Григорий Константинович Орджоникидзе, согласно прижизненным празднованиям, родился 15 октября (28 октября по н. с.) 1886 года в селе Гореша Шорапанского уезда Кутаисской губернии Российской империи в семье Константина (Котэ) Николаевича Орджоникидзе и Евпраксии Григорьевны (до замужества Тавзарашвили). Эта дата рождения была официальной до его смерти. В частности, именно день 15 (28) октября 1886 года указывался как дата рождения Орджоникидзе в первом издании Большой советской энциклопедии.

Позднее, уже в послесталинский период, первоначально без ссылок на документ, положенный в основу иной датировки, указывалось в качестве даты рождения 12 (24) октября[12]. В пользу этой даты говорит более поздняя копия на русском языке (в современной орфографии) выписки из метрической книги церкви Святого Георгия с. Гореши Имеретии для записи новорожденных, брачных связей и усопших за 1886 год, хранящаяся в фонде 124 РГАСПИ «Всесоюзное общество старых большевиков при ЦК ВКП(б). Личные дела»[13].

Вместе с тем полностью доказанной эта датировка считаться, на наш взгляд, не может как в силу отсутствия подлинника документа, так и с учетом того, что дату рождения мужа 28 октября всегда указывала в своих воспоминаниях вдова Григория Константиновича.

Запись в метрической книге о рождении Г. К. Орджоникидзе

1886

[РГАСПИ. Ф. 124. Оп. 1. Д. 1426. Л. 15]

Отметим также, что в деле Орджоникидзе Департамента полиции 7 января 1906 года упоминается и третья датировка рождения Серго: 22 октября 1886 года[14].

Семья Орджоникидзе принадлежала к грузинскому дворянскому роду. Прапрадед Серго Георгий Орджоникидзе был дворянином Имеретинского царства. У него был сын Иван, в семье которого родился дед Серго Николай. Постепенно семья обеднела, и отец Серго, Константин Николаевич Орджоникидзе, уже только числился дворянином.

Первенец семьи, старший брат Г. К. Орджоникидзе, Папулия (Павел) родился в 1882 году. Григорий Константинович был вторым ребенком, и как считается, его назвали в честь дедушки по материнской линии.

Мать Орджоникидзе скончалась от тяжелой болезни через полтора месяца после рождения сына. Через год с небольшим отец женился на крестьянке Деспинэ Кайхосровне Гамцемлидзе (Орджоникидзе)[15]. В новую семью отец взял старшего сына Папулия. Позднее у четы родилось трое детей: два сына — Иван (1889 г. р.) и Константин (1896 г. р.), а также дочь Елена (1890 г. р.)[16].

Григорий же, которого с детства в семье называли Серго, воспитывался тетей, родной сестрой матери Экой и ее мужем Давидом Орджоникидзе — георгиевским кавалером, участником русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Он был дальним родственником отца Орджоникидзе, но гораздо более хорошо обеспеченным землевладельцем, на которого работали соседи-крестьяне, поэтому согласился с просьбой жены[17]. Его дочь Катия взяла на себя заботу о маленьком двоюродном брате. Важную роль в судьбе Григория сыграет и ее брат Тарасий.

Детство Григория, как у всех горцев, не обошлось без приключений. Его любимым развлечением была джигитовка, а также участие в конных облавах на волков, куниц и лис. Ездить на лошади, к слову, он научился еще в самом раннем детстве, и обучил этому его дядя. Не обходилось и без падений. «Не падая с лошади, ездить хорошо не научишься. Я с лошади падал мальчиком десятки раз», — позднее в письме Сталину в 1936 году вспоминал Серго Орджоникидзе[18]. Падал, иногда теряя сознание, но продолжал любимое занятие. Любовь к лошадям он сохранил на всю жизнь. Среди других его любимых забав была и игра в лапту.

В семь лет Григорий тяжело заболел скарлатиной. Горло распухло, образовался нарыв. Только по совету одной из соседок, который ему передала двоюродная сестра Катиа, самостоятельно прорвав пальцем нарыв в горле, он пошел на поправку[19]. И это был не единственный случай, когда жизнь Орджоникидзе была в опасности. Зинаида Гавриловна вспоминала о том, что ей, свой будущей жене, рассказывал Серго в начале 1917 года: «В детстве он сильно заболел, и родственники думали, что ребенок умрет. Вызвали священника, он причастил его, а болезнь была у Серго странная — за ухом вскочил большой фурункул, который никак не мог прорваться. Когда все медицинские средства были испробованы и не дали нужных результатов, тетка Серго Эка взяла битое стекло и смешав его с тестом, сделала большую лепешку, которую и приложила к воспаленному месту. Тесто стало высыхать, и стекло впилось в нарыв и прорезало его. Это спасло Серго от смерти»[20]. У Серго возле уха остался шрам. Возможно, что данный случай был связан в дальнейшем с проблемой со слухом у Орджоникидзе.

Первоначально обучение Орджоникидзе проходил в горешской церковно-приходской школе. Согласно воспоминаниям одного из его первых учителей, он отличался как способностями к обучению (любил читать), так и озорством: «До сих пор помню, как несколько раз по пути из дома он ловил козу и, важно восседая на ней верхом, подъезжал под ликующий хохот сверстников к школе»[21]. После обучения в горешской школе он в 1896 году поступил в двухклассное училище в селе Белогоры (сейчас — Харагоули), которое находилось в 12 километрах от родного села. Этому способствовал другой его дальний родственник, учитель по профессии, Симон Георгиевич Орджоникидзе. Род Орджоникидзе был многочисленным, поддержка оказывалась даже дальним его членам. Позднее, уже в советский период, в свою очередь Григорий Константинович будет всячески их поддерживать, в том числе способствуя их назначению на различные должности в советских учреждениях. В период же белогорского обучения Григорий, как и его брат Папулия, будет жить у Симона Орджоникидзе. При этом опять-таки для Серго и здесь были характерны различные проказы. Старший брат часто подбивал Серго прогуливать школьные занятия, и молодой Орджоникидзе вместо них катался на ослике. Результатом была дальнейшая переэкзаменовка, с которой он, правда, справился[22].

В училище Григорий познакомился с Самуилом (Ноем) Буачидзе (1882–1918), учеником второго года обучения. Это была дружба на всю жизнь. Укрепилась она после школьного происшествия, когда Григорий поддержал товарища в конфликте со школьным начальством. Весной 1898 года Орджоникидзе окончил училище. В целом обучение прошло успешно и в ходе него были продемонстрированы определенные способности, хотя их нивелировала неусидчивость Серго.

Продолжить сразу обучение не удалось, несмотря на явное желание Орджоникидзе. Хотя он и считался сиротой после смерти отца в мае 1896 года и мог рассчитывать на послабление в плане платы за обучение, но добиться этого не удалось[23]. Поэтому он поступил в железнодорожное училище в Хашури, однако уже через год, вследствие бедственного положения семьи и болезни тети Эки, был вынужден оставить это учебное заведение и вернуться в деревню[24]. На некоторое время продолжение образования было отложено.

Григорий Константинович Орджоникидзе

Тифлис, 1901–1905

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 1]

В начале 1901 года, уже после смерти тети, ее сын, двоюродный брат Орджоникидзе Тарасий, работавший телеграфистом недалеко от Тифлиса, взял к себе пятнадцатилетнего Григория. Осенью он же способствовал поступлению Орджоникидзе в фельдшерскую школу при городской Михайловской больнице[25]. Данное решение носило компромиссный характер, так как сам Серго явно стремился к получению технического образования.

«Это было небольшое учебное заведение, в котором обучалось не более шестидесяти учеников; срок обучения был четырехгодичный»[26]. Как сирота, он учился за счет земства Кутаисской губернии. Первый год обучения Орджоникидзе жил у дяди, а «затем удалось его определить на казенный счет в пансион при этом училище»[27]. Тарасий в этот период поможет и Папулию, старшему брату Григория, устроив его служить телеграфистом на железнодорожной станции близ Тифлиса[28].

Ключевое влияние на молодого Орджоникидзе оказали события 1901 года: празднование столетия присоединения Грузии к Российской империи, которое проходило в условиях русификаторской политики на Кавказе, и первомайская демонстрация в Тифлисе, жестко разогнанная полицией. В самой фельдшерской школе весной 1902 года образуется социал-демократический кружок, в который позднее вступит и Орджоникидзе.

С 1903 года Григорий Орджоникидзе уже член РСДРП, причем сразу большевик. Первоначально его использовали в партии как пропагандиста, а также распространителя нелегальной литературы, в том числе среди служащих Главных мастерских Закавказской железной дороги[29]. Постепенно ему даются более серьезные поручения. При выполнении одного такого задания в начале июня 1904 года его вместе с грузом прокламаций впервые задержали жандармы. Арест был, правда, непродолжительным, ввиду того что Орджоникидзе считался несовершеннолетним, так как еще не достиг 21 года[30].

Большое влияние на него в этот период оказал известный кавказский революционер Камо (Симон Аршакович Тер-Петросян, член партии с 1901 года). Камо в этот период руководил молодежной Тифлисской большевистской организацией и познакомился с Орджоникидзе в 1904 году.

В июле 1922 года, на похоронах Камо Орджоникидзе говорил: «Дорогой Камо! Встретился я с тобой 18 лет назад. Я был молод. Ты считал своим долгом разъяснять мне, как стать большевиком, как бороться за интересы пролетариата»[31]. Именно Камо привлек Орджоникидзе уже в период первой русской революции 1905–1907 гг. к более серьезной работе, в том числе боевой. Вместе со своим старым товарищем Ноем Буачидзе летом 1905 года Орджоникидзе, вернувшись в родные места, организовывал в Шорапанском уезде Кутаисской губернии боевые «красные сотни» из местных крестьян[32].

Г. К. Орджоникидзе во время учебы в фельдшерской школе

1901–1905

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 3]

Г. К. Орджоникидзе (крайний слева во 2-м ряду) среди преподавателей и учеников городского училища

1905

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 4]

Г. К. Орджоникидзе (справа) и Л. И. Готошия во время пребывания в сухумской тюрьме.

Левон Готошия впоследствии застрелен в тюрьме

Май 1906

[РГАСПИ. Ф. 85.

Оп. 32. Д. 5]

В сентябре 1905 года Орджоникидзе переехал в Гадаути (Абхазия), где стал работать фельдшером в местной больнице. Наиболее ярким эпизодом этого периода была организация Орджоникидзе в конце декабря 1905 года доставки оружия с обнаруженного им тайного схрона вблизи Гагр в Гадауту. Узнав о доставленном контрабандистами оружии для грузинских социал-федералистов, Орджоникидзе при помощи бойцов «красных сотен» опустошил один из тайных складов и перепрятал оружие в другое место. Правда, уже по возвращении Орджоникидзе с одной из «присвоенных» им винтовок был 24 декабря задержан жандармами в селе Бомбары, близ Гудауты. Сам Григорий твердо стоял на том, что нашел винтовку на берегу моря, других каких-либо свидетельств его виновности следствие тогда не смогло выявить. Однако до 25 мая 1906 года он все же пробыл в Сухумской тюрьме. Условия были тяжелые, тюрьма почти не отапливалась, заключенные голодали, одежда их превратилась в лохмотья[33].

После полугодового заключения Серго был выпущен на поруки, опять-таки как несовершеннолетний, под залог в 500 рублей[34].

Орджоникидзе не стал дожидаться последующего решения суда и выехал в Тифлис, перейдя тем самым на нелегальное положение[35]. Здесь он впервые встретился с И. В. Сталиным[36]. Отметим, что у них были общие знакомые в то время — тот же Камо, которого ранее русскому языку учил Сталин.

Проработав около двух месяцев в местной партийной организации, Орджоникидзе в августе 1906 года нелегально перебрался за границу в Берлин (деньги на поездку дали двоюродный брат Тарасий и не указанный товарищ по партии)[37]. С одной стороны, Орджоникидзе небезопасно было оставаться в Тифлисе, так как к этому моменту всплыли подробности его предыдущей боевой деятельности, и он уже находился в розыске. С другой стороны, Григорий рассматривал выезд в Германию как возможность поступления в электротехническое училище. Очевидно, что фельдшерское образование не совсем соответствовало устремлениям молодого революционера. Серго более близка была модная тогда электротехника (Первый Всероссийский электротехнический съезд в России прошел в 1900 году), на что отчасти повлияло его окружение, в том числе его уже упомянутый двоюродный брат Тарасий.

Однако поступить в электротехническое училище Орджоникидзе не удалось, так как необходимое для стипендии свидетельство о бедности из России получить он не смог ввиду неблагонадежности заявителя. Зато в Берлине укрепились его связи с рядом известных грузинских социал-демократов. Особенно он сблизился в Берлине с Филиппом Махарадзе (1868–1941), в семье которого часто бывал. Использовал Орджоникидзе пребывание в Германии и для изучения немецкого языка: со временем он, хотя и с трудом, начал понимать язык и даже писать немного по-немецки. Впрочем, свободно разговаривать на немецком языке он так и не научился: в анкете Общества старых большевиков он указал свободное владение только грузинским и русским языками[38].

Первая страница анкеты Г. К. Орджоникидзе для Общества старых большевиков

12 сентября 1931

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 1. Д. 3. Л. 1]

Испытывая финансовые проблемы и не имея возможности поступить в училище, он вынужден был вернуться в январе 1907 года в Россию[39]. Отъезд состоялся бы раньше, но у его друга Ф. Махарадзе заболела дочь, и Серго не мог уехать, так как помогал последнему не только как друг, но и как врач.

В марте 1907 года Орджоникидзе был направлен на партийную работу в Баку. Официально поступив в качестве фельдшера в приемный покой при нефтяных промыслах А. С. Асадуллаева в поселке Романы, Григорий Константинович с первого же дня вел большую подпольную работу в Балаханском районе вблизи Баку. 1 мая 1907 года Орджоникидзе принял участие в подготовке массовой рабочей демонстрации на горе Сабанчи, известной также как гора Степан Разин[40]. Здесь он был уже в третий раз арестован и под вымышленной фамилией мещанина города Тифлиса Николая Константиновича Чучкошвили просидел 26 дней в тюрьме[41].

Данный арест не стал поводом даже для временного прекращения революционной деятельности. Орджоникидзе по-прежнему был активным участником революционного движения в Баку. Позднее Сталин указывал: «…в руководящую группу Бакинского комитета и вообще Бакинской организации входили в 1907 г. тт. Сталин, Джапаридзе, Саратовец (Ефимов), Спандарян, Тронов, Воронин, Вацек, Шаумян, Орджоникидзе, Мдивани, Сакварелидзе, Петербуржец-Вепринцев (последние три после Октябрьской революции отошли от большевиков)»[42]. Отметим еще один момент — приезд в этот период в Баку Ворошилова и знакомство его со многими кавказскими большевиками, в том числе с Орджоникидзе.

Активность Орджоникидзе была вскоре замечена местными властями. 4 ноября 1907 года Серго был арестован в четвертый раз, после чего последовало заключение его в Баиловскую тюрьму г. Баку.

Г. К. Орджоникидзе во дворе Баиловской тюрьмы в Баку

25 ноября 1907

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 7]

Вскоре в эту же тюрьму в конце марта 1908 года был препровожден и И. В. Джугашвили (Сталин), тогда еще не использовавший своего впоследствии известного псевдонима. Они вместе сидели в камере № 3. В ряде работ указывается, что именно здесь произошло знакомство двух известных большевиков, на самом деле это произошло несколькими годами ранее, но совместное пребывание в одной тюремной камере их, безусловно, сблизило и послужило началом многолетней крепкой дружбы. Отметим, что в баиловскую тюрьму в этот период был помещен и меньшевик А. Я. Вышинский (1883–1954), впоследствии Прокурор СССР.

Следует также отметить, что в баиловском заключении впервые прилюдно проявился вспыльчивый характер Орджоникидзе, не склонного к каким-либо компромиссам. Когда часть арестантов-эсеров демонстративно покинула намечавшийся диспут с арестантами-большевиками об аграрной политике, он не смог сдержаться. «В связи с этим отношения до того обострились, что одному из эсеровских лидеров И. Карцевадзе Серго Орджоникидзе дал пощечину. Потерпевший вполне серьезно вызвал на дуэль Серго Орджоникидзе. Впоследствии из-за этого тюремная фракция эсеров исключила из своего состава И. Карцевадзе как сторонника дуэли и тем самым нарушителя социалистических принципов»[43]. Данный эпизод достаточно был известен, правда, в исторической литературе он порой искажался. Тот же А. Авторханов писал о том, что Орджоникидзе «схватил за физиономию содокладчика эсера Илью Карцевадзе, за что был жестоко эсерами избит»[44]. Избиения на самом деле не было, но «телесный контакт» со стороны Серго имел место.

В сентябре 1907 года Серго был переведен в Сухумскую тюрьму. 27 октября Особым присутствием Тифлисской судебной палаты он был дополнительно приговорен за прежнюю революционную работу в Абхазии к заключению в крепость на один год. 9 апреля 1908 года Орджоникидзе был приговорен к вечной ссылке в Сибирь и лишению всех прав состояния, в том числе связанных с принадлежностью к дворянскому сословию.

После этого последовала его отправка в первую сибирскую ссылку. Местом поселения была назначена деревня Потаскуй Пинчугской волости Енисейской губернии. В августе Орджоникидзе бежит из ссылки. Сначала он плыл на лодке, шел пешком по тайге, потом последовал переход на лошадях по проселочным дорогам до железнодорожной станции Тайшет, а затем он уже на поезде последовал в европейскую часть России, а далее — в Баку[45].

Здесь Орджоникидзе продолжает активную подпольную партийную работу, присоединившись к Сталину. Вскоре они оказались под угрозой ареста, но им удалось вдвоем скрыться уже во время производства обыска. Воспользовавшись тем, что помощник пристава стал звонить по телефону, они смогли уговорить одного из двух городовых сбегать быстро за папиросами, дав ему 10 рублей (жалование у местных городовых было небольшим). В результате один из выходов из квартиры оказался свободным, и друзья смогли скрыться[46].

Угроза ареста была явной, поэтому в конце лета 1909 года бакинская большевистская организация направляет Орджоникидзе в Иран (Персию), в северную Гилянскую провинцию. Здесь Орджоникидзе руководил работой по созданию местной социал-демократической организации. Он также помогал местному народному вождю Саттар-Хану в военных вопросах. Серго участвовал в организации местных боевых революционных отрядов, в их походах, в том числе на Тегеран, а оттуда на Решт. Важным аспектом его работы была организация транспорта заграничной большевистской литературы в Россию через Иран. Последнее привело к налаживанию переписки с лидером большевиков В. И. Лениным, к их, пока заочному, знакомству.

Еще находясь в Персии, Орджоникидзе написал письмо руководству партии с просьбой предоставить ему возможность обучения в партийной школе в Париже. В ноябре 1910 года Орджоникидзе возвращается из Персии в Баку и в скором времени едет в Париж к Ленину. Теперь они встретились лично. Н. К. Крупская впоследствии вспоминала: «С тех пор он стал одним из самых близких товарищей»[47]. В день 50-летия Серго в 1936 году она говорила, немного уже путая даты: «С 1912 года знаю Вас. Вы к нам на Мари-Роз[48] пришли. Консьержка меня позвала. Спускаюсь к Вам с лестницы, а Вы стоите и улыбаетесь. В Лонжюмо помню Вас. Вы крепко полюбили Ильича. Ну что же тут говорить»[49]. Действительно, отношения Орджоникидзе с Лениным и Крупской быстро стали доверительными, даже дружескими.

Спустя непродолжительное время в Париж в 1911 году приезжает и его старый друг по революционной борьбе Камо, с которым Григорий Константинович проводит много времени. В жандармских сводках за Орджоникидзе закрепилось прозвище «Прямой»[50].

