонил мне, что отказ окончательный»[469].

Настойчивость Луначарского была поистине удивительной. Видимо, Сталин сделал тогда «взбучку» Товстухе за самоуправство, и тому пришлось оправдываться перед «генсеком», написав объяснение: «Луначарский подавал в ПБ просьбу разрешить поехать заграницу еще на 2 недели отпуска + на 3 недели для знакомства со школьным строительством. На повестке решили снять этот вопрос. Только о снятии вопроса я ему и сообщил. Никакого своего мнения о „нецелесообразности“ поездки я и не думал говорить»[470].

Сталин дал тогда обещание Луначарскому вынести этот вопрос на Политбюро, но исполнять его не торопился. Поэтому 13 октября нарком направил тому же Товстухе еще одно «настойчивое» письмо: «Тов. Сталин определенно обещал мне на последнем заседании Политбюро, не то тут же на заседании, не то в самом ближайшем будущем, поставить вопрос о предоставлении мне возможности использовать те две недели моего полуторамесячного заграничного отдыха, от которого я отказался из-за возвращения на юбилей Толстого». Луначарский просил побеспокоить Сталина и поинтересоваться, «нет ли у него по этому поводу ответа, и если он за множеством дел забыл свое обещание, то не можете ли вы несколько ускорить этот разговор с членами Политбюро»[471].

Одновременно Луначарский обратился в Секретариат ЦК с просьбой поддержать его выезд с женой: «Полученное мною разрешение я рассматриваю как согласие и на это необходимое для меня условие. Прошу сопроводить в Отдел виз НКИД разрешение на выдачу моей жене соответствующего документа»[472]. Однако этой поездке так и не суждено было состояться, что продемонстрировало «настороженное» отношение к наркому в «верхах» партии.

В это время еще продолжались отголоски скандала, связанного с женой наркома, который разгорелся весной 1928 г. после статьи Ярославского «Покрепче на аванпостах», появившейся в «Правде» 7 марта. Там он бичевал «ответственных товарищей», выезжающих за границу, чтобы щеголять там «в богатых костюмах, в украшениях». Как утверждал Ярославскии, это вызвало запросы рабочих по поводу того, «допустимо ли такое пренебрежение интересами Советского государства со стороны тех товарищеи, которым Советское государство разрешает выезд за границу, как советским гражданам». При этом Ярославский ссылался на публикацию в немецкои коммунистическои газете «Роте Фане».

В архиве сохранилась красноречивая выписка из статьи в этой газете от 21 февраля 1928 г., в которой словами «германских рабочих» заявлялось: «Госпожа Луначарская заставила сама о себе говорить. Она ставит в Берлине фильмы, дает в одинаковой мере глупые и напыщенные интервью», демонстрируя «элегантность и извращенность… Отсутствие такта у жены наркома и партийного товарища Луначарского, которая дает материал сенсационной прессе, есть дело, которым мы должны заняться»[473].

Скрытый намек на Луначарского и его жену в статье Ярославского стал сразу понятен, и это не могло не подвигнуть наркома на резкий ответ. В силу важности и оригинальности этого письма от 8 марта 1928 г., адресованного кроме Ярославского также Сталину, Рыкову, Бухарину, Калинину, Орджоникидзе и Енукидзе, процитируем его почти полностью.

«Уважаемый товарищ.

Ваша статья во вчерашнем номере „Правды“ меня глубоко взволновала. Она кажется мне чрезвычайно несправедливой и вредной. Почему идет нечто вроде травли против моей жены? За то, что она артистка? Вы в телефонном разговоре с ней даже сказали: „Оставьте сцену“. Но неужели можно хоть на одну минуту допустить, что Коммунистическая Партия по примеру средневековья или чопорной английской аристократии считает профессию артистки компрометирующей или брак с актрисой „мезальянсом“ для коммуниста?

Ее туалеты? Во-первых, все здесь безобразно преувеличено. Никаких драгоценностей у нас с женой нет и быть не может. В жизни она одевается скромно. У нее есть хорошие платья для сцены, экрана, для официальных вечеров и праздников — этого требует профессия артистки… И вот из-за этого две-три враждебных газеты постарались сделать клеветнический шум вокруг моей жены, которому совершенно неожиданно верите и который поддерживаете Вы в „Правде“… Что касается большой немецкой прессы, то она отметила Наталию Александровну, как красивую, изящно одевающуюся русскую актрису и в то же время мою жену… „Берлинер Тагеблатт“, после появления в „Форвертсе“ первой статьи о „мехах“ моей жены, написал три отменно умных строки: „Госпожа Луначарская артистка и имеет право одеваться, как одеваются артистки, т. е. элегантно, шум, который хотят поднять вокруг этого потому, что она жена советского министра, смешон и неприличен“. Так надо было ответить и нашеи прессе или просто презрительно промолчать…

Статья Ваша глубоко несправедлива. Хотя Вы не называли моей фамилии, но она оскорбительна для меня и роняет мое достоинство, разнуздывая демагогические сплетни вокруг моей семьи… Я работаю много и, кажется, не бесплодно, во всяком случае, с увлечением, с энтузиазмом, но мне наносят внезапно болезненный удар, дезорганизуют мою жизнь и, конечно, подрывают мой энтузиазм, приводят к тому, что руки опускаются… Я самым решительным образом протестую против какой бы то ни было деградации моей жены, которая заслуживает полного уважения. Действительные свидетели ее поведения за границей… могут подтвердить, с каким уважением относились к моей жене крупнеишие ученые, артисты, государственные люди, в обществе которых она бывала, и как они об ней отзывались. Говоря на нескольких языках, будучи тактичной, любезной, умной и изящной женщиной, она была украшением всякого общества.

Если я лишен возможности прекратить пересуды на ее счет, которые вызовет эта статья, то я хочу, чтобы руководящие товарищи знали настоящую правду и оградили бы меня и мою жену от дальнейших незаслуженных ударов»[474].

Конечно, в этом письме сквозит нескрываемая обида Луначарского не столько на самого Ярославского, сколько на те слухи и мифы о роскошном образе жизни наркома, которые расползались повсюду. Развод с первой женой и брак с молодой актрисой, которой он всячески старался помогать делать не только театральную, но и кинематографическую карьеру, не могли не «подмочить репутацию» видного большевика, тем более что он раз за разом, хотя и нехотя, подливал масла в огонь некоторыми своими действиями, начиная от желания ездить с женой за границу на отдых и лечение и кончая готовностью пользоваться привилегиями партийного вождя. Однако заслуживает уважения твердость наркома в отстаивании чести своей жены, которую он защищал как истинный Дон Кихот, восхваляя ее качества и таланты в качестве «дамы сердца». Дальнейшие события покажут, что фактор жены сыграет определенную, хотя и не решающую роль в отставке наркома.

В этом письме особенно важны слова наркома о том, что он работает «много и не бесплодно», но ему «наносят болезненныи удар» свои же товарищи, «дезорганизуя» его жизнь. Особенностью характера Луначарского всегда были повышенная эмоциональность и принципиальность, которые в особо обостренной форме проявились именно теперь, когда в обществе нарастала нервозность и мобилизационная риторика, ужесточался контроль за кадрами. Нарком стал более болезненно воспринимать критику со стороны руководителей партии, однако при этом, как мы увидим далее, ничуть не изменил своим «донкихотовским» манерам борьбы с «ветряными мельницами», которым он всегда готов был дать бой.

Свой ответ наркому с примечательным финалом Ярославский 9 марта 1928 г. разослал руководителям партии: «Мы не имеем права так третировать общественное пролетарское мнение, как это делает систематически гражданка Розенель. Если она так поступает, будучи женой партийца и наркома — тем хуже. Я Вам напомню лишь, что во время Вашей деловой поездки с женою по Уралу и Сибири дело доходило до того, что рабочие протестовали против появления на рабочих собраниях Вашей жены…

Само собою разумеется, что ничего шокирующего в сценической деятельности мы, коммунисты, не можем видеть… Я ничего решительно не имею против того, чтобы гр. Розенель и впредь служила „украшением всякого общества“. Мне кажется только, что Вы не можете этого сказать об обществе пролетариев. А в этом вся суть… К сожалению, Вы, очевидно, этого не хотите признать»[475].

В тот же день Луначарский ответил Ярославскому кратким письмом, снова направив копии партийным деятелям: «Я не имею возможности ответить Вам на только что полученное мною письмо Ваше. Я уезжаю завтра в Женеву и завален сверх головы неотложными общественными делами, которые надо ставить выше личных дел, даже таких тяжелых, как то, по которому приходится вести эту неприятную переписку. Но в Вашем письме многое, почти все, вызывает меня на живейшие возражения. Я не могу допустить, чтобы у Вас и других руководящих товарищей создалось столь чудовищно неправильное суждение. Поэтому я и оставляю за собой право по возвращении ответить Вам перед лицом тех же товарищей»[476].

Из-за отъезда наркома эта история затихла, но волны от нее долго еще бросали негативный отблеск на наркома. Семейные дела Луначарского получали отклик даже в поэтической дуэли. В архиве Рыкова сохранились две эпиграммы. Первая из них принадлежит Демьяну Бедному, который, пользуясь своим авторитетом у вождей партии и своей близости к ним, имел привычку задевать своими стихами даже наркомов и ответственных чиновников, что не раз ощущал на себе и Луначарский. А вторая — самому наркому, вспомнившему, что и он является поэтом:

Эпиграммы Демьяна и Анатолия:IКопейки копят рублики —Нарком бьет прямо в цель:Дарит лохмотья публике,А бархат — Розенель.IIОтвет на эпиграммуВсе говорят: ты Беранже,И только я не лицемерю, —Ты просто Б, ты просто Ж,А что Беранже ты — я не верю[477].

Впрочем, эти эпиграммы были написаны еще 25 марта 1927 г., в день премьеры спектакля «Бархат и лохмотья», в котором играла жена наркома, когда Луначарский и Д. Бедный вместе с другими гостями отмечали в ресторане премьеру. Самое обидное, что вроде бы «дружественная эпиграмма» Бедного была в итоге, как намек на «грехи» наркома, опубликована не где-нибудь, а в «Правде». В следующий раз Демьян Бедный больно задел семью Луначарских, используя значение слова «розенель» как «герань», тогдашний символ мещанства:

Законный брак — мещанство? Вот так на!А не мещанство брак ровнять с панелью?Нет! Своего рабочего окнаЯ не украшу… Розенелью! [478]

Вышедшая в публичную сферу в 1928 г. волна осуждения образа жизни и семейных отношений Луначарского активизировала недоброжелателей, которых он нажил немало. В архиве ЦКК сохранился показательный анонимный донос, адресованный Сталину и всем вождям большевиков, который был одухотворен «борьбой с произволом советских администраторов», так называемой «Дымовкой», «дымовой завесой» бездельников-бюрократов. В этом доносе, который датируется, вероятнее всего, началом 1928 г., утверждалось, что «Луначарский взял себе в жены куртизанку — Розанель, сам по себе этот факт мог бы быть похвальным — нарком-коммунист взял куртизанку, перевоспитывает ее… Но получилось наоборот, не только он ее не перевоспитал, но она остается верна себе, используя наркома и его положение для своих низких и тщеславных целей». Далее автор доноса утверждал, что жена наркома разъезжает на работу на авто, что она «безобразная актриса» и получает главные роли в Малом театре, театре Корша и в спектаклях по пьесам наркома только благодаря его давлению, что руководитель Малого театра А. И. Сумбатов-Южин утверждал однажды: «Что я могу сделать — она жена наркома», что в спектакле по пьесе Луначарского «Медвежья свадьба» она заменила не по праву знаменитую Е. Н. Гоголеву, что труппа театра Корша выступила против задействования в спектакле «Анна Кристи» Розенель и поэтому театр не отпустили выступать в Париже. А заканчивался донос таким призывом: «Пусть Луначарский канителится с куртизанками, но партия и Советская власть тут ни при чем, а если он незаменим для партии и Советской власти, необходимо призвать его к порядку»[479].

Неизвестно, видел ли этот донос сам нарком, но то, что его читали многие руководители партии, плюсов ему не прибавляло. В архиве Луначарского сохранилась еще одна показательная анонимка от февраля 1926 г., рассказывающая о том, что в деревне на одном из комсомольских собраний якобы прозвучала критика «распутства комсомольцев», но из зала раздались голоса, что «нарком просвещения не лучше», «вон какой пример показывает Луначарский», который «накладывает пятно не только на себя, но и на партию». Далее следовал призыв к «старому партийцу»: «Но, когда человек вертит Вами как хочет, пользуется Вашим именем, Вашим положением в своих личных интересах, как это делает Ваша жена Розенель», человек «совершенно чуждый Вам в своей идеологии», Вы должны его «перевоспитать» и «не подпадать под влияние»[480]. Неудивительно, что при таком накале страстей 20 января 1927 г. секретарь Луначарского доложил начальнику Оперативного отдела ГПУ о поступившем анонимном письме с угрозой жене А. В. Луначарского. Чтобы не травмировать наркома, ему самому об этом не сообщили.

Еще одну кляуза в ЦКК в середине июля 1928 г. направил некто Смолянинов, секретарь ячейки кинообщества «Межрабпомрусь», утверждавший, что якобы жена наркома приезжала на съемки фильма в ресторан «Яр» на машине Луначарского, которая ждала ее там до позднего времени. Анатолий Васильевич ответил гневным письмом, что «никто и никогда» не оставляет его служебную машину «с утра до вечера». Сам факт предоставления машины жене «для поездки ее на работу» нарком не отрицал, добавив, что в этом не было «никакого ущерба» и что его жена «в последнее время болела тяжелой формой ревматизма»[481]. Наркому пришлось объясняться по этому поводу с Управделами СНК, в подчинении которого находилась автобаза Совнаркома, утверждая, что он при ненадобности «всегда отпускает машину в гараж».

Что касается служебного автомобиля наркома, то он в силу его постоянных разъездов, в том числе вечерних на постановки в театры и кинотеатры, долгое время имел право на двух водителей из гаража Совнаркома, работавших с 8 до 14 часов и с 14 до 22 часов. Однако с 20 марта 1928 г. распоряжением Управделами СНК Луначарского лишили одного водителя и разрешили вызывать по необходимости во второй половине дня из гаража другую машину, что привело к ряду казусов: то машины не оказывалось вообще, то она приезжала поздно и была «не того вида», «неудовлетворительная», то в ней не помещались ехавшие с наркомом люди[482].

А. В. Луначарский с женой Н. А. Розенель в Венеции. 2 апреля 1927 г.

[РИА Новости]

Начиная с апреля 1928 г. Луначарский несколько раз обращался к А. М. Лежаве, занимавшему тогда пост заместителя председателя СНК, и требовал вернуть все на старые рельсы. Однако вопрос никак не решался, что было плохим знаком. В середине марта 1929 г. наркому пришлось вновь жаловаться Лежаве на вопиющую несправедливость, указывать, что он «занят целый день», что «решительно никто из всех членов правительства не бывает так завален работой, как я», и что если не получится вернуть двухсменную работу шоферов, то он с этим в итоге смирится. Так в итоге и получилось…

Показательна в этом ряду история с «совершенно нелепым отзывом» и «придирками» на «сценарную экспозу» «Комета», написанную самим Луначарским для возможной экранизации в условиях «сценарного голода», когда «просто нечего снимать». В Московской кинофабрике «Совкино», которую возглавлял тогда И. П. Трайнин, бывший ранее председателем Главреперткома, эта «экспоза», причем направленная по своему содержанию против эсеров, была отвергнута одной отпиской, что возмутило наркома, являвшегося ни много ни мало «главным начальником» и в сфере кино. 10 ноября 1928 г. ему пришлось обратиться к Трайнину и объединению «Совкино» с гневным письмом: «Я старый коммунист, человек с довольно широким горизонтом, человек, которому партия до сих пор доверяет руководящую роль в культурной области, а от моей экспозы отделываются одной страничкой глупостей».

Нарком признал, что это «еще не сценарий, а набросок», но отказом и «поразительной небрежностью» автора поставили в «двусмысленное положение»: «Для Вас можно считать по линии НКП именно я являюсь идеологическим руководителем по кино, но Вы знаете, что мне не может в голову прийти воспользоваться моим служебным положением в деле, которое касается меня как автора». Нарком отказался вести дальше переговоры с «Совкино», заявил, что он готов доработать сценарий, тем более что одна германская фирма «всячески добивается, чтобы я дал им сценарий для постановки в чисто немецкой форме», и что он будет дальше иметь дело только официально с Главреперткомом[483]. Как видим, «всесилие» наркома было очень преувеличено, ему непросто было разбираться даже с собственными сослуживцами. А «Комета» так и не была тогда экранизирована, не помогло и участие в этом деле немецкой фирмы.

Еще один признак неуважения к себе и своей жене Луначарский усмотрел в «возмутительном» инциденте, когда его жена была утверждена на главную роль в фильме «Саламандра», который должен был сниматься совместно с немецкими партнерами в Берлине, но вместо нее на съемку весной 1928 г. поехала «некая Берта Бегге» с «малозначительной ролью», родственница одного из директоров кинофабрики, несмотря на то что Розенель, по словам наркома, «жена члена правительства»[484].

Нападки на Луначарского достигли апофеоза летом 1929 г. И надо признать, повод для этого он предоставил сам. Заместитель председателя правления Октябрьской железной дороги сообщил в ЦКК ВКП(б), что 1 июня за 6–7 минут до отправления из Ленинграда в Москву в 23.30 курьерского поезда № 1 начальнику станции позвонил Луначарский и попросил задержать поезд на 10–15 минут «ввиду опоздания автомобиля» и «необходимости быть» на следующий день в Москве. Начальник станции подумал, что речь идет о самом наркоме и задержал поезд, однако примерно в 23.45 на перроне оказалась жена Луначарского. В появившейся потом заметке в газете некоего А. Лидова, высказывавшегося от имени возмущенных рабочих железной дороги, на вокзале появилась «шикарная гранд-дама. Величаво проходит по перрону. Вошла в вагон, и поезд немедленно трогается»[485].

Выписка из протокола заседания партколлегии ЦКК ВКП(б) от 31 мая 1929 г. об объявлении выговора А. В. Луначарскому за незаконное распоряжение о задержке курьерского поезда Ленинград — Москва. 19 июня 1929 г.

[РГАСПИ]

На заседании партколлегии ЦКК 19 июня 1929 г. в присутствии Ярославского, Шкирятова и Луначарского было принято решение объявить наркому выговор и опубликовать это решение в печати. А «Постановление ЦКК ВКП(б) по поводу незаконной задержки тов. А. В. Луначарским курьерского поезда» было опубликовано в «Правде» 22 июня: «Народному комиссару просвещения тов. Луначарскому А. В. за нарушение трудовой дисциплины, выразившееся в предложении начальнику станции в Ленинграде задержать курьерский поезд на 15 минут без государственной надобности, объявить выговор»[486]. Не стоит удивляться, что эта история вызвала немалый резонанс, много кривотолков и появление едкой эпиграммы от анонима:

Его любовь усталости не знала.Отважна и неистова всегда,Дарила жемчуг, роли добывалаИ останавливала поезда.

К слову, подобные уколы в отношении Анатолия Васильевича не были редкостью, он вообще был частым героем карикатур, весьма пикантных и острых, которые в пору относительных свобод печати периода НЭПа были в ходу. Вот язвительная эпиграмма поэта Михаила Вольпина, высмеивавшего заявление наркома о том, что в СССР «решен половой вопрос»:

Луначарский сказалТак, что ахнул весь зал:«Нет у нас полового вопроса!»А вопрос половойПокачал головой,Не поверил словам наркомпроса.

Поэт Александр Архангельский высмеял страсть Луначарского к публичным выступлениям в эпиграмме, которую Кукрыниксы дополнили карикатурой наркома в их совместном с поэтом сборнике «Почти портреты. Дружеские шаржи и эпиграммы» (М., 1932):

О нем не повторю чужих острот.Пускай моя звучит свежо и ново:Родился предисловием впередИ произнес вступительное слово.

Другие недоброжелатели, напротив, корили наркома за то, что он не выступил на каком-то митинге или каком-то собрании по приглашению организаторов. Измотанный подобными претензиями, он в итоге возопил в ЦКК: «Я считаю совершенно невозможным возлагать на наркома просвещения бывать всюду, где его приглашают». А там уже лежал очередной донос на наркома, что он устроил на бирже труда некоего «слесаря Рискинда», помогавшего ему в домашнем хозяйстве[487].

Плакаты и карикатуры с изображением А. В. Луначарского. Художники Б. Ефимов, Д. Моор, Л. М. и другие. 1920-е гг.

На этом фоне весной 1929 г. недоброжелатели наркома раздули в прессе еще одно обвинение: якобы он часто выступает с целью наживы с платными лекциями, чем подрывает авторитет партии. Наркому пришлось оправдываться в печати, ссылаясь на то, что «вокруг Наркомпроса имеется колоссальное количество бедноты. Я очень часто оказываюсь в таком положении, что вижу перед собой какого-нибудь крестьянского парнишку, который всюду провалился, есть ему нечего, жить ему негде, он хочет вернуться домой, но средств у него нет. По этому поводу — прибой самой горькой нужды к дверям с моего кабинета… Я выступаю 8 или 10 раз в году в разных местах России платно, и все суммы, которые при этом собираются, идут в фонд „Экстренной помощи“. В настоящий момент у меня имеются сотни — тысячи расписок в получении соответственной субсидии, причем были случаи, когда вовремя поданная помощь буквально спасала голодную жизнь».

При этом нарком обратил внимание, что по рекомендациям врачей вся «эта дьявольская работа по всяким выступлениям, которые бывают 4–5 раз в неделю, если не считать официальных выступлений, несовместима с состоянием моего здоровья. В остальном увязка у меня полная. И я могу во всякое время предстать перед судом собственной и чужой совести и сказать, что если все будут увязывать свои просвещенческие обязанности, как я, то в общем будет неплохо»[488].

Луначарскому нечего было стесняться своих выступлений, и он не раз подчеркивал, что выделяется в агитационной сфере среди всех правительственных чиновников. В марте 1929 г. он опубликовал в газете «Смена» ответ на открытое письмо по поводу платных лекций: «Когда на мое заявление правительству о необходимости создать при Наркомпросе некоторый государственный фонд для… настоятельной помощи, я получил отказ, тогда я пришел к мысли личным моим трудом заработать себе этот фонд… Служат ли эти мои платные лекции, принесшие столько пользы, помехой для моих бесплатных выступлений? Я с гордостью могу сказать и уверен, что организации подтвердят это, что вряд ли хоть один член правительства, занятый работой по должности так, как я, — выступает так часто перед рабочими, просвещенцами, студентами, комсомольцами в Москве и по всей стране»[489].

Постоянно докучала Луначарскому и еще одна проблема: его частые выступления на публике непонятно кем и как записывались, а потом публиковались без согласования с автором. В письме своему заместителю В. Н. Яковлевой 9 февраля 1929 г. нарком утверждал, что «были выпущены некоторые стенографические мои вещи в виде совершенно меня компрометирующем. Так, например, я не могу вспомнить того стыда об очень изящно изданной брошюре о Марксе, но представляющей из себя сплошную галиматью». Нарком сообщал, что он ежемесячно доплачивал своим сотрудникам, стенографистам и секретарю И. А. Сацу, «драгоценному человеку», по 30–40 рублей, чтобы вести и редактировать его стенограммы, теперь же он просил выпустить распоряжение по Наркомпросу «об отпуске сумм 30–40 рублей ежемесячно для оплаты сделанной работы по просмотру всех моих стенограмм»[490].

Распускавшиеся слухи о состоятельности Луначарского и его «безумных тратах» на жену и себя были явно преувеличенными. Нарком получал то, что было положено чиновнику его ранга, в том числе пайки, но не более того: жесткая бюрократическая система не позволяла высшим руководителям пользоваться дополнительными источниками дохода и льготами. Даже суточные во время командировок за границу, а тем более деньги на лечение утверждало тогда Политбюро. И не стал бы хорошо обеспеченный человек обращаться в феврале 1929 г. в Таможенный комитет с просьбой освободить его от таможенного сбора за новую машинку «Ундервуд», привезенную из-за границы[491].

Что касается пайков, то интересно письмо наркома в хозяйственный отдел столовой СНК, написанное за несколько дней до отставки, 11 июля 1929 г.: «Вопрос с продовольствием стал порядочно сложен, поэтому мне хотелось бы урегулировать вопрос относительно пайков СНК, на которые я имею право. Мне кажется, что мне должны быть разрешены пайки на 4 лица из моей семьи, а именно мне самому, моей жене Н. А. Розенель, моей дочери Ирине десяти лет и моей теще М. К. Сац, находящейся на моем иждивении. Вместе с тем, конечно, необходимо оставить паек, которым пользуется мой сын А. А. Луначарский, приехавший в Кремль. Прошу Вас сообщить мне, правильно ли я понимаю эти мои права, а если нет, то укажите, какие поправки надо внести в это дело»[492].