В Париже Серго поселился в одной квартире с двумя другими российскими революционерами И. И. Шварцем[51] и Б. А. Бреславом[52]. Дружеские отношения с ними у него будут до самой смерти Орджоникидзе. Их общая квартира находилась на шестом этаже, не имела ни отопления, ни электричества. Плохие условия проживания обострили имевшиеся проблемы со здоровьем у Орджоникидзе. Как позднее вспоминал Бреслав: «У Серго тогда болели уши, и ему приходилось регулярно, кажется через день, посещать коммунальную поликлинику. Для лечения у частных врачей или в частной лечебнице требовалось много средств, которых тогда не было ни у него, ни у нас»[53]. С 20 июня Орджоникидзе и его товарищи по квартире начинают заниматься в партийной школе в Лонжюмо (деревня в 18 километрах от Парижа), которую Ленин создал для повышения идейно-теоретического уровня партийных кадров.

«Серго прослушал тридцать лекций Владимира Ильича по политической экономии, десять лекций — по аграрному вопросу, пять — по теории и практике социализма. Семинары по политической экономии вела Инесса Арманд. Несколько лекций провел Н. А. Семашко, А. В. Луначарский вел занятие по литературе»[54]. Правда, Луначарский, как вспоминал один из учеников школы, скоро бросил читать лекции. Свои обязательства перед учениками соблюдал только Ленин[55]. И Орджоникидзе также не отлынивал от занятий, хотя и ждал с нетерпением разрешения вернуться в Россию. Н. А. Семашко, исполнявший обязанности секретаря и преподавателя школы, вспоминал об Орджоникидзе: «Это был молодой, красивый, статный грузин, который поражал нас жаждой знаний и исключительной преданностью делу… Поскорее научиться и поскорее поехать на родину — таково было его правило, и этого он требовал от других. К каждому занятию он относился с величайшей серьезностью, долго беседовал с лекторами, чтобы выяснить все неясные для него вопросы»[56].

Заявление Г. К. Орджоникидзе в комитет партийной школы при ЦК РСДРП с просьбой зачислить его в Партийную школу в Лонжюмо

6 мая 1911

[РГАСПИ. Ф. 338. Оп. 1. Д. 16. Л. 1. Подлинник. Автограф]

Помимо лекций, слушатели и лекторы школы «ходили гулять в поля, пели песни, лежали на стогах сена и разговаривали о разном. Катались на велосипедах по окрестностям, купались в реке. Ленин, Инесса [Арманд. — И. Р.], Серго Орджоникидзе и Луначарский любили ездить в театр на окраине Парижа на авангардные или пролетарские пьесы. Крупская оставалась дома — это развлечение ей было не по вкусу»[57]. Любовь к театру Орджоникидзе сохранит на всю жизнь, правда, в дальнейшем он смог посещать театры только через десять лет, по завершении Гражданской войны. Укажем в этом отношении на «Билет № 25 Г. К. Орджоникидзе, члена президиума Заккрайкома РКП, на посещение театров».

Не окончив предполагаемого полного курса лекций парт- школы, Орджоникидзе выехал вместе со своими товарищами Шварцем и Бреславом в Россию, куда их направили для восстановления большевистских организаций и подготовки созыва общепартийной Пражской конференции. В этот период за школой и ее деятельностью следили агенты охранки. В их отчетах нашлось место и для характеристики Орджоникидзе: «4. „Серго“, грузин или армянин по народности, ярый ленинец по убеждениям; его приметы: около 26–28 лет от роду[58], среднего роста и телосложения, продолговатое худощавое лицо, брюнет, усы и борода бриты, волосы зачесаны назад; носит черный костюм, белую соломенную шляпу, штиблеты; по-видимому, интеллигент; приличная внешность. Заявив о болезни горла или уха, уехал из Лонжюмо в Париж, якобы делать себе операцию. Имеются полные основания утверждать, что и он также командирован Лениным с особыми инструкциями в Россию»[59]. Проблема со слухом действительно имела место. Позднее, основываясь на данных заведующего заграничной агентурой о революционере «Серго» 1911 года, полицейское управление так описывало эту особенность Орджоникидзе: «Глухой так, что при разговоре с ним надо говорить громко»[60].

Из справки по особому отделу департамента полиции с описанием Г. К. Орджоникидзе

1912

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 3. Д. 5. Л. 5]

Зоной персональной партийной ответственности Орджоникидзе в 1911 году были украинские и новороссийские территории. В течение длительной поездки он посетил Киев (здесь состоялась его первая встреча с Г. Л. Пятаковым)[61], Харьков, Полтаву, Луганск, Херсон, Одессу, Николаев, Ростов-на-Дону. В последнем городе он встретился с известным закавказским большевиком Алешей Джапаридзе[62], ранее с ним он пересекался во время нелегальной работы в Закавказье. Это была его первая поездка в этот регион. Впоследствии, уже в советский период, он часто будет посещать эти города, руководя уже промышленным производством в них.

Из Ростова-на-Дону Орджоникидзе в начале августа 1911 года направился в Баку, а затем в Тифлис. Здесь он пробыл до конца месяца, после чего опять вернулся в Баку. В середине сентября Орджоникидзе уже в Санкт-Петербурге, где вновь встретился с Бреславом и Шварцем. Пребывание в столице было непродолжительным, и Серго вместе с Семеном Шварцем вновь выехали в Баку, где в конце месяца должно было состояться общероссийское совещание по предстоящей большевистской конференции[63]. Однако совещание было сорвано арестом его участников. Серго удалось скрыться только в результате того, что во время его проведения он вышел купить папиросы[64]. Второй раз вредная привычка спасла Орджоникидзе от ареста. Удалось скрыться и его товарищу Шварцу. Вместе они отправились в Тифлис, затем Серго выехал за границу. В конце октября 1911 года он уже находился в Париже у Ленина. В Париже, по сведениям российской полиции, Орджоникидзе поселился в квартире Г. Е. Зиновьева[65].

Из справки по особому отделу департамента полиции о революционной деятельности Г. К. Орджоникидзе

1911

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 3. Д. 5. Л. 8]

5 января 1912 года в Праге начала работу VI (Пражская) конференция РСДРП, большую роль в подготовке которой в качестве руководителя Заграничной организационной комиссии по созыву конференции сыграл Орджоникидзе.

Состав большевистского ЦК, избранного на VI (Пражской) Всероссийской конференции РСДРП 1912 года: В. И. Ленин, И. В. Сталин, Я. М. Свердлов, Г. К. Орджоникидзе, М. И. Калинин, С. Спандарьян

[ЦГАКФФД Спб]

От заграничной организации РСДРП в ней приняли участие четверо делегатов: Л. Б. Каменев, В. И. Ленин, И. А. Пятницкий, Н. А. Семашко, еще 14 делегатов было от России: А. К. Воронский, Ф. И. Голощекин, М. И. Гурович, А. И. Догадов, П. А. Залуцкий, Я. Д. Зевин, Г. Е. Зиновьев, Р. В. Малиновский, Е. П. Онуфриев, Г. К. Орджоникидзе, А. С. Романов, Л. П. Серебряков, С. С. Спандарян, Д. М. Шварцман.

При этом Орджоникидзе имел отношение и к установлению полномочий российских делегатов, например делегата от Екатеринославской организации «Виктора» (Д. М. Шварцмана), он подтвердил полномочия последнего.

Заявление Серго (Г. К. Орджоникидзе) и Виктора (Д. М. Шварцмана) по поводу утверждения Я. Д. Зевина на Пражской конференции об оторванности Российской организационной комиссии по созыву общепартийной конференции (РОК) от местных партийных организаций, в частности от Екатеринославской организации. Надпись В. И. Ленина: «внесено 19.01.1912 в 4-м заседании»

19 января 1912

[РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 2800. Л. 46. Подлинник.

Надпись — автограф В. И. Ленина]

Серго на конференции проводил четко проленинскую линию. Отметим особое отношение к нему во время партконференции и со стороны Ленина. А. К. Воронский писал: «Из всех нас, делегатов, которым удалось пробраться через кордон, Орджоникидзе был с Лениным наиболее близок. Они встретились как старые знакомые, постоянно находились у них разные совместные дела»[66]. Серго также был ответственным за размещение и помощь прибывшим из России делегатам. Питерский делегат Е. П. Онуфриев вспоминал: «Он очень внимательно и заботливо относился к нам в перерывах между заседаниями и в свободное время. Он старался незаметно выведать материальное положение каждого из нас, и впоследствии мы узнали, что он, посоветовавшись с Ильичом, выслал нашим семьям по 30 руб. По тем временам это была большая сумма для нашей партии»[67].

Конференция постановила издавать легальный партийный орган — газету «Правда» (ее первым редактором будет депутат III Государственной Думы, большевик Н. Г. Полетаев, с которым у Орджоникидзе сложатся прочные дружеские отношения[68]), а также рассмотрела вопрос о выборах в Государственную Думу, выступив против течения «ликвидаторов» (противников нелегальных форм деятельности). Данный момент особо отметил Ленин в письме к М. Горькому: «Наконец удалось — вопреки ликвидаторской сволочи — возродить партию и ее Центральный Комитет. Надеюсь, Вы порадуетесь этому вместе с нами»[69].

Важным моментом пражской конференции стали выборы в большевистский ЦК. В состав нового Центрального комитета большевистской партии первоначально вошли Ф. И. Голощекин, Г. Е. Зиновьев, В. И. Ленин, Р. В. Малиновский, Г. К. Орджоникидзе, С. С. Спандарян, Д. М. Шварцман. При этом, согласно А. К. Воронскому, Малиновский прошел в ЦК благодаря настойчивости Ленина, который в этом деле использовал поддержку Орджоникидзе[70]. На первом заседании ЦК в его состав были кооптированы И. С. Белостоцкий и И. В. Сталин, а также намечены в качестве кандидатов на случай провала А. С. Бубнов, М. И. Калинин, А. П. Смирнов, Е. Д. Стасова и С. Г. Шаумян.

Для практического руководства партийной работой в России было воссоздано Русское бюро ЦК РСДРП. В его состав входили избранные на конференции и кооптированные уже позже И. С. Белостоцкий, Ф. И. Голощекин, Р. В. Малиновский, Г. К. Орджоникидзе, Г. И. Петровский, Я. М. Свердлов, С. С. Спандарян, И. В. Сталин, Д. М. Шварцман, А. Е. Бадаев, М. И. Калинин, А. С. Киселев, Е. Д. Стасова, А. В. Шотман. Ключевое положение в Русском бюро первоначально занимал Серго Орджоникидзе.

После конференции Орджоникидзе вернулся в Париж, а уже оттуда выехал в Россию, прибыв вскоре в Санкт-Петербург. Е. Д. Стасова вспоминала: «Однажды он приехал в Питер из-за заграницы в элегантном костюме тех времен, в шляпе и драповом пальто, а в Питере стояли большие морозы. Серго пришлось ехать далеко, на Обводный канал, — это окраина Петербурга. Когда приехал к месту назначения, у него руки настолько замерзли, что он не мог достать кошелька, чтобы расплатиться, и просил извозчика самого спутешествовать в его карман и достать деньги. Когда на следующий день, Серго прочел в газете, какой вчера был сильный мороз, он сказал: „Если бы я знал, я бы умер“»[71]. Самая низкая температура была зафиксирована 27 января (24,8 градуса мороза), а также 4 февраля (28,4 градуса мороза).

В городе на Неве он провел около месяца. В основном его партийная работа сводилась к восстановлению большевистских ячеек на предприятиях города. 10 февраля он писал Н. К. Крупской в ЦК: «Все без различия приветствуют наши начинания. В успехе не сомневаюсь. Почти на каждом заводе имеется сплоченная группа»[72]. О его работе в эти дни оставил воспоминание и участник пражской конференции Онуфриев: «После конференции, примерно в середине февраля мес. 1912 г. тов. Серго приехал в Петербург. Я помню его доклад на партийном активе районов, который состоялся на Васильевском острове, на углу Кожевенной и Косой линии, в том же доме, где проходили выборы на Пражскую конференцию»[73].

В 1912 году судьбы Орджоникидзе и Сталина вновь пересеклись. 18 февраля Серго приехал к Сталину, который тогда отбывал ссылку в Вологде. Помимо того, что он рассказал о результатах VI партийной конференции, которая состоялась в январе в Праге (в новый состав ЦК вошел как Орджоникидзе, так и Сталин), он также передал своему другу и товарищу по партии деньги и документы для организации побега. 29 февраля около двух часов ночи Сталин совершил побег. Следует обратить внимание на замечание историка-архивиста О. Эдельман: «Авторы многократно переиздававшихся мемуаров (в частности, вдовы Орджоникидзе и Свердлова) меняли текст, выбрасывая эпизоды со Сталиным. Причем в лучшем случае шли на умолчания, как З. Г. Орджоникидзе, в первой версии книги которой „Путь большевика. Страницы из воспоминаний о Серго Орджоникидзе“ имелись упоминания о совместной деятельности Серго и Кобы, например, рассказ о том, как Орджоникидзе в 1912 году приехал к Сталину в вологодскую ссылку, помог организовать побег и вместе с ним выехал из Вологды (что подтверждается многими сохранившимися источниками, в том числе донесениями полицейских агентов наружного наблюдения). Во втором издании, переработанном практически в другую книгу, но вышедшем под тем же названием в 1956 году, этого эпизода нет, как нет и вообще упоминаний о Сталине. Однако З. Г. Орджоникидзе постаралась, по крайней мере, не писать явной неправды»[74]. Безусловно, это было не случайно. XX съезд определял если не запретные темы, то отношение к ним и соответствующую трактовку событий и исторических деятелей. В этом отношении представляет интерес письмо Е. Д. Ворошиловой к З. Г. Орджоникидзе от 9 ноября 1956 года: «Дорогая Зинаида Гавриловна! Пересылаю Вам письмо товарища Стасовой, адресованное Вам, но почему-то попавшее ко мне, и я его машинально вскрыла. Прошу прощения. Материал я не прочитала. Я увидела, что речь идет о Серго и только тогда обратила внимание на адрес. Пользуюсь случаем сказать Вам, что с чувством большого удовольствия я читала страницу в Правде, посвященную 70-десятилетию со дня рождения Григория Константиновича Орджоникидзе. Этим подтверждается мое мнение о том, что партия и народ не забывают своих лучших сынов. В настоящее время старые товарищи много пишут воспоминаний о 1905 годе, о работе в подполье, об участии в Великой Октябрьской Социалистической революции, о Великом и простом Владимире Ильиче Ленине, о замечательных большевиках, в том числе и о Серго. Подобные воспоминания очень нужны для пополнения истории борьбы нашей партии новыми неизвестными фактами и особенно полезны молодым. Читая мои строки, вы наверно решите, что я противоречу себе. Давно ли, думаете Вы — Екатерина Давыдовна не оправдывала мои усилия в области увековечения памяти Серго. Зинаида Гавриловна, отвечаю, что противоречия здесь нет. Я только считала и считаю, что не обязательно этим должны заниматься родственники. Однако от всей души желаю Вам успехов в подготовке к новому изданию Вашей книги о Серго, над которой, как мне известно, Вы постоянно много работаете. И еще мне очень хочется Вам пожелать, чтобы Вы не отдавали дань времени в связи с вопросом о культе личности. Будьте объективны, иначе теряется самое ценное — историчность и правда жизни. Всех благ. Ваша Е. Ворошилова»[75]. Разница между воспоминаниями получилась значительной.

Из Вологды через Санкт-Петербург, еще до побега Сталина, Серго направился в Киев. Отсюда 24 февраля он сообщил Ленину о своей поездке в Вологду к И. В. Джугашвили (Сталину): «Окончательно с ним столковались; он остался доволен исходом дела»[76]. Затем Серго выехал в Тифлис, а оттуда в Баку. Туда же после побега из ссылки направился и Сталин. Здесь 29 марта Сталин проводит совещание работников большевистских районных организаций Баку, которое поддержало решения Пражской конференции. Через два дня И. В. Сталин выезжает из Баку в Москву.

Между тем Орджоникидзе после Баку опять посещает Киев и оттуда едет в Москву. Здесь он встретился с членом большевистского ЦК Р. В. Малиновским, который одновременно являлся агентом царской охранки. Уже с 4 апреля Орджоникидзе находился под полицейским наружным наблюдением, его передвижения по городу тщательно отслеживались. 7 апреля Серго встретился в Москве с прибывшим из Баку Сталиным[77]. Полиция установила слежку уже за двумя революционерами, но пока не арестовывала их. Арест в Москве не был произведен с целью безопасности ценного для охранки агента Малиновского. Как указывалось в донесении начальника московского охранного отделения полковника П. П. Заварзина от 9 апреля 1912 года: «Ввиду близости к „Серго“ и „Кобе“ имеющейся в отделении центральной секретной агентуре и невозможности вследствие сего арестовать наблюдаемых в г. Москве, отъезду их препятствий мною не ставилось, и оба они, в сопровождении филеров, выбыли сего числа в г. Санкт-Петербург с поездом № 8»[78].

Справка по особому регистрационному отделу департамента полиции о революционной деятельности человека по кличке Серго, личность которого полиция не установила

5 марта 1912

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 3. Д. 5. Л. 23]

В Санкт-Петербурге Серго поселился у большевички Веры (Ревекка Лазаревна Швейцер)[79] по адресу Коломенская улица, дом № 5, квартира № 50. В течение четырех дней полиция продолжала за ним следить, пытаясь установить его связи с другими революционерами. Однако не все передвижения Серго по городу удавалось отслеживать. Поэтому вскоре, 14 апреля 1912 года, состоялся арест Орджоникидзе на одной из улиц Санкт-Петербурга. Орджоникидзе предъявил при аресте паспорт на имя крестьянина Тифлисской губернии Асана Новруз-Оглы Гусейнова. Однако полиция знала, с кем имеет дело, и наличие данного паспорта не помогло революционеру. На следующий день Орджоникидзе, учитывая предъявленные ему факты, признал свою фамилию, но указал, что приехал в Санкт-Петербург для лечения (у него при аресте был изъят только что купленный им врачебный рецепт)[80].

Г. К. Орджоникидзе в тюрьме «Кресты» после ареста. Тюремный снимок

Апрель 1912

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 9]

Шесть месяцев Орджоникидзе находился в Доме предварительного следствия. 9 октября 1912 года состоялся суд. В обвинительном акте «преступные действия» Орджоникидзе были описаны так: «Григорий Орджоникидзе, как установлено рядом свидетельских показаний на дознании, ранее выступал неоднократно в качестве профессионального оратора на митингах и пропагандиста революционных идей. Он публично говорил речи, в которых указывал, что существующий порядок управления никуда не годится, что надо все устроить так, чтобы не платить податей, не давать правительству рекрутов, что надо уничтожить помещиков и администрацию, всю землю поделить поровну между всеми и что народ должен управлять без царя, который ни к чему не нужен и является первым врагом народа. Орджоникидзе, заканчивая свою речь, говорил, между прочим: „Долой Николая II“, также указывалось на побег Орджоникидзе из Сибири»[81].

Согласно решению суда, Орджоникидзе был направлен в кандалах в Шлиссельбургскую каторжную тюрьму и размещен в ее четвертом корпусе. Трехлетнее заключение проходило в тяжелых условиях. Этому способствовал и характер Орджоникидзе, который часто вступался за своих товарищей по заключению, попадая за это в карцер.

Дневниковые записи, составленные Г. К. Орджоникидзе в период его заключения в Шлиссельбургской тюрьме

3 мая — 13 декабря 1913

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 3. Д. 67. Л. 141, 175. Подлинник. Автограф]

В тюрьме он пробыл до 8 октября 1915 года. В этот день Григорий Константинович был отправлен на вечное поселение в Сибирь.

В конце октября он был доставлен в Красноярскую тюрьму, а 29 ноября в знаменитый Александровский централ[82]. Здесь Орджоникидзе пробыл более пяти месяцев. Именно отсюда 19 января 1916 года он напишет прошение иркутскому генерал-губернатору А. Н. Югану о замене назначенного ему вскоре спецпоселения в Якутской области на Иркутскую область. В обосновании своей просьбы он ссылался на состояние здоровья[83].

Дело Якутского областного жандармского управления на ссыльного поселенца Г. К. Орджоникидзе. Анкета арестованного

1912–1916

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 3. Д. 6.