Кстати, за эти пайки нарком должен был вносить постоянную денежную плату, конечно, заниженную, как во всей системе привилегий партийных и государственных работников. В письме он интересовался, какой будет эта плата, как и где «технически забирать» пайки. Общий тон письма был совершенно не требовательный, а скорее просительный.

Работники Гохрана в тот период обращались с предметами искусства просто варварски, желая получить только металл и камни и забывая о художественной ценности предметов. Красин писал, что Гохрану надо разобраться с учетом и хранением богатств, что ему нечего даже и думать о налаживании их продаж за границу, что «всякие мелкие продажи по знакомству» должны быть прекращены, что нужно создать совместно с какой-либо крупнейшей фирмой синдикат с объемами не менее 50 млн рублей для совместной продажи бриллиантов и это в итоге приведет к «успокоению на рынке бриллиантов» и тогда можно будет «повышать цену»: «О таком синдикате я неоднократно возбуждал вопрос, но все переговоры были мною приостановлены после того, как осенью минувшего года товарищи из Наркомфина и Гохрана сообщили мне, что, в сущности, у нас уже не имеется сколько-нибудь большого фонда ценностей. Теперь, к приятному моему удивлению, я узнаю, что ценностей можно набрать еще на 100 миллионов. Желательно было бы эту сторону дела подвергнуть хотя бы приблизительному выяснению. Едва ли это нормальное положение, когда в августе и сентябре 1921 года Накромфин полагает, что у него ценностей не хватает даже для польского платежа, а в марте 1922 года оказывается, что имеется на сотню-другую миллионов»[497].

Постепенно машина по продаже бриллиантов раскручивалась. В октябре и ноябре 1922 г. в Амстердаме было продано 22 122,85 карата бриллиантов и драгоценных камней, в Лондоне 1945 каратов, в апреле 1923 г. в Амстердаме было реализовано уже 180 088,15 карата различных драгоценных камней, в марте 1924 г. в Париже было распродано более 275 000 каратов, а в феврале 1925 г. в том же Париже — еще более 600 000 каратов. Итого — более 1 млн каратов! Только эти распродажи, по оценке Гохрана, дали тогда более 24,1 млн рублей. Доходило до парадоксальных вещей, когда в октябре 1926 г. антиквару Норману Вейсу было продано из Алмазного фонда драгоценностей общим весом 9,644 килограмма на сумму 1,559 млн рублей, или 50 тысяч фунтов стерлингов, в том числе такие драгоценности Дома Романовых, как венчальная императорская корона. И вскоре эти драгоценности оказались на торгах аукциона Сhristie’s в Лондоне[498].

Линия поведения Луначарского и его сторонников из Наркомпроса заключалась тогда в защите именно музейных коллекций, причем полномочия наркомата позволяли его руководству сначала через Всероссийскую коллегию по охране памятников старины и по делам музеев, потом через Главмузей, а затем через созданное в январе 1922 г. Главное управление научными и научно-художественными учреждениями (Главнаука) и его Музейный отдел, который возглавляла Н. И. Седова-Троцкая, самим формировать музейные коллекции, распределяя поступавшие в распоряжение наркомата с самых разных сторон предметы искусства. Все они концентрировались в Государственном музейном фонде (ГМФ), откуда они распределялись по многочисленным музеям, или находились на ответственном хранении. В начале 1923 г. в хранилищах ГМФ было сосредоточено единиц хранения: 111 тысяч в Москве и 144,2 тысячи в Петрограде, а на государственном финансировании Главнауки тогда состояло 220 музеев из 396 вообще имевшихся в РСФСР, из них 49 было в Москве, 23 — в Петрограде, 148 — в провинции. Наркомпрос под давлением государственных органов не противился тогда против распродаж, как считалось, «немузейных», «малозначительных» с точки зрения искусства предметов: посуды, церковной утвари, декоративно-прикладных изделий, мебели, ювелирных украшений и т. д.

Слухи о распродажах в Советской России значительных произведений искусства, ходившие с начала 1920-х гг., не находили подтверждения. А. Н. Бенуа, работавший тогда заведующим Картинной галереей Эрмитажа и, как многие другие хранители наследия прошлого, привлеченный к сотрудничеству именно Луначарским, в 1924 г. свидетельствовал: «В мою недавнюю бытность за границей, в беседах с людьми… наибольшие впечатления производили те мои рассказы, в которых я сообщал о сохранности всех драгоценностей, доставшихся революции в наследство от старого строя. Эти мои сообщения опровергали тенденциозные слухи, что после Октябрьской революции все было расхищено и уничтожено. Симпатии к СССР в самых широких западноевропейских кругах завоевывали именно подобные, подтвержденные действительностью опровержения»[499].

В этот период при личном участии Луначарского организовывались показательные выставки произведений искусства в стране и за рубежом, издавалась специальная литература, организовывались ознакомительные поездки в СССР известных западных деятелей культуры, например коллекционера, члена британского парламента Мартина Конвея (1924 г.), написавшего книгу «Сокровища искусства в Советской России», доказывавшую сохранность в музеях страны культурного наследия.

Однако «аппетит приходит во время еды». Более или менее удачные с точки зрения финансовой отдачи распродажи из Гохрана и Алмазного фонда, возраставшие потребности финансирования набиравшей обороты индустриализации приводили постепенно к обострению вопроса о «музейной неприкосновенности». Играли здесь роль и попытки представителей «левого искусства» избавиться от «реакционного наследия» прошлого. Еще в 1919 г. на музейной конференции в Петрограде звучали такие слова: «Рембрандта меньше не станет, если он повисит где-нибудь в Европе, зато такой шаг даст нам возможность в короткие сроки построить социализм», а после «мировой революции» «все наше к нам вернется». «Зачем нам собирать и хранить метеоры прошлого, если у нас их столько же в будущем», — утверждал тогда П. Митурич[500].

Уже в начале 1925 г. была создана организация, которой суждено будет сыграть роковую роль в вакханалии будущих музейных распродаж, — Государственная импортно-экспортная торговая контора Госторга РСФСР при Наркомторге СССР «Антиквариат». Получилось, что бразды управления процессом продаж предметов искусства постепенно переходили в ведение Наркомата внешней и внутренней торговли СССР, который с августа 1926 по ноябрь 1930 г. возглавлял Микоян, самый молодой тогда нарком, проявивший на этом посту невиданную активность и предприимчивость. Он сам занялся поиском посредников в продажах музейных экспонатов, первым сообщив в 1928 г. о намерении продавать вещи из Эрмитажа предпринимателю и авантюристу Арманду Хаммеру, передавшему эту новость через антикварных агентов Эндрю Меллону.

Микоян постарался подключить к налаживанию контактов по будущим распродажам торговые представительства страны за рубежом, и в этом деле особую активность проявили тогда М. Ф. Андреева, которая стала заведующей художественно-промышленным отделом торгпредства СССР в Берлине, и торгпред в Париже Г. Л. Пятаков. Именно он осенью 1927 г. предложил французскому деятелю в сфере коллекционирования Ж. Селигману произвести в СССР отбор произведений искусства для иностранных покупателей, но речь тогда еще шла о малозначительных произведениях, реквизированной церковной утвари, картинах художников-авангардистов, предметах искусства из частных коллекций, которые не совсем гласно и в незначительных масштабах уходили за границу и ранее.

Национальные сокровища искусства, и в первую очередь Эрмитаж, оставались пока неприкосновенны, однако государство для того, чтобы сломать сопротивление музейщиков и начать проведение в жизнь политики распродаж, придумало интересную схему: всем музеям в эти годы было резко снижено финансирование, в некоторых случаях в 2–3 раза, ведь эпоха НЭПа предполагала самоокупаемость и возможность предпринимательства. Музеям разрешалось получать деньги с продаж музейных экспонатов, сначала малозначительных, дубликатов, прикладных предметов, а потом уже и включенных в основные музейные коллекции. Полученные таким образом средства распределялись в пропорции 60:40 в их пользу для проведения ремонтных работ, содержания музеев, выплаты зарплат и т. д.

В октябре 1927 г. Наркомторг впервые установил для музеев план экспорта по антиквариату на последний квартал этого года в размере 0,5 млн рублей. Наркомпросу пришлось тогда принять постановление об организации экспорта и реализации за границей предметов старины и искусства, распоряжением Главнауки были ликвидированы хранилища Государственного музейного фонда в Москве и Ленинграде, а их коллекции начали окончательно распределяться между музеями страны, комиссией Госфондов и тем самым «злосчастным» «Антиквариатом». И все это происходило на фоне XV съезда ВКП(б), утвердившего директивы первого пятилетнего плана.

Поворотным в деле музейных ценностей стал 1928 год: 23 января на закрытом заседании Совнаркома в связи с катастрофическим дефицитом бюджета было принято секретное постановление «О мерах к усилению экспорта и реализации за границей предметов старины и искусства». Наркомпросу пришлось утвердить инструкцию по выявлению и отбору в музеях предметов искусства и старины для экспортных целей, стараясь всячески смягчить возможный урон от этой деятельности. Организаторы продаж спешили к весенним аукционам 1928 г. в Европе и обязали Эрмитаж и Русский музей выделить до 1 марта предметов на 1,3 млн, Аничков и Шереметевский дворцы — на 1 млн, Исторический музей — на 0,1 млн, а Музейный фонд — на 0,3 млн рублей.

Луначарский и сотрудники Наркомпроса пытались протестовать против этих разнарядок. Нарком отправил тогда письмо председателю Совнаркома Рыкову «о недопустимости дальнейшего изъятия музейных ценностей»[501], однако это мало помогло. К апрелю 1929 г. Государственный музейный фонд был ликвидирован окончательно и его огромные запасы фактически поступили в распоряжение «Антиквариата». Музеям же было указано выполнять спущенный им сверху план по реализации предметов искусства неукоснительно.

В «Антиквариате» тогда пришли к неожиданному решению: по- пытаться продавать целиком обстановку и содержимое великокняжеских дворцов. Первым под эту «гильотину» попал в еще в октябре 1927 г. дворец Палей в Детском Селе, принадлежавший расстрелянному в Петропавловкой крепости в январе 1919 г. великому князю Павлу Александровичу. 80 процентов обстановки дворца (11 606 предметов) антиквар Норман Вейс приобрел за 48 тысяч фунтов стерлингов и выставил в июне 1929 г. на продажу на аукционе в Лондоне. Луначарский резко возражал против «утилизации» дворца Палей, выступив на совещании по этому поводу в Ленинграде в середине октября 1927 г. Но это ничего уже не могло изменить: Наркомпрос все больше отодвигался от решения принципиальных вопросов.

Против назревавших распродаж тогда выступали многие деятели культуры и искусства, возмущенные масштабами этого «безобразия». В этой связи показательны дневники Елены Григорьевны Ольденбург, жены секретаря Академии наук СССР С. Ф. Ольденбурга, сотрудницы отдела Востока Эрмитажа, относящиеся к этому времени: «Но еще тяжелее стоит вопрос о продаже музейных ценностей. Прямо какая-то вакханалия, во главе которой стоит нарком торговли Микоян. В первый же день приезда в Москву по телефону позвонил Владимир Иванович Невский и просил Сергея и Марра приехать к нему в Ленинскую библиотеку. Он рассказал им, как катастрофически стоит дело с распродажей ценностей Эрмитажа, показав под секретом листы предметов, предназначенных к продаже: 5 — Рембрандта, Рафаэль, Корреджио и разные ценности, которые Сергей Федорович не запомнил. Надо торопиться и спасать от такого расхищения.

От Невского Сергей поехал вместе с Марром к Литвинову, который замещает Чичерина. Тот возмущен продажей, но говорит, что он ничего поделать не может. От него Сергей был по этому делу у Енукидзе, затем у Калинина. Калинин страшно против, он ничего не знал, это сделали в его отсутствие. Он приблизительно сказал Сергею так: „Наживутся на этом примазывающиеся сюда люди, мы получим от этих миллионов гроши в сравнении с тем, что нам надо, а сраму не оберешься“. Он обещал сделать все, что от него зависит. Луначарский также против, хотя, конечно, он имеет слишком мало влияния»[502].

В этой записи для нас интересно несогласие с политикой распродаж многих видных деятелей «умеренного крыла» партии и государства, в том числе Калинина, и констатация «слабого влияния» на ситуацию «несогласного» Луначарского. Однако дело было, конечно, не в точке зрения отдельных руководителей: идея распродаж была поддержана Политбюро во имя великой цели индустриализации страны, и выступать против ее реализации в жизнь, да еще в условиях кипевшей в партии борьбы с правым уклоном, было очень и очень опасно. Многие деятели культуры помнили, что еще в 1922 г. за сопротивление изъятию церковных ценностей над группой сотрудников Главмузея был организован даже особый судебный процесс, закончившийся сроками для подсудимых. Как писала В. Н. Яковлева Луначарскому о политике Наркомпроса в 1928 г., следовало «засобатировать» дело распродаж, но делать это осторожно, чтобы не возникло обвинений в прямом саботаже.

Сохранилось письмо С. Ф. Ольденбурга А. С. Енукидзе от 16 октября 1928 г. с повторением тех же тезисов о «непоправимой ошибке, которая ляжет неизгладимым пятном на нашей революции. Эти продажи основаны на непонимании и необдуманности одних и на желании нажиться других. …Скажут, что безхозяйственностью мы разорили страну, а теперь распродаем ее последние ценности… Не может быть и речи, что дело кончится в пролетарском суде… Надо остановить эти бессмысленные, вреднейшие продажи теперь же»[503].

Для понимания позиции Луначарского по распродажам интересна история с организацией в Германии в 1929 г. выставки «Памятники древнерусской живописи. Русские иконы 12–18 веков». У этой выставки была двоякая цель, которую поддерживал нарком. Как докладывал секретарю ЦК ВКП(б) Кагановичу 2 февраля 1929 г. заместитель наркома торговли Л. Хинчук, во-первых, нужно «разрядить и улучшить образ, созданный в художественных кругах Запада, произведенный нами реализацией антикварных и художественных ценностей за границей», во-вторых, следует «подготовить рынок сбыта» икон в дальнейшем по хорошим ценам, тем более что «запас икон у нас неограничен».

Хинчук предлагал отправить на эту выставку «единственного крупного специалиста» в области древнерусской иконописи, возглавлявшего Центральные государственные реставрационные мастерские, И. Э. Грабаря. Однако Грабаря на выставку не отпускали, пришлось вмешаться в решение этого вопроса Луначарскому, обратившемуся в ЦК с заявлением о «ненужности партийных людей на выставке» и о необходимости направить туда в помощь уже уехавшему заведующему Главискусства А. И. Свидерскому Грабаря: «Я хорошо знаю все недостатки Грабаря, тем не менее я должен обратить внимание на то, что он имеет мировое имя как знаток икон и реконструктор их»[504]. И это вмешательство увенчалось успехом, Грабарь поехал в длительную командировку на выставку вместе с реставратором А. И. Брягиным.

Сложилась уникальная ситуация: в самой Советской России все сильнее набирала обороты антирелигиозная пропаганда, готовились сносы тысяч церквей, а на Западе с помпой преподносилось древнерусское искусство. Дело заключалось, в частности, в том, что конфискация церковных ценностей в первые годы после революции привела к поразительному результату: иконы стали доступны исследователям. Спасая, их привозили в музеи, начинали реставрировать и изучать. Сотрудники ЦГРМ, возглавлявшихся Грабарем, проводили экспедиции по поиску икон и вели широкую исследовательскую работу. Четыре большие отчетные выставки древнерусского искусства были организованы в Москве в 1918, 1920, 1925 и 1927 гг. По словам Грабаря, идея показать выставку икон в Германии зародилась еще в 1921 г.: «Должен сознаться, что, когда А. В. Луначарский обратился ко мне тогда с предложением организовать такую выставку, я всячески убеждал его отказаться пока от подобной затеи, казавшейся мне в те времена расстроенного транспорта и прочих хозяйственных невзгод весьма рискованной и даже прямо опасной для целости памятников, столь ветхих и хрупких, какими являются иконы»[505]. Опыт проведения выставки русского искусства в США в 1924 г., по-видимому, развеял опасения Грабаря, а его уход с поста директора Третьяковской галереи в 1925 г. позволил ему сосредоточить свою деятельность именно на древнерусском искусстве.

Организаторами выставки в Германии выступили Наркомпрос и тот самый «Антиквариат», вызывавший страх у музейщиков и подключившийся со своим финансированием к проекту именно с долгосрочной идеей создания рыночного спроса на иконы на Западе. И в этом замысле «Антиквариату» активно помогал постоянно поддерживаемый Луначарским Грабарь, который за это получал в те годы от музейных работников и позднее от исследователей его действий много критики. Грабарь прекрасно понимал и поддерживал стратегию широкой рекламы иконописи на Западе с помощью выставок и изданий книг для того, чтобы позднее, когда рынок будет к этому готов, выгодно продать не только малозначащие, но и настоящие шедевры древнерусского искусства. И хотя на самой выставке в Германии ничего не было продано, она показала возросший интерес на Западе к иконам и послужила косвенно распродажам сотен произведений отечественной иконописи, особенно начиная с 1930 г.

В состав выставки были включены иконы, находившиеся не только в центральных музеях, но и в музеях многих областных центров. Сотрудники части музеев не хотели выдавать иконы, опасаясь, что они могут не вернуться, как это уже происходило с другими музейными экспонатами. Самые известные иконы были заменены копиями, выполненными ведущими реставраторами: «Св. Троица» А. Рублева, «Богоматерь Владимирская», «Ангел Златые Власы», «Спас Нерукотворный» из Успенского собора Московского Кремля, «Богоматерь Оранта» из Ярославля, «Димитрий Солунский» из Дмитрова, но все равно на выставку отправились многие шедевры иконописи.

Выставка открылась 18 февраля 1929 г. в Берлине и вызвала огромный интерес, она сопровождалась экскурсиями и лекциями. Грабарь сообщал в письме к жене: «Мне приходится по крайней мере 3–4 раза в неделю выступать… прямо на выставке, непосредственно демонстрируя самые памятники… Само собою разумеется, что сюда же присоединяются какие-то сторонние слушатели и в конце концов образуется аудитория человек 100 и 150… Публика слушает меня до того внимательно и благожелательно, с такой признательностью и трогательной нежностью глядит в глаза, что мне каждый раз совестно. Такой аудитории я ни в жизть не имел»[506]. Все 1500 экземпляров каталогов выставки были распроданы, пришлось повторить это издание.

Еще больший успех ждал выставку в Кёльне, где ее за 12 дней посетило более 4000 человек. В апреле выставка перебралась в Гамбург, где за две недели ее увидело около 7000 человек. Потом был Мюнхен, вновь Кёльн, затем в конце 1929 г. Вена, Лондон и турне по городам США (1930–1932). Выставка вернулась в Россию только в 1933 г. Напомним, что именно в это время в СССР сносились церкви и арестовывались священнослужители, «чистки» затронули и ЦГРМ. Грабарь, проявивший в это время «странную слабость» в защите своих сотрудников, в 1930 г. был вынужден уйти с поста директора мастерских, а многие их сотрудники после «чистки» 1931 г. и последовавших двух «дел ЦГРМ» были арестованы. Грабарю тогда ничего не оставалось, как поспешно выйти на персональную пенсию и вспомнить, что он художник…

На важном совещании Наркомторга и Наркомпроса об экспортно-антикварных ценностях в октябре 1928 г. прозвучало требование выделить на продажу содержимое Строгановского, Гатчинского и Павловского дворцов. Первые два музея, как писали в «Антиквариате», «нам может удастся продать в том виде, как есть, во всяком случае, вещи из Гатчины почти целиком должны пойти у нас в Америку»[507]. И это при том, что Строгановский дворец в 1918 г. был национализирован, превращен в «Народный дом-музей» и как кладовая уникальной коллекции картин, мебели и других предметов искусства, формировавшийся на протяжении более полутора веков, являлся филиалом Эрмитажа и по всем понятиям был неприкосновенным. Луначарскому предстояло дать еще один бой, чуть ли не последний. Ему опять пришлось прибегнуть к помощи экспертов и искусствоведов, которые постарались в своих заключениях и записках оспорить продажу важных музейных ценностей.

Луначарскому 22 февраля 1929 г. поступило письмо из Главнауки Наркомпроса с сообщением, что это подразделение послало «недавно бумагу о прекращении переговоров по продаже Строгановского музея», однако из Наркомторга пришло известие, что «решением Политбюро Строгановский музей наравне с Гатчинским и Павловским дворцами включены в продажу». Руководство Главнауки просило уточнить Луначарского, «верно ли это», и «возбудить ходатайство о пересмотре этого решения»: «Кто-то в свое время совершил неисправимую ошибку, согласившись на продажу Строгановского музея»[508]. В следующей записке Главнауки утверждалось по поводу намеченных распродаж и их проводников, что мы «имеем право и обязанность возражать, чтобы музейное невежество не распоряжалось у нас как у себя дома, тем более что распорядительность этих людей на деле то и оправдывается». Вскоре Луначарскому было подтверждено, что «все оценочные работы уже закончены и описи с оценками уже переданы» Наркомторгу[509].

Согласно докладу экспертов о Строгановском доме-музее, поступившему вскоре в распоряжение наркома, этот уникальный музейный комплекс, который начал формироваться с 1752 г. в здании архитектора А. Воронихина, был единственным в своем роде, соединяющим в себе богатое историко-художественное убранство и картинную галерею, собранную в Европе в XVIII в.: «Если вспомнить при этом, что ликвидация Юсуповского и Шуваловского особняков, не имевших и десятой доли значения Строгановского Дома, вызвала ряд неблагоприятных статей в заграничной прессе, то распродажа Строгановского Дома несомненно тяжело отзовется на мнении о нашем музейном строительстве и, если признаётся, что во многих принципиальных вопросах мы опередили музеи Европы, то ликвидация таких исключительных памятников, как Строгановский Дом, будет учитываться как известное доказательство краха нашего культурного строительства». При этом в докладе утверждалось, что содержание дома-музея в силу его высокой посещаемости — не менее 1000 человек в месяц — было почти безубыточным[510].

Эти записки и доклады Луначарский пересылал в партийные органы, понимая, что ничего, кроме растущего недовольства наркоматом, они не вызывают. Присоединившийся к защите Строгановского музея заместитель заведующего Музейным отделом Наркомпроса историк и музеевед К. Э. Гриневич писал в эти дни: «Говорят А. В. Луначарский организовал секретное совещание по этому делу, возбужденному, кажется, Гинцбургом»[511]. Здесь имелся в виду первый председатель того самого «зловещего» «Антиквариата» А. А. Гинзбург, который и продвигал распродажи «дворцов целиком». Консультантом Луначарского по делу Строгановского музея выступал в те месяцы и С. Н. Тройницкий, который с 1918 по 1927 г. руководил Эрмитажем, после чего был понижен до заведующего отделом прикладного искусства. В этой должности он проработал до 1931 г., когда после «чистки» был из Эрмитажа вовсе изгнан, а в 1935 г. выслан на 3 года в Уфу. В 1929 г. Тройницкий выступал экспертом «Антиквариата» и прекрасно знал, какие там царят нравы. В январе этого года он писал по этому поводу директору Ленинской библиотеки В. И. Невскому: «Мы не продаем, а просто все отдаем за бесценок и без всяких гарантий»[512]. Тройницкий вновь обратился к Луначарскому 20 июня 1929 г. с просьбой встретиться и «обсудить судьбу Строгановского музея и Эрмитажа»[513].

Примерно такие же тревожные записки направлялись и по поводу Павловского музея. Так, уполномоченный Наркомпроса в Ленинграде Б. П. Позерн не стеснялся писать Микояну: «Т. Гинзбург назначил представителю иностранной фирмы Вейс цену на продажу б. Павловского дворца (близ Ленинграда) в 40 млн рублей. Настоятельно прошу Вас выяснить, было ли на самом деле что-нибудь подобное. Ведь такой поступок свидетельствовал бы о крайнем и недопустимом легкомыслии… а на глазок с одинаковым правом можно оценивать и в 10, и в 80 миллионов». Тот же Позерн писал самому Луначарскому (а тот посылал эту докладную записку дальше по начальству) 1 декабря 1928 г., «что я ни в коем случае не могу согласиться с выделением для аукциона Павловского дворца… Может, здесь вкралась ошибка, т. к. до сих пор в полном согласии с т. Гинзбургом нами велась подготовительная работа именно по Гатчинскому дворцу, представляющему и с художественной, и с исторической стороны меньшую ценность»[514].

Однако все потуги Наркомпроса остановить продажу ценностей Строгановского и других музеев-дворцов были практически бессмысленны просто потому, что еще в декабре 1928 г. берлинское торгпредство СССР заключило с фирмой «Рудольф Лепке» договор на продажу всей обстановки Строгановского дома (вовсе без согласования с Наркомпросом!) за сумму в 4 млн марок. Фирма вскоре внесла аванс в 1 млн, но из-за начавшегося потом во Франции процесса по делу о наследстве Строгановых продажу решили отложить. Эрмитажу пришлось, чтобы не платить неустойку, подобрать из Эрмитажа картины на ту же сумму. Правда, позднее, в мае 1931 г., на том же аукционе часть все-таки поступивших на продажу «вещей Строгановского дворца» принесет в Берлине компании «Рудольф Лепке» 613 тысяч долларов.

Строгановский, Елагиноостровский, Александровский, Гатчинский дворцы-музеи были закрыты в 1929 г., формальной причиной чего стало решение Совнаркома о передаче их помещений Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук им. Ленина. Юсуповский, Шуваловский и Шереметевский дворцы закрылись еще раньше. Из этих музеев многое пошло на продажу, многое перераспределялось в другие музеи. Только в 1988 г. Ленгорисполком принял решение «Об освобождении и передаче Русскому музею помещений бывшего Строгановского дворца». Проведенные позднее реставрационные работы позволили восстановить фасады и интерьеры здания. Впервые для посещения всеми желающими его залы были открыты в 1995 г., а официальное открытие этого филиала Русского музея состоялось только в 2003 г., однако о воссоздании прежнего великолепного и уникального убранства дворца никто речи до сих пор не ведет: слишком многое утеряно безвозвратно…

Все музейные достижения первых лет Советской власти рушились в условиях мобилизации ресурсов на индустриализацию страны. И хотя Павловский дворец-музей удалось все-таки тогда спасти и его не закрыли, его коллекция пострадала больше других дворцов. В 1928–1932 гг. «Антиквариат» забрал из него половину собрания живописи — около 300 картин, 299 предметов мебели и бронзы, 1168 предметов дворцовых сервизов и т. д.

Между тем в августе 1928 г. Эрмитажу, Русскому музею и пригородным дворцам Ленинграда поставили задачу выделить в 1928–1929 гг. ценностей уже на 3 млн рублей. Потом эта сумма возросла еще на 300 тысяч. Музеи всячески хитрили, стараясь выбирать для продаж второстепенные произведения и предметы, прятали самые значительные шедевры, ссылались на то, что они находятся в реставрации. Е. Г. Ольденбург так описала происходившее в своем дневнике: «В Эрмитаже теперь работает комиссия по изысканию вещей к продаже… Что творится в Картинном отделении. Бедные наши картинщики! На них лица нет! Все картины из запаса — все в продажу! Ужасную роль играет Б. П. Позерн и еще Гинзбург. В отделении серебра все допытывались, где же тайные кладовые, где запрятаны драгоценности? Взломали пол и шарили под полом. Смотрят в печных трубах»[515].

Впоследствии дошло и до создания, как в годы революционного натиска, «троек». Распоряжением Совнаркома 5 января 1930 г. были созданы «особые ударные бригады» по выявлению и отбору в музеях предметов искусства, которые получили права проверки «решительно всех запасов музеев Наркомпроса для отбора музейных предметов и даже целых собраний, имеющих экспортное значение». В состав этих бригад входили представители ОГПУ, Особой части Наркомфина и Рабоче-крестьянской инспекции. В 1931 г. проходили «чистки» во многих музеях, особенно в Эрмитаже, для избавления от «социально чуждых элементов» и недопущения критики проводившихся распродаж. В музейной сфере воцарилась атмосфера «страха и напряжения». Позднее, в период «большого террора», в Эрмитаже, по некоторым данным, было арестовано более 70 сотрудников, из них 31 расстрелян.

Поначалу некоторые хитрости музеев, в том числе попытки прятать шедевры, давали эффект, но после налаживания Наркомторгом прямых связей с Г. Гюльбенкяном, А. Хаммером, посредниками Э. Меллона, речь уже зашла о самых ярких жемчужинах музейного фонда СССР. В конце 1928 г. «король антиквариата» Джордж Дювин, рассчитывавший на финансирование закупок Э. Меллоном, передал через Хаммера в «Антиквариат» список из 40 шедевров Эрмитажа с предложением купить их за 5 млн долларов. Поначалу это встретило отпор: «Они нас что, за детей принимают? Если они настроены сотрудничать серьезно, пусть сделают серьезные предложения. Да одна „Мадонна Бенуа“ Леонардо да Винчи стоит про меньшей мере два с половиной миллиона долларов»[516]. Потом последовали новые предложения консорциума антикваров, которые в итоге добились все-таки продаж шедевров Эрмитажа Меллону.

В это время обеспокоенность происходившим высказывал и директор Ленинской библиотеки Невский, который, узнав о появлении заграничных антикваров, заинтересовавшихся древними рукописями, хранящимися в библиотеке, писал с негодованием Луначарскому: «То народное бедствие, которое уже коснулось произведений искусства, — их распродажа, по-видимому, угрожает и рукописным собраниям. Я употребил „народное бедствие“ и настаиваю на этом названии, так как иначе не могу назвать те меры, которые, если они будут осуществлены, делу увеличения валютного фонда не послужат, а кредит наш за границей подорвут окончательно… Госторг уже предлагает открыть конторы по продаже музейных ценностей в Нью-Йорке, Париже, Лондоне, Берлине, Ленинграде, Москве и Харькове… Раз став на путь распродажи, остановиться нельзя: сегодня продали Рафаэля, завтра продадим Корреджио, а затем начнем продавать рукописи Толстого или Достоевского… Уже сейчас неудачная продажа тех ценностей, которые вывезены на Запад, взволновала широкие круги советской общественности: продажа эта производит впечатление какой-то ужасной государственной катастрофы»[517].

Луначарский соглашался, однако изменить ситуацию был не в силах. Невский оказался совершенно прав: вскоре начнутся массовые распродажи библиотечных и рукописных фондов «Антиквариатом» и «Международной книгой»: на Запад уйдут начиная с 1929 г. многие ранее запрещенные к вывозу книги XV–XVI веков, 3000 томов ценнейшей Строгановской библиотеки, более 1700 томов редких изданий из усадьбы Архангельское и Юсуповской библиотеки. Расформирования, передачи в другие библиотеки и продажи за рубеж ожидали и «собственные его императорского величества библиотеки» — книжные собрания династии Романовых, собиравшиеся веками и насчитывавшие к 1917 г. не менее 70 тысяч томов. После революции они пополнились конфискованными великокняжескими библиотеками и хранились в Зимнем дворце. Луначарский в первые годы Советской власти выступал против разрушения целостности этих уникальных собраний, однако к 1930 г. в Зимнем дворце осталось только 18 тысяч невостребованных другими библиотеками или не проданных за рубеж книг.

К примеру, часть библиотеки Николая II, состоявшей из 35 тысяч книг, была приобретена Библиотекой конгресса США (вопиющий факт: книги продавались туда в среднем по 2 доллара, а Соборное уложение царя Алексея Михайловича (1649), изданное в 1720 г., ушло всего за 45 долларов), более 2200 лучших книг из библиотеки великого князя Владимира Александровича осели в Нью-Йоркской публичной библиотеке. А потери редчайших изданий вообще просто поражают: уникальная Библия Гутенберга (начало 1450-х гг.) была продана всего лишь за 30 тысяч фунтов, а Синайская Библия (Codex Sinaiticus) IV в. оказалась в Британском музее за 100 тысяч фунтов, причем выписку из протокола заседания Политбюро о разрешении выдать Наркомвнешторгу эту Библию 5 декабря 1933 г. подписал сам Сталин. И не стоит удивляться, что 80 % отдела редких книг Библиотеки конгресса США составляют сейчас книги, полученные из России[518].

Именно осенью 1928 г. руководство партии приняло решение, о котором упоминала в своем письме Яковлева, об ускорении реализации музейных ценностей за границей. Все полномочия возлагались на Наркомторг и лично на Микояна. Луначарскому приходилось сражаться с этим наркоматом и с советскими торгпредами Советской России в европейских странах, радостно ухватившимися за новые возможности. Активную посредническую работу вел Г. Л. Пятаков, который уже в качестве главы Государственного банка СССР летом 1929 г. организует покупку известным нефтепромышленником, создателем компании «Ирак петролеум» Галустом Гюльбенкяном картин Г. Робера и Д. Боутса. Через год на распродажу пошли шедевры первых величин в мире живописи — Рубенса, Рембрандта, Ватто и других художников.

Далее отношения с Гюльбенкяном прервались, в том числе в силу сомнительности таких операций даже в глазах самого предпринимателя. Об этом может свидетельствовать его показательное письмо Пятакову от 31 июля 1930 г.: «Вы знаете, я всегда придерживался мнения, что вещи, которые многие годы хранятся в ваших музеях, не могут быть предметом распродаж. Но не только являются национальным достоянием, но и великим источником культуры и национальной гордости. Если продажи осуществятся и факт их станет известен, то престиж вашего правительства пострадает. Для России это ошибочный путь, и он не принесет значительных сумм для пополнения финансов государства. Продавайте что хотите, но только не музеи, ибо разорение национальных сокровищ вызовет серьезные подозрения… Я искренне убежден, что вы ничего не должны продавать даже мне»[519].

Конечно, предприниматель хитрил. Зная о начале торговли шедеврами искусства в Америке, он уповал на свои «особо доверительные» отношения с Советами и отговаривал Пятакова от продаж самых значительных произведений даже за более высокие цены другим покупателям: «Ваши представители игнорируют наши сердечные и дружественные отношения, и, желая, по-видимому, схитрить, не только не ставят меня в известность о тех предметах, которые они хотят продать, но устраивают втихомолку продажи Ваших музейных предметов, некоторые из которых в настоящее время уже находятся в Америке. В публике уже много говорят об этих продажах, которые, по моему мнению, наносят большой ущерб Вашему престижу (в особенности продажа г-ну Меллону, который очень на виду)». Гюльбенкян, хранивший в тайне свои сделки, давал тогда правильный совет: «…Вместо того, чтобы продавать их посредникам, поставьте эти предметы открыто в продажу на рынке, так как наивная игра в прятки, практикуемая сейчас, приносит лишь много вреда»[520].

Конечно, открытые торги шедеврами искусства зарубежных стран, тем более что они могли осуществляться по так называемым «национальным подпискам» в тех или иных странах, возвращавших себе эти шедевры, могли дать намного больше. Однако именно общественной огласки вершители распродаж боялись больше всего: из-за нежелания признать критическое состояние своих финансов, из-за варварского способа избавления от музейных ценностей мирового уровня, из-за непрозрачности всех этих финансовых сделок и из-за попыток избежать судов и арестов произведений искусства по инициативе их владельцев и наследников из числа эмигрантов, в том числе представителей династии Романовых. Любопытно, что сам факт покупки американским бизнесменом с состоянием в 2 млрд долларов, министром финансов США Эндрю Уильямом Меллоном 21 шедевра Эрмитажа за сумму 6 654 053 доллара (сейчас все эти картины вместе стоят миллиарды долларов!) стал широко известен только весной 1934 г., когда у потерявшего свой пост министра начались неприятности и ему пришлось в итоге подарить всю свою коллекцию из 115 картин и других произведений искусства Национальной галерее искусств в Вашингтоне. Причем именно эрмитажные шедевры до сих пор являются главными жемчужинами этой галереи…

Галуст Гульбенкян (1864–1955).

[Из открытых источников]

Под словами Гюльбенкяна о сомнительности разбазаривания музейных фондов, без сомнения, подписался бы и Луначарский, который вместе с сотрудниками Наркомпроса и музеев отстаивал не только невозможность распродаж шедевров искусства (малозначащие произведения под напором начальства в наркомате еще готовы были выставлять на продажу), но и доказывал ничтожную финансовую выгоду от таких распродаж, когда из-за огромного количества выставленных на продажу произведений их цена неизмеримо падает. Однако ни увещевания Наркомпроса, ни письма и заключения ученых не смогли остановить маховик катастрофы. В 1930 г. на втором берлинском аукционе «Ленинградские музеи и дворцы» было выставлено уже 325 произведений, в том числе полотна Тициана, Рубенса, Л. Кранаха, Рембрандта, Каналетто, Буше, Левицкого и многих других. Потом последовали новые аукционы, тысячи произведений, в том числе и из Эрмитажа, «расползались» по миру.

Эндрю Уильям Меллон, министр финансов США (1855–1937).

[Из открытых источников]

Причем это происходило на фоне глобального экономического кризиса и депрессии, что понижало цены многократно. Как отмечал А. Г. Мосякин, «к 1933 г., когда торги достигли пика, их полная абсурдность стала очевидной. Зарубежные средства массовой информации писали: „Эрмитаж все сильнее истощается. Многие произведения искусства распродаются с минимальной для великого государства пользой по прихоти политиканов, которые мнят себя апостолами культуры“, — и призывали эрмитажников „предпринять любые шаги для спасения музея“»[521].

Важно подчеркнуть, что «вакханалия распродаж» шедевров искусства началась уже после отставки Луначарского, и одной из причин его отставки, конечно, была его несговорчивость по этому вопросу. Приведем даты продаж самых великих шедевров Эрмитажа: Ян ван Эйк «Благовещение» — июнь 1930 г., Боттичелли «Поклонение волхвов», Рафаэль Санти «Святой Георгий» и «Мадонна Альба», Веласкес «Портрет папы Иннокентия Х», Тициан «Венера перед зеркалом», 5 картин Рембрандта и 5 картин Ван Дейка — 1931 г. А 13 из 23 имевшихся в то время в распоряжении Главмузея известных теперь на весь мир пасхальных яиц Фаберже были проданы в 1930 и 1933 гг. Что касается древнерусских икон, то их ждала широкая распродажа начиная с 1930 г.

В разгар рассмотрения вопроса о музейных ценностях, 11 июня 1929 г., Луначарский направил В. Н. Яковлевой письмо: «Посылаю Вам записку Эрмитажа. Действительно тут очень остро стоит вопрос. Мы с Вами о нем уже говорили. Прошу сказать мне при свидании, как же тут обстоит дело и что можно предпринять»[522]. А предпринять уже было ничего нельзя, тем более за месяц до назревшей отставки.

Именно с начала осени 1929 г., когда Луначарский был уже отстранен от своего поста, из Ленинграда начали отправляться в Германию теперь уже не «философские», а «музейные пароходы»: 3 сентября от причала Ленинградского торгового порта отошел пароход «Ковда», в трюмах которого находился 31 ящик с 203 картинами немецких художников XIX в. Затем взял курс на Штеттин пароход «Саксен», увозивший 45 ящиков с музейными картинами и мебелью. А 30 ноября отчалил пароход «Прейс», груз которого, отправленный «Антиквариатом», содержал уже шедевры западноевропейской живописи и прикладного искусства: полотна Тинторетто, Робера, Гварди, Рюисдаля, Грёза и других живописцев, мебель работы самых известных французских краснодеревщиков, старинный севрский и мейсенский фарфор. Казалось бы, когда все это уже находилось на складах советского торгпредства в Берлине, по приблизительным подсчетам на сумму 2,5 млн марок, можно было ожидать превосходной выручки, но почти одновременно грянул гром начала Великой депрессии, и все ожидания рухнули, подтвердив шаткость и необоснованность оспаривавшейся в Наркомпросе партийной линии на сбыт за границей музейных ценностей.

И чтобы понять, какой груз «снял тогда со своей души» Луначарский, следует пояснить, что уже после его отставки установился довольно иезуитский порядок изъятия из музеев шедевров для продажи на экспорт: секретные распоряжения об этом поступали в музеи… от самого Наркомпроса, точнее от Главнауки или секции науки Наркомпроса, которой подчинялись все музеи. Так было, например, когда в декабре 1931 г. из Государственного музея нового западного искусства было выдано «Антиквариату» 9 картин, в том числе картины Гогена, Боннара, Матисса, Пикассо из коллекций Морозова и Щукина, а в январе 1932 г. туда же ушли шедевры Дега, Моне, Ренуара, вновь Гогена, Матисса и Пикассо из тех же коллекций. Приказы об изъятии картин приходилось подписывать — и не раз — самому наркому просвещения А. С. Бубнову, как это случилось, к примеру, 10 ноября 1930 г. с непревзойденным творением Веласкеса «Портрет папы Иннокентия Х». Когда речь шла о самых выдающихся произведениях живописи, секретные постановления об их продаже принимало уже Политбюро (так была продана в июле 1932 г., в частности, картина Н. Пуссена «Рождение Венеры») или Совнарком: зам. председателя СНК В. Куйбышев, например, 19 мая 1933 г. обязал Наркомпрос выдать «Антиквариату» 4 картины: Ренуара, Дега, «Ночное кафе» Ван-Гога и «Портрет госпожи Сезанн» Сезанна[523].

А. М. Горький, К. Е. Ворошилов, А. В. Луначарский и Е. М. Ярославский на комсомольском слете Краснопресненского района на стадионе «Динамо». Москва, июнь 1929 г.

[РГАКФД]

Любопытно, что две последние картины Бубнов в довольно мягком письме председателю СНК Молотову попросил оставить. Он сообщал, что уже распорядился выдать картины, но готов приостановить их выдачу, если Куйбышев поддержит его просьбу. Однако последний наложил резолюцию: «Молотову. Решение о вывозе надо оставить в силе. Картины уже запроданы. Я созывал совещание и выяснял вопрос». Молотов согласился, и картины, купленные Стивеном Кларком за 260 тысяч американских долларов, навсегда «уплыли» на Запад, оказавшись в Музее Метрополитен и в Йельском университете. Исключение Политбюро сделало 25 апреля 1931 г. для картины Леонардо да Винчи «Мадонна Бенуа», однако тогда же оно разрешило продать творения Рафаэля и Тициана, при этом оговаривалось «выделение списка уникумов, не подлежащих продаже», куда и попала картина Леонардо.

Грабеж Эрмитажа был прекращен только в 1934 г., однако продажи стали спадать еще в октябре 1932 г., после обращения к Сталину будущего директора Эрмитажа И. А. Орбели относительно сокровищ отдела Востока. «Вождь народов», конечно, знал о распродажах и до определенно момента их санкционировал, но теперь, в условиях ухудшившейся из-за мировой депрессии конъюнктуре на рынке художественных ценностей, стал «тормозить дело», начав с восточной коллекции. Он ответил Орбели: «Проверка показала, что заявки „Антиквариата“ не обоснованы. В связи с этим соответствующая инстанция обязала Наркомвнешторг и его экспортные органы не трогать сектор Востока Эрмитажа. Думаю, что можно считать вопрос исчерпанным»[524].

Горькую историю о вакханалии распродаж стоит завершить рассказом о ее финале. В начале 1933 г. к Сталину обратилась с письмом заведующая отделом западноевропейского искусства Эрмитажа Т. Л. Лиловая. Она констатировала, что из главного музея страны усилиями «Антиквариата» «последние три года продаются главным образом первоклассные вещи и шедевры. Продают страшно дешево, например, из 3-х имевшихся в Эрмитаже картин Рафаэля две уже проданы: одна — Георгий — за 1 250 000 рублей и другая — Мадонна Альба — за 2 500 000 рублей… Когда в Эрмитаже не останется ни одного шедевра — Эрмитаж превратится в громадное собрание произведений искусства среднего достоинства, громадное тело без души и глаз. Между тем, если сейчас запретить продавать шедевры, мы сумеем сохранить музей».

С подобным письмом через секретную часть ЦК ВКП(б) к Сталину обратился и директор Эрмитажа Б. В. Легран. В октябре того же года обоих вызывали в ЦК, и в итоге 15 ноября 1933 г. Политбюро решило прекратить вывоз музейных ценностей без согласия комиссии в составе Бубнова, Розенгольца, Стецкого и Ворошилова. Затем последовало секретное распоряжение Музейного отдела Наркомпроса о прекращении выдачи любых предметов из музейных фондов.

Конечно, главную роль в остановке распродаж сыграли не письма протеста, а обвальное падение цен на антикварном рынке, когда с торгов снимались десятки непроданных произведений, а также приход в Германии к власти Гитлера, что сделало невозможным продажи ценностей на одном из ключевых рынков, немецком, в силу запрета иностранным представителям выставлять что-либо на продажу на аукционах страны. Еще в 1931 г. начался процесс возврата из «Антиквариата» в Эрмитаж не реализованных на рынке произведений. Например, из выданных «Антиквариату» с 10 марта 1928 по 10 октября 1933 г. 2880 картин и 2280 произведений графики в Эрмитаж было возвращено 1600 картин, 1640 гравюр, 580 рисунков и 940 предметов прикладного искусства. Причем туда попадали произведения, ранее изъятые из многих других музеев страны. Конечно, все эти возвраты, последующая ликвидация «Антиквариата» и «Торгсина», также занимавшегося продажами произведений искусства, никак не могли восполнить колоссальных потерь национального достояния.

Мы может сравнить высказывания А. Н. Бенуа, который в 1924 г. гордился тем, что в Стране Советов в целости и сохранности находятся музейные коллекции мирового уровня, и его слова из статьи «Эрмитаж по-советски», написанной в 1933 г. в эмиграции. Теперь он возмущался, какой в Эрмитаже «царит дух», «в какой степени советская аракчеевщина заменила прежние, специфические, ни с чем по „благородству“, по „гуманизму“ не сравнимые настроения Эрмитажа, какая идеология привита под страхом голода и ссылки служащим…» «И если кто-либо из прежней семьи эрмитажников там и остался, если его психология все еще не вывернута наизнанку, не стала рабьей, то ох как жутко должно быть у этих „последних“ на душе!» — писал Бенуа[525].

Мы смело можем причислить Луначарского к числу этих «последних», у которых «жутко было на душе» от происходившего. Однако «донкихотовское копье» бывшего наркома уже не могло атаковать «ветряную мельницу» партийного «варварства»…

19 марта советская конвенция была представлен Литвиновым в его речи на открывшейся конференции в Женеве. К этому времени, по его утверждению, на предыдущих 38 сессиях Лиги Наций и Совета Лиги Наций и на 120 сессиях различных комиссий и органов Лиги было принято по вопросам разоружения 111 резолюций, но ни одного «серьезного шага к осуществлению разоружения» так и не было сделано. Советская делегация подняла тогда ставки до самого высокого уровня и заявила о готовности «полностью упразднить вооруженные силы Союза», а также об одобрении СССР в качестве доброй воли одной из первых стран в Европе Протокола о запрещении применения на войне удушливых, ядовитых или других подобных газов и бактериологических средств. Как вспоминал позднее Луначарский о происходившем в Женеве, «выступления советской делегации вызывали такой гул, какого стены зала заседания еще не слышали…».

Советский проект Конвенции о сокращении вооружений, четко проработанный и состоявший из 49 статей, был в итоге подвержен участниками конференции обструкции, фактически проигнорирован, а сама идея полного и всеобщего разоружения была признана противоречащей статусу Лиги Наций. В этой ситуации советская делегация предложила свой проект частичного разоружения, конкретное рассмотрение которого на конференции в 1928 г. был отложено без всяких на то обоснований.

Казалось бы, поведение советской делегации на переговорах в Женеве можно считать странным: выдвигались заведомо завышенные, невыполнимые предложения, звучала постоянная критика хода работы и итогов деятельности конференции, участие в ее работе под эгидой Лиги Наций усложнялось нежеланием вступать в эту самую «буржуазную» Лигу, что произойдет намного позднее — 18 сентября 1934 г.

Однако так могло показаться только неискушенному зрителю: конференция в Женеве несколько лет подряд довольно умело использовалась советской стороной для широкой и активной пропаганды особого, «пролетарского и антикапиталистического» взгляда на проблемы разоружения, войны и мира, для воздействия этой политикой на общественное мнение в странах Европы, для использования противоречий между различными странами внутри капиталистического лагеря, в том числе между крупными державами и мелкими государствами, а также для постепенного налаживания отношений с конкретными странами, подготовки различных договоров, которые увязывались постепенно руководством страны в единый процесс создания системы коллективной безопасности в Европе, все более приближавшейся к новой страшной войне.

Луначарский по прихоти судьбы оказался в самом центре международных баталий и, находясь долгое время рядом с заместителем, а с июля 1930 г. — наркомом иностранных дел Литвиновым, не просто набирался опыта, участвуя, к примеру, почти в ежедневных заседаниях, встречах, иногда даже с премьер-министрами и министрами иностранных дел зарубежных стран, но и становился постепенно близким соратником и помощником Литвинова в его оперативной работе, в написании документов и подготовке многочисленных выступлений, что на долгие годы укрепило их личные отношения и помогло впоследствии Луначарскому получить назначение полпредом СССР в Испании.

Луначарский по доброй традиции выступил в марте — апреле 1928 г. с циклом «Письма из Женевы» в газете «Северная коммуна», включавшем в себя 5 статей, в которых он не только рассказал о перипетиях борьбы советской делегации со сплоченным фронтом «всех других участников сессии», но и пришел к выводу, что «никогда еще дело разоружения, выдвинутое первоначально Лигой Наций чуть ли не на первый план, не находилось в положении такого печального кризиса». При этом нарком колоритно писал о «сшибке противоположных течений»: «Одного, направленного к спасению, другого — к гибели всего человечного в человеке… именно в тихой Женеве, там, в зеркальном зале комфортабельного дома, где Лига Наций свила себе гнездо»[531].