Л. 1. Подлинник. Автограф]

Ходатайство Г. К. Орджоникидзе иркутскому генерал-губернатору А. Н. Югану о предоставлении на время лечения права въезда в Иркутск

19 января 1916

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 3. Д. 6. Л. 16. Подлинник. Автограф]

Ответная телеграмма иркутского генерал-губернатора А. Н. Югана на ходатайство Г. К. Орджоникидзе с отклонением поданного им прошения

Январь 1916

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 3. Д. 6. Л. 15]

Прошение не было принято во внимание, в оставлении в Иркутской области Орджоникидзе было отказано.

В мае 1916 года Орджоникидзе отправили в Якутск, куда партия заключенных прибыла только 14 июня[84].

Дело Якутского областного жандармского управления на ссыльного поселенца Г. К. Орджоникидзе. Анкета арестованного

29 октября 1915

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 3. Д. 6. Л. 2–3]

Полицейские документы зафиксировали не только дату прибытия, но и рост Орджоникидзе в 2 аршина 6 вершков (169 см)[85]. Правда, указанные данные, на наш взгляд, вызывают вопросы, так как ростом он был явно выше, чем в документе. В семье Григория Константиновича сохранилась одежда гораздо большего роста. Возможно, что обмер был произведен формально, либо сказывалось состояние его здоровья в этот период.

В. П. Широкова-Диваева позднее вспоминала: «Григорий Константинович очень нуждался в усиленном питании: он прибыл в Якутск очень бледным, пожалуй, даже истощенным. Худой, с горящими глазами, он производил впечатление туберкулезного больного — и казался мне недолговечным. К счастью, в этом я ошиблась»[86]. Помощь товарищей исправила ситуацию, постепенно его здоровье пришло в норму. Орджоникидзе первоначально остановился на квартире ссыльного большевика Емельяна Ярославского и его жены К. И. Кирсановой. В сентябре в Якутск прибыл известный большевик, член IV Государственной Думы Г. И. Петровский. Якутская ссылка сблизила этих деятелей, положив начало их последующей продолжительной дружбе.

К этому времени Орджоникидзе уже постоянно проживал в селе Покровское в 90 км от Якутска.

Здесь он устроился на работу фельдшером в местную больницу. В сентябре познакомился со своей будущей женой Зинаидой Гавриловной Павлуцкой (1894–1960), местной учительницей. Ее привлекла жизнерадостность Серго, энергия и забота о пациентах, особенно о детях. Он выезжал к заболевшим якутам, делал прививки школьникам от оспы, работал с шести утра и допоздна. В 1935 году, уже занимая крупный государственный пост, он в беседе с Варварой Петровной Широковой-Диваевой (в 1916–1917 годах его знакомая по работе в больнице) говорил, вспоминая ссылку: «Работа по тяжелой промышленности легче, больше мне по душе»[87].

Дом, в котором жил Г. К. Орджоникидзе во время ссылки в 1915 году

Якутская АССР, с. Покровское, 1940

[ЦГАКФФД Спб]

Наблюдала Зинаида не только заботу, но и любовь к детям. Присланные в посылке братом Папулией грузинские сладости он почти все раздал местным детям[88]. Подобная бескорыстная отдача всего себя врачебной деятельности, забота о детях не могли быть не замечены его будущей женой. Постепенно они сблизились. Уже в рождественские дни 1917 года Серго и Зинаида приняли решение пожениться. Однако против этого возражала мать невесты, и вопрос о свадьбе был отложен. Серго говорил невесте: «Только революция навсегда может соединить нас»[89].

О Февральской революции 1917 года Орджоникидзе узнал, находясь на выезде в далеких якутских поселениях. «Радость его была безгранична. Всю дорогу до Покровского — а она продолжалась несколько суток — т. Орджоникидзе распевал, беседовал в большом возбуждении с якутом-возницей. Последний решил, что иностранец-фельдшер сошел с ума. Так и доложил он больничному начальству, когда доставил Серго Орджоникидзе в Покровское»[90]. Реакция Орджоникидзе понятна, почти 8 лет он провел в заключении и ссылках в царской России, и вот дело, которому он посвятил свою жизнь, победило. Был и личный аспект для него в этих событиях. Революция не только означала свободу, но и возможность жениться на любимой женщине.

Из Покровского Орджоникидзе вскоре выехал в Якутск. Он вошел в состав Исполнительного комитета Якутского Совета, был избран членом президиума Комитета общественной безопасности Якутской области.

Первомайская демонстрация в Якутске. В центре, среди участников демонстрации: С. Кецховели, далее — Г. К. Орджоникидзе, Г. О. Охнянский, А. Г. Метельшин-Красносельский, Г. И. Петровский, В. Н. Соловьев, И. Н. Перкон

Якутск, 1 мая 1917

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 10]

Здесь же весной 1917 года Зинаида Гавриловна ответила согласием на предложение Григория Константиновича выйти за него замуж. Серго, будучи крещен в православной вере, согласился на венчание в Покровском храме при местной семинарии. Молодых при закрытых дверях обвенчал брат Зины, отец Иннокентий (1883–1959).

Однако главным для него была революция, и он стремился в Петроград, где происходили важнейшие события. В письме Зинаиде Гавриловне он писал: «До двенадцати часов дня работаю в больнице, а остальное время посвящаю другой, любимой работе. Мы — политические ссыльные — думаем зафрахтовать отдельный пароход с баржей и уехать числа 17–20 мая…»[91]

23 мая 1917 года Серго Орджоникидзе вместе с женой и с другими ссыльными выезжает из Якутска в Петроград первым же пароходом (раньше санный путь уже не годился, потом царило сибирское весеннее бездорожье)[92]. В российскую столицу выехали уже сплотившаяся в Сибири «большевистская тройка» в лице Серго Орджоникидзе, Емельяна Ярославского и Григория Петровского, их оппонент в Якутске меньшевик Григорий Охнянский[93] и ряд других революционеров. Об этом отъезде бывших ссыльнопоселенцев позднее вспоминала участница социал-демократического кружка Д. С. Жиркова (1902–1988), впоследствии известная врач-подвижник: «Проводить ссыльных большевиков на пристани собралось много народу. Выступали с речами Орджоникидзе, Ярославский, Кирсанова… У нас, провожающих, было такое настроение, в котором мы сами не могли ясно разобраться. К чувству радости за отъезжающих на родину товарищей примешивалась горечь разлуки с ними. Уезжали учителя наши, дорогие старшие товарищи, с ними было связано так много хороших, светлых воспоминаний»[94].

Интересный эпизод для понимания характера Орджоникидзе, зафиксировала впоследствии в воспоминаниях младшая сестра жены Серго, В. Г. Павлуцкая (1901–1983). Как только пароход начал движение по Лене, Орджоникидзе попросил жену передать ему свое венчальное золотое кольцо, которое им ранее подарила мать невесты, и выбросил его вместе со своим кольцом в реку. «Нам эти побрякушки ни к чему, — спокойно сказал Серго, — а маму обижать не надо было. Она старый человек, у нее свои предрассудки»[95]. В новой революционной России для Орджоникидзе не было места для старых обрядов.

Путешествие на пароходе от Якутска до Качуга заняло две недели. На пароходе Орджоникидзе не оставлял своих споров с меньшевиками. При этом в данных спорах вновь проявился взрывной характер Орджоникидзе. Впоследствии его жена вспоминала: «Однажды Серго в каюте очень горячо спорил с одним меньшевиком. Его звали Осинский. Я, надо по правде сказать, просто опешила: никогда раньше не доводилось мне слышать таких горячих споров. Насколько мне помнится, вопрос шел об отношении к войне. Меньшевик отстаивал оборонческую точку зрения, Серго же стоял на пораженческой. В разгар спора Серго схватил яйцо и с силой бросил его об стол. Осколки попали в лицо меньшевика, он страшно обиделся»[96]. Как указывала З. Г. Орджоникидзе, «Серго был непримиримым пораженцем, он твердо стоял на ленинских позициях и так энергично отстаивал лозунг Ленина о превращении империалистической войны в гражданскую, что меньшевики еще в Якутске дали ему кличку „резать“»[97]. Правда, спорщики впоследствии помирились.

Далее, учитывая, что Лена кое-где обмелела, пришлось пересаживаться на баржу, которую тащил уже совсем маленький пароход. При этом и данный пароход не был последним. Вскоре последовала еще одна пересадка. По прибытии в Качуг прошло три дня в ожидании лошадей, и потом триста верст по степи до Иркутска. Это заняло еще три дня. Здесь Орджоникидзе и его жена, заболевшая в дороге, прожили около недели. Позднее бывшие ссыльнопоселенцы отправились поездом в вагоне третьего класса до Петрограда[98]. Путешествие заняло в общей сложности около месяца.

В середине июня 1917 года Серго Орджоникидзе приехал с товарищами и женой в Петроград[99]. Находившийся в Петрограде Сталин поручил встретить семью Орджоникидзе, как кавказцу, его давнему другу Камо, но тот занятый делами переадресовал это поручение другому человеку. Возможно, что сказался и ранний приезд поезда — около 5 часов утра. В результате Серго не встретили, поэтому он отправился с женой на квартиру Г. И. Петровского (встреча Камо и Серго произошла на следующий день)[100].

Петровские (супруги и их трое детей) скоро отправились на дачу под Петроградом, поэтому Орджоникидзе поселились на оставшейся без хозяев квартире товарища по сибирской ссылке. Здесь вскоре и произошла новая встреча Серго и Сталина. Как вспоминала Зинаида Орджоникидзе в мае 1938 года: «Встреча эта была в Петрограде в 1917 г., насколько мне помнится, в июне месяце (число не помню), на квартире тов. Петровского Григория Ивановича, где мы в то время временно жили. Адрес их кварт. Кирилловская улица д. 14, кв. 28. Около Суворовского проспекта»[101]. Позднее в двухкомнатной квартире Петровского у Орджоникидзе остановился его товарищ по работе в Закавказье Алеша Джапаридзе. По его приезду к Орджоникидзе вновь пришел Сталин.

Вскоре по предложению Ленина Орджоникидзе был введен в Петроградский комитет РСДРП(б), а позднее в Исполком Петроградского Совета.

Провал июньского 1917 года наступления русской армии на германском фронте, обернувшийся катастрофой, по времени практически совпал с бурными событиями в Петрограде. Временное правительство попыталось отправить на фронт хотя бы часть войск Петроградского гарнизона. Уже 2 июля Петроград был охвачен многочисленными солдатскими митингами. Ситуацию осложнил и неожиданный выход из правительства в ночь на 3 июля представителей партии кадетов, которые выступили против сепаратистских действий краевой власти на Украине — Генерального секретариата Центральной рады, провозгласившего автономию Украины, но отложившего ее реализацию до Учредительного собрания. Тем не менее в Киевском и Одесском военных округах, а также на Юго-Западном фронте начался процесс формирования украинских воинских частей. Разразился очередной политический кризис.

Член Исполкома Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов Г. К. Орджоникидзе

1917

[РГАСПИ. Ф. 85.

Оп. 32. Д. 12]

Начало петроградским уличным демонстрациям положили солдаты 1-го пулеметного полка, где особенно сильным было влияние анархистов. Они призвали рабочих, моряков Кронштадта и части гарнизона к вооруженной антиправительственной демонстрации. К вечеру 3 июля к демонстрации примкнули солдаты Московского гренадерского, Павловского, 180-го, 1-го запасного полков и 6-го саперного батальона. Главными лозунгами демонстрантов были «Долой Временное правительство!», «Вся власть Советам!». 4 июля из Кронштадта прибыл большой отряд матросов во главе с большевиком Ф. Ф. Раскольниковым. К ним присоединились рабочие Путиловского и других заводов.

Целый ряд руководителей Военной организации большевиков, Петербургского и районных комитетов склонны были идти с демонстрантами до конца, в том числе первоначально такого же мнения придерживался Орджоникидзе.

В Петроград срочно вернулся В. И. Ленин. ЦК большевиков принял решение участвовать в движении для придания ему организованного характера. В этот день — 4 июля — в демонстрации приняли участие 500 тыс. человек, произошли вооруженные столкновения, погибли десятки и были ранены сотни людей. Временное правительство объявило Петроград на военном положении, с фронта прибыли верные ему войска под командованием поручика Ю. Мазуренко, начались аресты. На следующий день ЦК РСДРП(б) принял решение о прекращении демонстраций. Правительственный кризис продолжался — 7 июля в отставку ушел глава Временного правительства князь г. Е. Львов, и с 8 июля его возглавил эсер А. Ф. Керенский. Променьшевистский ВЦИК Советов признал за Временным правительством «неограниченные полномочия и неограниченную власть». Это был конец двоевластия.

Оценка июльских событий была различной. Проправительственная печать связывала эти события с Тарнопольским прорывом, представляя их «большевистской попыткой прорвать внутренний фронт». Керенский называл их ленинским восстанием. Большевики подчеркивали мирный характер демонстрации. Ленин оценивал их как «нечто значительно большее, чем демонстрация, и меньшее, чем революция»[102]. Один из близких к Ленину руководителей большевиков г. Е. Зиновьев отмечал, что для Ленина «вопрос о необходимости захвата власти пролетариатом был решен с первого момента нынешней революции, и дело шло только о выборе удачного момента». По его же утверждению, «в июльские дни весь наш ЦК был против немедленного захвата власти. Так же думал и Ленин. Но когда 3 июля высоко поднялась волна народного возмущения… Ленин, смеясь, говорил нам: а не попробовать ли нам сейчас! Но тут же прибавлял: нет, сейчас брать власть нельзя, сейчас не выйдет, потому что фронтовики не все еще наши…»[103]

После июльских дней на большевиков и революционных солдат и матросов обрушились репрессии. Был разгромлен их штаб — дворец Кшесинской, закрыты газеты, арестованы Л. Б. Каменев, А. В. Луначарский, Л. Д. Троцкий, Ф. Ф. Раскольников и многие другие. Ленина на основе данных контрразведки обвинили в шпионаже и государственной измене, был выдан ордер на его арест.

«Совещание по вопросу явки Ленина и Зиновьева в суд происходило на квартире Аллилуевых 7–8 (20–21) июля. Накануне этого совещания Ленина и Зиновьева навестили Н. К. Крупская и младшая сестра Владимира Ильича М. И. Ульянова. Ленин сообщил тогда Крупской: „Мы с Григорием решили явиться, пойди, скажи об этом Каменеву“. Надежда Константиновна отправилась к Каменеву, дабы известить его о решении товарищей. На совещании, помимо скрывавшихся, приняли участие И. В. Сталин, Н. К. Крупская, В. Н. Яковлева, В. П. Ногин, Г. К. Орджоникидзе и Е. Д. Стасова»[104].

8 июля Орджоникидзе было поручено вести совместно с В. П. Ногиным переговоры с членом Президиума ВЦИК меньшевиком В. А. Анисимовым об условиях содержания Ленина в тюрьме в случае его явки к властям. Первоначально сопротивлявшееся аресту Ленина меньшевистское руководство Петросовета постепенно изменило свою позицию. Большевики предлагали разные варианты явки Ленина при гарантии объективного рассмотрения дела и его помещения на период судебного разбирательства в Петропавловскую крепость, где был пробольшевистский гарнизон. Эти условия были поставлены под вопрос меньшевистским руководством Петроградского Совета. Анисимов предложил местом заключения знаменитую петроградскую тюрьму «Кресты». В результате Серго пришел к Чхеидзе, Церетели и Чхенкели в Таврический дворец, где тогда заседал Петросовет, и публично назвал всю троицу тюремщиками. «Лощеный, прекраснодушный Церетели схватился за голову. Вспыльчивый Чхеидзе закричал, что он не простит подобной клеветы. Серго тоже дал волю имеретинскому темпераменту. Шум поднялся страшный»[105].

Надежды на помощь меньшевиков оказались тщетными. В результате большевистским руководством было принято решение о переправке Ленина и Зиновьева в Сестрорецк. Первоначально они скрывались у рабочего Сестрорецкого инструментального завода большевика Николая Емельянова на чердаке его сарая, а затем в шалаше у озера Разлив. При этом Орджоникидзе по-прежнему оставался на связи с Лениным. Согласно воспоминаниям Серго, он ездил к нему в Разлив, «чтобы, с одной стороны, информировать Ленина, а с другой — получить от него директивы»[106]. Визит Орджоникидзе подтверждается воспоминаниями Г. Е. Зиновьева[107], а также жены Орджоникидзе[108].

20 июля 1917 года на заседании Второй Петроградской конференции большевиков Серго был избран делегатом от Петрограда на VI съезд партии. Он участвовал в подготовке съезда, который открыл свою работу 26 июля. На второй день работы съезда Орджоникидзе выступил с докладом по вопросу о явке Ленина и Зиновьева на суд Временного правительства. Он рассказал о развитии ситуации по поводу явки Ленина: «Известно, что нашим товарищам предъявлено обвинение по тем самым статьям, по которым предъявлялось и при старом режиме… Как же большинство Совета отнеслось к этому обвинению? Церетели заявил, что грязной клевете на Ленина, брошенной Алексинским, конечно, никто не может поверить, и она будет снята с товарища Ленина… Чхеидзе при встрече со мной на мой вопрос сказал: „Я отношусь так: если сегодня арестовали Ленина, то завтра будут арестовывать меня“… вожди меньшевиков и эсеров не верили в вину Ленина… Они должны были потребовать энергично расследовать дело Ленина и Зиновьева, но они этого не сделали… Мы ни в коем случае не должны выдавать т. Ленина… Таким образом, мы должны приложить все усилия к тому, чтобы сохранить в безопасности наших товарищей до тех пор, когда будут даны гарантии справедливого суда»[109]. Отметим полное доверие Ленина и Зиновьева к Орджоникидзе в эти июльские дни 1917 года.

Во время и после партийного съезда Серго активно задействуют как агитатора и пропагандиста на различных собраниях и митингах в революционном Петрограде, он выступал:

1 августа — на заводе «Вулкан» по поводу увольнения 900 человек с завода ввиду сокращения производства;

9 августа — на собрании большевиков 1-го городского района в клубе «III Интернационал» с докладом о Шестом съезде;

11 августа — в мастерских Путиловского завода, а также в Путиловском театре с докладом о текущем моменте;

12 августа — в лафетно-снарядной мастерской Путиловского завода; в этот же день на общем собрании рабочих Путиловского завода;

13 августа — на общезаводском митинге Обуховского завода;

17 августа — на трехтысячном митинге в Невском районе. Как писал Серго: «Собрание прошло удачно. Принята резолюция протеста против смертной казни, Московского совещания»[110];

19 августа — в Московском районе.

Вскоре после последнего указанного митинга Григорий Константинович и Зинаида Гавриловна выехали в Закавказье. Через Баку они прибыли в Тифлис. Здесь супруги пробыли несколько дней. Уже из Тифлиса, через Кутаиси, Серго заехал к родным в село Горешу, где после двухнедельного пребывания оставил жену, а сам отправился обратно в Тифлис для выполнения партийных поручений. Здесь он выступал с докладами о решениях VI съезда РСДРП(б) на многочисленных собраниях и митингах. Перед отъездом в Петроград он еще раз посетил родное село[111]. Далее, оставив жену в Гореше (она приедет в Петроград в конце декабря 1917 года), через Тифлис, Армавир, Курск и Москву выехал в революционный Петроград.

Выписка из учетного журнала агитационного отдела Петроградского комитета РСДРП(б) об учете проведенных Серго Орджоникидзе лекций и митингов по заводам, фабрикам и военным организациям Петрограда и его пригородов

Август — декабрь 1917

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 4. Д. 3. Л. 6]

Важную роль Орджоникидзе в петроградских летних событиях 1917 года отмечал впоследствии Сталин. В ответ на письменное обращение историка И. И. Минца о необходимости вставки ряда фотографий в первый том истории Гражданской войны Сталин перечислил ряд деятелей, в том числе более подробно обосновав необходимость размещения в издании фотографии Орджоникидзе: «Он был тогда в Питере и играл большую роль»[112].