В следующий, уже третий, раз Луначарский оказался на конференции в Женеве, на VI сессии Подготовительной комиссии, 15 апреля 1929 г., пробыв там более 20 дней и вернувшись в Москву за два месяца до своей фактической отставки. И снова в Женеве все повторилось: работа конференции была прервана, по словам Литвинова, «после того, как основные вопросы разоружения были решены отрицательно в соответствии с желанием Франции и благодаря уступкам Англии и Америки». На конференции были отвергнуты 3 принципа частичного разоружения, сформулированные советской делегацией: «вооружения должны быть ощутительно сокращены»; «сокращение основывается на принципе пропорциональности»; «цифровые коэффициенты сокращений должны быть зафиксированы в Конвенции». Получили продолжение «Письма из Женевы», в которых Луначарский подвел печальный итог работы: «Ну, какие же могут быть с нашей советской точки зрения серьезные перспективы у шестой сессии Подготовительной комиссии? Мы же знаем, что собирается она потому, что английскому правительству неудобно идти на выборы, дав Ллойд-Джорджу козырь — упрек в банкротстве всей декоративной затеи женевского разоружения»[532]. Насколько резко высказывался Луначарский о буржуазных деятелях западных стран, свидетельствует его брошюра «Как Лига наций делает мир»: «В „Записках сумасшедшего“ Гоголя спятивший чиновник Поприщин утверждает, что „луну“ делают в Гамбурге. Поприщин все же был ближе к истине, чем государственные деятели и публицисты Лиги наций, которые утверждают, что „всеобщий мир делают в Женеве“… Среди других театров, выросших на вселенской ярмарке буржуазной суеты, особенное место занимает женевский балаган. На нем огненными буквами написано: „Лига наций“. На его сцене появляются дипломаты в белых штанах, расшитых золотом мундирах со звездами на груди, буржуазные политики из самых высокопоставленных кругов, которые величественно и торжественно проделывают комедию умиротворения… Они толкут воду в ступе, переливают из пустого в порожнее… Мы должны иметь крепкую Красную Армию до тех пор, пока не будет разоружена буржуазия. Это лучшая гарантия мира»[533]. Вот вам и «мягкий коммунист», беззастенчиво громящий буржуазных деятелей и надеющийся на силу Красной Армии во всемирном масштабе! Партия не зря доверяла Луначарскому отстаивание интересов страны на международной арене…

На обратном пути домой в Берлине Луначарскому удалось несколько часов провести за беседой с Эйнштейном, человеком, по словам наркома, «с детскими чертами… которые, как я могу судить, свойственны большинству гениальных людей. Великий ученый горит желанием приехать в СССР, но боится, как он сам говорит, „быть заторможенным“ друзьями, живущими в других странах, которые также ждут его приезда»[534]. Ученый произвел на Луначарского сильное впечатление: «Я сижу в уютной столовой Эйнштейна. Мы пьем чай. Я смотрю с величайшей симпатией, смешанной с некоторым благоговением, на моего великого собеседника… Его необыкновенная простота создает обаяние, так и хочется как-то приласкать его, пожать ему руку, похлопать по плечу, и сделать это, конечно, с огромным уважением. Получается чувство какого-то нежного участия, признания большой беззащитной простоты и вместе с тем чувство беспредельного уважения»[535].

Любопытные детали встречи Луначарский описал в своих письмах и заметках, которые никогда не публиковались. В них Эйнштейн предстает «молодым» и «веселым» шутником, который часто смеется, и в его облике есть «нечто собачье», он на верхнем этаже играет на рояле и при этом «разрабатывает гениальные симфонии», выспрашивая «тайны у природы», рассуждает о Земле как о «грязном городишке», в который люди наносят «всякой дряни». А собеседник ученого представляет при этом, как «довольно грязноватая река жизни стремится к подножию Эйнштейна». «Люди вообще большие чудаки? А? — спрашивает Эйнштейн и продолжает: — Вы не находите? А мне хочется сказать ему: — Ах ты, наивное, доброе, мудрое и великолепное дитя. Как я люблю тебя!»[536]

Интересно, что во время встречи Луначарского с Эйнштейном в его квартиру ворвалась некая Евгения Диксон, то ли авантюристка, то ли «невменяемая», которая ранее была задержана и отпущена за попытку покушения на полпреда СССР Красина. Она утверждала, что Эйнштейн — это провокатор Евно Азеф, пришла разоблачить его и убедиться в правоте своих утверждений. Убедившись в своей ошибке, она стала требовать от ученого денег «на революцию». Пришлось вызывать полицию и выпроваживать гостью восвояси[537].

Так получилось, что участвовать в четвертый, пятый и шестой раз в работе Женевской конференции Луначарскому придется уже после отставки с поста наркома, в ноябре — декабре 1930 г., в феврале — марте и апреле — июле 1932 г., и эти женевские дни окажутся одними из самых спокойных и плодотворных в череде событий того времени.

Освободившиеся помещения и храмы приспосабливались для размещения органов Советской власти, гарнизона Кремля и различных учреждений, что приводило к забавным коллизиям: Кремлевская комиссия требовала соблюдать определенные правила эксплуатации всех этих сооружений, их ремонта и переустройства, а заселявшие их учреждения постоянно их нарушали. Так, в церкви Малого Николаевского дворца, в начале 1919 г. приспособленного под 1-е Московские пулеметные курсы (в 1920 г. преобразованы в Военную школу имени ВЦИК), в мае 1923 г. была осуществлена даже самовольная разборка иконостаса, что вызвало большой скандал. В октябре 1923 г. Кремлевская комиссия разбиралась с тем, чтобы более или менее безболезненно разместить в Чудовом монастыре Санитарное управление Кремля, требуя запретить при этом переделку помещений со сводами и установить, что «все работы в деталях должны были согласовываться»[538].

Постепенно состояние памятников ухудшалось, и не только по причинам неправильной их эксплуатации и недостаточных ремонтных и реставрационных работ. С весны 1924 г. все более очевидной становилась естественная угроза существованию монастырей — проседание грунта и разрушение стен корпусов. В итоге строительный отдел ВЦИК и Управление Кремля признали часть зданий Чудова монастыря «угрожающей обрушением и подлежащей сломке». Кремлевская комиссия настаивала, что «не считает положение здания катастрофическим».

Конфликт постепенно нарастал, и уже в июне 1928 г. по инициативе Управления Кремля на заседании Архитектурно-реставрационного отделения Центральных государственных реставрационных мастерских обсуждался вопрос о сносе церкви Святой Екатерины. Д. П. Сухов, специалист, который числился архитектором Оружейной палаты, потребовал созыва особой комиссии с представителями Главнауки для установления историко-культурной ценности памятника. Его решили тогда не сносить.

В мае 1929 г. на заседании того же Архитектурно-реставрационного отделения в присутствии И. Э. Грабаря, Д. П. Сухова, Е. В. Шервинского и других было сделано сообщение о готовящемся проекте строительства Военной школы имени ВЦИК. В издании «Чудов и Вознесенский монастыри Кремля» (2016) о дальнейших событиях сообщается следующее: «Первоначально проект предполагали осуществить за Кремлевскими казармами, располагавшимися около Троицкой башни, либо вообще за пределами Кремля». Но в итоге было принято решение, по которому здание школы предполагалось возвести на территории бывшего Вознесенского и Чудова монастырей и Малого Николаевского дворца. При этом Сухов подчеркнул, что «проект не является окончательным и возможно, что при детальной проработке выяснится практическая его неосуществимость». По итогам заседания было принято следующее постановление: «Принимая во внимание, что здания б. Чудова и Вознесенского монастыря и Николаевского дворца являются исключительного историко-культурного значения, утрата которых нанесет существенный ущерб ансамблю древнего Кремля, считать разборку указанных зданий недопустимой. Просить Д. П. Сухова принять все меры к изменению проекта в приемлемом смысле»[539].

Закипела работа по составлению исторических записок и материалов, доказывавших ценность монастырей. Основным адресатом в решении этого вопроса оказался М. И. Калинин, председатель ВЦИК, ведь Военная школа носила имя именно этого органа. Д. П. Сухов совместно с архитектором Н. Н. Померанцевым направили весьма резкое письмо «всесоюзному старосте» с констатацией: «Если в первые годы революции при всех материальных трудностях удалось сохранить столь ценные памятники прошлой культуры, то в настоящее время кажется тем более обидной такая массовая сломка памятников Кремля, которая равнозначна окончательной гибели Кремля как мирового произведения искусства». В те же дни была создана особая комиссия архитекторов в лице И. В. Жолтовского, И. А. Фомина, А. В. Щусева, И. П. Машкова и Д. П. Сухова, выступавших резко против сноса памятников. Свое мнение они выразили в ходе встречи с секретарем ВЦИК СССР А. С. Енукидзе. Эти же архитекторы 29 июня 1929 г. направили начальнику Военно-строительного управления РККА мнение об особой ценности церковных памятников, сложности возведения Военной школы и предлагали даже разобрать часть Кремлевской стены, чтобы использовать для стройки территорию Александровского сада.

Записка А. В. Луначарского В. М. Молотову по делу о «ломках и стройках» в Кремле, ставшему одной из причин отставки наркома. Машинописная копия. 11 июня 1929 г.

[РГАСПИ]

Естественно, к спасению памятников не мог не подключиться Луначарский. Суммировав все возражения специалистов, 10 июня 1929 г. он обратился к Калинину и Молотову с решительным протестом против сноса исторических строений. На следующий день он направил дополнительно Молотову записку на небольшом клочке бумаги, которую удалось обнаружить в фонде Луначарского в РГАСПИ:

«Тов. Молотову.

Дорогой товарищ!

Посылаю Вам дело о ломках и стройках в Кремле вместе с препроводительным моим письмом ко всему этому материалу, посланному мною тов. Калинину.

Нарком по просвещению /Луначарский/»[540].

Записка, напечатанная на машинке, сопровождена рукописной записью: «11.VI — 29 г. 83/c». К сожалению, само письмо-приложение к этой записке в фондах Луначарского, Молотова и Калинина в РГАСПИ обнаружить пока не удалось, однако суть дела и так понятна: речь идет о резком протесте против сноса в Кремле Чудова и Вознесенского монастырей, а также нескольких церквей. Письмо Луначарского было доведено до всех членов Политбюро Молотовым, а тон его был настолько острым, что вызвал возмущение участников заседания. Похоже, это привело к решению засекретить его, что затрудняет сегодняшние поиски. Приемная дочь наркома И. А. Луначарская полагала, что именно это письмо предрешило его отставку 4 июля 1929 г., «вместе со всей коллегией Наркомпроса»[541]. Ее предположение повторяли потом многие другие авторы, в том числе и составители летописей жизни наркома В. Ефимов и Н. Пияшев.

Действительно, Политбюро 4 июля рассмотрело доклад секретаря ВЦИК СССР А. С. Енукидзе «О военной школе имени ВЦИКа» и постановило «утвердить решение совещания замов», а также «признать письмо т. Луначарского на имя т. Калинина антикоммунистическим по духу и совершенно непристойным по тону»[542]. Этим оно обозначило свою позицию по судьбе Кремля, но не персонально по Луначарскому. К обстоятельствам его отставки мы еще вернемся.

Видимо, тезис о гибели Кремля как цельного памятника мирового уровня в случае его «ломки» нарком со свойственной ему эмоциональностью подал как вопиющий пример «бескультурия и варварства» советских чиновников самого высокого ранга, что не могло не задеть их, в том числе первого адресата этого письма — Калинина. Енукидзе на заседании Политбюро 4 июля представил идею сноса монастырей как единственно правильную, хотя к тому времени еще не было принятого проекта строительства Военной школы. (Закрытый конкурс проводился в 1929 г., в ноябре этого года объявили дополнительный. В итоге за основу был принят эскиз военного инженера В. П. Апышкова.) Политбюро встало на его сторону. На очередном заседании Архитектурно-реставрационного отделения 16 июля 1929 г. было сообщено со слов коменданта Кремля Р. А. Петерсона об «окончательном решении по разборке зданий Чудова и Вознесенского монастырей и Малого Николаевского дворца». Архитекторы продолжали протестовать, предлагали, как это сделали И. В. Жолтовский, Г. Г. Вегман и И. И. Рерберг, проекты с включением части монастырей, в том числе храмов, в «композицию нового сооружения», однако ничего не помогло. Луначарский, который формально все еще был наркомом, находился тогда в отпуске. Работы по сносу памятников начались 23 августа 1929 г., причем все проводилось экстренно, в «краткий срок». К разборке и сносу было определено 18 зданий, было заготовлено 2,5 тонны взрывчатки из 10 тысяч зарядов. Сотрудники Отдела памятников пытались произвести фиксацию сносимых объектов в зарисовках и фотографиях и добиться спасения хотя бы части монастырских комплексов.

Однако все было напрасно. Архитектор В. Н. Иванов вспоминал: «Мы составили план научной фиксации археологических раскопок, изъятия фрагментов, убеждая, что это все работы совершенно необходимые, что науке должны остаться хотя бы документы о памятниках, если судьба стирает их с лица земли. Но куда там, на все плевали, и лозунг „скорей, скорей“ над всем главенствовал»[543]. Удалось спасти только часть убранства и иконостасов, более или менее правильно были произведены раскопки гробниц русских цариц, на которые приходили «полюбоваться» Калинин, Ворошилов и Енукидзе. А в соборе Чудова монастыря произошла вообще немыслимая драма: реставраторам Управлением Кремля было дано 2 недели на снятие фресок XVII века. И. Э. Грабарь наметил снятие 35 сюжетов, для чего в Москву специально приехали ярославские мастера. Днем 16 декабря они сняли две фрески, а вечером в 20 часов здание было неожиданно, раньше срока, взорвано по распоряжению начальника строительства инженера И. С. Павлова. Все фрески, в том числе и снятые, погибли. Возмущение Грабаря и его коллег никого не интересовало.

В итоге все постройки монастырей были снесены в начале 1930 г., когда уже началось строительство здания Военной школы. Оно завершилось в 1934 г., однако уже через год курсантов перевели в Лефортово, в здании расположились Секретариат Президиума Верховного Совета СССР и управление коменданта Кремля, потом там действовал Кремлевский театр и располагались вновь Президиум ВС СССР и Правительство РСФСР. В 2016 г. это здание, ради постройки которого были снесены шедевры русской архитектуры, было разобрано!

После сноса монастырей и церквей в Кремле начались массовые сносы церквей по всей стране. Теперь уже бывший нарком мог только с горечью наблюдать, как гибнут памятники культуры, сохранению которых он отдал столько сил. Напомним, что в 1914 г. на территории Российской империи, по официальным данным, насчитывалось 54 174 православных храма (включая монастырские, домовые, кладбищенские, недействующие и приписные, но без учёта военных церквей), 25 593 часовни, 1025 монастырей, то в 1987 г. в СССР оставалось лишь 6893 православных храма и 15 монастырей. На территории Москвы (в границах 1960 г.) в 1917 г. насчитывалось 848 храмов, а в 1991 г. имелось только 171 действующий и 263 закрытых храма. В Москве всего было уничтожено 433 храма (по другим данным, 368)[544].

Письмо И. В. Сталина А. В. Луначарскому с отказом в поездке его жены за границу. Машинописная копия с факсимиле подписи И. В. Сталина. 2 апреля 1929 г.

[РГАСПИ]

Так совпало, что именно 14 марта Луначарский выехал с инспекционной поездкой по Среднему Поволжью и вернулся в Москву только 27 марта, где был огорошен отказом в поездке ему вместе с женой. Это вынудило наркома написать Сталину 28 марта еще одно личное, довольно эмоциональное письмо, которое, с одной стороны, свидетельствует о глубокой обиде, с другой — об особых отношениях со Сталиным:

«Дорогой Иосиф Виссарионович.

Только вчера вернулся я из Среднего Поволжья. Думаю, что тамошние товарищи подтвердят, что я проделал в целом ряде городов большую работу.

По возвращении узнал, что мне отказано в просьбе разрешить моей жене полечиться заграницей на свой счет, на свою валюту, кот. она может там заработать.

Этим мне наносится глубокий удар.

За что?

Этим выбивается у меня ³/₄ моей энергии.

Для чего?

Неужели нельзя по-товарищески войти в мое положение? Принять во внимание заявление врачей?

Я убедительно прошу Вас заступиться за меня, выручить меня из положения для меня бесконечно тяжелого.

Ведь хочется работать, отдавая все силы партии. А отказ делает меня больным, ушибленным человеком. Я очень жду Вашего ответа.

С комм. Приветом. А. Луначарский»[549].

Это письмо в машинописном виде было представлено членам Политбюро, и показательны их резолюции на копии письма: «Чл. ПБ. Поручить т. Молотову разъяснить т. Луначарскому невозможность отменить постановление ЦК. Ст.». Молотов написал: «Прошу не поручать». Ворошилов: «Поручить т. Молотову разъяснить». Куйбышев: «За». Калинин: «Поручить». Томский: «Согласен». А кто-то неопределенный написал: «Предлагаю поручить т. Сталину»[550]. Можно видеть, насколько щепетильным оказался вопрос, ведь даже Молотов не захотел на себя брать объяснения с наркомом. Не дождавшись ответа, Луначарский 2 апреля вновь пишет Сталину: «Дорогой Иосиф Виссарионович, с большой тревогой ожидаю Вашего ответа на мое личное письмо. Очень прошу Вас ответить хотя бы напр. по телефону через т. Товстуху. С комм. приветом. А. Луначарский»[551].

Тянуть дальше было нельзя, и в тот же день 2 апреля Луначарскому ответил сам Сталин, проявив тем самым уважение к адресату и, пожалуй, впервые обратившись к нему в письме по имени-отчеству: «Уважаемый товарищ Анатолий Васильевич! Ваше письмо, посланное на мое имя, прочли все наши руководящие товарищи и единогласно признали невозможным удовлетворение Вашего требования. Придется Вам примириться с этим фактом. С комм. приветом. И. Сталин»[552].

Просьба наркома о поездке за границу жены будет еще раз рассматриваться на Политбюро в июле 1929 г. Удовлетворить ее товарищи по партии не сочли возможным. Видимо, учли критику, которая постоянно звучала в адрес жены наркома, а также некую двусмысленность семейной поездки за границу государственного деятеля в год «великого перелома». Кстати, Луначарский оказался не единственной жертвой: такой же отказ по постановлению Политбюро от 8 июля 1929 г. получил Демьян Бедный, собиравшийся с женой на зарубежный отдых: «Демьяну поехать за границу одному, без жены; выдать ему 1500 долларов».

Письмо племянницы П. И. Чайковского А. Л. Мекк А. В. Луначарскому с благодарностью за возвращение копий писем композитора, отобранных органами ОГПУ. 26 апреля 1929 г.

[РГАСПИ]

В итоге Луначарский 12 апреля 1929 г. уехал почти на месяц в заграничную командировку один. Правда, при этом получил (помимо довольно скромных командировочных в размере 220,8 доллара США) около 200 долларов дополнительно на лечение. По этому поводу наркому пришлось 4 апреля обращаться напрямую к наркому финансов СССР Н. П. Брюханову (тогда таков был уровень решения о выдаче даже незначительных сумм в валюте): «Я болею сердцем и не могу не использовать моего проезда через Берлин, чтобы не посоветоваться с профессором Краузе и по его указанию, может быть, подвергнуть себя осмотру консилиума»[553].

После возвращения наркома из Женевы и Берлина он не оставлял надежд на то, что ему все же удастся еще раз отправиться в Европу на лечение с женой. Чтобы подтвердить необходимость выезда, 27 июня он получил соответствующий документ, заверенный консультацией профессоров при Санитарном управлении Кремля, которое входило тогда в Управление делами СНК СССР:

«УДОСТОВЕРЕНИЕ

Дано сие тов. ЛУНАЧАРСКОМУ А. В. в том, что он страдает артериосклерозом, миокардитом с явлениями расширения сердца и аорты и с припадками стенокардии и симптомами очень резкого переутомления. В течение всего года т. ЛУНАЧАРСКОГО невозможно поставить в условия какого бы то ни было режима по условиям его работы и лечение возможно только во время летних отпусков. В прошлом году больной провел курс лечения в Висбадене (Германия), давший очень хороший результат. В этом году необходимо повторить курс лечения там же (в Висбадене)»[554].

По всей видимости, организм Луначарского на фоне «резкого переутомления» действительно требовал лечения, и по возможности именно за границей. Руководство партии вновь пошло ему навстречу. Если 4 июля 1929 г. Политбюро по вопросу «Об отпуске т. Луначарскому» приняло решение «Отложить», то 8 июля постановило: «Обеспечить т. Луначарскому лечение заграницей. Признать ненужным поездку жены т. Луначарского заграницу»[555]. Правда, полученным разрешением нарком воспользоваться не сумеет.

Так совпало, что к 1 июня у жены Луначарского случилось обострение хронического заболевания. Это очень его обеспокоило, да еще накануне двух намеченных командировок, в Ленинград и Ростов-на-Дону. В доверительном письме В. Н. Яковлевой 11 июня нарком сообщал об одном «щекотливом вопросе»: «Поймите меня, болезнь Натальи Александровны очень серьезна, врачи говорят, до 42 дня она никак не обеспечена от осложнения. Сейчас прошло только 11 дней, а к 19 грозят 20 дней. Здесь я могу работать совершенно спокойно, т. к. имею возможность бывать у нее и получать справки по телефону. Уехать же далеко на несколько дней будет для меня чрезвычайно тяжело, думаю, что всякая работа будет валиться у меня из рук»[556]. Столь трепетное отношение к жене объясняет, почему позднее, летом, он не воспользуется правом выехать на лечение за границу и выберет отдых с нею на юге России.

Письмо А. В. Луначарскому Е. П. Достоевской, жены сына Ф. М. Достоевского Федора, с благодарностью за «добрую заботу о ее сыне», внуке великого писателя. 15 мая 1929 г.

[РГАСПИ]

Отметим особо, что в последние месяцы работы в Наркомпросе Луначарский особенно полагался на Яковлеву, видя в ней сотрудника, способного выполнять самые ответственные поручения. Так, 9 февраля 1929 г. он сетовал, что из-за загруженности они почти не общаются: «Видимся мы теперь с Вами чрезвычайно редко. Это крайне досадно». Очередную просьбу о выделении денег по наркомпросовским нуждам он перенаправил Яковлевой 15 марта с характерным объяснением: «Я терпеть не могу всех этих денежных дел, ибо не знаю, что я вправе разрешить и что не вправе, поэтому передаю бумагу Кононова Вам»[557].

Не забудем, что даже в самые напряженные месяцы первой половины 1929 г. Луначарского никто не освобождал от ежедневной текучки наркомовских дел. Перечислим лишь некоторые, взятые из переписки наркома того периода: решение спорного вопроса об «уничтожении экзаменов на рабфаках» и «уничтожении экзаменов вообще и к замене их всюду, где можно, другими методами учета успеваемости»; оценка новых фильмов, как, например, «Проект инженера Стронга», названного Луначарским «безыдейной, бульварно-уголовной фильмой»; реорганизация по решению Оргбюро ЦК Главлита; необходимость создания строительно-технической инспекции при Главискусстве «ввиду бесконтрольности проводимых там проектов серьезного строительства»; освобождение от таможенных платежей оборудования, закупленного Уголком Дурова; спасение сада Толстовского музея в Москве, который может быть «опустошен и погублен»; решение с НКВД вопроса о продолжении снабжения членов Всероссийского союза фотографов фотоматериалами и техникой, несмотря на ужесточение правил их оборота: решение в том же НКВД давно назревшего вопроса о создании и утверждении Устава Общества содействия молодым дарованиям; заботы о сохранении и продвижении, в том числе за границей, оренбургских платков, которые, по словам наркома, «действительно своего рода чудо»; хлопоты в НКВД о выдаче заграничного паспорта поэту С. М. Городецкому в связи со смертью его зятя и «беспомощным положением оставшейся в Праге его дочери»; устройство похорон и помощь родственникам художника Георгия Якулова, очень им ценимого; протест против намечавшейся отмены звания заслуженного артиста с заменой его званием заслуженного деятеля искусства и науки, но сохранением звания народный артист; помощь художнику Павлу Филонову, сильно болевшему и голодавшему; попытка спасти из 10-летнего заключения на Соловках ложно обвиненного бывшего артиста Академических театров И. Д. Калугина и т. д.[558]

Отметим, что и в этот сложный для наркома период он не боялся заступаться за многих осужденных или лишенных прав, как это было, скажем, с А. А. Александровым, следователем по особо важным делам Ленинградского окружного суда. Парадоксально, в качестве защиты «лишенца», ранее служившего Временному правительству, он привел довод, который и лег в основание гонений на него: «В бытность следователем по особо важным делам при правительстве Керенского вел мое личное дело и показал себя при этом человеком совершенно корректным и объективным». Или вспомним попытки наркома помочь студенту-медику Томского университета Н. Пучкину, который был осужден за то, что «под дулом револьвера» согласился «на службу тайным агентом, а потом отказался от доносов»[559].

Как и в прошлые годы, Луначарскому приходилось заниматься судьбами родственников великих деятелей русской культуры. Переписка первого полугодия 1929 г. сохранила примеры заботы наркома о родственнике композитора М. И. Глинки А. Глинке, о сыне писателя Н. С. Лескова А. Н. Лескове, о дочери М. Н. Ермоловой, о внуке композитора А. С. Даргомыжского Б. А. Плешкове, о родственнице Н. Ф. фон Мекк А. Л. Мекк, о племяннице Д. И. Менделева А. М. Поповой, о сыне М. Е. Салтыкова-Щедрина К. М. Салтыкове-Щедрине[560].

Самая любопытная история в этом ряду была связана с Софьей Николаевной Данилевской, которая одновременно была правнучкой А. С. Пушкина (по линии его сына Александра) и внучатой племянницей Н. В. Гоголя (по линии его сестры Елизаветы). Она жила в Полтаве, в одиночку тянула заботы о пятерых детях, работала воспитательницей в детском саду с зарплатой 48 рублей. К Луначарскому она обратилась 21 ноября 1928 г.: «Я обратилась в Наркомпрос Украины и получила ответ, что поскольку Гоголь и Пушкин писатели русские, я должна обращаться в Наркомпрос РСФСР». (Не правда ли, это напоминает аргументы сторонников «украинской самостийности»?) И хотя пенсии для Данилевской Луначарскому добиться не удалось, он сумел помочь с устройством ее детей на учебу и выделением стипендии одному из сыновей…[561]

Поразительны кульбиты истории… Можно вспомнить, что в 1922 г. в качестве замены Луначарскому на посту наркома просвещения рассматривалась фигура Троцкого. Теперь же Сталин предлагал назначить на этот пост Бухарина, однако тот сам попросил дать ему тихую должность начальника НТУ ВСНХ. Два крупнейших вождя большевиков, Троцкий и Бухарин, могли по «капризу истории» стать наркомами просвещения, но открестились от этой чести. Луначарский же честно «тянул лямку» почти 12 лет…

Получается, что в мае — начале июня 1929 г. Политбюро уже предрешило замену Луначарского, непонятно лишь, знал ли об этом он сам. Именно в это время произошли еще две неприятные истории. Пока Луначарский пребывал в Женеве, из печати вышли объединенные первые два номера журнала «Искусство» за 1929 г. Журнал являлся органом Главискусства Наркомпроса, инициатором его создания и ответственным редактором был сам нарком. Первые выпуски журнала, в которых постоянным автором выступал сам Луначарский, были весьма разнообразными и глубокими по содержанию. И всего лишь одна «промашка», связанная с именем Сталина, привела к скандалу и закрытию журнала. В № 1/2 журнала «Искусство» был помещен лубок, карикатурно изображающий «беседу тов. Сталина с женщинами нацменками». Заведующий Агитпропом ЦК Криницкий возложил на Луначарского и Свидерского ответственность за публикацию «нелепостей». коллегии Наркомпроса пришлось 17 мая «ввиду проявленной тов. Равичем небрежности… снять его со всякой редакторской работы»[563]. А Луначарскому пришлось 18 мая письменно отчитываться перед Секретариатом ЦК. Он соглашался с оценкой лубка, однако настаивал, что Ассоциация художников России (АХР) выпускала его с «наилучшими намерениями», дабы «популяризировать подобными лубками наших вождей». А главное, автор статьи воспроизводил его «именно как пример таких безвкусных и слащавых стараний» без «достаточного вкуса и сознательности». Признавая «неуместность» публикации, Луначарский сообщал, что «распорядился конфисковать все находящиеся еще в нашем распоряжении номера этого журнала и внес вопрос на ближайшее заседание коллегии», чтобы осудить публикацию. А дальше следовали оправдания: «Прежде всего я категорически должен заявить, что с точки зрения существа вопроса я, конечно, нести ответственность за этот номер никак не могу. Вообще мои функции редактора сводятся к помещению редакторских статей, разрешению разных спорных вопросов. Просмотр всего материала я по перегруженности моей в других отраслях просвещения взять на себя не мог. Это дело было поручено тов. Равичу под контролем тов. Свидерского. Но помимо того моя заграничная командировка уже совершенно лишила меня всякой возможности проследить за составом номера». При этом нарком не снимал с себя «чисто формальной ответственности» как лицо, имя которого «стоит на обложке журнала в качестве его ответственного редактора». И конечно же, ни с его стороны, ни со стороны автора и редактора Равича «не могло быть проявлено ни малейшего злого умысла, ни малейшей склонности относится непочтительно к Генеральному Секретарю партии»[564].

Как видим, дело приняло самый серьезный оборот. Вскоре нарком был ошарашен, узнав о состоявшемся еще 17 мая решении Секретариата ЦК объявить ему и Свидерскому выговор с формулировкой «за напечатание в журнале конфискованного лубка в сопровождении текста пасквильного характера»[565]. Это заставило Луначарского написать 21 мая еще одно письмо, теперь уже Молотову:

«Когда я писал Вам письмо касательно первого номера журнала „Искусство“, я полагал, что вопрос о нем стоит только на повестке секретариата и что решение будет вынесено только по выслушании обвиняемых. В настоящее время я получил повестку, из которой видно, что редакция, в том числе и я, получили выговор за допущение промаха. Я очень прошу Вас не только принять во внимание мое предыдущее письмо, но если можно пересмотреть решение. Я не могу считать справедливым получение мною выговора за статью, иллюстрации которой я не видел и которая вышла в свет до моего возвращения из-за границы… С абсолютной уверенностью говорю Вам, Вячеслав Михайлович, что, если бы я этот материал видел, я ни в каком случае его не допустил бы. Поэтому я ходатайствую перед секретариатом на основании этих двух писем пересмотреть решение и снять с меня выговор. Я не распространяю этой просьбы на тов. Свидерского, хотя считаю, что он имеет право возбудить такое же ходатайство. …Я же действительно был совершенно не в силах предпринять что-нибудь ни сном, ни духом, не зная об этом печальном факте»[566].

Письмо А. В. Луначарского в Секретариат ЦК ВКП(б) В. М. Молотову по поводу вынесения ему выговора, связанного с публикацией в журнале «Искусство» (1929. № 1/2) иллюстрации «Беседа Сталина с женщинами-нацменками». Машинописная копия. 21 мая 1929 г.

[РГАСПИ]

Просьбы наркома ни к чему не привели, выговор оставили в силе, и это был очередной «тревожный звоночек» для Анатолия Васильевича. Кстати, почти одновременно с Луначарским в сентябре 1929 г. из Наркомпроса уйдет Свидерский, став полномочным представителем СССР в Латвии, где погибнет в автомобильной катастрофе. А журнал «Искусство» будет закрыт после выпуска № 7/8 за 1929 г.

Удивительно, что скандальный номер не был изъят из библиотек. Иллюстрация, из-за которой разгорелся сыр-бор, принадлежала кисти художника из АХР А. И. Михайлова. Она была помещена в статье Е. Поволоцкой «О плакате и лубке», которая язвительно критиковала слабые в художественном и идейном плане агитки, ставшие столь популярными в период индустриализации и коллективизации. Автор писала, что «агитация плаката и лубка идет во вред социалистического правительства» и старается «замазать» стоящие перед страной трудности. Автора лубка со Сталиным она буквально громила: «Сталин среди делегаток» (Михайлов) — мог быть назван «Магометом в раю». Сталин окружен жгучими восточными красотками в маскарадных костюмах, смотрящими на него влюбленными глазами, на первом плане какая-то гогентотка. Проникновенно звучит вложенная АХРом в уста тов. Сталина речь. С делегатками в беседе Сталин говорит: «Мы все близимся к победе, обновится быт».

Досталось от автора статьи и другим авторам. «Крестьяне у Ленина» — тупое бессмысленное лицо Ленина. Ходоки в лаптях с сумами. «Калинин среди узбеков»: в костюме Али-бабы из 1001-й ночи Калинин беседует с пышно разодетыми узбеками. На первом плане огромный кальян и фруктовый натюрморт. Подпись — халтурные стихи.

«Вообще говоря, портреты вождей даются художниками или в виде слащаво раскрашенных фотографических рисунков (Бубнов, Микоян), или в виде тоскующих буржуа (Луначарский, Семашко), или в виде рубак-вояк (Ворошилов, Буденный)[567]. Что касается лубка-рисунка художника Михайлова, то в нем не было ничего особенного: обычная агитационная иллюстрация того времени. Видимо, она не понравилась самому Сталину, который изображен на ней чересчур „возбужденным“ и „восторженным“, будто бы самим фактом общения с „восточными красотками“»[568].

«Беседа Сталина с женщинами-нацменками». Иллюстрация из журнала «Искусство» (1929. № 1/2) художника А. И. Михайлова, из-за которой А. В. Луначарскому был объявлен выговор

Политическое реноме Луначарского в конце 20-х явно оставляло желать лучшего. Однако «в массах» он по-прежнему был популярен, и это явно льстило его самолюбию. В архиве наркома сохранилась дело «Письма организаций А. В. Луначарскому о присвоении его имени фабрикам, заводам, школам, дворцам культуры, пионерским отрядам, об избрании его почетным председателем и членом комитетов обществ, советов и т. д.». Действительно, в стране строящегося социализма многие связывали достижения советской культуры с его именем. В 1920-х гг. в его честь были названы десятки, если не сотни учреждений, от провинциальных школ и рабочих клубов до педтехникумов и Рабфака искусств в Москве[569]. На сегодняшний день его имя носят 565 географических объектов (проспекты, площади, улицы, переулки, проезды), семь театров, множество библиотек, образовательных учреждений.

Сам Луначарский благосклонно реагировал на просьбы присвоить его имя тому или иному учреждению. К примеру, когда крестьяне села Ново-Хуторцы захотели назвать в честь его свой клуб, нарком поблагодарил сельчан, «что вы решили связать с моим скромным именем. Я горячо благодарю за эту вашу мысль и хотел бы поставить себя в постоянную связь с Вашим клубом». Как правило, он старался помогать «подшефным» организациям книгами, организацией экскурсий или финансами. Колоритное письмо, показывающее настроения того времени, прислали Луначарскому дети школы I ступени хутора Отрадный Хакуринского района Северокавказского края: «Учитель Иосиф Спиридонович нам говорил, что Вы добрый человек, стоите за бедный народ и что Вы умеете писать хорошие книги, но только для взрослых. Мы хотим по Вашему имени назвать школу. Просим ответ и Ваше согласие на это. И мы большими буквами на вывеске напишем „Школа имени А. В. Луначарского“. Вы умрете, а имя Ваше у нас не умрет. Мы устроим грядки: посадим 300 штук желудей и 600 штук конских каштанов. Пришлите Ваш портрет. Напишите, каких у Вас нет продуктов, и мы Вам пошлем посылку»[570].

Удивительно, но причины и обстоятельства отставки Луначарского до сих не были выяснены. Достаточно сказать, что в самых крупных биографиях наркома в серии ЖЗЛ — А. Елкина (1967) и Ю. Борева (2010) — этой теме посвящено лишь по нескольку строк. Вот как, например, это описано у Борева, твердо следовавшего антисталинской парадигме: «Наступил 1929 год, жестокая насильственная коллективизация сотрясала страну. Последнее время Луначарского преследовали невзгоды. Сегодня он последний день исполнял обязанности наркома. Он был смещен с этого поста. Заканчивался какой-то значительный период его жизни…»[571]

Американский историк-славист Т. Э. О’Коннор тоже ограничился малозначащими и спорными рассуждениями: «Летом 1929 года Луначарский и несколько других членов коллегии Наркомпроса отказались участвовать в акциях культурной революции и подали в отставку. Сообщалось, что отставки вызваны не только неспособностью противостоять сталинскому руководству в проведении чисток в вузах по социальным мотивам, но также потерей шести втузов и ремесленных училищ»[572]. Как видим, два последних автора, трактуя отставку Луначарского как его «борьбу со сталинской диктатурой», вообще обходятся без фактов и документов. Довольно забавно выглядит версия о потере «шести втузов и ремесленных училищ». Напомним, что часть втузов и ремесленных училищ из ведения Наркомпроса была передана под контроль ВСНХ еще летом 1928 г.

А. В. Луначарский с приемной дочерью Ириной. 15 августа 1929 г.

[РИА Новости]

Известно утверждение приемной дочери наркома И. А. Луначарской, что его отставка напрямую связана с его отношением к «ломке в Кремле» и что Политбюро приняло ее именно 4 июля 1929 г. Сразу отметим, что само заявление наркома об отставке не найдено, но оно точно не могло быть сделано в этот день. На заседании Политбюро было принято всего лишь решение «отложить» отпуск Луначарского. Самого наркома, согласно протоколу заседания № 87, на нем не было, а значит, написать заявление об отставке, как утверждала И. А. Луначарская, он никак не мог. К обсуждению отпуска наркома Политбюро вернулось 8 июля по пункту № 28 повестки и постановило: «Обеспечить т. Луначарскому лечение заграницей. Признать ненужным поездку жены т. Луначарского заграницу»[573].

Об отставке здесь опять ни слова… Однако после критики Луначарского на заседании 4 июля по поводу его письма о «ломке в Кремле» ситуация была сильно накалена. Все запуталось, в том числе на фоне нерешенного вопроса об отпуске наркома и постоянных переносов того важного совещания по вопросам образования при ЦК партии, которое планировалось организовать еще с 1928 г. О некоторой неуверенности и растерянности Луначарского свидетельствует его письмо от 10 июля 1929 г. председателю СНК РСФСР С. И. Сырцову, назначенному на этот пост вместо А. И. Рыкова только 18 мая. Будто оправдываясь, он ссылался на «интенсивную работу» в последнее время, на десятки своих выступлений, в том числе в Среднем Поволжье, на то, что он «непрерывно пишет всякого рода статьи во всевозможные журналы и газеты» и этот список «просто парадоксален». «Я не пропустил решительно ни одного (конечно, за исключением времени моих командировок) заседания Коллегии или Президиума, присутствовал на большей половине заседаний Совнаркома», — заключал свое письмо Анатолий Васильевич[574].

В этот же день, 10 июля, Луначарский обращается с письмом к Сталину с просьбой о встрече:

«Тов. Сталину.

Дорогой

Иосиф Виссарионович!

Независимо от беседы, которую тов. Молотов обещал иметь со мною и с В. Н. Яковлевой, я настоятельно прошу вас о совершенно конфиденциальной беседе лишь со мною лично и при этом как можно скорей. Мне нужно поставить целый ряд вопросов, связанных с НКП, причем от решения этих вопросов в значительной степени зависят некоторые ближайшие действия неотложного порядка. Тов. Сырцов, с которым я на днях имел беседу, тоже пришел к выводу, что разговор с вами необходим в настоящее время.

Вместе с тем я обращаю ваше внимание на то, что в выписке из решений Политбюро сказано о предоставлении мне возможности лечиться заграницей без указаний собственно отпуска и сроков его. Я посчитал, однако, себя вправе считать, что этим решением политбюро одобряет также и мой отпуск, слегка только изменив его срок. Я просил отпуск с 5-го, но фактически могу вступить в отпуск только с 10-го и поэтому в советском порядке я оформляю свой отпуск от 10 июля до 20 августа. Надеюсь, что это не вызовет никаких возражений. Заграничной поездкой воспользоваться не могу, т. к. не могу оставить одну мою жену, находящуюся еще в значительной опасности и крайне ослабшую от болезни. В ожидании Вашего скорого ответа

С коммунистическим приветом. Нарком по просвещению А. Луначарский»[575].

Письмо А. В. Луначарского И. В. Сталину с просьбой о «конфиденциальной беседе» и отпуске за границей накануне

отставки. 10 июля 1929 г.

[РГАСПИ]

Как видим, в письме опять ни слова об отставке наркома, а есть лишь намек на его «ближайшие действия неотложного порядка». И встреча, о которой просил Луначарский, согласно журналу записей лиц, принятых Сталиным, состоялась через 2 дня, 12 июля[576]. Никаких конкретных сведений о том, как она протекала и что на ней обсуждалось, у нас нет, но похоже, что именно тогда и решился вопрос об отставке наркома. Решился компромиссно: нарком уходит со своего поста, но остается в «обойме» руководства страны на новой должности. Никаких обвинений и претензий к нему не объявляется, ему предоставляется отпуск.

В этой связи не так важно, какие конкретные темы и проблемы в деятельности наркома привели в итоге к его отставке: трения и противоречия по вопросам народного образования в условиях индустриализации, организационные «неполадки» и сложности внутри Наркомпроса, споры по поводу распродажи музейных ценностей страны, конфликты, связанные со сносами церквей и монастырей, выступления наркома против репрессий по отношению к интеллигенции, драматические коллизии и истории в сфере литературы, театра и искусства, скандалы и «проколы» наркома на семейном фронте, жалобы на него, сыпавшиеся со всех сторон, и т. д. Все эти накопившиеся проблемы сплелись к лету 1929 г. в единый клубок, и Луначарскому пришлось уйти со своего поста. Напомним еще раз, что его пребывание на одной и той же важнейшей должности в течение почти 12 лет было для 1920-х гг. просто беспрецедентным. По продолжительности пребывания на посту с ним может поспорить в 1920-х гг. только Н. А. Семашко, который был наркомом здравоохранения с 11 июля 1918 по 25 января 1930 г., всего лишь на четыре месяца меньше Луначарского. Кстати, и ушел он со своего поста спустя примерно четыре месяца после отставки наркома просвещения…

Письмо А. В. Луначарского И. В. Сталину по поводу отставки и дальнейшей работы наркома. Автограф. 17 июля 1929 г.

[РГАСПИ]

На заседании Политбюро ЦК ВКП(б) 15 июля 1929 г. с присутствием членов Политбюро Ворошилова, Калинина, Рудзутака, Сталина, Томского, кандидатов в члены Политбюро Баумана, Микояна, Сырцова, Чубаря, а также еще 34 человек — членов и кандидатов в члены ЦК и членов ЦКК при рассмотрении пункта повестки № 39 «О тов. Луначарском» было принято решение: «а) Предрешить освобождение т. Луначарского, согласно его просьбе от обязанностей Наркома Просвещения и предложить т. Молотову в недельный срок представить кандидатов на пост Наркома Просвещения. б) Предоставить т. Луначарскому 3-х месячный отпуск»[577]. Формулировка «предрешить освобождение» означала, что Политбюро вынесет свое решение на рассмотрение ВЦИК РСФСР, поскольку Луначарский был наркомом республики.

Сталин выполнил свою договоренность с Луначарским, и 17 июля 1929 г. тот направил ему еще одно важное письмо, написанное от руки, но на официальном бланке:

«Дорогой Иосиф Виссарионович,

во время нашего последнего разговора тов. Молотов сказал, что, в случае решения ПБ уважить мою просьбу, надо будет выбрать такую форму опубликования, которая возбудила бы поменьше нелепых и вредных разговоров.

Вчера я беседовал с тов. С. И. Сырцовым и совершенно согласен с ним, что единственной формой опубликования с этой точки зрения является та, кот. имеет, напр., место в случае тов. Н. А. Милютина, — т. е. опубликование об уходе совместно с новым назначением. Тогда все объясняется пользой служить и пресекаются сплетни и догадки. Поэтому я бы высказался за то, чтобы лучше погодить с опубликованием, пока не выяснится вопрос о моей дальнейшей работе и не будет возможности осуществить новое назначение.

В связи с разговором с Сергеем Ивановичем я хочу еще сказать Вам, что не придаю чрезмерного значения вопросу о личности моего преемника. Партия располагает достаточным количеством лиц, могущих справиться с этой задачей в нормальных условиях. Я продолжаю отстаивать мысль, что в нормальных условиях я тоже справился бы с нею удовлетворительно. Таким образом все дело сводится к тому, чтобы с переменой Наркома переменилось и отношение к Наркомату. На основании моего многолетнего опыта я мог бы, если бы Вы пожелали этого, дать в этом отношении добрый совет.

Вместе с тем я твердо рассчитываю на то, что на всяком новом месте я буду пользоваться всей той полнотой поддержки партии, которая даст мне возможность развернуть действительно энергичную и целесообразную работу на пользу общему делу.

С коммунистическим приветом. А. Луначарский»[578].

Это письмо подтверждает, что после договоренности Луначарского со Сталиным произошла мирная и спокойная отставка наркома, которую поддержали секретарь ЦК ВКП(б) В. М. Молотов и председатель СНК РСФСР С. И. Сырцов. Последнему Луначарский в тот же день, 17 июля, направил подробное письмо. Он еще раз подчеркнул добровольность своего ухода и просьбу не допустить «опубликования об отходе моем по собственной просьбе от НКП без одновременного опубликования о моем новом назначении». Он также просил «числиться» наркомом до завершения его отпуска в течение 1,5–2 месяцев с временным замещением его на посту замнаркома В. Н. Яковлевой. Отметим, что Луначарский не осмелился «называть лиц», которые могли бы стать его преемниками, поскольку «партия располагает соответствующими работниками, которые в нормальных условиях более или менее удовлетворительно справятся с задачей». Луначарский объявил о готовности помогать преемнику в передаче своего «11-летнего опыта» советами, подчеркнув, что, «если мой преемник будет уже предрешен Политбюро», он готов познакомить его с делами в ближайшие дни. Наконец, нарком выразил надежду на поддержку партии на новом посту и желание работать «рядом с Вами»: «Наше сотрудничество было бы дружным и полезным для дела»[579].

Кто же помимо Бухарина мог претендовать тогда на пост наркома просвещения? Этот вопрос был решен довольно быстро, уже через 3 дня, на заседании Политбюро 18 июля 1929 г.: «Предрешить назначение тов. Бубнова Народным комиссаром просвещения РСФСР, поручив тов. Молотову снестись по этому вопросу с тов. Бубновым». И в том же заседании, как и обещал Сталин, Луначарский получил новое назначение: «О тов. Луначарском. Утвердить тов. Луначарского председателем ученого комитета при ЦИКе СССР, с освобождением от этой работы тов. Стеклова»[580].

Сталин исполнил тогда все свои обещания, и в данном случае говорить о каком-либо его иезуитстве по отношению к Луначарскому совсем не приходится. Важно также, что этот вопрос он решил до своего отъезда в отпуск, который длился с конца июля до октября 1929 г. Сталин, как мы увидим далее, всячески поддерживал бывшего наркома вплоть до последних месяцев его жизни. Поэтому звучащие до сих пор обвинения «вождя народов» в «злодейском» отношении к представителю «ленинской гвардии» Луначарскому очень далеки от действительности.

Вполне мирный исход Луначарского во многом объяснялся нежеланием Сталина и руководства партии «воевать» с такой заметной фигурой, как нарком просвещения на фоне борьбы с еще не сломленной «правой оппозицией». Существовал риск, что эмоциональный Анатолий Васильевич может поддержать при обострении конфликта выступления «правых», а это было совсем ни к чему большинству в Политбюро и ЦК. Думается, немаловажную роль в состоявшейся развязке сыграли в целом ровные и позитивные отношения Луначарского со Сталиным еще с дореволюционных времен и Гражданской войны.

Оставляя свой пост, 12 июля 1929 г. Луначарский адресовал В. Н. Яковлевой письмо с просьбой позаботиться о его ближайших сотрудниках: «Так как я ухожу в отпуск, то можно как раз воспользоваться этим дать месяц отпуска работникам моего секретариата. Стенографистка А. И. Иловайская будет иметь его на совершенно законном основании, но необходимо дать отдых и тов. Кишинскому, моему секретарю, и тов. Трофимову — курьеру, который фактически исполняет весьма сложные обязанности, являясь, в сущности, помощником секретаря и делопроизводителем. Оба они чрезвычайно переутомлены и без месяца отпуска не смогут как следует исполнять своих обязанностей после моего возвращения»[581].

А. С. Бубнов, преемник А. В. Луначарского на посту наркома просвещения РСФСР.

[Из открытых источников]

Преемник Луначарского на посту наркома Андрей Сергеевич Бубнов (1884–1938) родился в купеческой семье в Иваново-Вознесенске. Он был на 9 лет моложе Луначарского, но прошел тот же путь революционера, вступив в партию в 1903 г., имел с ним много общего: от арестов и ссылок до работы в ряде наркоматов в РСФСР и на Украине, а также в редакциях газет. Главное отличие двух деятелей заключалось в большом военно-политическом опыте Бубнова: он был членом Петроградского ВРК и председателем Всеукраинского центрального ВРК, находился на политической работе в реввоенсоветах Красной армии. С мая 1922 по февраль 1924 г. занимал важный пост заведующего Агитационно-пропагандистским отделом ЦК РКП(б), а с февраля 1924 по октябрь 1929 г. — начальника Политического управления РВС и РККА СССР и одновременно ответственного редактора газеты «Красная звезда».