24 октября 1917 года Орджоникидзе возвращается в Петроград и принимает активное участие в начавшемся вооруженном восстании большевиков, которое произошло как раз в день его приезда. Он направляется в Смольный и сразу включился в процесс, став активным участником Октябрьской революции 1917 года. В этот момент происходит и складывание тройки Сталин — Орджоникидзе — Киров. «Впервые Сталин и Киров встретились в 1917 г. на II Всероссийском съезде Советов. В этот период Сталин был членом Политбюро ЦК РСДРП(б) и вместе с Орджоникидзе окружил особым вниманием делегацию социал-демократов с Северного Кавказа и Закавказья, куда входил и Киров».

Как уполномоченный Петроградского ВРК, Орджоникидзе уже 25 октября был направлен встречать 3-й самокатный батальон, который был вызван с фронта еще 14 октября по приказу А. Ф. Керенского в Петроград на подавление предполагавшегося большевистского выступления. В эшелонах батальон все эти дни приближался к Петрограду. Настроение солдат было неоднозначное, многие не принимали данного приказа, тем более что часть из них были ранее петроградскими рабочими[113].

Руководители РККА. Рисунок из газеты «Заря Востока»

23 февраля 1924

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 24. Д. 61. Л. 4]

К моменту приезда Серго отряд находился около железнодорожной станции Новинка, примерно в 60 км от Гатчины. Орджоникидзе приехал в 11 часов утра. Первоначально принятый самокатчиками в штыки и задержанный солдатами, он сумел переломить их настроение в ходе продолжительной полуторачасовой речи с броневика. Говорить вдохновленно с броневика среди большевиков мог не только Ленин, как оказалось, смог и Серго.

После Орджоникидзе выступили четыре самокатчика, которые заявили о поддержке большевиков: «Нас большинство питерцев, сыновья рабочих, и, конечно, наш долг отдать себя в распоряжение военно-революционного комитета Питера. Наше место там, вместе с другими воинскими частями»[114]. Разагитированные самокатчики окончательно отказались исполнять распоряжения Керенского. В 13 часов эшелоны самокатчиков двинулись на Петроград, уже для поддержки большевиков. В 16 часов эшелоны прибыли в Царское Село.

26 октября 3-й самокатный батальон прибыл в Петроград и по распоряжению ПВРК был направлен в казармы 1-го запасного пехотного полка на Охте. Ему была поручена охрана Охтинского моста и подступов к Смольному с этого направления[115]. Характерна запись в протоколе II съезда Советов рабочих и солдатских депутатов, куда явилась делегация от самокатчиков во главе с Серго: «Под необузданные взрывы восторга огромного роста самокатчик с двумя Георгиевскими крестами заявил: „Среди геройского третьего батальона нет никого, кто согласился бы пролить братскую кровь. А господину главноуговаривающему Керенскому даем предупреждение — не трожь съезд Советов и Военно-революционный комитет! Кишки выпустим“»[116]. Батальон, подтверждая слова делом, принял участие в подавлении юнкерского восстания 29 октября.

Вскоре и сам Орджоникидзе проявил себя как организатор защиты революционного Петрограда, на этот раз от войск Краснова — Керенского. Поход 26–30 октября 1917 года на Петроград генерала Краснова и Керенского имел первоначальный успех, выразившийся в захвате 27 октября Гатчины и 28 октября Царского Села. В ночь на 29 октября Серго в качестве руководителя агитационно-пропагандистской группы, вместе с Д. З. Мануильским[117], после беседы с Лениным вновь направили на «внутренний фронт». С Балтийского вокзала они выехали на приготовленном паровозе в Красное Село в район Пулковских высот, куда в эти дни наступали войска Керенского — Краснова[118]. Однако уже 30 октября нескольким сотням казаков, восьми сотням юнкеров и ударников, артиллерийскому дивизиону и бронепоезду были противопоставлены 8 тыс. красногвардейцев и матросов при поддержке артиллерии флота (общее руководство — М. А. Муравьев). Капитуляция казаков 1 ноября 1917 года была в таких условиях неизбежна. В письме жене Орджоникидзе так описывал эти события: «Мы здесь переживаем величайшие дни мировой истории. Борьба идет самая беспощадная. В двадцати верстах от Петрограда — настоящий военный лагерь. Ночью войска Керенского, разбитые наголову у Царского Села, бежали»[119].

По возвращении в Петроград он, как и многие другие члены ВРК, был задействован в различных мероприятиях этого органа новой власти. 16 ноября, согласно уже упомянутому воспоминанию А. Е. Десятых, Орджоникидзе вновь посетил казармы 3-го самокатного батальона, где выступил и отметил, что самокатчики оправдали оказанное им доверие, и пожелал отличной службы по охране подступов к Смольному и Охтинскому мосту[120]. Принимая в этот же день участие в заседании ПК РСДРП(б), Орджоникидзе говорил: «Наши шаги хоронят войну, это несомненно. Мы предприняли все, чтобы мир был всеобщим, и если этого не добьемся, то сепаратный мир, как и заявил товарищ Ленин, ляжет всецело на наших союзников… Мы делаем все возможное для развития революционного движения… Товарищ Нарчук[121] не надеется на социальную революцию на Западе, однако о том, что она назревает, знает всякий марксист, и мы должны сделать все возможное, чтобы подталкивать ее. Что касается лозунга революционной войны, то когда это будет необходимо, все пойдут на нее… Борясь за землю, борясь за мир, мы… сделались общенародной партией»[122].

Вскоре Орджоникидзе выехал в Минск, где участвовал 20–22 ноября по поручению ЦК РСДРП(б) вместе с В. Володарским в работе Второго съезда армий Западного фронта в Минске. Здесь он 20 ноября выступил с докладом о текущем политическим моменте: «Наша партия подверглась не только гонениям буржуазии, но и тех социалистических партий, которые 8 месяцев были во главе страны. Нас подвергало гонениям правительство Керенского и Авксентьева. Нас преследовали за то, что мы стояли за землю и мир»[123]..

По возвращении в Петроград, на заседании ЦК РСДРП(б) 29 ноября Орджоникидзе был направлен в распоряжение Я. М. Свердлова для представительства на областных и фронтовых съездах.

С подачи Свердлова Орджоникидзе, как ряд и других партийных деятелей, был включен в предполагаемый первый состав Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем при СНК. В состав ВЧК вошли Ф. Э. Дзержинский (председатель), Я. Х. Петерс, И. К. Ксенофонтов, Д. Г. Евсеев, Г. К. Орджоникидзе, К. А. Петерсон, В. К. Аверин, Н. А. Жиделев, В. А. Трифонов и В. Н. Васильевский. Данный состав ВЧК просуществовал только сутки, и лишь четыре члена комиссии (Дзержинский, Петерс, Ксенофонтов и Евсеев) остались в ней для дальнейшей работы[124]. Возможно, это было связано со спешным формированием комиссии. Так, фамилии Орджоникидзе и Васильевского в протоколе заседания СНК от 7 декабря были изначально указаны под знаком вопроса. Поэтому пребывание в комиссии оказалось для Серго кратковременным, хотя к работе в ней он и приступил, но работал только два дня.

В декабрьский период Орджоникидзе был задействован в различных городских и районных партийных совещаниях. Так он был представителем Петроградского комитета в декабрьском партийном совещании в Рождественском районе. Согласно воспоминаниям Е. М. Соловей, на нем решался вопрос о непартийном поведении начальника Красной гвардии района Корнилова. Направленный на борьбу с пьяными погромами, он сам принял участие в распитии спиртных напитков. Несмотря на имевшиеся заслуги Корнилова, в том числе участие в Октябрьской революции и в отражении под Гатчиной атак казачьих частей во время похода Краснова — Керенского, он был исключен из партии. Большую роль в этом сыграла позиция Орджоникидзе, который указал, что подобное поведение позорит партию, ее новые члены оценят борьбу партии за чистоту своих рядов, а молодая Советская республика приобретет новых сторонников[125].

Декретом от 19 декабря 1917 года за подписью Ленина Орджоникидзе был назначен «Временным чрезвычайным комиссаром Украины для объединения действий функционирующих на Украине советских организаций»[126]. Вскоре Орджоникидзе выехал в Харьков. Его жена, прибывшая в эти дни в Петроград, не застав мужа, оправилась вслед за ним на Украину. Почему была выбрана кандидатура Серго для поездки на Украину? С одной стороны, Г. Е. Зиновьев, незадолго до этого, в ноябре — декабре 1917 года, побывавший на Украине с ответственным поручением, 13 декабря был избран вместо уехавшего в Брест на мирные переговоры с Германией Л. Д. Троцкого председателем Исполкома Петросовета. С другой стороны, Орджоникидзе явно пользовался поддержкой и полным доверием Ленина, что было важно для подобного назначения. Опять-таки укажем, что Орджоникидзе еще до революции неоднократно бывал на украинских и южнороссийских территориях, знал местных большевиков. Все это в совокупности и обусловило подобное назначение.

Кризис с продовольственным обеспечением Петрограда был чрезвычайно острым, и деятельность Орджоникидзе, по ленинскому выражению, была «архиважной». 13 января Ленин отправил Орджоникидзе и Антонову-Овсеенко телеграмму в Харьков, в которой указывал на образовавшийся затор между Орлом и Курском, что грозило голодом и остановкой промышленности. Ленин, видя в этом возможный саботаж, писал: «Настоятельно просим принять самые беспощадные революционные меры. Просим послать отряд абсолютно надежных людей. Всеми средствами продвигать вагоны с хлебом в Петроград, иначе грозит голод»[127].

Телеграмма В. И. Ленина в Харьков штабу В. А. Антонова-Овсеенко и Г. К. Орджоникидзе и в Москву главнокомандующему Н. И. Муралову и президиуму Московского Совдепа о необходимости принять самые беспощадные меры для ликвидации затора поездов с хлебом и углем между Курском и Орлом

13 января 1918

[РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 5157. Л. 1. Подлинник. Автограф

Н. П. Горбунова]

15 января Ленин в телеграмме торопил Орджоникидзе: «Ради бога, принимайте самые энергичные и революционные меры для посылки хлеба, хлеба и хлеба!!! Иначе Питер может околеть. Особые поезда и отряды. Сбор и ссыпка. Провожать поезда. Извещать ежедневно. Ради бога! Ленин»[128].

Известны и более поздние телеграммы схожего содержания от Ленина. Подобные указания давал в этот период и Сталин. Так, 12 января по прямому проводу он указывал Серго на катастрофическое положение с хлебом в Петрограде: «Где обещанный хлеб? У нас в Питере крайне плохо. Не пошлешь несколько поездов хлеба, положение станет катастрофическим. У нас запасов на два дня. Подвоза нет. Сталин»[129]. Характерна и более поздняя телеграмма, от 28 января, Сталина из Петрограда в Харьков Антонову о выезде Якубова[130], об отправке продовольствия в Петроград и необходимости совместных действий с чрезвычайным комиссаром Украины Орджоникидзе[131].

Письмо В. И. Ленина Г. К. Орджоникидзе и главкому советских войск Юга России В. А. Антонову-Овсеенко о необходимости срочной посылки хлеба в Петроград

15 января 1918 г.

[РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 5169. Л. 1. Подлинник. Автограф

В. И. Ленина]

Свои коррективы в деятельность Орджоникидзе вскоре внесло наступление германских войск, начавшееся 18 февраля. Успешные действия Орджоникидзе по направлению продовольственных грузов с Украины в Россию привели к тому, что постановлением от 18 марта за подписью Ленина и Цюрюпы он получил полномочия на чрезвычайные меры для эвакуации внутрь Российской республики хлебных и прочих продовольственных грузов, а также других предметов первой необходимости с Юга России[132]. Однако в новых условиях от него требовали теперь выполнения еще ряда других поручений. Весной 1918 года он становится представителем центральной власти на всех южнороссийских территориях, в том числе куратором деятельности местных республик: Донецко-Криворожской Советской Республики (в первую очередь), Крымской Советской Республики.

Это было важное поручение, так как указанные республики заявляли о своей самодостаточности, часто проводя решения на основе интересов этих республик, а не Петрограда и Москвы. Еще при образовании Донецко-Криворожской республики в январе 1918 года на съезде Советов Донецкого и Криворожского бассейнов председатель обкома С. Ф. Васильченко[133] (заместитель М. П. Жаков[134]) заявил: «По мере укрепления советской власти на местах Федерации Российской Социалистической Республики будут строиться не по национальному признаку, а согласно особенностям национально-хозяйственного быта. Такой самодостаточной в хозяйственном отношении единицей являются Донецкий и Криворожский бассейны. Донецкая республика может стать образцом социалистического хозяйства для других республик. В силу этого Донецкий и Криворожский районы должны иметь самостоятельные органы экономического и политического самоуправления. Власть, организующаяся в области, — Совет Народных Комиссаров — ответственна перед съездом и перед исполнительным органом съезда — областным комитетом». Речь шла о создании территориальной автономии. Подобный подход соответствовал взглядам левых эсеров, тогда входившим в советское правительство (РСФСР мыслилась ими как государство, состоящее из территориальных и национальных республик), но противоречил большевистской позиции Ленина — Сталина. Большевистские лидеры, соглашаясь с образованием национальных республик, были против территориальных республик как основы советской государственности.

Подобный прецедент грозил дезинтеграцией РСФСР, децентрализацией управления. Подобная опасность осознавалась советским руководством. Уместно здесь вспомнить письмо Ленина Орджоникидзе, написанное 14 марта: «Что касается Донецкой республики, передайте товарищам Васильченко, Жакову и другим[135], что, как бы они ни ухитрялись выделить из Украины свою область, она, судя по географии Винниченко, все равно будет включена в Украину, и немцы будут ее завоевывать. Ввиду этого совершенно нелепо со стороны Донецкой республики отказываться от единого с остальной Украиной фронта обороны. Межлаук[136] был в Питере, и он согласился признать Донецкий бассейн автономной частью Украины; Артем[137] также согласен с этим; поэтому упорство нескольких товарищей из Донецкого бассейна походит на ничем не объяснимый и вредный каприз, совершенно недопустимый в нашей партийной среде. Втолкуйте все это, тов. Серго, крымско-донецким товарищам и добейтесь создания единого фронта обороны… Насчет денег распорядитесь выдачей необходимого для обороны, но будьте архиосторожны, давая лишь в самые надежные руки и под серьезнейшим контролем, ибо охочих „хапнуть“ или зря выкинуть теперь много»[138].

Ленин в данном письме указывал Орджоникидзе на две группы и две линии в руководстве ДКНР: группа во главе с Артемом, В. И. Межлауком, а также М. Л. Рухимовичем[139] и противоположная им группа Васильченко, Жакова, Филова. В результате последние трое 29 марта подали в отставку со своих постов. При этом Филов 2 апреля опубликовал в «Известиях Юга» статью «Кого судить?» с резкой критикой главы СНК ДКНР Артема, согласившегося на объединение с Советской Украиной. Во главе ДКНР остались сторонники ленинско-сталинской линии автономизации республики в составе Советской Украины. Характерно, что Артем, Межлаук, Рухимович станут с этого времени на длительный период последовательными сторонниками Сталина, а также соратниками и друзьями Орджоникидзе. Их судьбы в дальнейшем не раз еще будут связаны со Сталиным и Серго.

В марте 1918 года Серго приехал с женой в Ростов-на-Дону и оставался там более месяца. Проживали они в гостинице «Палас отель», что было удобно, так как напротив находился штаб.

Письмо В. И. Ленина Г. К. Орджоникидзе о включении Донбасса в состав Украины и образовании единого фронта против нашествия немцев

15 марта 1918

[РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 5486. Л. 1–1 об. Подлинник.

Автограф И. В. Сталина, В. И. Ленина]

Орджоникидзе по-прежнему пользовался поддержкой В. И. Ленина, который видел его своим представителем на Юге России. Декретом СНК РСФСР от 9 апреля Орджоникидзе было поручено организовать и возглавить Временный чрезвычайный комиссариат Южного района, объединяющий Крым, Донскую и Терскую области, Черноморскую губернию, Черноморский флот и весь Северный Кавказ до Баку[140]. Одной из задач Орджоникидзе как чрезвычайного комиссара стала борьба с анархистами в Ростове-на-Дону и с отступающими под ударами германских войск украинскими анархическими отрядами[141].

В этот же день в Ростове-на-Дону открылся съезд Советов рабочих и казачьих депутатов Донской республики[142], на съезде переименованной в Донскую советскую республику. Орджоникидзе был избран в ЦИК республики. На съезде Серго, представляя позицию СНК Ленина, заявил: «СНК верил, что трудовое казачество не пойдет против власти Советов, и в этом СНК и вся трудовая Россия не обманулись. Подтверждением этого является настоящий съезд, на котором почетным членом избран товарищ Ленин. <…> Мы знаем, что казачество станет на путь трудового народа… Разрешите от всей души, от всего сердца приветствовать трудовое казачество»[143]. Также в своем выступлении он отметил ключевые проблемы, стоящие перед советской властью в регионе: «В настоящее время перед нами стоят две задачи — дать отпор западноевропейским хищникам и построить новую жизнь внутри советской республики»[144].

Однако для выполнения этих задач было крайне мало времени и ресурсов. Продолжалось германское наступление, антисоветские казачьи выступления. Для отпора им 16 апреля в Ростове-на-Дону был создан Чрезвычайный штаб обороны Донской республики во главе с Орджоникидзе. В штаб входили Ф. Г. Подтелков, М. В. Кривошлыков и другие известные красные казачьи деятели. По предложению Серго при штабе также была создана чрезвычайная мобилизационная комиссия, которую возглавили Подтелков и Кривошлыков[145].

Решал Орджоникидзе в апреле и другие политические задачи. После своего прибытия он сразу же взялся за очищение местных общественных, рабочих организаций от меньшевиков, эсеров и других «контрреволюционных элементов». В результате Орджоникидзе сумел предотвратить ряд потенциальных антисоветских выступлений, в частности анархистское выступление[146]. Между тем 22 апреля из Ростова-на-Дону Орджоникидзе отправляет телеграмму Сталину, где отмечал продолжающееся наступление германских войск, а также то, что по всем станицам Новочеркасского округа «идет самая ожесточенная гражданская война»[147]. В ответ Сталин 23 апреля информировал Орджоникидзе о предполагаемом направлении М. А. Муравьева в Закавказье, а также о приезде германского посла Мирбаха для решения вопросов, связанных с Украиной[148]. Вскоре Сталин сам выезжает в Курск на переговоры с Украиной о границах между ней и РСФСР.

29 апреля Орджоникидзе получил уже телеграмму от Ленина, в которой Владимир Ильич информировал Серго о начавшихся переговорах с Германий. В соответствии с полученными известиями и задачами 2 мая Орджоникидзе вместе с двумя другими делегатами[149] выезжает по направлению к Таганрогу, занятому, вопреки условиям Брестского мира, германскими войсками. Очевиден был его выезд для возможных переговоров с немецкой стороной. Однако у станицы Армянская советская делегация во главе с Серго была арестована и отправлена в Таганрог. Только после заявленного протеста члены комиссии были освобождены и вернулись в Ростов-на-Дону[150].

5 мая Орджоникидзе телеграфирует отсюда Сталину о кризисной ситуации в Донецком регионе[151]. Угроза военных действий со стороны германских войск не была снята. 8 мая германо-австрийские войска вместе с казачьими частями занимают Ростов-на-Дону.

Орджоникидзе накануне выезжает в Царицын, но вновь не без происшествий. «На станции Тихорецкой Серго Орджоникидзе был задержан Сорокиным[152], командующим частями Северо-Кавказской Красной армии на Батайском фронте. Сорокин отказался пропустить Орджоникидзе в Царицын. Только после резкого требования Орджоникидзе Сорокин, испугавшись столкновения с советским правительством, пропустил его»[153].

В эти дни Серго также вновь столкнулся с проблемой неконтролируемых военных анархистских формирований. На этот раз это были анархистские отряды Петренко, которые шли по направлению к Царицыну. Только усилиями царицынских властей, при более раннем участии Орджоникидзе в разоружении тыловых анархистских подразделений Петренко, удалось разоружить данный отряд уже в самом городе[154].

С 9 мая 1918 года Орджоникидзе находился в Царицыне. Ситуация в городе была сложная, необходимо было наладить работу в новых условиях путем неординарных мер. Характерна в этом плане телеграмма Орджоникидзе от 23 мая из Царицына: «Положение здесь неважное — нужны решительные меры, а местные товарищи слишком дряблы, всякое желание помочь рассматривается как вмешательство в местные дела. На станции стоят шесть маршрутных поездов с хлебом в Москву, Питер и не отправляются… Еще раз повторяю, что нужны самые решительные меры, вокруг Царицына бушует контрреволюция»[155]. Об этом же Серго говорил на чрезвычайном заседании штаба обороны Царицына[156].

29 мая Сталин телеграфировал Орджоникидзе: «Я назначен общим руководителем всего продовольственного дела всего юга России, облечен неограниченными правами Совнаркомом вплоть до подчинения всех без исключения организаций железнодорожных и почтово-телеграфных, военных и политических, продовольственных и торгово-флотских моим распоряжениям. Через два дня выезжаю [в] Царицын. Я хотел бы знать, где Серго, насколько обеспечена линия Царицын — Тихорецкая, какова сила внутренних контрреволюционных сил. Как дело с Автономовым, каковы ваши отношения к упомянутому назначению. Сообщаю, что у меня будут строго дисциплинированные отряды. Жду ответа, дайте исчерпывающий ответ запиской»[157]. Ответы на поставленные вопросы он получил на следующий день от председателя Чрезвычайного областного комитета по продовольствию и снабжению на юге России (Чокпрода) А. С. Якубова, так как Орджоникидзе уже с 28 мая находился на Северном Кавказе. 6 июня в Царицыне Сталина встретили Якубов, Артем (Сергеев) и жена Серго Зинаида[158].

Как и приезд Сталина в Царицын, так и отъезд Орджоникидзе на Северный Кавказ были вызваны в значительной степени необходимостью налаживания продовольственной работы в регионах. Так, Серго должен был обеспечить сбор и отправку продовольствия не только в Москву, но и в Баку, где был его существенный дефицит. 11 июня он телеграфировал в Баку: «Завтра отправляем десять тысяч пудов хлеба водой. Сделано распоряжение о немедленной отправке маршрутных поездов из Ставропольской губернии и Терской области»[159]. Продовольствие для Баку шло и из Царицына.

Однако только продовольственным вопросом деятельность Орджоникидзе не ограничилась. Вместе с Буачидзе, Кировым, другими большевиками он пытался разрешить крайне острые противоречия по земельному вопросу, особенно между терскими казаками и ингушами. В Моздоке на февральском съезде народов Терека «благодаря умелой политике Совнаркома, главным образом тт. Кирову и Буачидзе, — докладывал чрезвычайный комиссар Юга России Г. К. Орджоникидзе, — удалось расстроить и не допустить войну между казаками и горцами»[160]. Однако это удалось только на время. «Но стоило только открыться второй сессии Народного съезда, как во Владикавказе убито три ингуша. Это были не делегаты, а только сопровождавшие их», — указывал в своем мартовском выступлении в Пятигорске С. М. Киров. В докладе и в заключительном слове он привел целый ряд инцидентов как со стороны терских казаков, так и со стороны ингушей и чеченцев[161]. Подобные столкновения происходили и позднее. 20 июня 1918 года на митинге во Владикавказе, организованном казачьими офицерами в казармах 2-го Терского батальона, был убит выстрелом из толпы председатель СНК Терской советской республики С. Г. Буачидзе, друг Орджоникидзе еще со школьных лет. Для Серго это была первая потеря близкого соратника и друга. Отметим, что в этот период Орджоникидзе был далеко и от своей семьи. Но его друзья не забывали о родных Серго. Так, бывший большевистский депутат III Государственной Думы Н. Г. Полетаев, участвовавший в этот период в Гражданской войне на Северном Кавказе, специально приехал из Темрюка в Анапу и привез деньги семье Серго[162].

После смерти Буачидзе именно Орджоникидзе становится признанным лидером северокавказских большевиков. В июле 1918 года Орджоникидзе руководит подавлением в Терской области восстания под предводительством Г. Ф. Бичерахова[163]. В этом противостоянии Серго пытался опереться на горцев. С 23 июля во Владикавказе проходил IV областной съезд народов Терека, куда прибыл Серго. Обстановка в регионе была критической. В начале августа разгораются ожесточенные бои за Владикавказ. В ночь на 6 августа казачий отряд полковника С. Соколова вместе с осетинским отрядом напали на город и выбили оттуда большевиков, после чего начали грабеж города и близлежащих ингушских хуторов. Согласно многочисленным свидетельствам, в городе произошло уничтожение находившихся в нем на излечении раненых красноармейцев и новобранцев. Точное количество погибших неизвестно, но жертвами стали многие сотни человек. Например, советский историк И. Борисенко среди жертв этих дней упоминал председателя Совнаркома Пашковского, комиссара путей сообщений Долобко, а также много других, убитых на станции Змейской вместе с 64 делегатами съезда[164].

Орджоникидзе удалось спастись из захваченного казаками Владикавказа. Накануне заседание съезда закрылось поздно, и все делегаты, в том числе и Серго, остались в здании кадетского корпуса, где проходила работа съезда. При помощи рабочих Курской и Молоканских слободок им удалось дать отпор первой попытке штурма здания. Однако ситуация в городе была не в пользу большевиков, и Орджоникидзе принимает решение выехать в Ингушетию за военной помощью. «В обход города, через горы, проделав сорокакилометровый поход по тропинкам и горным перевалам, через Джайрак, он пришел в плоскостную Ингушетию… В Беслане тов. Орджоникидзе едва не попал в плен к контрреволюционному офицерью и случайно избежал расстрела. Пешком добрался он до ингушского селения Базоркина. Здесь, решив добиться помощи ингушей, Серго начал переговоры с председателем ингушского национального совета Васса-Гирей Джабагиевым»[165]. В ходе переговоров Серго предложил передать ингушскому населению земли четырех казачьих станиц, отделявших горную Ингушетию от плоскостной: станицы Сунженскую, Терскую, Фельдмаршальскую и Тарские хутора. В ответ он попросил вооруженную помощь для борьбы с терскими казаками, захватившими Владикавказ[166]. Согласно воспоминаниям командира казачьей «красной армии» А. З. Дьякова, «свыше трех тысяч ингушей осадили город с юго-востока»[167].

Одновременно с ингушскими отрядами из Грозного на помощь подошел рабочий батальон под командой М. К. Левандовского. Орджоникидзе лично сагитировал отряд в 300 бойцов принять участие в штурме Владикавказа[168]. Совместным ударом ингушских и красногвардейских отрядов 18 августа терские казаки были выбиты из Владикавказа. Сам Орджоникидзе в это время находился со штабом в Назрани. Однако в дальнейшем он принимал личное участие в боях за Владикавказ, с карабином в руках сражаясь в первых рядах бойцов[169]. Серго в письме жене так описывал это событие: «Положение наше сразу стало довольно неважное. Во-первых, нападение все-таки оказалось неожиданным, и потому они сразу очутились в центре города; во-вторых, вся офицерская сволочь — в центре и на Осетинской слободке. С окон домов начали жарить по нас. Четыре дня мы оставались в городе. Ночью на четвертые сутки дело стало в высшей степени критическое — нас выбили из города, в наших руках остался только вокзал. После некоторых колебаний мы принуждены были прибегнуть к „варварскому“ средству — обстрелу центра города из пушек, что и было выполнено Автономовым. Было пущено за ночь 120 снарядов. На второй день (пятые сутки) не стало воды, и нам пришлось отойти. Город почти целиком остался в руках казаков, они заняли вокзал.

Защищались только две слободки — Курская и Молоканская.

На шестые сутки к нам подошло подкрепление, и вновь начали наступать. Ингуши все время помогали нам. Отбили у казаков бронированный автомобиль с двумя пулеметами и начали их лупить их же пулеметами. Борьба стала принимать жестокий характер. Не останавливались перед взрывом тех домов, из которых стреляли. Так продолжалось одиннадцать дней, после чего казаки и осетины принуждены были бежать»[170].

Благодаря усилиям Чрезвычайного комиссара юга России Г. К. Орджоникидзе, которому удалось привлечь на свою сторону ингушей, Владикавказ остался в руках большевиков[171]. Прервавший ранее свою деятельность съезд вскоре возобновил свою работу. Орджоникидзе и другие советские деятели были благодарны ингушскому народу за оказанную помощь. Позднее Орджоникидзе отмечал: «Я помню момент перед концом четвертого съезда, когда мы висели на волоске. Это был момент неуверенности, когда за нами не шли, а робко оглядывались, и в момент одиночества советской власти маленький ингушский народ весь стал на защиту советской власти, и, не зная наших дальнейших судеб, только ингушский народ пошел за нами не оглядываясь»[172]. Съезд подтвердил обещание Серго об уничтожении казачьего клина в Ингушетии (провести в жизнь это решение полностью удалось только в 1920 году, после окончания Гражданской войны в регионе).

В этот же период Орджоникидзе оказал помощь дигорскому ревкому, который делегировал своего представителя Синдира Абиева во Владикавказ за денежной помощью и красноармейским снаряжением[173]. Осетины-дигорцы (в большинстве мусульмане по вероисповеданию) стали одной из опор советской власти в регионе. Впоследствии Абиев арестовал около 30 местных контрреволюционеров, которых он, за исключением одного расстрелянного (Смали Карабугаев), отправил во Владикавказ. Там они были освобождены, когда Орджоникидзе находился в отъезде. Орджоникидзе подверг критике подобные действия[174].

В конце сентября 1918 года, после стабилизации ситуации вокруг Владикавказа, Орджоникидзе вместе с М. К. Левандовским и Хусейном Султыговым проехал через горские и казачьи территории в осажденный терскими казаками еще 11 августа Грозный, который обороняли тогда рабочие отряды Николая Гикало. Здесь Серго не только был на передовой, но и участвовал в разработке плана военных операций. 12 ноября осада Грозного была снята.

Председатель Совета обороны Северного Кавказа Г. К. Орджоникидзе (сидит в центре в нижнем ряду) среди военных партийных руководителей в период обороны г. Грозного от белогвардейцев. 2-й слева в нижнем ряду — командующий Владикавказско-Грозненской группой войск М. К. Левандовский, 2-й справа — начальник гарнизона г. Грозного Н. Ф. Гикало

Август — ноябрь 1918

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Л. 15]

Пребывание Орджоникидзе в Грозном было относительно непродолжительным, уже в октябре он вернулся на ингушские территории в Назрань. Здесь Серго принял участие в открывшемся 12 октября съезде ингушского народа. Ситуация была непростой: на съезде были представлены среди прочих делегатов солдаты и офицеры ингушского полка «Дикой дивизии». Они предъявили ультиматум к представителям советской власти об уплате им жалованья за прошедший год и компенсации «за все понесенные убытки». Речь шла не только о попытках срыва выступлений большевиков, но и расправе над ними. «Когда тт. Орджоникидзе и Бутырин произносили речи, начиналась дикая музыка, пляска, стрельба в воздух. Но, несмотря на предубежденность подговоренных ингушей, Серго сумел им объяснить нелепость их требований, и в дальнейшем работа съезда продолжалась без всяких эксцессов»[175].

Однако успешные действия красных под Грозным были скорее исключением. В целом ситуация, за исключением территорий проживания ряда горских народов, складывалась не в пользу советской власти. Положение на Северном Кавказе в октябре стало критическим. Реорганизация 3 октября 1918 года Красной армии Северного Кавказа в 11-ю армию и включение ее в состав Южного фронта мало изменили ситуацию. Баранчуков, делегат с Северного Кавказа от Пятигорского окружного комитета РКП, докладывал Петербургскому комитету 29 октября о тяжелом положении в регионе: «Советская власть на С. Кавказе со всех сторон окружена врагами, которые стараются задушить ее. На Дону, на Кубани, в Ставропольской губ. господствуют кадеты, развивая военные операции в сторону Царицына и Пятигорского округа, каковые, однако, стойко отражают до сих пор все удары контрреволюции, несмотря на превосходные силы врага»[176]. Докладчик просил Петроград оказать Северному Кавказу незамедлительную военную помощь, однако к этому моменту ситуация еще больше ухудшилась. Помощь уже не требовалась.

Налицо был кризис советской власти, что сказывалось и на состоянии Красной армии. Этери Орджоникидзе впоследствии пересказывала своему сыну реакцию ее мамы, когда та приехала в расположение войск: «Увидев 11-ю армию, которой мой дед командовал, бабушка сказала ему: „Это какие-то оборванцы. Как ты с ними воевать будешь?“ На это дед ответил: „Как пойдем — нас никто не остановит. У нас есть мотивация, а у них нет ничего“».

1 ноября 1918 года части 1-й конной дивизии генерала П. Н. Врангеля заняли ключевой город Северного Кавказа — Ставрополь. Тем не менее Орджоникидзе даже в этих условиях пытался организовать сопротивление наступлению белых войск. В начале ноября он приехал в Пятигорск, где сразу провел ряд мобилизационно-пропагандистских мероприятий. Серго руководил собранием членов большевистской партии, указывая на необходимость самых решительных мер и соблюдения единства всех революционных сил: «…в такой исключительно ответственный момент, вместо того чтобы сплотить свои ряды и повсеместно организовать решительный отпор врагу, одни падают духом, опускают руки, другие спорят и дискутируют. Неужели вы не понимаете, что враг, в случае победы, вас всех повесит на одной веревке»[177]. После партсобрания Орджоникидзе провел массовый митинг рабочих и жителей города, на котором выступил с изложением ситуации на Северном Кавказе. Митинг закончился демонстрацией его участников по улицам Пятигорска. Проведенные в городе мероприятия способствовали записи добровольцев в Красную армию, временно стабилизировали ситуацию вокруг Пятигорска, и Орджоникидзе вернулся во Владикавказ.

6 ноября 1918 года, в годовщину Октябрьской революции, Орджоникидзе выступил на заседании Терского народного Совета, терского совнаркома и Владикавказского Совета рабочих и солдатских депутатов. «На другой день, 7 ноября, Серго принимал парад во Владикавказе. Перед ним проходили части казачьей Красной армии, отряды чеченцев, осетин. Бывшие враги, натравливаемые друг на друга помещиками и капиталистами, соединились под руководством коммунистов, чтобы расправиться со своими доподлинными врагами. От имени Совета народных комиссаров Российской социалистической федеративной советской республики Серго вручил боевые красные знамена казачьей Красной армии и чеченским отрядам. В торжественной обстановке советские казаки дали клятву объединиться с красноармейцами — осетинами и чеченцами — на борьбу за пролетарскую революцию, за окончательную ее победу»[178].

9 ноября на совместном собрании Исполкома Владикавказского Совета рабочих и красноармейских депутатов, Терского народного Совета, а также представителей Ингушского и Осетинского народных Советов обсуждался вопрос о судьбе осетин, бежавших в августовские дни из Владикавказа, но не принимавших участие в выступлении полковника С. А. Соколова. Орджоникидзе отметил, что враг еще окончательно не уничтожен, он скрывается в казачьих станицах, в осетинских селениях, но это не должно сказываться на национальных отношениях. Народы Кавказа, по его мнению, должны вместе противостоять врагам революции. Эта линия была подтверждена решением V съезда трудовых народов области, собравшихся во Владикавказе в конце ноября. На съезде была образована единая горская коммунистическая организация, куда вошли представители ингушей, чеченцев, осетин, кабардинцев и других народов Северного Кавказа[179].

Правда, единство горских народов этого периода все же не следует переоценивать. Военные действия часто принимали ожесточенный характер, в ходе которых страдало мирное население. Так, 27 ноября красными частями Мартынова было занято селение Кадгарон, позднее Ногкау и ряд других. При взятии сел использовалась артиллерия, в результате чего было разрушено более половины домов, имелось много погибших. Орджоникидзе только смог обезоружить и снять с командования за указанные действия Мартынова, назначив вместо него П. Агниева (Агниашвили)[180].

В декабре 1918 года ситуация стала постепенно разворачиваться вспять. Январь уже был периодом отступления красных войск. 2 января 1919 года белоказачьим отрядом атамана А. Г. Шкуро был захвачен город Ессентуки. По словам атамана, «Ессентуковские казаки всю ночь расправлялись с захваченными ими большевиками, их одностаничниками»[181]. 6 января 1919 года части атамана Шкуро разбили красный отряд под станицей Баталпашинской. «Часть иногородних, поддержавших большевиков, бежала вместе с ними, а оставшиеся были вырезаны казаками, жестоко мстившими за сожженные родные хаты. Это была настоящая бойня. Верно подмечено историками: нет на свете ничего более беспощадного и более жестокого, нежели гражданская, братоубийственная война…»[182] 19 января 1919 года части атамана А. Г. Шкуро заняли Пятигорск, 21 января — Кисловодск.

Военные поражения усугубились эпидемией тифа: «XI Северокавказская армия не была разгромлена врагом — она растаяла под ударами эпидемии сыпного тифа, поразившего две трети армии»[183]. Через полгода Орджоникидзе писал наркому Л. Д. Троцкому: «XI-ю армию в России не знают. Не знают ее наши партийные товарищи и, что печальнее всего, не знают руководители военного ведомства нашей XI-й армии. Принято вообще ругать XI-ю армию как сброд всевозможных партизан и бандитов. Лично я никогда не был поклонником ее, я видел все ее недостатки и недостаточную организованность. Но Советская Россия должна знать, что XI-я армия в продолжение целого года, как раз в тот момент, когда у Советской России не было еще организованной армии, когда на нее напирали Краснов, чехо-словаки и Колчак и когда нашим с большим трудом удалось сдержать наступление Краснова в прошлом году, в то самое время, когда напирала самая сильная, самая организованная, сплоченная дисциплиной контрреволюционная „добровольческая“ армия во главе с Алексеевым, Деникиным, Покровским и др., имевшая несколько всевозможных офицерских полков, насчитывающих каждый по 5 тыс. офицеров, — XI-я армия приковывала к себе внимание „добровольческой“ армии и вела с ней смертельный бой»[184].

Время ускорялось. 23 января 1919 года на совещании руководящих работников Северного Кавказа был поставлен вопрос об отступлении 11-й армии. «Когда на станции Прохладная в вагоне Серго обсуждался вопрос, в каком направлении отступать: на Кизляр — Астрахань или Владикавказ, Серго отстаивал путь на Владикавказ, так как считал, что иначе горцы поймут это отступление как измену им и революции. Когда все же армия двинулась вдоль железной дороги на Кизляр, Серго остался верен себе, вернулся в Владикавказ, чтобы вместе с горской беднотой разделить все трудности поражения и отступления»[185]. Вскоре, подтверждая свои намерения продолжать борьбу в регионе, Орджоникидзе телеграфировал Ленину: «XI армии нет. Она окончательно разложилась. Противник занимает города и станицы почти без сопротивления. Ночью вопрос стоял покинуть всю Терскую область и уйти на Астрахань. Мы считаем это политическим дезертирством. Нет снарядов и патронов. Нет денег. Владикавказ, Грозный до сих пор не получали ни патронов, ни копейки денег; шесть месяцев ведем войну, покупая патроны по пяти рублей. Владимир Ильич, сообщая Вам об этом, будьте уверены, что мы все погибнем в неравном бою, но честь своей партии не опозорим бегством. Тогда положение может быть спасено, если Вами будет переброшено сюда 15 или 20 тысяч свежих войск. Дайте патронов, снарядов, денег. Без Северного Кавказа взятие Баку и укрепление его — абсурд. Среди рабочих Грозного и Владикавказа непоколебимое решение сражаться, но не уходить. Симпатии горских народов на нашей стороне. Дорогой Владимир Ильич, в момент смертельной опасности шлем Вам привет и ждем Вашей помощи»[186].