В отличие от Луначарского, Бубнов непосредственно входил в руководство партии: в 1927–1937 гг. был членом ЦК, а с июня 1924 г. почти 10 лет состоял членом его Оргбюро. В год «великого перелома», когда в сфере культуры потребовалась почти «военная мобилизация», фигура Бубнова показалась руководству страны наиболее подходящей. Причем партийное руководство закрыло глаза на известные оппозиционные «грехи» нового наркома, вплоть до примыкания к троцкистам, в которых Луначарский замечен практически не был.

Удивительно, но Бубнов продержался на посту наркома просвещения более 8 лет — с сентября 1929 по 17 октября 1937 г., когда он был арестован без санкции прокурора за «антисоветскую террористическую деятельность». И конечно, в обвинениях главную роль сыграли старые «троцкистские» грехи. 1 августа 1938 г. он был приговорён к смертной казни, расстрелян в тот же день и захоронен на полигоне «Коммунарка». Кто знает, останься Луначарский на своем посту и доживи до «большого террора», не ждала бы и его судьба Бубнова или заместителей наркома просвещения В. Н. Яковлевой, С. М. Эпштейна, В. Н. Максимовского, В. А. Курца, сгинувших в «молотилке большого террора», часто приобретавшего иррациональные формы. «Грехов», подобных былой приверженности к троцкистам, у Луначарского не было, но у него были другие, начиная от богостроительства и кончая постоянной его неуживчивостью, строптивостью, стремлением заступаться за многих перед карательными органами, и кто знает, как бы эти «более мелкие грехи» могли сказаться на судьбе Анатолия Васильевича, если бы он оставался «в обойме» государственных деятелей до 1937–1938 гг.

Утверждение И. А. Луначарской о том, что вместе с наркомом подала в отставку вся коллегия Наркомпроса, не находит подтверждения: на своем посту еще не менее двух месяцев оставалось большинство ее членов, в том числе заместители наркома В. Н. Яковлева и М. Н. Покровский. После отставки Луначарского Яковлева оставалась в Наркомпросе недолго, прежде всего из-за отрицательного отношения к ней Бубнова. Уже 31 августа 1929 г. она написала заявление в Политбюро: «За время, истекшее после освобождения тов. Луначарского от работы в Наркомпросе, я пришла к убеждению, что и мое дальнейшее пребывание в Наркомпросе не приносит пользы делу, которым руководит Наркомат, а наоборот — вредит ему. Поэтому я прошу Политбюро освободить меня от работы в Наркомпросе тотчас же по приезде тов. Бубнова». Сырцов в письме 10 сентября Молотову поддержал это предложение, заявив, что «надо предрешить вопрос о ее освобождении из Наркомпроса». И наконец, в тот же день, Сталин телеграфировал из Сочи Сырцову: «Против ухода Яковлевой не возражаю. Однако оттяжка оформления назначения нового Наркома могут лишь разложить и разрушить Наркомат. Поэтому советую не оттягивать больше ни одного из этих оформлений. Следовало бы также поскорее разрешить вопрос о Наркомздраве и Семашко»[582].

Яковлева, как это ни странно, ушла из Наркомпроса на повышение: с декабря 1929 до сентября 1937 г. она работала наркомом финансов РСФСР. В 1937 г. ей вспомнили все старые «грехи», обвинив в создании троцкистского центра и даже… вовлечении туда А. С. Бубнова. Она была осуждена на 20 лет и расстреляна в Орле 11 сентября 1941 г.

Политбюро намеревалось обсудить обновление состава коллегии через два месяца, 16 сентября 1929 г., однако сделало это только на заседаниях 28 сентября и 16 октября. В руководстве наркоматом утвердили тогда в должности заместителей Крупскую, Покровского, Эпштейна и Курца[583]. Тогда или чуть позже сместили заведующего Главискусства Свидерского, заведующего Главнауки Лядова (его сменил молодой юрист и философ И. К. Луппол) и уполномоченного Наркомпроса в Ленинграде Позерна, одного из ближайших соратников Луначарского. Вместо него назначили мало кому известного Саакова, сразу же рьяно взявшегося за распродажу музейных коллекций. В итоге к концу 1929 г. коллегия Наркомпроса была обновлена почти полностью.

Очевидно, руководство партии поставило перед Бубновым задачу организовать коренную «чистку» ведомства. Как писал исследователь А. М. Родин, «вопрос о способах и методах ее проведения обсуждался на коллегии наркомата 29 сентября 1929 г. Кампанию решили провести в течение трех месяцев широко и открыто, с привлечением к этому делу педагогической общественности и трудовых слоев населения… В ходе чистки значительная часть сотрудников, работавших при А. В. Луначарском, была уволена. На их место подбирались люди, порой очень далекие от народного образования, но способные, по мнению нового руководства, навести твердый пролетарский порядок в системе Наркомпроса»[584].

При центральном аппарате Наркомпроса был создан актив из пятидесяти рабочих, выделенных общезаводскими и фабричными собраниями, а всего на укрепление органов народного образования было тогда направлено 350 опытных партийных и советских работников. Начиналась новая эпоха в деятельности Наркомпроса, где Луначарскому уже не было места. Он повел себя весьма взвешенно: не изменяя принципам и отстаивая свои позиции по острым вопросам, он сумел не разругаться с руководством партии, прежде всего со Сталиным. Сыграл свою роль его немалый жизненный опыт. В декабре 1929 г. в статье «О судьбе, насилии и свободе» Луначарский, обращаясь к другим деятелям культуры, фактически говорил сам о себе: «Мне хотелось бы, чтобы каждому, кто находится еще в переходном состоянии — устремился ли он, но слишком медленно, к нам, или топчется на месте, или отходит от нас — холодным, но ослепляющим огнем сверкнула железная, много раз слышанная из уст Ленина, фраза: „Судьба согласным руководит, а несогласного ломает!“»[585]

Как известно, беда одна не ходит. Именно в 1929 г. почти одновременно ушли из жизни два сводных брата Луначарского. Старший брат Михаил Васильевич, 1862 года рождения, удивительным образом соединил в себе талант певца, исполнявшего оперные партии, в том числе Бориса Годунова и Дон Жуана в одноименных операх, дружившего с Шаляпиным, Глазуновым, Римским-Корсаковым, закончившего свою сценическую деятельность еще в 1914 г., и чиновника высокого ранга, действительного статского советника (с 1915 г.), кадета, известного коллекционера книг по искусству. После революции он «ушел в тень», последние годы своей жизни провел в деревне в Полтавской области, переписывался с Анатолием Васильевичем, помогавшим ему в бытовых вопросах, и умер в Москве 15 марта 1929 г.

Другой брат, Яков Васильевич, 1869 года рождения, адвокат, умер осенью 1929 г. Напомним читателям, что отец Луначарского Александр Иванович Антонов умер в 1885 г., мать Александра Яковлевна Ростовцева умерла в 1914 г., двое братьев наркома — Платон Васильевич, 1867 года рождения, врач, доктор медицины, умер в 1904 г. в Киеве, а Николай Васильевич, 1879 года рождения, до революции служивший уполномоченным от Союза городов по Киевскому району, умер от тифа в Туапсе в 1919 г. Луначарский остался в конце 1929 г. единственным из когда-то многочисленного семейства.

Луначарский не стал лезть на рожон в ситуации «великого перелома» в его судьбе, и в итоге эта самая судьба подарила ему еще более 4 лет насыщенной, активной жизни. Около 20 июля 1929 г. он уехал в отпуск с женой в Кисловодск. Давно он не чувствовал себя таким свободным: в отпуске написал три одноактные пьесы «Душа Элеоноры», «Двойник» и «Отец моих детей» и огромное количество статей. После отъезда в Москву жены он посетил еще Гагры, Сочи, Нальчик, Армавир, Дербент, Грозный, Баку, Тифлис, Батум и Одессу, встретился с М. Горьким, десятки раз выступал в разных аудиториях. Добился у заведующего особым сектором ЦК А. Н. Поскребышева, возглавлявшего секретариат Сталина, путевок для пребывания в Кисловодске и Гаграх своего секретаря И. А. Саца для помощи в творческой работе[586].

А. В. Луначарский за работой в своей квартире в Денежном переулке. 11 сентября 1929 г.

[РИА Новости]

В архиве писателя сохранилось несколько писем, которые отправила ему на юг жена, вернувшаяся в Москву в атмосферу слухов о происходящем в Наркомпросе. Приведем выдержки из них, показывающие, какими «милыми и восторженными», даже чересчур «по-юношески любовными» были отношения между супругами и какие настроения царили в их семье: «Дорогой Бобинька, думаю о тебе, моя киса, и хочу чтоб ты поскорее получил весточку от меня. Я рада за тебя, что ты едешь берегом моря среди пальм… Не ныряй. Пиши мне, как обещал ежедневно»; «Солнышко мое, Бобик, пишу тебе в постельке, поэтому карандашом… Я приехала… Малый театр такой скучный и склочный, как и был. Относительно тебя все очень скулят, но по большей части так бестактно и глупо… что приходиться их обрывать»; «Мечтаю о том, чтобы ты нашел мне большую серьезную настоящую пьесу… Пиши мне почаще, Бобинька, я чувствую себя ужасно одинокой. Я никогда не любила тебя так как теперь, никогда не чувствовала себя так связанной с тобою, преданной всем твоим интересам… Отдыхай, поправляйся, будь бодр и люби меня…»; «Говорила с Н. А. Семашко о тебе. Он настаивает на Мариенбаде. Приезжай сюда, мой детуся, будь здоровеньким и веселеньким — все уладится. Целую»; «Дорогой мой, золотой, родной мальчонка, целую тебя крепко, крепко, нежно, нежно как люблю тебя. Я все время с тобою, люблю тебя до безумия и жду»[587]. Можно только позавидовать таким отношениям между супругами, тем более имеющим огромную разницу в возрасте.

Впрочем, в переписке Луначарского затрагивались и серьезные государственные проблемы. Ссылаясь на недавно опубликованную в «Правде» статью с нападками на Наркомпрос, 1 сентября он с горечью писал, что его уход «развязал руки враждебным силам и партия позволяет разделаться с Наркомпросом»[588].

Луначарский вернулся в Москву 30 сентября, когда страна уже знала о его отставке. «Правда» опубликовала постановление Президиума ВЦИК РСФСР от 12 сентября «об освобождении тов. Луначарского А. В., согласно его личной просьбе, от обязанностей наркома по просвещению» и постановление ЦИК СССР «О назначении тов. Луначарского А. В. председателем Комитета по заведованию учеными и учебными заведениями ЦИК Союза ССР». В официальных документах этот орган обычно именовался Ученым комитетом, или Учкомом[589].

Луначарский остался доволен тем, как все в итоге произошло, и 15 сентября признавался в письме к жене: «Хорошо, что прямо сообщено публике об удовлетворении моего желания уйти… Отпала перспектива напряженных переговоров о том, чтобы я остался в НКП…» Он косвенно признавался, что еще можно было «вести переговоры», чтобы ему остаться на посту, но такой путь он отверг. Известный журналист В. А. Поссе, обратившись с поддержкой к Луначарскому 21 октября 1929 г., выразил мнение огромного числа представителей российской интеллигенции: «Многие, конечно, сожалеют о том, что Вы отказались oт руководства Наркомпросом. Вас травят мелкие и завистливые люди, но Вы были и остаетесь лучшим представителем культурной мощи пролетарской революции».

Проходные 20 баллов из 30 академиков, участвовавших в голосовании, набрали все беспартийные кандидаты, получившие единогласное одобрение или один-три голоса против, а вот коммунисты получили много «черных шаров»: Рязанов — 3, Покровский — 6, Бухарин, Кржижановский и Губкин — по 10, хотя это и позволило им стать академиками. А вот трое коммунистов вообще не прошли, они получили: Деборин — 12, Лукин и Фриче — по 14 голосов против. Это голосование было воспринято как выпад против партии, на академиков пришлось «нажать», и повторные выборы 13 февраля 1929 г. дали-таки положительный результат для всех «отвергнутых». Именно после этой истории, показавшей строптивость академии, началась ее серьезная «чистка».

Луначарский вместе с коммунистом-историком В. П. Волгином, занимавшим ранее пост ректора МГУ, был выдвинут на дополнительные выборы в академию в начале 1930 г., и им обоим удалось значительно превзойти результат предыдущих коммунистов-академиков, получив при голосовании только по одному голосу против. Как утверждалось тогда в печати, «Луначарский вполне достоин быть членом Академии наук Союза ССР, как ученый, внесший крупный вклад в области литературы и искусствоведения, и который создал целое направление в этих областях»[594].

Вся эта история продемонстрировала не только более высокий научный авторитет Луначарского по сравнению с другими видными партийцами, но и то обстоятельство, что на новом посту ему все-таки не следовало ждать «спокойной и размеренной жизни». Исследователь Б. С. Каганович, изучавший архивные документы Академии наук 1929–1934 гг., приводит интересные сведения: «Луначарского одно время прочили в президенты, но на Общем собрании 3.III.1930 г. президентом был переизбран А. П. Карпинский, вице-президентами стали Г. М. Кржижановский, Н. Я. Марр и В. Л. Комаров, непременным секретарем — марксистский историк В. П. Волгин»[595].

Неясно, была ли попытка выдвижения Луначарского в президенты Академии наук согласованной с руководством партии инициативой, был ли он с этим согласен, или же это было предложение кого-либо из академиков без обсуждения с инстанциями. В любом случае такая постановка вопроса еще раз свидетельствовала не о «потерянном», а даже возросшем авторитете бывшего наркома. Выскажем соображение, что, если бы в ЦК партии решили утвердить Луначарского президентом АН и он бы изъявил на это согласие, в условиях того времени такое назначение можно было бы провести. По-видимому, Луначарский все-таки не хотел, прежде всего по состоянию здоровья, взваливать на себя обязанности президента АН СССР.

Эту версию событий подтверждает решение Политбюро от 25 февраля 1930 г.: «Об Академии Наук. (Луначарский, Кржижановский)… Решено оставить президентом Карпинского, вице-президентами утвердить Кржижановского, Марра и Комарова, непременным секретарем — Волгина»[596]. Это решение, которое в силу секретности попало в Особую папку, было принято за неделю до выборов в Академии наук после доклада в Политбюро именно Луначарского и Кржижановского.

То, что Луначарский не рвался на пост президента Академии наук и его не выдвинуло на эту должность руководство партии, сыграло в его судьбе, пожалуй, положительную роль. Это доказывает раскручивавшееся как раз в это время при активном участии виртуоза подобных провокационных дел — начальника Секретного отдела ОГПУ Я. С. Агранова, «срежиссировавшего» многие политические процессы 1920-х и 1930-х гг., так называемое «Академическое дело», оно же «дело Академии наук», или «дело историков». Оно показало всю сложность сложившейся ситуации, которую Луначарскому не по силам было ни предотвратить, ни изменить. Как свидетельствуют документы, именно Политбюро 5 ноября 1929 г. образовало Особую следственную комиссию в составе прокурора РСФСР Н. В. Крыленко и двух руководящих работников ОГПУ Я. С. Агранова и Я. Х. Петерса, которой было поручено «обсудить вопрос о привлечении к суду виновных», причем эта комиссия сразу же перевела «дело» в русло политического процесса с задачей установления «связей отдельных лиц, стоящих во главе Академии наук, с белой эмиграцией за рубежом, с некоторыми иностранными представительствами и миссиями»[597].

А. В. Луначарский, академики А. П. Карпинский и В. Л. Комаров на заседании президиума АН СССР. 1930-е гг. [РИА Новости]

9 января 1930 г. Сталин получил от руководства ОГПУ докладную записку, после которой единичные аресты сменились массовыми, и 12 января 1930 г. был арестован историк С. Ф. Платонов. 15 сентября 1930 г. Сталину и Молотову была направлена докладная записка по этому вопросу за подписями председателя ОГПУ В. Р. Менжинского и Я. С. Агранова. Изданные в последние годы документы Политбюро показывают также, что Луначарский не имел отношения к началу и раскручиванию этого дела, а проявлявший «агрессивность» против обвиняемых Покровский выступал как проводник директив руководства партии.

Толчком к началу дела стало обнаружение в Академии наук, особенно в ее библиотеке, огромного количества исторических и политических документов, в том числе неучтенных, имевших важное значение, к примеру оригиналов отречений от престола Николая II и его брата Михаила, которые, как писала «Красная газета» 6 ноября 1929 г., «могли бы в руках Советской власти сыграть большую роль в борьбе с врагами Октябрьской революции как внутри страны, так и за границей»[598].

По «Академическому делу» проходило в итоге более 150 человек, аресты производились в октябре 1929 — сентябре 1930 г. Одно перечисление арестованных поражает, представляя собой, по сути, список самых авторитетных историков, литературоведов, краеведов и ученых-гуманитариев того времени: академики С. Ф. Платонов, Е. В. Тарле, С. П. Лихачев, М. К. Любавский, члены-корреспонденты А. И. Яковлев, Ю. В. Готье, С. В. Рождественский, В. Г. Дружинин, В. Н. Бенешевич, С. К. Богоявленский, Д. Н. Егоров, Н. П. Анциферов, Б. М. Энгельгардт, С. В. Бахрушин, В. И. Пичета, Б. Д. Греков, А. Н. Насонов, Л. В. Черепнин, а также ряд священников. Как отмечал исследователь А. Н. Цаматули, «по приговорам, вынесенным тройкой ОГПУ 10 февраля, 10 мая, 8 августа 1931 г., расстреляны 6 чел. (А. С. Путилов, А. А. Кованько, В. Ф. Пузицкий, Я. П. Купреянов, П. И. Зиссерман, Ю. А. Вержбицкий; все — бывшие офицеры), заключены в исправительно-трудовые лагеря на срок от 3 до 10 лет — 82 чел., высланы в отдалённые районы на срок от 3 до 5 лет — 27 чел. (Платонов, Тарле, Лихачёв, Любавский и др.)»[599].

До публичного процесса дело тогда не дошло: афишировать такой масштабный «заговор историков» власти посчитали излишним. А Луначарский, как он это делал и раньше, постарался помочь тем из осужденных, кому мог. В архиве остались обращения к нему родственников нескольких подследственных или осужденных по «Академическому делу»: дочери С. Ф. Платонова, сестры работника рукописного отдела библиотеки АН Ф. Я. Долидзе, жены новгородского краеведа и музейного работника Н. Г. Порфиридова, семьи литературоведа С. А. Еремина, педагогов П. В. Евдокимова и М. А. Садиленко, профессора П. Н. Чирвинского[600]. Какие действия при этом предпринимал Луначарский и приносили ли они положительные результаты — не совсем ясно.

Однако содействие Луначарского в облегчении судьбы историка Е. В. Тарле, который был одной из ключевых фигур дела наряду с С. Ф. Платоновым, было очевидным. 17 мая 1930 г. к Анатолию Васильевичу обратилась жена Тарле, сообщившая, что у его мужа в Доме предварительного заключения обострились хронические болезни, что ему нужно внимание врачей, что за него готовы поручиться на местах его работы в Ленинградском историко-лингвистическом институте, в Эрмитаже, в Коммунистическом университете и даже заграничные профессора в США и Франции и что она просит прийти на помощь историку[601]. Мы не знаем детали того, как Луначарскому удалось помочь Тарле, но тот, осуждённый постановлением Коллегии ОГПУ от 8 августа 1931 г. и получивший 5 лет ссылки в Алма-Ате, уже через год не только был на свободе, но и оказался зачислен в ноябре 1932 г. преподавателем в Историко-лингвистический институт в Ленинграде, в марте 1937 г. с него была снята судимость, а в 1938 г. он был восстановлен в звании действительного члена АН СССР. Ему были выделены тогда две квартиры в Ленинграде и Москве, а позднее ему еще выпадет стать фактически «первым историком страны», трижды получить Сталинскую премию и не раз встречаться с «вождем народов», особенно ценившим труды историка по эпохе Наполеоновских войн. Таковы были непредсказуемые зигзаги партийной политики того времени.

Тарле в письме к Луначарскому 17 мая 1933 г. прямо признавал его основную роль в своем освобождении: «Дорогой и глубокоуважаемый Анатолий Васильевич!.. Пользуюсь случаем, чтобы еще раз Вас поблагодарить. И Ромен Роллан, и директор Сорбонны Шарлети с самого начала этого злополучного недоразумения утверждали, что именно Вы посодействуете его ликвидации „к полной выгоде для советской науки“ (слова Шарлети, большого друга СССР и автора книги о Сен-Симоне). Преданный Вам всецело Евг. Тарле»[602]. Однако многие осужденные по «делу академиков» полностью или частично отбыли определённые им сроки ссылок или лагерей, другие были расстреляны после вторичных арестов. Главный же фигурант дела С. Ф. Платонов умер 10 января 1933 г. в ссылке в Самаре от сердечного приступа.

Что касается С. Ф. Ольденбурга, то, по воспоминаниям географа В. П. Семенова-Тян-Шанского, фамилии Ольденбурга, Ферсмана и его самого значились в списке лиц, подлежащих аресту по «делу Академии наук», но были вычеркнуты оттуда «жирным красным карандашом» (здесь содержался явный намек на Сталина). И по-видимому, в этом была доля правды. Ольденбург уже готовился к аресту, сжег компроментирующие его бумаги (любопытно, что при этом присутствовал В. И. Вернадский), собрал «арестантский чемоданчик», но ареста так и не произошло. По-видимому, сверху были даны по поводу Ольденбурга другие указания, он был возвращен в «круг академиков», общался тогда и с Луначарским, и с Кржижановским, был выбран «членом трех академических комиссии», остался директором Азиатского музея. Когда в марте 1930 г. он был преобразован в Институт востоковедения, Ольденбург стал его директором.

Последние годы жизни Ольденбурга были посвящены развитию классического востоковедения. Луначарский, несмотря на все произошедшие изменения, продолжал поддерживать остававшегося «полуопальным» Ольденбурга (взять хотя бы явное «контрреволюционное поведение» его сына С. С. Ольденбурга, эмигрировавшего в Париж, сотрудника «Русской мысли», историка, трудившегося над фундаментальным исследованием царствования Николая II). Однако уже в это время сам Ольденбург тяжело болел, и умер он ровно через два месяца после Луначарского, 28 февраля 1934 г.

Удивительно, но Луначарский и в начале 1930-х гг., хотя и более осторожно, отзывался на просьбы о помощи от репрессированных деятелей культуры. Так, он посодействовал сокращению срока артисту Академических театров И. Д. Калугину, осужденному за якобы принадлежность к эсерам, который, обращаясь «к одному из вождей Революции» с просьбой смыть «клеймо контрреволюционера» с «работника культурного фронта», писал: «Мне не 10 лет соловецких работ страшны. Мне страшна та неправда, которая учинена надо мной. Так жить нельзя!»[603] То же самое было со священником М. Р. Тихомировым, который обратился к Луначарскому из ссылки с похвалами его пьесе «Освобожденный Дон Кихот» и призвал его — как это согласуется с подзаголовком настоящей книги! — быть истинным рыцарем: «Итак, рыцари должны быть только положительными. Во время борьбы, которая не касается их, они, оказывается, могут быть лишены свободы. Неужели надо согласиться с пословицей: „От тюрьмы да от сумы не отрекайся?!“… Когда же Вы позовете и скажите: „Войдите под завоеванные нами кущи помочь нам творить добро?“»[604]

Луначарский в силу своего «донкихотовского» романтизма продолжал попытки «творить добро» и в последние годы жизни, понимая, правда, малую значимость этих попыток, но все равно рискуя своими «завоеванными кущами». Просто вопиющие сюжеты того сумасшедшего времени часто заставляли его не молчать, а действовать. Так, весной 1932 г., узнав об одновременном аресте семи артистов-певцов Государственной хоровой капеллы Чурсина, Тыренко, Юдина, Марасова, Кокорева, Ачкасова и Хабирова, он сумел при участии руководства капеллы, взявшего артистов на поруки, добиться их освобождения[605].

В. Д. Бонч-Бруевич.

[Из открытых источников]

Напомним очень важную запись в «Рабочем дневнике» Луначарского 9 ноября 1930 г., которая прекрасно демонстрирует беспокоившие его тогда колебания, сомнения и тревоги, понимание того, что он тоже несет ответственность за «грехи революции», хотя у него они не такие уж и «тяжелые», что на нем тоже есть личная вина за происходящее: «Я совсем мало создан для нашего свирепого времени. Конечно, я революционер ради огромного расцвета сильной, светлой и справедливой культуры. Но лес рубят — щепки летят. Допустим, я сам ничего не совершил тяжелого. Однако нельзя же прятать от себя, что я в конце концов отвечаю за все, а ложных страданий причиняется много и не видно конца.