11-я армия отступила на Кизляр и далее на Астрахань. Орджоникидзе переместился в село Базоркино, расположенное в 13 километрах от Владикавказа с целью организации его обороны. Вновь в своей борьбе с белоказаками он делает ставку на ингушей. В Базоркине был созван съезд ингушского народа, на который прибыло около 10 тыс. вооруженных ингушей, перед ними выступил Серго[187]. 4 февраля Серго предложил представителем ингушского народа создать Горскую советскую социалистическую республику. После этого были посланы делегаты и в Чечню. Однако предпринятые им меры, помощь ингушских бойцов не смогли переломить ситуацию. 11 февраля части Шкуро взяли Владикавказ, расправившись с ингушами в самом городе и его окрестностях. Впоследствии атаман А. Г. Шкуро в февральском интервью Р. Ковскому говорил, что ему удалось наладить отношения с ингушами: «— Ингуши как к вам относятся? — Теперь очень хорошо, — засмеялся генерал Шкуро, — правда, после того как я сжег у них три аульчика…»[188]

Не принявший поражение Орджоникидзе во главе отряда в 40 человек из селения Мужичи отступил в горную Ингушетию. Серго сопровождали Бегал Калмыков, Амаяк Назаретян, Юрий Фигатнер, Яков Бутырин (все наркомы Терской советской республики), Филипп Махарадзе и другие известные советские деятели. В этом небольшом отряде были дети и жены советских работников (в том числе супруга Серго, а также жена Камо Арусяк с трехмесячным ребенком), несколько ингушских революционеров. Группу при 20-градусном морозе в горах вел ингуш Хизир Орцханов.

Маршрут шел через ингушские селения. Первоначально предполагалось через горные перевалы Хевсуретии пробраться в Грузию. Однако этого не удалось осуществить. Уже в самом начале пути заболел тифом и был оставлен в селе Гули бывший военком Терской республики Я. П. Бутырин (скончался там 24 февраля 1919 года). Вскоре заболел тифом Махарадзе. Также выяснилось, что горные перевалы не могут преодолеть женщины и дети. Опять-таки были получены известия о разгроме большевистского отряда, продвигавшегося ранее этим же маршрутом.

Серго Орджоникидзе в Ингушетии

1919

Художник А. В. Джанаев

[Из открытых источников]

В этих условия Орджоникидзе возвращается в Горную Ингушетию, первоначально сделав центром сопротивления село Галашки, а позднее село Мужичи, где в феврале — июне в доме Илез Хаджи Сарсаговича Гандарова (отца Элберта и Идриса Гадарова) расположился антиденикинский штаб во главе с Серго. Впоследствии Юрий Фигатнер указывал: «Альберта Гандарова я знаю хорошо по 1918–1919 гг. на Тереке… Во время отступления в 1919 году у него и его брата скрывались Серго Орджоникидзе, Амаяк Назартян, Филипп Махарадзе, Васо Эллердов и я. Во время нахождения у них они нам оказывали свое полное гостеприимство и охраняли от всякой возможной неприятности в связи с занятием Терека и появлением в Ингушетии деникинской банды…»[189] Подступы к селу охраняла Первая горская сотня под командованием Элберда Гадарова.

Поздней весной 1919 года Орджоникидзе принимает решение о поездке в Москву. В конце апреля через Хевсуретию он нелегально пробирается в Тифлис на подпольную квартиру своего давнего друга Камо. Здесь он встретился с женой, которую ранее отправил сюда. Из Тифлиса они с Зинаидой Гавриловной выехали в Баку, где пробыли несколько дней. Затем, уже втроем с Камо, отправились на рыбачьей лодке через Каспийское море в Астрахань. Путешествие на баркасе заняло 13 дней[190]. Из Астрахани Серго направился в Москву.

15 июля Орджоникидзе назначается членом Революционного военного совета 16-й армии Западного фронта. Мандат ему подписал лично Сталин[191]. 23 июля Зинаида Гавриловна получила от него письмо с фронта: «„Телеграммы не доходят, письма тоже. К тому же до последнего времени я был в разъезде. Теперь обосновался в Могилеве, вернее, обосновали здесь. Я член Ревсовета 16-й армии“. Серго настаивал, чтобы я немедленно выехала к нему по получении его письма. Сборы были недолги, и вскоре я была в Могилеве. Через несколько недель мы переехали в Смоленск»[192].

Член Революционного военного совета 16-й армии Западного фронта Г. К. Орджоникидзе

1919

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 20]

В июле — сентябре он в течение трех месяцев участвовал в руководстве боевыми операциями 16-й армии Западного фронта. 5 октября Орджоникидзе назначается членом Революционного военного совета 14-й армии Южного фронта. 11 октября началось наступление красных войск, Сталин выехал в Серпухов в связи с переездом штаба Южного фронта. В этот период Орджоникидзе продолжал оставаться рядом со Сталиным, хотя многие хотели видеть его на командных должностях в других частях. Характерна шутливая телеграмма Г. Л. Пятакова этого периода с просьбой передать его 13-й армии.

«Его Высокопревосходительству члену РВС ЮЖ т. И. Джугашвили-Сталину! С. Новая. 1919, 13 октября.

Ваше Высокопревосходительство!

Осмеливаюсь всепокорнейше, почтительнейше и настоятельнейше просить Вас отдать нам Серго. Пара дней совместной работы еще более убедила меня во мнении, что Серго должен быть в 13 армии.

Егорка Пятаков»[193].

Однако в эти дни никто не собирался отдавать Орджоникидзе Пятакову. Во-первых, отношения Сталина и Пятакова уже были неоднозначными. Пятаков в конце 1918 — начале 1919 года не выполнил ряд имевшихся договоренностей со Сталиным. 28 ноября 1918 года в Курске было сформировано Временное рабоче-крестьянское правительство Украины во главе с Пятаковым[194]. Вскоре встал вопрос о новом командующем Украинского фронта. Сталин закономерно выдвинул на этот пост К. Е. Ворошилова, своего боевого соратника по обороне Царицына. При этом с Пятаковым этот вопрос был заранее обсужден. Однако Троцкий выступил против этой кандидатуры. Очевидно, что для него это была неприемлемая кандидатура как в силу близости последнего со Сталиным, так и в свете прежних царицынских конфликтов. Поэтому Троцкий предложил кандидатуру В. А. Антонова-Овсеенко, который уже руководил военными силами на украинских территориях, а в 1917 году подчинялся как один из руководителей ПВРК непосредственно Троцкому. Он мог считаться по его прежней деятельности настолько же близким к Троцкому, как Ворошилов к Сталину. Первоначально Пятаков поддерживал кандидатуру Ворошилова (который занимал в украинском правительстве пост наркома внутренних дел), однако вскоре изменил свою позицию и выступил уже за протеже Троцкого. В украинском правительстве, где числился среди наркомов и Ворошилов, Антонов-Овсеенко занимал пост наркома по военным делам. 30 ноября декретом Временного рабоче-крестьянского правительства Украины была создана Украинская советская армия во главе с Антоновым-Овсеенко. В этих условиях группа «царицынцев» при поддержке Сталина пошла на смещение Пятакова и назначение на высшие военные и политические должности в украинском правительстве Артема (Сергеева), Ворошилова, Рухимовича и Межлаука (все деятели Донецко-Криворожской народной республики 1918 года, в дальнейшем участвовавшие в обороне Царицына, а ранее товарищи по ДКНР Орджоникидзе). Ситуация приобрела явно конфликтный характер. По настоянию Троцкого данный вопрос специально рассматривался в ЦК, который принял решение об отстранении сталинских сподвижников Ворошилова и Рухимовича от военной работы. Командующим Украинским фронтом остался Антонов-Овсеенко, а его бывшие оппоненты заняли места в правительстве Украины[195]. И хотя отношения Сталина и Пятакова впоследствии наладились, но вряд ли это могло способствовать передаче Орджоникидзе Пятакову.

Во-вторых, в этот период Серго сам был крайне негативно настроен к порядкам в 14-й и 13-й армиях. Характерно его письмо Ленину от 15 октября 1919 года: «Дорогой Владимир Ильич! Сегодня я думал заехать в Москву на несколько часов, но решил, что лучше скорее в армию. Я теперь назначен членом РВС 14-й армии. Тем не менее решил поделиться с Вами теми в высшей степени неважными впечатлениями, которые я вынес из наблюдения за эти два дня в штабах здешних армий. Что-то невероятное, что-то граничащее с предательством. Какое-то легкомысленное отношение к делу, абсолютное непонимание серьезности момента. В штабах никакого намека на порядок, штаб фронта — это балаган. Сталин только приступает к наведению порядка. Среди частей создали настроение, что дело Советской власти проиграно, все равно ничего не сделаешь. В 14-й армии какой-то прохвост Шуба, именующий себя анархистом[196], нападает на штабы, арестовывает их, забирает обозы, а комбрига посылает, под своим надзором, на фронт для восстановления положения. В 13-й дело не лучше. Вообще то, что здесь и видишь, — нечто анекдотическое. Где же эти порядки, дисциплина и регулярная армия Троцкого?! Как же он допустил дело до такого развала? Это прямо непостижимо. И, наконец, Владимир Ильич, откуда это взяли, что Сокольников[197] годится в командармы? Неужели до чего-нибудь более умного наши военные руководители не в состоянии додуматься? Обидно и за армию, и за страну. Неужели, чтобы не обидеть самолюбие Сокольникова, ему надо поиграться целой армией? Но довольно, не буду дальше беспокоить Вас. Может быть, и этого не надо было писать, но не в состоянии заставить себя молчать. Момент в высшей степени ответственный и грозный. Кончаю, дорогой Владимир Ильич.

Крепко, крепко жму Ваши руки.

Ваш Серго»[198].

Ленин в приписке к письму Орджоникидзе дает ему следующую характеристику: «По отзывам и Уншлихта и Сталина, Серго надежнейший ВОЕННЫЙ работник. Что он вернейший и ДЕЛЬНЕЙШИЙ революционер, я знаю его сам более 10 лет»[199].

Рапорт командира снабжения XIV армии РККА [Савенко] в Реввоенсовет XIV армии с просьбой об отпуске. Резолюция Г. К. Орджоникидзе: «В момент напряженной борьбы коммунисты отпуском пользоваться не могут — победим, отдохнем»

27 октября 1919

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 7. Д. 36. Л. 1. Подлинник. Машинописный текст]

Между тем, не дожидаясь разбирательства обстоятельств, перечисленных в письме, новый командующий 14-й армией И. П. Уборевич[200] и Серго Орджоникидзе разрабатывают в селе Шарыкино план контрнаступления против деникинских войск. Позднее Уборевич так описывал Орджоникидзе этого периода: «Первая встреча с Серго произвела на меня неизгладимое впечатление. Острые, исключительно выразительные черты лица, пытливый, пристальный взгляд горящих больших глаз, сжатые губы, худой, неутомимый, подвижный, как настоящий горец. Говорит кратко, горячо, захватывающе и чрезвычайно убедительно. Не гармонирует с форменной красноармейской фуражкой слишком большая шевелюра»[201].

Вскоре, согласно разработанному новым командованием плану, ударные части латышской дивизии, закутавшиеся в белые простыни, по свежевыпавшему снегу нанесли удар по позициям Дроздовской дивизии, которая в результате этой атаки отступила. В прорыв были брошены основные силы, и красные части на плечах противника ворвались в Кромы. Однако 7-я стрелковая дивизия, действовавшая западнее прорыва, не выдержала контрудара белых частей и отступила на север. В сложных условиях возможного окружения штаб красных войск все же смог скоординировать действия войск и добиться перелома в ходе военных действий: 20 октября был освобожден Орел. Вскоре в городе в гостинице «Метрополь» состоялось торжественное заседание по поводу взятия города. На совещании в том числе выступил Орджоникидзе. Подчеркнув большое моральное значение взятия Орла, он обратил также внимание на необходимость усиления революционной дисциплины[202]. 5–6 ноября об итогах успешного наступления красных войск Серго телеграфировал Ленину[203].

Полевая книжка члена Революционного военного совета XIV армии Южного фронта Г. К. Орджоникидзе с черновыми записями

13–20 октября 1919

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 7. Д. 52. Л. 18. Подлинник. Автограф]

Телеграмма Г. К. Орджоникидзе В. И. Ленину о взятии г. Дмитриева и слободы Михайловки. Надпись В. И. Ленина «в печать»

11 ноября 1919

[РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 11676. Л. 1. Подлинник. Надпись и приписка — автограф В. И. Ленина]

Успешное наступление 14-й армии продолжалось. Задействован в этом процессе был и Орджоникидзе. В декабре 1919 года Серго телеграфировал в Москву: «Ночью с командармом вернулся с объезда фронта, проехав 500 верст на обывательских подводах, что дало возможность вести продолжительные беседы с крестьянами»[204].

11 декабря части 14-й армии берут Харьков. Об этом Серго вновь незамедлительно телеграфировал Ленину: «Весьма срочно. Прошу передать всем, в особенности кто имеет связь Москвой. 11 сего декабря после упорных боев войсками N-ской Красной армии взят город Харьков»[205]. В ходе последующей Донбасской операции, проводившейся с 18 декабря, войска 14-й армии отсекли левофланговую группировку Добровольческой армии, изолировали ее от главных сил и нанесли ей поражение. 14-я армия взяла Екатеринослав, Мариуполь и Бердянск, в результате чего Добровольческая армия была рассечена на две части.

За этот период Орджоникидзе и Уборевич крепко подружились. «С этих самых пор командарм поддерживал с Григорием Константиновичем дружескую связь. Они постоянно переписывались, посылали друг другу приветственные телеграммы в дни праздников»[206].

Однако завязавшиеся дружеские отношения в условиях череды побед, возможно, имели и другую сторону. 5 января 1920 года Ленин направляет Орджоникидзе письмо с жесткой критикой его действий. Приведем эту публикацию по сборнику «В. И. Ленин. Неизвестные документы. 1891–1922», со сверкой по конкретному делу РГАСПИ:

«Рев[олюционный] в[оенный] с[овет] 14, члену РВС т. Орджоникидзе. т. Серго! Получил сообщение[207], что Вы + командарм 14 [И. П. Уборевич. — И. Р.] пьянствовали и гуляли с бабами неделю. Ф о р м а л ь н а я б у м а г а [в тексте публикации слитно, с двойным подчеркиванием. — И. Р.]. Скандал и позор! А я-то Вас направо-налево всем нахваливал!! и Троцкому доложено [можно прочитать и как „говорено“. — И. Р.].

Ответьте тотчас:

1) Кто Вам дал вино?

2) Давно ли в Р[еволюционном] в[оенном] с[овете] 14 у вас пьянство? С кем еще пили и гуляли? [последний вопрос написан сбоку, без привязки к какому-либо пункту. — И. Р.].

3) — тоже — бабы?

4) Можете по совести обещать прекратить или (если не можете) куда Вас перевести? Ибо позволить Вам пить мы не можем. [слова „по совести“ и „куда“ подчеркнуты. — И. Р].

5) Командарм 14 — пьяница? Неисправим?

Ответьте тотчас. Лучше дадим Вам отдых. Но подтянуться надо.

Нельзя. Пример подаете дурной.

Привет!

Ваш Ленин»[208].

Само письмо не имеет каких-либо ссылок на исходные документы. Неизвестно от кого Ленин получил эти данные, подтвердились ли они потом. Был ли это реальный случай или преувеличенные слухи, а возможно, и намеренная ложь в адрес Серго. Отметим, что Орджоникидзе не раз высказывался резко как раз против подобного поведения. В первый раз это произошло еще в 1917 году, когда он отрешил от должности за пьянство заслуженного партийного работника Корнилова, добившись исключения его из партии (этот случай рассматривался в первой главе). В 1919 году, за несколько месяцев до ленинского письма, он писал Ленину о разложении в 13-й и 14-й армиях. Поэтому подобные обвинения в адрес Орджоникидзе выглядят неожиданно.

Отметим, что на фронте Орджоникидзе практически все время находился вместе с женой, только иногда жена была не с ним, в частности, ухаживая за больным тифом начальником военных сообщений Котовым в Брянске, и позднее приехала в освобожденный Харьков[209]. В любом случае она находилась поблизости, что также ставит под вопрос ряд ленинских обвинений. Опять-таки Серго всегда умеренно употреблял спиртное. Укажем и на то, что армия в этот период вела наступление против деникинских войск. Приказ Реввоенсовета Южного фронта армиям фронта, подписанный Сталиным, с поздравлениями по поводу разгрома войск Деникина и овладения Донбассом и Ростовом будет издан как раз в момент написания ленинского письма. А в нем идет речь о событиях еще декабрьских. На наш взгляд, сведения об указанных случаях, скорее всего, имели отношение не к Орджоникидзе, а к случаям в самой армии. Тем не менее данный вопрос требует уточнения.

Член Революционного военного совета Кавказского фронта Г. К. Орджоникидзе

Январь 1920

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 23]

Очевидным в ответ на указанное письмо был разговор Сталина по прямому проводу с Лениным ночью 14 января с сообщением о своем и Орджоникидзе выезде в Москву: «Через два часа я и Серго выезжаем в Москву. 24 часа 14 января»[210]. В столице ситуация разрешилась, и 23 января 1920 года Орджоникидзе был назначен членом Революционного военного совета Кавказского фронта.

Решение об этом было принято на заседании Политбюро от 17–18 января. Возможно, это была и определенная замена лиц, так, на этом же заседании Политбюро указывалось, что члену РВС Кавказского фронта С. И. Гусеву предоставляется трехмесячный отпуск. Тем самым Орджоникидзе фактически замещал Гусева[211]. Также важным моментом был конфликт в этот период между командующим фронтом В. И. Шориным и его подчиненными во главе с С. М. Буденным. Характерен в этом отношении разговор Сталина с Буденным по телефону, в котором Иосиф Виссарионович заявил: «Дней восемь назад, в бытность мою в Москве, в день получения мной вашей шифротелеграммы, я добился отставки Шорина… В Ревсовет вашего фронта назначен Орджоникидзе, который очень хорошо относится к Конармии. Если у вас нет связи с Саратовом, мы можем вам каждый раз предоставлять провод для разговора с Орджоникидзе… который безусловно поможет вам и поддержит вас»[212]. Это же подтверждает и телеграфный разговор 4 февраля Сталина с Орджоникидзе, где тема смещения Шорина с должности была ключевой[213].

Вместе с тем функции Орджоникидзе были явно более широкие, чем у Гусева. Серго назначали не просто на вакантное место, но и на место, где его предполагали использовать как «кавказского деятеля». Уже 3 февраля постановлением ЦК РКП(б) Орджоникидзе назначается председателем Бюро по восстановлению советской власти на Северном Кавказе, его заместителем стал Киров, с которым у него все более укреплялись дружеские отношения. Доверие Ленина к Орджоникидзе было восстановлено.

Орджоникидзе выехал в Саратов, где тогда находился штаб Кавказского фронта, затем он переехал вместе со штабом в Ростов-на-Дону. Приехав в регион, Орджоникидзе 17 февраля незамедлительно отправил телеграмму Ленину: «…приехал в Миллерово вчера, в пути были 9 суток». И далее по поводу высказанных обвинений в разложении красных частей уже нового фронта: «Мы с Тухачевским считаем, что крики о разложении в смысле потери боеспособности неосновательны»[214].

Член Революционного военного совета Кавказского фронта Г. К. Орджоникидзе за столом в кабинете

Январь 1920

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 24]

Очевидно, что сам Орджоникидзе в этот период стремился лично объясниться с Лениным в Москве. Однако переписка Ленина и Серго этого периода не сохранилась. Интерес в этом отношении представляет записка Ворошилова к Троцкому (год не указан, но из контекста легко определяется): «Лев Давидович! По просьбе тов. Орджоникидзе прошу Ваших указаний, может ли он, Орджоникидзе, по обследовании побережья Новороссийска, выехать в Москву на съезд. Т. Орджоникидзе выехал в Новороссийск в ночь на 23/III. Ворошилов 25/III». На данной записке сохранился краткий комментарий Троцкого: «Это пусть ЦК решает, я думаю, что можно. Троцкий»[215]. Выезд Серго в Москву на IX съезд РКП(б) (29 марта — 5 апреля 1920 года) все же не состоялся. На наш взгляд, это было связано не с какими-то проблемами в Москве, а востребованностью Орджоникидзе на Северном Кавказе. Характерно, что в эти же дни РВС временно отменил выезд в Москву Буденного и Ворошилова, о чем была получена соответствующая телеграмма от 24 марта[216]. Ситуацию отчасти прояснил на следующий день разговор Буденного с Орджоникидзе, в котором он пояснил командиру Конной армии, что это временная мера, и вскоре они с Ворошиловым могут выехать в столицу: «В Москву поедете вы одни… Я, к сожалению, лишен возможности…»[217] Позднее, при отъезде Буденного в Москву, он указал на обстоятельства, препятствовавшие его приезду в Москву:

«Завидую вам. Едете в Москву. Там сегодня открывается девятый съезд партии.

— А вы, Григорий Константинович, почему не на съезде? — удивился я. — Нельзя, Семен Михайлович. С Деникиным надо кончать, да и в Закавказье неспокойно. Меньшевики, дашнаки и мусаватисты не сидят сложа руки»[218]. Впрочем, возможно, что это все же было оправданием для соратников. Съезд прошел без участия Орджоникидзе.

Позднее, скорее всего в ответ на более ранние мартовские телеграммы Серго, последовала телеграмма Ленина от 3 апреля: «Получил Ваше обиженное письмо. Вы рассматриваете напрасно обязательный для меня запрос как недоверие. Надеюсь, что Вы еще до личного свидания бросите неуместный тон обиды»[219].

К этому моменту Красная армия уже освободила большую часть Северного Кавказа. «Освобождение от белых всего Северного Кавказа, Кубани, Ставрополья, Черноморья, Терской и Дагестанской областей стало свершившимся фактом. Осетины, ингуши, кабардинцы, дагестанцы, балкарцы проникнуты полным сознанием могущественности Советской власти и безграничным доверием к ней… Владикавказ, Грозный, Дербент изгнали белогвардейцев, создав свои повстанческие ревкомы ранее прихода Красной армии. Старые работники выходят из подполья и руководят повстанческим движением. Население жаждет прибытия представителей центральной Советской власти, требуя распоряжений и инструкций от центра и только центра», — телеграфировал в Москву Орджоникидзе[220]. На очереди процесса советизации стояло Закавказье.

Северный Кавказ был ключевым регионом в отношении топливных ресурсов советской республики. Об этом, в частности, свидетельствует телеграмма Ленина на имя Орджоникидзе и Смилги от 28 марта 1920 года.

Важен был и пограничный статус региона с перспективой выхода на Закавказье. Закреплять советскую власть на Северном Кавказе Ленин доверил Серго. 31 марта 1920 года приказом по Кавказскому фронту Орджоникидзе назначается председателем Северо-Кавказского революционного комитета. В этот день Серго вместе с Кировым приехали во Владикавказ, откуда они отправились в Грозный. Здесь они присутствовали на собравшемся 3 апреля съезде чеченцев. Посетили они в эти дни и Назрань. На съезде ингушского народа, состоявшегося здесь 4 апреля, Серго подарил своим боевым товарищам Элберду и Идрису Гандаровым в знак дружбы и благодарности именное боевое оружие — револьверы системы «Маузер»[221]. Это была частая практика Орджоникидзе, который подобным образом отличал людей. Побывали они и в разрушенных казаками крупных аулах Суртохи и Экажево. Очевидным для него было их плачевное состояние и необходимость незамедлительной помощи мусульманскому населению. В этом его поддержал Ленин, который ранее в телеграмме от 2 апреля 1920 года обращался к нему: «Еще раз прошу действовать осторожно и обязательно проявлять максимум доброжелательности к мусульманам, особенно при вступлении в Дагестан. Всячески демонстрируйте и при том самым торжественным образом симпатии к мусульманам, их автономию, независимость и прочее. О ходе дела сообщайте точнее и чаще»[222].

Телеграмма В. И. Ленина И. Т. Смилге и Г. К. Орджоникидзе о сохранении нефтяных промыслов

28 марта 1920

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 6 с. Д. 15. Л. 5]

6 апреля Орджоникидзе телеграфировал Ленину: «Настоятельно необходимо оказать им помощь как финансовую, так и строительными материалами… посланные в мое распоряжение два миллиона аршин мануфактуры предполагаю распределить между детьми горцев, которые ходят буквально в рубище»[223]. Также Орджоникидзе вновь поднял вопрос о земельных изменениях в пользу ингушского населения, то есть выполнял свои обещания 1918 года. 7 апреля председатель Владикавказского ревкома В. М. Квиркелия со ссылкой на постановление III областного съезда Терской области 1918 года и предписание председателя Северо-Кавказского ревкома Орджоникидзе обозначил начало переселения станиц Терская, Аки-Юртовская и Сунженская в Пятигорский отдел на свободные земельные участки, расположенные в районе Минеральных Вод по рекам Кума и Подкумок[224].

В ответ на сообщение от 6 апреля председателя Северо-Кавказского ревкома Г. К. Орджоникидзе с просьбой оказать денежную помощь горскому населению Северного Кавказа, пострадавшему от деникинской контрреволюции, советским правительством 21 апреля 1920 года была первоначально выделена сумма в 200 миллионов рублей[225]. Также был одобрен план территориальных изменений.

Между тем 8 апреля решением Политбюро ЦК РКП(б) организуется Кавбюро ЦК РКП(б), в состав которого входит Орджоникидзе. Одной из его задач была предстоящая советизация Закавказья. 23 апреля Орджоникидзе отправил телеграмму наркому иностранных дел РСФСР Г. В. Чичерину, в которой не исключал возможность бескровного вхождения красных частей в Баку и объявления его советским[226]. 26 апреля войска Красной армии перешли советско-азербайджанскую границу. Орджоникидзе в этот период находился в Пятигорске, здесь 27 апреля он и Киров выступили на Терском областном казачьем совещании[227]. 28 апреля части 11-й армии вошли в Баку. Вскоре Орджоникидзе вместе с Кировым и командующим 11-й армии М. К. Левандовским прибыли в город. Здесь, с непродолжительными перерывами, Серго преимущественно будет находиться по конец февраля 1921 года[228].

Члены штаба и Революционного военного совета 11-й армии на вокзале у бронепоезда после освобождения Баку частями 11-й армии. В 1-м ряду слева направо: 2 — член РВС 11-й армии С. М. Киров, 3 — командир бронепоезда И. М. Курдюмов, 4 — член РВС Кавказского фронта Г. К. Орджоникидзе, 5 — начальник боевого ж/д участка М. П. Ефремов, 6 — командующий 11-й армией М. К. Левандовский, 9 — редактор газеты «Красный воин» И. Г. Лазьян, 10 — помощник военного комиссара Н. А. Друганов, 11 — летчик Монастырев, 13 — уполномоченный РВС 11-й армии А. И. Микоян

30 апреля 1920

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 29]

Очевидно, что в этот период Орджоникидзе и Киров рассматривали вариант аналогичных действий и в отношении Грузии, тем более что имелись предпосылки в виде антигрузинских восстаний в Южной Осетии, Абхазии, а также пробольшевистского движения в Кутаисской губернии.

В первом ряду: член Революционного военного совета Кавказского фронта Г. К. Орджоникидзе (2-й справа) и член РВС Туркестанского фронта Ш. З. Элиава (3-й справа).

Во втором ряду: член РВС 11-й армии С. М. Киров (в центре), С. Агамали Оглы (3-й справа), член Военно-революционного комитета Азербайджана Г. М. Мусабеков (4-й справа) приветствуют войска во время Первомайского парада в Баку

1 мая 1920

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 31]

Однако позиция Ленина отличалась. В телеграмме от 5 мая он совместно со Сталиным одергивал Орджоникидзе: «ЦК обязывает Вас отвести части из пределов Грузии к границе и воздержаться от наступления на Грузию. После переговоров с Тифлисом ясно, что мир с Грузией не исключен»[229]. В ответной телеграмме Ленину Орджоникидзе и Киров неохотно согласились с данным указанием, однако изложили доводы и в пользу своей прежней позиции: «Само собой понятно, что все распоряжения ЦЕКА нами выполняются [с] точностью и, конечно, нет никакой надобности их повторять. Ни один красноармеец на территорию Грузии не вступал, ни один азербайджанский солдат на тер[риторию] Грузии не вступал… Меня поражает, каким образом вы верите лживым заявлениям Гегечкори. Повторяю, что [с] сегодняшнего дня ни один из наших красноармейцев не успел подойти к границам Грузии. Мы все считаем спасение погибающего Грузинского меньшевистского правительства непоправимой ошибкой, но нечего говорить, что все ваши распоряжения будут выполняться нами очень точно и непреклонно. Настроение в Грузии сейчас безусловно за нас, по станциям, районам считается Душетский уезд, Лагодехи, Абхазия и почти вся Кутаисская губерния. При подходе наших войск к границам восстание здесь неизбежно. Кроме того, наше отношение [к] Грузии произведет самое отвратительное впечатление на мусульман, тем более чтобы бывшее правительство Мусават готово было заключить с нами мир на каких угодно условиях. По-моему, если международная обстановка навязывает нам эту комедию, по крайней мере необходимо потребовать от них объявление Советской власти. Меньшевики на это пойдут, ибо другого выхода у них нет. Если [в] пограничных с нами частях начнется восстание, как нам быть, поддерживать их или бросить на произвол судьбы… Все будет исполнено, но либо имейте в виду, если вы с Арменией заключите мир, это будет нечто ужасным для мусульман. Не перейдем мы границ, но только оттягиваете мир. Получается впечатление, что мы, христиане, покорили Азербайджан, оставили Грузию и Армению в стороне. У нас все подготовлено: 9 перешли бы и 11, 12-го были бы в Тифлисе. Но ничего не поделаешь. Имейте в виду раз отданные распоряжения, вам нет надобности [повторять], я его выполню, каковы бы ни были мои взгляды…»[230] Следует отметить, что некоторая раздраженность Орджоникидзе была вызвана, возможно, и личными обстоятельствами. Как он указывал в одной из майских телеграмм, он выпал из машины, которую ему прислал Авель Енукидзе, и сломал ногу[231].

В ответ на телеграмму Серго 6 мая Сталин указал Орджоникидзе: «Обстановка такова, что сейчас торопиться с Грузией в смысле превращения ее в Советскую мы не [должны], все равно через несколько месяцев, если коммунисты будут легализованы, она и так станет советской… Нас беспокоят не лживые заявления Гегечкори, а твои и Смилги телеграммы о готовности занять Тифлис к 12 мая, что мы считаем абсолютно не совместимым с нашей политикой…»[232]

Важным фактором, который учитывало советское руководство в лице Ленина и Сталина, являлся кризис в начальный период советско-польской войны 1920 года. Одновременные военные действия против Польши и Грузии могли ослабить советскую республику. Заключение же мира с Грузией давало возможность переброски войск на польский фронт. Договор с Грузией будет подписан 7 мая 1920 года.

Это не осталось без комментария Орджоникидзе, Кирова и Смилги. 10 мая они отправили Ленину телеграмму, в которой указывали, что «Переданный по договору Грузии Закатальский округ является безусловно азербайджанской и мусульманской территорией [92 % населения исповедовали ислам. — И. Р.], и до сих пор Грузия на него не претендовала. С вашего благословления Грузия начала сегодня на этот округ наступление. Население восстало против завоевателей. Признание нами этого захвата является началом конца Советской власти Азербайджана. Объясните, чем вызвано такое отношение к Азербайджану, имеющего в сто раз большее значение, чем Грузия. Впечатления от договора убийственное; накануне резни и развала на Кавказе»[233]. Письмо имело определенные последствия. В этот день была отправлена из Москвы срочная телеграмма на имя Орджоникидзе за подписью Сталина, в которой ему немедленно предлагалось сообщить о границах между Грузией и Азербайджаном до установления советской власти в Азербайджане, а также о желательной границе для Азербайджана с учетом этнографических соображений[234]. Мнение Орджоникидзе было учтено. 12 мая в Москве было подписано дополнительное соглашение к договору, согласно которому вопрос о спорных местностях в Закатальском округе передавался на усмотрение арбитражной комиссии. Стороны также обязывались до решения вопроса не вводить туда свои войска.

С откладыванием советизации самой Грузии Орджоникидзе смирился лишь временно, тем более что у него появилось новое направление для возможной реализации новых внешнеполитических и военных проектов. В этот период неоднозначными были отношения между Советской республикой и Великобританией, в том числе на Каспии. Они обострились ввиду того, что англичане увели корабли из Баку в иранский порт Энзели. Сюда были переведены 29 различного типа кораблей, в том числе 10 переоборудованных ранее в крейсера транспортных и пассажирских кораблей, четыре торпедных катера, авиатранспорт (с гидросамолетами), вспомогательные суда.

17 мая Серго отплывает из Баку на кораблях Волжско-Каспийской флотилии (командующий Ф. Раскольников) в северную Персию, в провинцию Гилян. Данные места ему были знакомы еще по 1909 году. На следующий день флотилия прибывает в Энзели, решив одну из задач — возврат угнанных кораблей. После чего Орджоникидзе и Раскольников вернулись в Баку. Отсюда 22 июня Раскольников телеграфировал Троцкому о результатах операции и перспективах движения в Гиляне, а также сообщал о том, что вечером 23 июня он и Орджоникидзе вновь оправляются в Энзели для встречи с Кучек-ханом[235]. 23 мая Орджоникидзе телеграфировал: «Дайте нам точные указания, какой политики придерживаться в Персии. Мусульманскими частями занят Ардебиль. Без особого труда можем взорвать весь персидский Азербайджан — Тавриз. Действовать вовсю опасаемся. Опять получим нагоняй, а поэтому прошу сейчас же ответить. Мое мнение: с помощью Кучек-Хана и персидских коммунистов провозгласить советскую власть, занимать города за городами и выгнать англичан. Это произведет колоссальное впечатление на весь Ближний Восток… Прошу ответа не позже завтрашнего дня 2-го и 12-го часа, так как вечером думаю вместе с Раскольниковым выехать на один день в Энзели»[236]. Там 23 мая состоялась встреча Раскольникова и Орджоникидзе с лидером антибританского персидского национального движения Кучек-ханом, после чего Орджоникидзе вновь вернулся в Баку, но опять на непродолжительное время. Согласно телеграмме Карахану с копией Ленину и Сталину, 24 мая 1920 года Орджоникидзе вместе с Раскольниковым выехал из Баку в Энзели. Перед отплытием он еще раз указал, что Армению тоже «можно взорвать»[237].

Телеграмма Г. К. Орджоникидзе В. И. Ленину

24 мая 1920

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 3с. Л. 7]

Телеграмма Г. К. Орджоникидзе В. И. Ленину и И. В. Сталину

Июнь 1920

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 3с. Л. 8–8 об.]

Данный вопрос ставился Орджоникидзе и позднее.

Вопрос о Гиляне рассматривался на Политбюро 25 мая. Касательно Орджоникидзе было принято следующее решение: «Поручить соответствующим ведомствам рекомендовать Орджоникидзе проводить такую политику, которая, безусловно, поддерживала бы Кучек-Хана или вообще демократические революционные элементы в их борьбе с шахским правительством в целях осуществления независимости Персии…»[238] 27 мая на пароходе «Курск» состоялись переговоры Орджоникидзе и Раскольникова с Кучек-ханом, на которых было принято решение о совместных действиях. Орджоникидзе и Раскольников вновь вернулись в Баку. При этом Орджоникидзе был скептически настроен к заключенному соглашению. В телеграмме Карахану (копии — Ленину и Сталину) от 2 июня, не скрывая своей досады, он сообщал: «Ни о какой Советской власти в Персии речи и быть не может. Кучек-Хан не согласился даже на поднятие земельного вопроса. Выставлен только единственный лозунг: „Долой англичан и продавшееся тегеранское правительство!“, хотя против этого восставали местные товарищи. Пока трудно сказать, что получится»[239].

4 июня 1920 года при поддержке красных частей Кучек-Хан занял Решт, где вскоре было сформировано революционное правительство и образована Гилянская советская республика. Однако с самого начала имелись различные точки зрения советских деятелей на события в Персии. С одной стороны, стоял вопрос о налаживании отношений с Персией, торговых отношений с Великобританией, с другой стороны, ставился вопрос о британском влиянии в Иране.

Телеграмма Г. К. Орджоникидзе И. В. Сталину о положении на Северном Кавказе в ответ на просьбу И. В. Сталина сообщить о положении в Персии и Азербайджане

21 июня 1920

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 8. Д. 28. Л. 3. Копия. Рукописный текст]

Опять-таки Наркомат иностранных дел в ноте иранскому правительству от 23 мая 1920 года заявил, что «энзелийская операция была предпринята по инициативе военного командования без распоряжения центральной власти и что о совершившихся в Энзели фактах Российское советское правительство было поставлено в известность лишь после того, как означенная операция была доведена до конца»[240]. Отметим, что определенное значение имели практически одновременно начавшиеся в Лондоне 27 мая 1920 года советско-английские переговоры, где советскую торговую делегацию представлял Леонид Красин. Тем самым советское внешнеполитическое ведомство выступало против продолжения гилянской операции. Более сложной была позиция партийного руководства, которое рассматривало различные варианты в зависимости от развития событий. Определенная поддержка Гилянской советской республике была оказана, но Орджоникидзе был возвращен на Кавказ. На наш взгляд, это не было негативной оценкой его действий, так как позднее Микоян здесь действовал еще более радикально. Это было решением, вызванным востребованностью Серго в связи с новым обострением ситуации на Северном Кавказе. Правда, гилянскому вопросу он по-прежнему уделял внимание. Так, в телеграмме Сталину из Владикавказа от 22 июня 1920 года он указывал: «В Персию посылаем мусульманские части. Уход англичан из Решта объясняется не столько революционным движением самих персов, сколько нашим приходом»[241].

Шифротелеграмма Г. К. Орджоникидзе Л. Д. Троцкому с описанием положения дел в Азербайджане и Персии

22 июня 1920

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 17. Д. 8. Л. 1–2]

В этот же день он более подробно информировал о положении дел в Персии и Троцкого: «…докладываю у Кучук хана никаких своих частей нет. В той части Персии занятой, где он находится, широкого активного революционного движения нет, есть только ненависть к англичанам. Уход англичан из Решта вызван нашим пребыванием в Энзели. Без нашей помощи на первое время трудно двинуть дело вперед. Посылать туда русские части ни под каким видом нецелесообразно. Сегодня отправляем мусульманские азербайджанские части, восемьсот штыков, одну сотню кавалерии, три горных орудия, один бронеавтомобиль. Формируем персидский полк»[242].

Орджоникидзе в этот период больше интересует процесс советизации Закавказья с упором на решающую роль в этом процессе уже советского Азербайджана. Так, в телеграмме от 19 июня на имя Чичерина он писал: «Азербайджан претендует на Карабах, Зангезур, Нахичеванский и Шаруро-Даралагезский уезд. В Карабахе и Зангезуре провозглашена Советская власть, и вышеупомянутые территории считают себя частью Азербайджанской советской республики. Нахичевань уже несколько месяцев в руках повстанцев-мусульман…»[243] Подобная позиция Орджоникидзе не встретила понимания сначала Чичерина, а затем и Политбюро. Дальнейшая советизация Закавказья, даже в пользу Азербайджана, была отвергнута.

7 июля Наркоматом иностранных дел была составлена «Инструкция Реввоенсовету Кавказского фронта», в которой прямо указывалось: «Следует безусловно воздерживаться от попыток вызывать восстание против правительства Грузии, Армении и Турции. Надо разъяснять тем элементам в этих республиках, которые стремятся к перевороту, что по общеполитическим соображениям ввиду как мировой конъюнктуры, так и нашего военного положения они не должны в настоящее время приступать к осуществлению своей цели… Так как наше военное положение не допускает занятия русскими частями Карабаха, Зангезурского уезда, Нахичевани, Джульфы, Шаруро и Даралагезского уезда, российские военные власти должны ограничиться занятием тех спорных между Арменией и Азербайджаном местностей, которые ими теперь заняты… с устранением вмешательства войск тех или других соседних республик, как и было уже постановлено российским правительством и передано советским властям на Кавказе…»[244] Впрочем, уже через несколько недель вопрос о советизации Армении вновь обсуждался в Политбюро. Другое дело, что реальные действия в этом направлении откладывались в связи с неоднозначным положением на Северном Кавказе.