Да, без революции нелегко улучшить ужасное это общество, но какой же ценой дается эта победа? Да еще дается ли? Цена заплачена, а…»[606]

«Цена революции» была действительно высока, и Луначарский понимал, что и он «отвечает за все», однако оставался при этом верен ее идеалам ради «расцвета культуры». Из этих слов более понятным становится нараставшее у него со временем желание удалиться от «революционных бурь» и «рубки леса», приведшее его в итоге в дипломатическое русло. Луначарский внял тогда совету своего доброго товарища и соратника В. Д. Бонч-Бруевича, который в октябре 1932 г. писал Луначарскому: «Конечно, придется теперь жить Вам поспокойнее, потому что ведь Вы жили не за одного и не за двоих, а за пятерых и вперед на сто лет за каждого. Ужасно необходимо, чтобы, приехавши сюда, Вы хоть немножечко уделили бы времени нашим литературным делам»[607].

А книгу о Ленине я хотел бы написать. В сущности, моя тема: Ленин, как тип гения и героя. Книга была бы о том, что такое гений и герой, внешне образец и пример человечества. А Ленин как полный, новый и, так сказать, прозрачный по-своему социально-психологическому строю тип гения. Такого убедительного еще не было… Но дело не в этом: книгу у меня примет кто угодно. А вот написать. Для этого у меня есть все… кроме времени. Нужен год, полтора, при еженедельной кропотливой работе часов в 12–15… Разве в Москве это возможно?»[650]

Предложение агентства дало импульс к работе над статьями о Ленине, но книга так и не была написана, что весьма печально, ведь автор мог внести в портрет вождя много неожиданных и оригинальных зарисовок. С «ленинской темой» связана и история с попыткой найти позднее, в 1931–1933 гг., утерянные ранее письма Ленина к Луначарскому. В. Д. Бонч-Бруевич, занимавшийся наследием вождя и поисками его документов, писал в июне 1931 г. из Москвы в Женеву Луначарскому: «Вы мне рассказывали, что, когда Вы жили в Италии, Вам пришлось волей-неволей оставить Вашу корзину с Вашими документами, письмами, рукописями, среди которых, как Вы тогда говорили, находится не менее 40 писем Владимира Ильича, у какой-то крестьянки, у которой нужно просить выкупить эту Вашу драгоценную корзину, уплатив ей за пролежалое то, что она захочет»[651]. «Корзина с бумагами» была оставлена в Сен-Лежье на хранение хозяйке дома женой Луначарского Анной Александровной, уезжавшей в начале 1918 г. с 6-летним сыном и всеми вещами к мужу в Россию.

Луначарский предпринял в 1931–1932 гг. действия по поиску утерянного, но, как следует из его неизвестного ранее письма Бонч-Бруевичу 31 августа 1933 г. из Эвиана (Франция), хозяйка корзины выставила неприемлемые требования: «Выкупать тамошние вещи наугад при огромной цене, которую поставила хозяйка (не менее 500 швейцарских франков) ни в коем случае не стоит. Но я надеюсь еще быть в Женеве. Тогда с нашим адвокатом Диккером отправлюсь на Villa Bolomay и потребую от хозяйки возврата книг, рукописей и писем»[652]. Однако Луначарскому уже не суждено было побывать в Женеве, и искомые ленинские письма и рукописи так и не были найдены…

Вернувшись в Москву 22 октября 1930 г. из Берлина, уже 1 ноября Луначарский отправился вновь в Женеву уже один. С 4 ноября по 13 декабря 1930 г. в четвертый раз он участвовал в работе теперь уже VII сессии Подготовительной комиссии Конференции по разоружению. В отсутствие наркома Литвинова Луначарскому доверили возглавлять советскую делегацию и четыре раза выступать по разным вопросам повестки — от «сокращения обученных резервов» до «использования боевых газов». Итоговую конвенцию сессии после консультаций с Москвой он подписывать отказался. Его резюме звучало так: «Мучительные роды дохлого мышонка из горы болтовни продолжаются и притом при комичнейших инцидентах»[653]. Летом 1930 г. он писал А. С. Енукидзе о Большой игре и возможности СССР «вывести Англию из Средней Азии»: «Англичане по натуре своей рабовладельцы и с соответствующей человеческой сухостью относятся к азиатцам. Русские же сами евро-азиаты… и теперь, при советском строе, несут народам свободу, правду и справедливость»[654].

Луначарскому так и не удалось тогда встретиться с близким его сердцу Р. Ролланом, которого он называл «современным Дон Кихотом»: «Фигура Ромена Роллана чрезвычайно выдержана и достаточно ярка, чтобы быть заметной всему миру… Беда Ромэн Роллана заключается в том, что он — толстовец. Он глубоко проникся правилом: не противиться злу насилием. Это делает все его протесты бессильными, иногда даже несколько смешными, подобно благородным, но мало целесообразным речам и жестам Дон Кихота Сервантеса»[655]. Однако через несколько месяцев он все же навестил писателя на вилле «Ольга» в местечке Вильнёв на берегу Женевского озера и снова ощутил духовное родство с великим писателем: «Все в Ромене Роллане говорит о господстве ума и воли, об очень большой психической силе… Ум необычайной свежести и сосредоточенности. Огромная жадность знать все важное, что происходит на свете… Мы расстались с ним, как с близким человеком. Мы были осчастливлены этим свиданием»[656].

Глава советской делегации Подготовительной комиссии к конференции по разоружению, нарком иностранных дел СССР М. М. Литвинов и заместитель главы делегации А. В. Луначарский у Дворца наций. Женева, 1930.

[РИА Новости]

Луначарский до последних лет жизни оставался непререкаемым авторитетом в культурной среде Европы, общался или переписывался со многими выдающимися деятелями культуры — Г. Уэллсом, А. Барбюсом, Р. Ролланом. Бернард Шоу в июле 1931 г. был на постоянном попечении Луначарского, встречавшего и провожавшего его на вокзале в Москве, ездившего с ним в Ленинград и в санаторий «Узкое», посещавшего с ним приемы, театры, музеи, предприятия, принимавшего его дома. Драматург высоко оценил прием: «Возвращаясь в Англию, мы увозим с собой самые глубокие впечатления… Неделю тому назад Луначарский был для меня очень известным именем. Но сейчас он для меня живой человек. И я нашел в нем не только партийца-коммуниста, но и нечто, что русские, и только русские могут мне дать»[657]. Ясно, что подобную культурную миссию мало кто мог тогда осуществить так, как это делал Луначарский…

В августе — декабре 1931 г. Луначарский с женой совершили большое турне по Европе. Из Одессы на пароходе отплыли в Стамбул, затем в Афины. Далее путь лежал через Адриатическое море в Триест, Венецию, Милан, Турин и, наконец, в Германию с посещением «гётевского» Веймара, Дрездена, Берлина, Кельна, Лейпцига, Гамбурга. О том, как протекала великолепная поездка, дарившая Луначарскому вдохновение, он описал в письме дочери из Милана 12 сентября 1931 г.: «Дорогая Ирочка, пишу тебе накануне отъезда из Милана. Это как раз что-то вроде половины нашего путешествия… и кончается та часть пути, которая проходила по югу. Она была прекрасна… Въезд в Босфорский пролив, на котором стоит Стамбул, нечто сказочное по красоте. Вообще 10 дней, которые мы прожили в столице Турции — сплошное великолепие… Потом на большом великолепном французском пароходе „Лотос“ мы отправились в Афины… Наконец, мы приехали в Венецию… Здесь мы очень много снимались. У нас более 100 снимков, которые мы привезли с собой».

После отдыха и лечения в Лошвице под Дрезденом чета Луначарских съездила в Данию, Норвегию, Швецию, Австрию. По мере следования Анатолий Васильевич несколько раз читал лекции о советской политике мира и культурной революции, о Гёте и немецкой литературе, пока в его дневнике не появилась запись, сделанная в Берлине 11 декабря: «Мои доклады окончательно запрещены». Это было распоряжение германских властей, все более склонявшихся к антисоветскому курсу.

А. В. Луначарский, К. С. Станиславский и Бернард Шоу. Санаторий

«Узкое», 1931. [РИА Новости]

В 1932 г. Луначарский вновь попал на Женевскую конференцию по разоружению, которая с перерывом работала с 2 февраля по 10 июля уже не в рамках Подготовительной комиссии, а самостоятельно, с участием представителей 63 государств. Девять из них — СССР, США, Бразилия, Афганистан, Египет, Коста-Рика, Мексика, Эквадор, Турция — в Лигу Наций тогда не входили. Сыну Анатолию Луначарский сообщал о дурных предчувствиях: «Пока очень много тревог вокруг японо-китайского конфликта. Он действительно чертовски осложнился, и отсюда может выскочить что-нибудь очень скверное или… катастрофическое. Вообще, как-никак, а великие исторические события готовятся — здесь атмосфера становится все более насыщенной».

Выступая 12 апреля 1932 г. на девятом заседании Конференции в Женеве, Луначарский начал с того, что обозначил цель советской делегации — добиться «действительной организации прочного мира и лишения государств возможности вести между собой войну». Сожалея, что советское предложение о всеобщем и полном разоружении было отклонено, он предложил решить «более скромную задачу» — частичное разоружение, «создание хотя бы относительной безопасности против войны» через «прогрессивно-пропорциональное сокращение вооружений». В ином случае он предрек провал конференции.

Советская делегация и на этот раз не подписала резолюцию как «неудовлетворительную и частичную». Однако пребывание в Женеве не было для Луначарского напрасным. Контакты на полях конференции помогли ему освоиться в кругах высшей дипломатии, окунуться в международные торгово-экономические и культурные контакты. Ход Женевской конференции Луначарский публицистично изложил в цикле из 8 статей, опубликованных в «Вечерней Москве»: «Срывать всяческие „маски“ — такова, конечно, основная задача советской делегации на Женевской конференции… На советском жаргоне эта тактика носит благозвучное название: „лордам по мордам“. Однако т. Литвинов слишком тонкий и культурный человек, чтобы здесь, под знаменитым кисейным колпаком пленарной залы мировой конференции, действовать со столь плебейской несдержанностью. Есть другой способ срывать маски, противопоставить настоящее, живое, искреннее человечное лицо всем этим казенного образца благообразным „ликам“. Это и сделал Литвинов». По словам Луначарского, «женевский окончательный пузырь» лопнул и «конференция кончилась с позором».

В следующем году в работе Женевской конференции Луначарский уже не участвовал, однако внимательно следил за ее работой. В последней из статей о конференции он обосновал неутешительный прогноз: «Перспективы беспокойные… перед большинством людей на земле, все более страшащимся приближающейся перспективы войны, все более убеждающимся в бессилии капиталистов обуздать кризис. Мрачно теперь в буржуазном мире, и именно потому нет покоя капиталистам. И даже в тупике, куда забралась женевская конференция, им нет покоя, и там слышен шум, и там закипает борьба, и там своеобразным эхом отзывается звон часов, отбивающих поздний, поздний час капиталистической системы»[658].

Луначарский ощущал приближение военной грозы в Европе, особенно в связи с приходом к власти в Германии нацистов. В октябре 1930 г. он сделал запись в дневнике: «Телеграмма от Литвинова. Вечером видел в общем подлый /фильм/ „Брест-Литовск“. Гитлер о евреях… Гитлер — это тройная каналья. Плачет по нему веревка». Так же резко высказывался Луначарский о Муссолини, «демагоге национал-социалистического толка, некоем докторе Геббельсе». А в феврале 1931 г. он отмечал, что «Европа боится войны», но «она на всех порах мчится к новой войне»[659].

Своими размышлениями Анатолий Васильевич делился и с сыном: «На июль и август у меня есть приглашение на студенческий интернациональный конгресс, и в Ниццу на конгресс работников „новых школ“, и с докладами в Марсель, Лондон и, может быть, в Германию, если там не будет резко правой диктатуры и т. п. На сентябрь я приглашен с циклом лекций и докладов в Соединенные Штаты. Но все это вилами по воде написано. Политика развертывается бурно, особенно в Германии… Никто ничего предсказать не может… Время крепкое, острое и решительное». А в марте 1933 г. в статье «Разгром интеллигенции в Германии» Луначарский писал: «Теперь фашизм торжествует в Германии… Как известно, в тысячу раз больше, чем евреев фашистские молодчики ненавидят „марксистов“, в первую очередь коммунистов»[660].

А. В. Луначарский и английский драматург Бернард Шоу среди деятелей культуры.

[РИА Новости]

В оценке перспектив Женевской конференции Луначарский оказался прав. Она работала до начала июня 1934 г., но результатов не принесла. Германия, требовавшая «равенства в вооружениях», 14 октября 1933 г. вышла из конференции, а заодно из Лиги Наций. Капиталистический мир начал активно готовиться к новой мировой войне, вскармливая Гитлера и направляя его против СССР.

Проект приветствия И. В. Сталину партконференции Фрунзенского района г. Москвы накануне XVII партийной конференции ВКП(б), написанный А. В. Луначарским и посланный И. В. Сталину. Машинописная копия. Январь 1932 г.

[РГАСПИ]

Год 1932-й оказался для Луначарского во многом переломным. Весной у него проявилась глаукома правого глаза. Несмотря на вынужденное ограничение «нагрузки на глаза», он продолжал много работать, читать, писать и размышлять о судьбе. В предчувствии приближающихся осложнений в письме из Женевы он сообщал жене: «В сущности, как-никак, я живу на земле последние годы. …Я очень счастлив думать, что мне осталось еще лет 9, в которые я буду иметь ясную голову, горячее сердце, жадные к миру глаза, уши, руки, желание творить, пить счастье и учить быть счастливыми. Но не следует ли из этого все-таки, что надо стараться отныне моей жизни придать, так сказать, более торжественный характер?.. Не нужно ли мне сосредоточиться на всем существенном? Больше думать? Очень глубоко. Читать только существенное, мудрое, прекрасное? Писать только большое, нужное? Если не „только“, то очень по преимуществу?

Вообще, жить так, чтобы каждый час пролетал на медленных и широких крыльях, чтобы не уходил, а приобретался. Чтобы в час смерти оказаться не растратчиком, а обладателем такой богатой внутренней жизни, чтобы естественно выросло чувство: этому не может быть конца. Как ты думаешь? Конечно, путь человека зависит не только от него. Есть неотвратимая судьба-тюхе, как называл это Гёте. Но ведь очень многое зависит от „даймона“, то есть от своего собственного самого лучшего „я“.

Я вовсе не хочу стать ни святым, ни педантом, ни замкнутым философом: наоборот, я хочу стать веселым мудрецом. Хочу быть золотым, как начало осени, а не голым и пустым, как ее конец».

Эти красивые и мудрые слова подтверждают философский и литературный талант их автора. Весь трагизм ситуации заключался в том, что груз неимоверных забот и обязанностей продолжал сопровождать терявшего силы и здоровье бывшего наркома и ему нужно было сменить род занятий, чтобы иметь больше спокойствия и времени для творчества. Здесь-то и окрепло в Луначарском долго вызревавшее желание перейти на дипломатическую работу, более свободную и уравновешенную, знакомую для него и весьма увлекательную, в том числе в силу знания им иностранных языков и интереса к европейской культуре.

А. В. Луначарский и Ромен Роллан. Вилла «Ольга», Вильнёв (Швейцария), 24 апреля 1932 г.

[РИА Новости]

Луначарскому в семейных отношениях было свойственно завидное умение сглаживать острые углы, поддерживать с родными ровные и добрые отношения. Сохранившиеся в ЦГАЛИ фрагменты переписки Луначарского с дочерью Ириной весьма показательны: «Милая Котечка. Посылаю тебе 100 поцелуев из Лондона. Когда я приеду, еще не знаю»…. «Какая в Москве погода? Готова ли твоя шубка? С кем ты занимаешься музыкой и французским языком? Кто теперь твои подруги?»… «Твой папа целует тебя 100 раз… Когда я вернусь — начнем дружить, но очень сердечно»… «Видишь, дорогая дочурка, пишу тебе сам! Значит, не так уж и болею… Пишу Авелю Енукидзе, чтобы устроить Вам дачу». К этим словам жена Луначарского приписала: «Вот он какой — твой папа! Чуть я ушла брать ванну, он подошел своей развратной походкой к столу и взял бумагу и перо. А писать ему нельзя. Целую»[664].

В подобной переписке вырисовываются почти идиллические семейные отношения. И немудрено, что, хотя Ирине Луначарской было всего лишь 15 лет, когда Луначарский ушел из жизни, она все годы своей жизни, будучи участницей Великой Отечественной войны, военным инженером-химиком, майором, журналисткой, работавшей, в частности, в агентстве «Новости», до трагической гибели в автокатастрофе в 1991 г. не только помнила своего отчима, но и внесла огромный вклад в сохранение его наследия, выступив автором статей и исследований о Луначарском, составителем книг о нем, публикатором его документов.

Отношения Луначарского с сыном как нельзя лучше характеризует письмо отцу 21-летнего юноши 13 октября 1932 г.: «Я был на Днепрострое. Ах, какое это великое место!.. Берега скалистые и степные… Мощная плотина, с которой, ревя, низвергаются сорок семь Ниагарр… Водяная пыль подымается из голубого ущелья и две широкие радуги запутались в этом белесом тумане… А люди! Эти муравьи, суетящиеся вдоль могучих сочленений построек… Эти полубоги в синих и черных спецовках… А машины. Эти стальные эхтиозавры, жующие землю и скалы… Папочка, милый! Ведь в этом гуденье труда рождается новый мир, о котором ты так хорошо говоришь в твоих статьях… Мир, где люди будут здоровы, счастливы, где люди будут как песня, как ожившие изваяния… но мудрее еще, свободней и прекрасней!.. Ах, как я рад за них, наших потомков»[665].

Как видим, сын проявил себя в этом письме не только как «романтически настроенный» патриот страны социализма, но и как талантливый литератор, получивший как будто генетический заряд от своего родителя. В том же письме Анатолий признался отцу, что пишет новеллы, да еще под «фамилией, блещущей словно шпага в лунную ночь», что у Луначарского «есть сынишка, который не валяет дурака, а бодро топает по следам отца», что он «хочет пойти вглубь заколдованного сада твоего сердца». А завершил свое письмо сын философским заветом, адресованным и отцу, и самому себе: «Мой дорогой и любимый отец… Мне так зверски досадно за все твои беды. Но жизнь, папа, это, к сожалению, не легкомысленная песенка, а это трагическая симфония. И чем больше сердце человека, тем больше его нагружает страданиями жизнь. Но вперед! Промчатся невзгоды и снова будет масса солнца. Потому что и счастье выдается большим сердцам на нашей великой планете. Папа. Я люблю тебя. Сын»[666].

Думается, каждый отец мог бы гордиться сыном, написавшим такие строки. Гордился сыном и Луначарский, помогавший ему в литературных трудах и писавший незадолго до своей смерти: «Дорогой сын. Мне захотелось кое о чем написать тебе. Во-первых, что я тебя горячо люблю, люблю, как развертывается твоя жизнь, и желаю, чтобы она была широкой, яркой и творческой, а значит и счастливой». Луначарский не мог знать, но мог предполагать, что его сын до конца жизни пронесет в себе заряд жизнелюбия, таланта и верности идеалам нового строя. Анатолий Анатольевич и вправду пошел по стопам своего отца. Он был энциклопедически образованным, знал французский и английский языки, хорошо рисовал, разбирался в искусстве, писал статьи по театральным вопросам, как и его отец, сочетал в себе мягкость, деликатность и нетерпимость к общественным изъянам, был настоящим семьянином. В 1931 г. он работал несколько месяцев в совхозе «Зерноград» трактористом, с 1934 г. трудился в известном журнале «Красная новь», издав в нем цикл новелл «Солнце вваливается в дверь», переведя пьесу туркменского драматурга Т. Эсеновой «Дочь миллионера» и написав даже роман «О, юность, юность!». Потом он работал на Дальнем Востоке и на Севере, в том числе в студии Союзкинохроники.

С самого начала Великой Отечественной войны Анатолий рвался на фронт и служил на Черноморском флоте в политотделе 7-й бригады морской пехоты, занимаясь пропагандой и многотиражными газетами, публикуя во фронтовой печати свои очерки, рассказы, басни и… стихи (как тут не вспомнить его отца!). Анатолий участвовал в боях и десантах, несколько раз высаживался на Малую землю. В марте 1943 г. он писал матери и жене: «Теперь жизнь настоятельно поставила передо мной задачу… реализовать все свои впечатления в произведениях. У меня большие планы: „Черный комиссар“ (пьеса), „Десант“ (пьеса), „Мой корабль“ (лирическая повесть)… А пока я пишу листовки. Это тоже полезное дело, и я стараюсь делать их с большевистской страстностью… Сейчас у меня зарождается замысел большой эпопеи о войне… Книга будет о советских девушках — героинях этой войны (на Черном море)». Стал Анатолий, как и его отец, драматургом: премьера спектакля по его сценарию «Джаз-корабль „Тромбон“» с успехом состоялась в 1943 г. в сочинском Зимнем театре.

Погиб старший лейтенант Луначарский во время Новороссийской десантной операции 12 сентября 1943 г. Посмертно он был награжден орденом Отечественной войны II степени. Его имя золотыми буквами выгравировано на плите в Центральном доме литераторов Москвы среди писателей, погибших в годы войны, а в Новороссийске есть улица его имени. За два годы до гибели молодой Луначарский писал матери: «…Я счастлив тем мужественным счастьем борьбы и веры в победу, которое воодушевляет каждого подлинного советского гражданина. Мы победим и принесем всему человечеству весну возрождения… Великое счастье прийти вместе с ней к лучезарному Дню Победы! Но и смерть в этой борьбе — прекрасна. Любую, самую маленькую, судьбу она поднимает на высоты героизма… Разве страшно сгореть в этом столкновении света и тьмы! Лишь бы горел ты максимально ярким пламенем. Каждый из нас, кто не выйдет из битвы живым физически, будет вечно жить в памяти и песнях народа и в ликующей победоносной жизни тысяч поколений свободных людей…» Под этими словами отец погибшего подписался бы без всяких сомнений…

Проблемы со здоровьем заставили Луначарского вновь обратиться к Сталину:

«Женева, 9-го мая 1932 г.

Дорогой товарищ Иосиф Виссарионович.

Я вынужден, по примеру прежних лет и даже с большей настойчивостью, чем прежде ходатайствовать перед П. Б. через Ваше посредство об отпуске и лечении.

Дело в том, что здоровье мое в этом году сильно ухудшилось. Особенно неприятны повторяющиеся припадки внезапной, хотя и частичной, потери зрения. Все врачи, без исключения, и московские и заграничные считают необходимым довольно продолжительный отпуск и лечение против склероза, который является основной причиной всех этих напастей.

Мне рекомендуют Мариенбад, где я уже был с большой пользой года три тому назад.

Моя жена, Наталья Александровна, скоро приедет в Женеву.

Само собой разумеется, я не уеду из Женевы до окончания данной сессии конференции.

Ходатайство мое сводится к тому, чтобы после этого окончания мне разрешен был двухмесячный отпуск для лечения в сопровождении моей жены и с ассигнованием такой же помощи на лечение, какая мне давалась в последние годы.

Я очень прошу П. Б. не отказать мне в удовлетворении этой просьбы, так как мне очень хочется полноценно работать для общего дела, что является вполне возможным, если я смогу подвергнуть себя основательному ремонту.

Рассчитывая встретить с Вашей стороны, дорогой Иосиф Виссарионович, ту поддержку, которую Вы мне всегда в этих случаях оказывали, я решил обратиться к Вам заблаговременно, чтобы вопрос был решен принципиально как можно раньше, так как никто ничего точного не может сказать о дне окончания работ конференции.

Крепко жму Вашу руку. С коммунистическим приветом»[667].

Политбюро разрешило Луначарскому остаться для лечения за границей. В Москву он вернется только 14 января 1933 г., и этот зарубежный вояж окажется самым продолжительным за весь послереволюционный период. Однако состояние Луначарского улучшалось очень медленно. 20 июля 1932 г. он снова направил из Женевы в Москву, в Санитарное управление и в Секретариат ЦК ВКП(б), два послания с ходатайствами об увеличении средств на лечение и отпуск. Просьбу его удовлетворили.

Совершенно иной характер носило следующее обращение Луначарского к Сталину в конце июля 1932 г.:

«Дорогой товарищ Иосиф Виссарионович.

Возможно, Вы уже слыхали о неприятности, которая меня постигла! В ходе развития моей болезни (артериосклероз) произошел тромбоз (разрыв вены) в моем правом глазу. Я почти совсем потерял его, хотя, возможно, и временно. Этот случай показывает, что болезнь вообще зашла слишком далеко.

Уже на протяжении двух последних лет врачи настаивали, чтобы я просил о решительной перемене в использовании моих сил. Теперь нельзя откладывать этой просьбы.

Мне необходимо, по мнению врачей, перейти на работу более кабинетного характера, иначе дело не пойдет. Большая агитационно-пропагандистская работа, которую я вел до этого времени, стала мне не под силу. К тому же, имея 57 лет и серьезную болезнь, я переживаю огромную потребность закончить большие работы, над которыми я исподволь работал не один десяток лет. Чтобы завершить их, необходимо 2–3 года интенсивного труда, его не дает мне возможности организовать московская бурная жизнь.

Я прошу ЦК назначить меня полпредом в одну из западных столиц. Это даст мне работу более подходящего для меня характера. И надеюсь выполнять обязанности полпреда не хуже других товарищей. Это даст возможность закончить мои работы по истории культуры и внести посильный вклад в марксистско-ленинскую литературу.

Я мог бы обратиться через Вас, Иосиф Виссарионович, с этой просьбой после моего возвращения в Москву, но боюсь упустить какой-нибудь подходящий случай и тем затруднить выполнение моей просьбы. Между тем, чем скорее я смогу перейти на новое положение, тем лучше. Это мнение всех докторов и наших, и заграничных.

Очень прошу Вас поддержать просьбу. Она очень важна для меня, поскольку это единственный способ устроить так, чтобы я мог возможно дольше и возможно продуктивнее работать для общего дела.

С т. М. М. Литвиновым я уже говорил об этом плане. Он ему вполне сочувствует, что и выскажет Вам, если Вы его спросите»[668].

Анатолий Васильевич не без оснований был уверен, что сможет «выполнять обязанности полпреда не хуже других товарищей». Напомним, что в СССР многие годы процветала практика назначения на посты полпредов заслуженных большевиков, вообще не имевших дипломатического опыта. Сталин вынес рассмотрение просьбы на Политбюро и на заседании 1 сентября 1932 г. сам доложил участникам о сути вопроса. В итоге было вынесено компромиссное решение о продлении отпуска Луначарского, но и об отклонении его назначения послом в одну из стран Европы, «имея в виду, что он может принести гораздо больше пользы в СССР»[669].

Анатолий Васильевич был разочарован таким решением, но надежды не терял и 14 октября 1932 г. сообщал Горькому, что ответа на свой «план работы за границей… еще не получил». Именно этим объясняется его отказ от предложения Горького взяться за мемуары: «По правде сказать, писать мемуары обыкновенно предлагают человеку, когда он более или менее кончен… В известной степени это так и есть… Совсем иначе, однако, говорят врачи о возможностях, более или менее, кабинетной, в том числе литературной, деятельности: по их мнению, при сколько-нибудь нормальной обстановке я могу прожить долго и трудиться достаточно интенсивно».

А далее делился творческими планами: «Первой идет сравнительно небольшая работа… Заглавие ее: „`Фауст` Гёте в свете диалектического материализма“… Дальше идет план более грандиозный. Труд, над которым я исподволь работал чуть ли не всю жизнь. Его заглавие будет: „Смех, как оружие классовой борьбы…“ Таковы мои планы. Я знаю, Вы их поймете и одобрите»[670].

Горький, однако, не сдавался: «Причина моей настойчивости — очень ясна: история партии большевиков для нашей молодежи пища пресная, унылая и не содержит в себе главного — той „изюминки“, коею был именно большевик, подпольщик, мастер революции, Мастера эти уходят один за другим. Я думаю, не нужно доказывать, как хорошо было бы, если б каждый из них оставил для нашей молодежи автобиографию свою. Вы, конечно, написали бы блестяще. Мне думается, что „Смех“ едва ли помешает работе историко-мемуарного характера». И Луначарский почти уступил, сообщив 14 октября, что «автобиографией можно заняться одновременно со „Смехом“».

Воодушевленный Горький в письме от 29 октября 1932 г. привел новые побудительные аргументы: «Вы прожили тяжелую, но яркую жизнь, сделали большую работу. Вы долгое время, почти всю жизнь, шли плечо в плечо с Лениным и наиболее крупными, яркими товарищами… Книга Ваша о Вашей жизни объективно нужна. Художественная наша литература все еще — к сожалению — бессильна изобразить революционера, создателя партии, которая ныне потрясает весь мир и неизбежно разрушит все отжившее в нем. Я думаю, что это достаточно солидная мотивировка моей „мечты“»[671]. Горький взялся также помочь с лечением Луначарского, и благодаря его содействию в Берлин из Москвы прибыл известный профессор-окулист М. О. Авербах. Он вселил надежду, что «почти потерянный глаз» удастся спасти, однако немецкие врачи настояли на экстирпации глаза. Операцию провел 15 ноября 1932 г. в Берлине профессор Крюкманн.

Поразительно «стоическое» и «спокойное» поведение Луначарского в эти драматические дни. За сутки до операции он продиктовал статью «Перед восходом и заходом солнца. К 70-летнему юбилею Гауптмана», а в день операции, как вспоминала жена, ему «прислали экземпляр пьесы, и он тут же, не отрываясь, прочел все пять актов. Закончив чтение, он сказал:

— Да, это действительно большое явление в театре…

И, сделав несколько карандашных заметок, он вызвал стенографистку и начал диктовать. Вскоре позвонили из нашего посольства и просили передать Луначарскому, что машина, которая должна отвезти его в клинику на операцию, уже ждет у подъезда. „Я сейчас кончу“, — сказал Анатолий Васильевич и продолжал диктовать. Меня поразило его присутствие духа… — Иду, иду, надеваю пальто»[672]. А на седьмой день после операции Анатолий Васильевич, как вспоминала жена, «с забинтованной головой, в сопровождении медсестры, отправился слушать из закрытой ложи музыку Моцарта».

Уже в ноябре 1932 г. Луначарский вновь засел за свои пьесы и сообщал дочери: «Я пишу тебе, чтобы известить, что я сочиняю пьесу в одном действии, где главная роль предназначается тебе. Название — „Подкидыш“. Я уверен, что ты вскоре сыграешь эту роль… С тобой будет играть и мама». В середине декабря 1932 г. там же, в Берлине, Луначарскому был вставлен искусственный глаз, что подняло его настроение: «Для постороннего взгляда я уже нормальный человек».

В Москву Луначарский вернулся 14 января 1933 г. и уже десять дней спустя выступал в Комакадемии на торжественном вечере в связи с 70-летием А. С. Серафимовича. Как вспоминала жена, «аудитория Комакадемии, зная о тяжелой болезни Луначарского и впервые столкнувшаяся с ним после операции, встретила его какими-то неистовыми овациями. Все, как один человек, стоя без конца аплодировали ему. И Анатолий Васильевич не удержался: вместо обещанных им „нескольких слов“ он произнес одну из самых вдохновенных своих речей… Когда он кончил, все, снова стоя, благодарили его долгими рукоплесканиями. Юбиляр был как-то отодвинут на второй план»[673].

Ощутив прилив свежих сил, Луначарский принялся прояснять свои дальнейшие перспективы через Литвинова, Кагановича и Енукидзе. Попытался добиться встречи со Сталиным, но безрезультатно: «Раздражает меня, что все повторяют, будто Сталин со мной имел беседу. М/ежду/ т/ем/ ее не было и м/ожет/ б/ыть/ не будет»[674].

Не добившись решения о дипломатическом назначении, Луначарский вернулся к литературным делам. Он выступил на открытии II пленума Оргкомитета Союза писателей СССР с докладом о задачах советской драматургии. Планировалось также его заключительное слово на пленуме, однако врачи настояли на госпитализации. Так что подготовленная речь была опубликована в «Литературной газете». В ней Луначарский изложил свое понимание задач советской литературы: «В чем заключается социалистический реализм? Прежде всего, это тот же реализм, это тоже описание действительности… Социалистический реализм есть широкая программа, он включает в себя все законные возможности, очень много различных методов, которые у нас есть, и такие, которые мы еще приобретаем, но он насквозь есть дело жизни, он насквозь дышит развитием»[675].

Установка на разнообразие методов внутри соцреализма основывалась на принципиальной позиции, которую Луначарский последовательно отстаивал не один десяток лет. Примечательно, что в мае 1937 г. на совещании драматургов вспоминали выступления Луначарского против засилья «леваков» Л. Л. Авербаха, В. М. Киршона, А. Н. Афиногенова. Как записал А. Л. Гладков, на совещании «А. Глебов прочитал статью из своего дневника, что Луначарский говорил ему, что в смерти Маяковского виновато руководство РАППа. Асеев это подтверждает»[676]. Заметим, что «неистовые ревнители» на оставались в долгу. Так, Михаил Кольцов на допросе в марте 1939 г. оправдывался тем, что, «начав работу в Наркомпросе под руководством А. Луначарского… был восхищен его „свободными“ либерально-примиренческими взглядами в отношении целого ряда враждебных советскому государству фактов и явлений и, в частности, его благодушным отношением к буржуазной литературе и прессе, даже если они нападали на Советскую власть». Кольцов на примере Луначарского показывал, что «можно одновременно работать в советских органах и нападать на эти же органы», и этим, в частности, объяснял, что он сам дошел в те годы до «враждебных антисоветских высказываний»[677].

В этой связи следует отметить, что, по воспоминаниям подруги Н. А. Розенель К. В. Пугачевой, «в конце 30-х многие книги Луначарского были запрещены. Дочь Наталии Александровны Ирина приходила из института со слезами на глазах — такое говорили профессора на лекциях об Анатолии Васильевиче. Опасались худшего. Несколько вечеров подряд мы с Розенель и Ирина с её будущим мужем разбирали на антресолях квартиры в Денежном письма и бумаги, частью жгли, частью уносили на хранение к друзьям. В самые тяжёлые дни Наталия Александровна сохраняла присутствие духа, спокойствие и царственную осанку». На самом деле «большой террор» обошел стороной родственников и близких Луначарского, несмотря на все опасения и предчувствия, в том числе попытки жены Луначарского «спрятать» надолго в одной из комнат квартиры в Денежном переулке опасные документы и книги.

Вот что вспоминала о выступлении Луначарского в феврале 1933 г. в Комакадемии В. Инбер: «Как плохо выглядит докладчик. Из-за болезни ему пришлось удалить глаз. И теперь его лицо странно изменилось… Но голос все тот же. И манера все та же: блеск большого европейского оратора». А такой отклик оставил Всеволод Иванов: «Последний раз я видел его говорящим в феврале этого года на пленуме Оргкомитета Союза советских писателей. Седой, с желтовато-свинцовым лицом, на котором уже чувствовалось дыхание смерти, он вышел на трибуну — и сразу же из этого слабого тела вырвалась и понеслась над залом Комакадемии неистощимая молодость, гигантские знания и неистребимая вера в великое дело нашей эпохи».

После больницы Луначарского отправили в дом отдыха «Морозовка», а потом в Волынское. Не имея возможности выступить на юбилейном вечере поэта В. Каменского, он выступил с речью по радио. Ее трансляция в Большом зале Московской консерватории встретила бурю оваций.

29 апреля 1933 г. Луначарский записал в дневнике, как будто вел какой-то внутренний счет выпавшего ему времени: «Сегодня последний день 4-го года АДТ. Из этого мне осталось 2 года». До этого он писал о 6–9 оставшихся ему годах жизни, теперь же снизил для себя эту планку до 2 лет, все равно преувеличив свой жизненный «ресурс». Поражает, что и в этот период «затухания» Луначарский, исключив публичные выступления, продолжал активно выступать на различных совещаниях, выполняя свои обязанности на множестве постов. В конце мая на квартире Луначарского состоялась знаменитая встреча с писателями А. Толстым, Б. Пастернаком, В. Катаевым, Ю. Олешей, Ф. Панферовым и другими. Вот что вспоминал о тогдашнем настроении Луначарского присутствовавший на этой встрече М. Б. Чарный: «Я слушал ваши споры, — сказал Луначарский, — и предо мной прошла вся моя жизнь… Вероятно, мне осталось не много…

Письмо В. Д. Бонч-Бруевича А. В. Луначарскому с предложением о встрече. 20 марта 1933 г.

[РГАСПИ]

Он остановился, переживая мучительный смысл этих слов.

— В таких случаях не лгут. Поверьте мне, вся жизнь, все личное, все радости и страдания приобретают особый смысл только тогда, когда жизнь направлена к общему благу, к высшей цели… Мне бывало иногда очень трудно. Я находил успокоение в том, что всегда передо мной был немеркнущий идеал нашей партии.

Луначарский начал тяжело дышать. Он был глубоко взволнован. Почти с ужасом я заметил, как из-под стекол его очков потекли одна за другой крупные капли слез. Наталья Александровна обеспокоенно задвигалась на стуле, потом резко встала, взяла Анатолия Васильевича под руку и увела его по лесенке вверх. Мы остались в зале, оглушенные этой неожиданной исповедью, исповедью, которая звучала завещанием»[678].

В июне 1933 г. Луначарский последний раз посетил Ленинград, где председательствовал на заседании директората Института русской литературы (Пушкинского Дома). Как вспоминал известный филолог Н. К. Пиксанов, Луначарский на день заехал в Петергоф: «Как всегда он держался бодро, жадно дышал свежим воздухом, любовался зеленью парка… Я поднес ему большой букет, целую охапку пышной сирени. Оказалось, что он очень любит ее запах. Я смотрел, как он вдыхал аромат букета, и с горестью видел его белые, как бумага, руки. Этот предвещало недобрый конец…»

Состояние Луначарского ухудшилось, и некие «видные большевики» рекомендовали ему доктора И. Н. Казакова, который заявил: «Врачи утверждают, будто бы склероз — процесс необратимый. Это вздор! Через четыре месяца, к августу, у вас не останется и следа склероза сосудов». «У меня, как говорится, „не лежала душа“ к этому новоявленному чудотворцу, — вспоминала жена Луначарского, — но Литвинов, Красиков, Гусев настойчиво советовали лечиться у него, так как он якобы значительно им помог… Сначала Анатолию Васильевичу стало несколько лучше, потом его состояние резко ухудшилось. Это было невероятно тяжелым разочарованием для больного и для нас, его близких… К. явно хитрил и уклонялся от диагноза… Однажды Анатолий Васильевич сказал, что уличил его в обмане: он заметил, что тот вместо своих таинственных лекарств делает ему уколы камфары. Пойманный с поличным, этот врач сознался, что последние дни отказался от своих разрекламированных инъекций и тайком делал уколы больших доз камфары».

Следует добавить, что фигура Казакова вновь всплыла через четыре с небольшим месяца, когда умер В. Р. Менжинский. А после смерти сына А. М. Горького он стал одним из фигурантов процесса 1938 г., на котором был приговорен к расстрелу. В «умервщлении» Луначарского на процессах «большого террора» никого позднее не обвиняли.

В начале лета 1933 г. здоровье Луначарского ухудшилось настолько, что организован был консилиум из кардиологов и терапевтов во главе с начальником и главным врачом Санупра. Как вспоминала жена, «его в тот же день снова перевели в Кремлевскую больницу. Было решено, что, как только его самочувствие позволит, он должен ехать во Францию, где лечат сердце какими-то новыми препаратами».

В начале июля Луначарский попытался привлечь к себе внимание напоминанием о своеобразном юбилее — сорокалетием своей политической деятельности. Он обратился с одинаковым по содержанию «совершенно секретным» письмом в ЦК ВКП(б) к Сталину (это его последнее письмо Луначарского к вождю), к Калинину и Енукидзе, а также в редакции «Правды» и «Известий». Луначарский напоминал о главных вехах биографии, признавал, в духе времени, допускавшиеся ошибки, но подчеркивал, что «никогда не было отхода от партии, не было какого-то промежутка времени, когда… не нес бы активной работы». И в заключение выражал надежду, что «может быть партия найдет уместным ознаменовать чем-нибудь этот скромный юбилей. Членов партии, которые непрерывно работали бы в ней 40 лет, у нас не так много. Между тем, самый факт этого сорокалетия, конечно, мало кому известен»[679].

Письмо А. В. Луначарского в ЦК ВКП(б) И. В. Сталину с предложением отметить 40-летие его революционной деятельности. Машинописная копия. Январь 1933 г.

[РГАСПИ].

Письмо, где явно звучат нотки «завещания», оказалось обращенным в пустоту. Никаких торжественных мероприятий и даже сообщений не последовало. Впрочем, нельзя исключать, что напоминанием о себе Анатолий Васильевич добился последовавшего через некоторое время долгожданного дипломатического назначения — полпредом в Испании. А пока Луначарский по разрешению Политбюро отправлялся из Москвы в Париж вместе с женой на лечение. Накануне отъезда, 10 июля 1933 г., он встретился и долго общался с Горьким, собрал у себя на квартире близких людей. По воспоминаниям жены, «вечер этот запомнился своим приподнятым, полным ожиданий настроением. Мы ждали, что французские врачи помогут Анатолию Васильевичу восстановить здоровье; вместе со Шмидтом, Сельвинским, Довженко мы мечтали, что путешествие станет историческим событием».

Письмо А. В. Луначарского министру иностранных дел СССР М. М. Литвинову о необходимости ему задержаться на лечении в отеле «Сесиль» в Ментоне, Франция. Автограф. 4 декабря 1933 г.

[РГАСПИ]

Здоровье вроде бы улучшалось, и он написал М. М. Литвинову на бланке Cecil Hotel в Ментоне 4 декабря 1933 г. уже упомянутое письмо, в котором просил не сокращать «мое пребывание в Ментоне, чтобы ехать на место службы… После перенесенной мною тяжелой болезни каждая лишняя неделя отсрочки является в известной степени плюсом. С другой стороны, сообщаю Вам, что мне удалось настолько поправиться, что состояние моего здоровья не является препятствием для начала работы. Одновременно пишу в Санупр, чтобы оформить продолжение отпуска. Погода здесь стоит прекрасная. Врач у меня очень хороший». Луначарский сообщил, что деньги на «первое обзаведение» посольства получены, передал привет жене наркома и написал, что «был бы очень рад иметь возможность получить от Вас непосредственно некоторые указания делового характера»[689].

Несколько раз Анатолий Васильевич выезжал на концерты в Монте-Карло. Очередная поездка была намечена на роковой день 26 декабря, однако ночью Луначарский долго не мог заснуть и сказал жене: «Будь готова. Возьми себя в руки. Тебе предстоит пережить большое горе». На следующий день у него, по воспоминаниям жены, «начался ужасный приступ стенокардии, его раздели, уложили… Камфара, горчичники, горячие компрессы на сердце — ничто не помогало. Боль была ужасающая, но он все время был в полном сознании. Он говорил со мной и с Игорем по-русски, по-французски с доктором и ни разу не ошибся, не оговорился. Он сказал:

— Я не знал, что умирать так тяжко.

Врач тогда предложил подать шампанское и налил Анатолию Васильевичу ложку шампанского. Анатолий Васильевич отвел его руку:

— Нет, шампанское я пью только из бокала!

Я налила бокал, он сделал глоток»[690].

Скоро все было кончено. Луначарского не стало 26 декабря 1933 г. в половине шестого вечера.

Тело Луначарского отвезли из отеля в местную кладбищенскую часовню на горе, окруженную черными кипарисами, с синеющим внизу морем. И вновь жене вспоминалась поговорка: «В Ментону приезжают умирать»…

Стела в Ментоне, установленная в 1967 г., с надписью «Здесь жил и умер Луначарский Анатолий Васильевич, соратник Ленина, министр просвещения СССР, государственный деятель, ученый и писатель, друг Франции». Профиль Луначарского на стеле скульптора Л. Лафайе.

[Из открытых источников]

Гроб с телом Луначарского в особом вагоне доставили в Париж, а затем отправили поездом в Москву в сопровождении жены, его секретаря и двух сотрудников парижского полпредства. Из информационной заметки: «1 января, утром, в Москву прибыло тело покойного Анатолия Васильевича Луначарского. На Белорусско-Балтийском вокзале для встречи тела, кроме родственников покойного, явились тт. Литвинов, Киселев, Крестинский, Семашко, Эпштейн и другие члены правительства СССР и РСФСР, старые большевики, писатели, художники, артисты и др.

На перроне выстроен почетный караул Транспортных курсов ОГПУ. На вокзале вывешены траурные флаги. Траурные флаги висят также по всей улице Горького и на Доме союзов. В 10.45 курьерский поезд со специальным вагоном, в котором находится гроб с останками покойного А. В. Луначарского, медленно подходит к перрону. Оркестр исполняет траурный марш. В вагон поднимаются тт. Литвинов, Киселев, Крестинский, Семашко и другие. Они выносят гроб и несут его к выходу на площадь… После прибытия в Москву гроб с телом А. В. Луначарского был установлен в Колонном зале Дома союзов. С 12 час. дня к гробу был открыт доступ для прощания с покойным… В первой смене почетного караула стояли тт. Литвинов, Киселев, Крестинский и Семашко. В дальнейших сменах — тт. Крыленко, Кржижановский, Ф. Кон, акад. Волгин, Пашуканис, Ф. Раскольников и другие представители ученой, литературной и художественной общественности. Мимо гроба прошло вчера свыше 150 тысяч трудящихся Москвы. В 10 час. вечера доступ в Колонный зал был прекращен. Затем гроб с телом покойного был отправлен на кремацию»[691].

На следующий день, 2 января 1934 г., доступ к урне с прахом покойного продлился с 9 до 13.30, а похороны на Красной площади состоялись в 15 часов. От ЦК ВКП(б) и правительства выступил Бубнов, заявивший, что «Луначарский пришел к Ленину после II съезда нашей партии и тогда же занял одно на первых мест в блестящей плеяде большевистских литераторов… У него были ошибки. Это известно. Но известно и то, что всей дальнейшей своей работой он доказывал и доказал, что больше всего в жизни ему дорого знамя Ленина, знамя революции и коммунизма».

Литвинов добавил, что «Луначарский щедро расточал свои дарования всюду, во всех областях борьбы и строительства. В последние годы сюда добавилась еще одна область, со свойственным ему талантом он освоился в ней сразу. Несколько лет борьбы за мир… это такие же блестящие, славные годы его замечательной жизни, как и все предыдущие. Все, что он ни делал, он делал блестяще, талантливо».

Прах в нишу установил Литвинов. Прогремел троекратный ружейный салют, оркестр сыграл «Интернационал». Небольшая черная плита закрыла отверстие в стене. На плите выбиты золотые буквы:

Анатолий Васильевич

Луначарский

1875 г. — 1933 г.

Кремлевская стена, где захоронен прах А. В. Луначарского.

[Из открытых источников]

Первые лица партии и государства на похоронах Луначарского не присутствовали, однако опубликованные в газетах некрологи дают ясное представление о масштабе его фигуры. «ЦК ВКП(б) с прискорбием извещает о смерти старого заслуженного революционера-большевика, одного из видных строителей советской социалистической культуры»; «Совет Народных Комиссаров Союза ССР с прискорбием извещает о смерти полномочного представителя Союза ССР в Испании, старого большевика, выдающегося революционного деятеля в области советской культуры».

Н. К. Крупская: «Характерной чертой Анатолия Васильевича Луначарского была его талантливость… Эту талантливость особенно ценил в Анатолии Васильевиче Владимир Ильич, за эту талантливость любил его, был к нему пристрастен, подходил к нему с особой меркой». Ф. Ф. Раскольников: «Луначарский уже при жизни имел мировое имя, и память об этом культурнейшем пролетарском революционере никогда не умрет в сердцах всемирного рабочего класса. И в памяти его личных друзей навсегда останется незабываемый образ прекрасного настоящего человека, мыслителя и борца».

Удивительно, но красочней всего о Луначарском в длинном некрологе сказал не кто иной, как Н. И. Бухарин, с которым у покойного были не самые лучшие отношения: «Анатолий Васильевич был одним из самых даровитейших людей, которых выдвинуло рабочее движение нашей страны. Это был поистине сверкающий талант, яркая звезда, прокатившаяся по голубому небу, человек дарований исключительных и многосторонних, богатейшего культурного опыта, блистательных художественных способностей. Натура мягкая, артистическая… И тем не менее этот боец нашей партии прошел всю жизнь, как один из благороднейших рыцарей пролетарской революции… Во всей своей многообразной деятельности был глашатаем и певцом партии, ее преданнейшим бойцом, ее дисциплинированным солдатом, многажды искупившим свои ошибки и увлечения… Пролетарская культура потеряла своего замечательного вожака»[692].

Из многочисленных откликов деятелей искусства мы приведем лишь два. Первый принадлежит О. Л. Книппер-Чеховой, второй — Ромену Роллану: «Ушел человек значительный, в высшей степени культурный, а таких людей мало. Вчера мы стояли почетным караулом у гроба». «Я опечален утратой Луначарского. Он был для меня, в Швейцарии, во время войны, первым провозвестником русской Революции. Он сыграл в критический час Революции достойную и благотворную роль, роль защитника Разума и Искусства».