Опасное положение на Кубани и сопредельных территориях было связано с десантированием сюда летом 1920 года из врангелевского Крыма нескольких белоказачьих отрядов. В этих условиях опять активизировались антибольшевистские отряды терского казачества. В организации отпора этим десантам летом 1920 года и подавлении восстаний терских казаков и был задействован Орджоникидзе.

Указанный период на Северном Кавказе характеризуется взаимным ожесточением и большим количеством жертв с обеих сторон. В Отрадненском районе указывалось на 12 человек, мобилизованных в «армию Хвостикова», большинство из которых впоследствии вернулось домой ранеными[245]. Вероятно, в данном документе имелись в виду войска белого генерала М. А. Фостикова[246] (так его называл и ряд советских деятелей), принимавшего со своим партизанским отрядом участие в военных операциях белых врангелевских войск летом — осенью 1920 года на Северном Кавказе, в том числе в районе Армавира. Очевидно, что в материалах комиссии не отразился реальный уровень репрессий в ходе действий генерала Фостикова. Между тем в архивах России имеются и более существенные примеры жертв населения от действий указанного генерала и ответных актах. Интерес с этой точки зрения представляет воспоминание 1933 года петроградского рабочего Третьякова о борьбе с бандами бело-зеленых на Северном Кавказе в 1920 году, находящееся в ЦГАИПД СПб. Особенно активно здесь действовали в указанный период, согласно воспоминанию, отряды как раз генерала М. А. Фостикова[247] (в документе опять-таки Хвостикова) в районе станицы Лабинской и Майкопа. Третьяков вспоминал, что «банды очень много уничтожили по станицам действительно преданных людей». В ответ на налеты бело-зеленых банд в Майкопском районе был впоследствии объявлен красный террор. «Белобандитских заложников расстреливали до 100 душ в ночь»[248]. Северный Кавказ в этот период захлестнула волна взаимного насилия.

Порою жесткие решения принимал и Орджоникидзе, хотя при этом он часто менял свое решение в пользу смягчения меры наказания. В этом отношении можно указать на следующую секретную телеграмму Серго от 25 июня 1920 года: «Екатеринодар. Лично расшифровать. Немедленно арестуйте Мерхелева, бывший организатор п-ва [в] Моздоке и Петровске. Его надо уничтожить»[249].

Однако, согласно воспоминаниям Б. А. Бабиной, расстрел не состоялся опять-таки по распоряжению Орджоникидзе: «В то же время в городской тюрьме сидел и наш товарищ эсер Володя Мерхелев с нелепым обвинением, будто он участвовал в расстреле 26 бакинских комиссаров. (Вообще, легенда о том, что в этом расстреле участвовали эсеры — неправда.) В это время донесся слух, что фронт объезжает Орджоникидзе и что его вагон стоит в Краснодаре. Мой муж посоветовал жене Мерхелева добиться свидания с Орджоникидзе, который довольно хорошо знал Володю по Баку. Пошли вместе и попали в вагон. Орджоникидзе выслушал Володину жену и тут же дал ей записку к начальнику тюрьмы с просьбой освободить Мерхелева, так как к расстрелу 26 бакинских комиссаров он не имел никакого отношения, и Орджоникидзе это точно знал. Володю тут же выпустили»[250].

Телеграмма Г. К. Орджоникидзе в Екатеринодар об аресте В. Мерхелева

25 июня 1920

[РГАСПИ. Ф. 85.

Оп. 1с. Д. 1]

Все лето для Орджоникидзе было наполнено борьбой с повстанческими отрядами на Северном Кавказе. Он не только руководил подавлением этого движения, но и сам лично выезжал на операции против повстанцев. Так А. У. Клочков вспоминал: «Второй раз я встретился с Григорием Константиновичем Орджоникидзе 20 июля 1920 г. на Кубани, во время боя под станицей Карданикской, находящейся в предгорьях Главного Кавказского хребта, недалеко от Эльбруса»[251]. Возможно, что указанная дата мемуаристом несколько смещена по времени, так как Орджоникидзе в рассматриваемый период был участником II конгресса Коминтерна в Петрограде[252].

Член Революционного военного совета Кавказского фронта Г. К. Орджоникидзе (2-й справа) идет вдоль вагонов агитпоезда «Советский Кавказ» с группой сотрудников поезда

1920

[РГАСПИ. Ф. 85. Д. 32. Л. 26]

Орджоникидзе был организационно задействован летом — осенью в борьбе с белыми десантами на Кубани, а также в подавлении казачьих выступлений в регионе. Об этом свидетельствует его августовско-сентябрьская переписка с Лениным, который неслучайно активно интересовался ситуацией на Северном Кавказе. Он беспокоился за Инессу Арманд, находившуюся в этот период в Кисловодске. Ранее, видя ухудшение здоровья Арманд, Ленин предложил ей, как вариант, поехать на Северный Кавказ к Серго Орджоникидзе. В письме к Инессе он писал: «Не могу ли я помочь Вам, устроив в санатории? Если не нравится в санатории, не поехать ли на юг? К Серго на Кавказ? Серго устроит отдых, солнце. Он там власть. Подумайте об этом. Крепко, крепко жму руку»[253]. Получив ее согласие, 8 августа 1920 года Ленин телеграфировал Орджоникидзе: «Т. Серго! Инесса Арманд выезжает сегодня. Прошу Вас не забыть Вашего обещания. Надо, чтобы Вы протелеграфировали в Кисловодск, дали распоряжение устроить ее и ее сына как следует и проследить исполнение. Без проверки исполнения ни черта не сделают. Ответьте мне, пожалуйста, письмом, а если можно, то и телеграммой: „Письмо получил, все сделаю, проверку поставлю правильно“. Очень прошу Вас, ввиду опасного положения на Кубани, установить связь с Инессой Арманд, чтобы ее и ее сына эвакуировали в случае необходимости вовремя на Петровск и Астрахань, или устроить (сын болен) в горах около Каспийского побережья и вообще принять все меры»[254].

Вопросы об Инессе Арманд и о повстанческой угрозе на Северном Кавказе и далее встречаются в переписке Ленина и Орджоникидзе. 20 августа он извещает Орджоникидзе: «Сегодня провели в Политбюро обязательный выезд Ваш в Ростов для ближайшего участия в ликвидации десантов на Кубани и Черноморье. Ускорьте и налягте на это изо всех сил, извещайте меня чаще. Замените себя в Баку кем-либо. Еще просьба не забыть обещание мне устроить на лечение выехавших 18 августа Инессу Арманд и ее больного сына, они верно уже в Ростове»[255]. 22 августа 1920 года Инесса Арманд с сыном Андреем приехала в особняк А. А. Тарасова «Карс» в Кисловодске. 3 сентября Ленин вновь обратился к Орджоникидзе, уточняя как ситуацию с бандитизмом в регионе, так и положение Арманд: «Прошу добавить побольше подробностей о ходе борьбы с бандитизмом и об устройстве Вами в Кисловодске тех советских работников, о коих я здесь Вам говорил лично»[256]. В письме от 9 сентября Ленина ему прямо указывал: «Быстрейшая и полная ликвидация всех банд и остатков белогвардейщины на Кавказе и Кубани — дело абсолютной общегосударственной важности. Осведомляйте меня чаще и точнее о положении дела»[257].

Ситуация вокруг города, как уже указывалось, была сложная. Большевик Г. Н. Котов вспоминал: «Все это время в Кисловодске политические условия были неблагоприятны для отдыха. Белогвардейские отряды были где-то близко, и по ночам часто объявлялись тревоги. Когда вокруг Кисловодска завязались настоящие бои, когда целыми днями корпуса санатория сотрясались от артиллерийских залпов, многие отдыхающие бежали. По распоряжению Серго Орджоникидзе за Инессой прислали транспорт, но она категорически заявила, что не поедет, пока не будут отправлены другие больные. Кончилось тем, что в санаторий прибыл лично член областного комитета ВКП(б) Назаров, который имел приказ об эвакуации Инессы. Он сказал: если товарищ Инесса не поедет добровольно, то он будет вынужден прибегнуть к помощи товарищей красноармейцев, дабы выполнить распоряжение о ее перемещении. И так товарищ Инесса, хоть и против своего желания, выехала из Кисловодска»[258]. Поездка длилась несколько дней. Вскоре после приезда в Нальчик, 24 сентября, Инесса Арманд умерла от сыпного тифа. Впоследствии по личному приглашению Серго старший сын Арманд Александр работал в ведомстве Орджоникидзе[259].

Между тем ситуация на Северном Кавказе продолжала оставаться противоречивой. Действия Орджоникидзе и его окружения уже летом вызвали ряд обвинений с переадресовкой их в Москву, что тоже отразилось в переписке Ленина и Орджоникидзе. 28 августа Орджоникидзе направляет Ленину в Кремль телеграмму: «Удивляюсь, что не назвали автора. Это или сознательный мерзавец, или бессознательный дурак. [В] Первом случае требую предать ревтрибуналу. Все ложь, и ложь тенденциозная. Прошу ответить. Орджоникидзе»[260].

В уже упомянутой ответной телеграмме от 2 сентября Владимир Ильич предлагал: «Получил Вашу телеграмму. Не стоит Вам возмущаться. Если сообщения икса ложны, напишите спокойно десять строк опровержения и пришлите мне письмом»[261]. Вскоре Орджоникидзе отправил более подробное, но с не меньшей обидой письмо: «Вл. Ильич! Иначе я поступить не мог. Факт присылки этих гаденьких инсинуаций говорит за то, что и Вы кое-чему поверили или по крайней мере решили проверить. В данном случае — лучшее средство Ревтрибунал. Не обижайтесь, Владимир Ильич, но иного разрешения вопроса я считаю для себя неприемлемым. М. б., надо было сделать больше, надо было временно до разбора дела в Ревтрибунале, отойти от работы, но острое положение на Кубани и вообще на Кавказе заставляет меня подавить в себе субъективные чувства и настроения, тем более что такое разрешение вопроса было бы на руку барону Врангелю, а быть может, и Вашему информатору. Орджоникидзе»[262].

Телеграмма Г. К. Орджоникидзе В. И. Ленину в Кремль

28 августа 1920

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 6с. Д. 15. Л. 1]

В этот же период Лениным в Баку на имя Орджоникидзе была отправлена следующая телеграмма: «Получил Ваше обиженное письмо. Вы рассматриваете напрасно обязательный для меня запрос как недоверие, но надеюсь, что Вы еще до личного свидания бросите неуместный тон обиды» (на машинописной копии документа есть приписка Орджоникидзе: «телеграмма была получена мной летом 1920 г.»)[263]. Отметим, что в Ленинском сборнике XXXIV[264] при публикации письма есть ссылка на приписку Орджоникидзе и датировка письма 3 июня 1920 года. При этом в примечании к документу говорится, что он печатается по копии письма с указанной припиской Орджоникидзе. Однако при просмотре данного документа выявляется, что хотя указанная приписка присутствует, но даты на нем нет. На наш взгляд, это ошибочная датировка авторов сборника. Отметим и другой момент: привязку к началу июня другого ленинского документа, возможно предшествовавшего данному ленинскому письму: «Товарищ Серго! Посылаю Вам доставленные мне сообщения. Верните их, пожалуйста, с Вашими пометками насчет фактов: что правда, что неправда. Горячитесь Вы, верно, здорово при случае? Надо бы Вам взять помощников, пожалуй, и направлять работу посистематичнее. Надеюсь, не обидитесь на мои замечания и ответите откровенно, что и как выправить и исправить думаете. Привет! Ваш Ленин»[265]. На наш взгляд, все эти письма датируются концом августа.

Письмо Г. К. Орджоникидзе В. И. Ленину

1920

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 6с. Д. 15. Л. 3]

Переписка не позволяет определить сигнализировавшего в Москву автора. Это мог быть представитель какого-либо местного госоргана (например, неоднозначными были взаимоотношения Орджоникидзе и местных представителей ЧК, которых он пытался подчинить Кавбюро) или какой-нибудь партийный деятель. В этом отношении интерес представляет докладная записка полномочного представителя ВЧК по Северному Кавказу К. И. Ландера в ЦК РКП(б) о современном положении на Северном Кавказе. Формально она датируется 11 февраля 1922 года, что видно из пометки на первом листе документа: «Вх. ЦК № 2135/с. 11.11.–22 г.». Однако, возможно, арабские цифры 11 перепутаны с римскими II. При этом речь в документе идет о различных событиях ранней осени 1920 года без упоминания, например, образования Горской республики. Ландер указывал: «При наступлении банд генерала Хвостикова на Кубань и Терскую область особенно сильно проявились все недостатки местной советской и партийной работы, являющиеся, по моему убеждению, главной причиной тех внутренних осложнений, которые мы там сейчас переживаем и способствующих успеху наших внешних врагов… Банды генерала Хвостикова, полковника Ларионова и других не уничтожены, а отступили в горы, в Терскую область (Теберду), где у них имеются два военных штаба и один политический центр — Комитет спасения». Виновными он считал Орджоникидзе и его окружение. Обещания горцам, в том числе в отношении земельного вопроса, по словам автора записки, не были выполнены. Особенно недопустимым он считал поведение терского облисполкома во главе с Квиркелией, в том числе по отношению к местной ЧК, которой тот запрещал аресты местных националистов. Далее он указывал: «Вся эта политика, в частности, действия Квирикелии [так в документе. — И. Р.], Калмыкова и других, находит защиту и поддержку со стороны тов. Орджоникидзе и Кавбюро». И как итог он предлагал: «…полагаю необходимым отзыв тт. Орджоникидзе, Квирикелии, Калмыкова и всей группы окружающих их работников, за исключением тех, кои будут подлежать суду и аресту (агенты Грузии и Антанты, занимающие более или менее ответственные посты)»[266]. Очевидно, что претензии имели ведомственный характер и относились как раз к периоду конца августа — начала осени 1920 года. Существует вариант, что как раз Ландер и был в августе 1920 года тем анонимным критиком, который упомянут в переписке Ленина и Орджоникидзе.

Подобные заявления, упреки в нерешительности, обвинения в компромиссе с представителями местных национальностей оказывали свое влияние на политику в регионе. Вместо постепенного решения проблем осенью намечается переход к более радикальной политике. Правда, это происходит не сразу, очевидно, что ранней осенью Орджоникидзе все же убедил Ленина в правильности своей линии.

В рассматриваемый период Орджоникидзе уже находился в Армавире. «По его указанию была создана ударная Левофланговая группа IX армии в составе 12-й, 14-й, 34-й дивизий. Эта группа войск, наступая по фронту от Баталпашинского до Майкопского отдела, стала громить банды Хвостикова, Крымшамхалова, Крыжановского и других. Одновременно части IX армии под руководством Г. К. Орджоникидзе стали теснить войска Улагая, не сумевшего, как он рассчитывал, мобилизовать казаков, которые отказались поддерживать белогвардейцев»[267]. Позднее Орджоникидзе переехал во Владикавказ.

В этот же период окончательно был решен вопрос о судьбе Гилянской советской республики. 20 сентября в Москве состоялось заседание Политбюро, где обсуждалась ситуация с Ираном. По поручению Политбюро Сталин выехал в Баку, где после ознакомления ситуации отстранил от руководства Иранской компартией А. Султан-Заде и заменил его на Хейдар-хана Аму-оглы. «24 сентября 1920 г. Орджоникидзе по прямому проводу запрашивает из Баку, можно ли послать миноносец в Энзели (Персия). Ленин кладет резолюцию: „запрашиваю Троцкого и Крестинского“»[268]. Однако вскоре вопрос был решен. На основании доклада Сталина 27 ноября Политбюро приняло решение об отказе в военной поддержке Гиляна. Позднее в одной из октябрьских телеграмм Сталину Орджоникидзе, учитывая реальное положение дел, сообщал: «Персии никакой революции нет. Или оккупация или уход»[269]. Выбран был уход. Более важным в этот период являлось стабильное внешнее и внутреннее положения Советской республики.

Стабилизация ситуации на Северном Кавказе была достигнута рядом жестких мер. В середине октября 1920 года начался мятеж на Сунженской линии, опять-таки с большими жертвами среди мирного населения, сочувствовавшего советской власти. Однако он быстро был подавлен как при помощи военных мер, так и путем переселения ряда казачьих станиц. Последнее действие предусматривалось еще до восстания. Теперь это применялось в массовом порядке.

Здесь можно упомянуть и жесткий приказ члена РВС Кавказского фронта Орджоникидзе по Кавказской трудовой армии от 23 октября: «…первое — стан. Калиновскую сжечь; второе — стан. Ермоловская, Закан-Юртовская, Самашкинская, Михайловская — отдать беднейшему безземельному населению и в первую очередь всегда бывшим преданным Соввласти нагорным чеченцам, для чего все мужское население вышеозначенных станиц от 18 до 50 лет погрузить в эшелоны и под конвоем отправить на Север для тяжелых принудительных работ; стариков, женщин и детей выселить из станиц, разрешив им переселиться в хутора или станицы на Север; лошадей, коров, овец и прочий скот, а также пригодное для военцели имущество передать Кавтрудармии, ее соответствующим органам, причем лошадей распределить по указаниям Штаба фронт»[270].

Большие жертвы среди советских работников и сочувствовавших большевистской власти лиц было общим явлением на Северном Кавказе. В ответ также принимались жесткие меры. Сталин, проезжавший через указанный район в этот период, в телеграмме в ЦК РКП(б) Ленину от 26 октября писал: «Несколько казачьих станиц наказали примерно. В восстаниях участвовали главным образом терские казаки и незначительная часть осетинских офицеров и кабардинских князей»[271]. 30 октября он же из Владикавказа информировал Ленина: «Выселено в военном порядке пять станиц. Недавнее восстание казаков дало подходящий повод и облегчило выселение; земля поступила в распоряжение чеченцев. Положение на Северном Кавказе можно считать несомненно устойчивым»[272].

Сам процесс депортации станиц занял более месяца. Укажем в этом отношении на более позднюю телеграмму к Орджоникидзе командарма Кавказской трудовой армии И. В. Косиора от 13 ноября 1920 года о выселении терского казачества[273]. В результате были выселены около 22 тыс. казаков и членов их семей, они направлялись как в станицы Моздокского округа и Теречной линии, так и на принудительные работы в Архангельскую и Бакинскую губернии, в Донецкий бассейн. Подобные действия были итогом не только сунженского выступления, но и прежних конфликтов терского казачества и горских народов.

Характерно совпадение вышеописанных осенних событий с созданием Горской республики, процесс формирования которой начался также осенью. «В сентябре 1920 г. Г. К. Орджоникидзе сообщал в Кавбюро ЦК РКП(б), что во Владикавказе им было устроено совещание всех национальных исполкомов, облисполкомов и парткомов для выяснения их отношения к автономии горцев. После длительного обсуждения автономия была отвергнута 18 голосами при 4 воздержавшихся. Многие руководящие работники Терской области считали, что „провозглашение горской автономии открывает двери для контрреволюции, для противников советского строя“. Советская автономия горцев была проведена в жизнь после обстоятельных разъяснений партийного начальства — И. В. Сталина, Г. К. Орджоникидзе, С. М. Кирова, находившихся в то время на Северном Кавказе по поручению ЦК РКП(б). Г. К. Орджоникидзе отмечал, что „пришлось повести борьбу с некоторыми (колонизаторскими) поползновениями некоторых коммунистов. Это зло удалось скоро искоренить, и наша работа завершилась организацией Горской и Дагестанской автономных Советских республик“»[274].

В действительности Серго в этот период пришлось выдержать бой не только с противниками создания автономии, но и с рядом представителей чеченского народа, ключевого для проекта автономии. Конфликт имел место еще со съезда народов Востока, после которого ряд чеченских делегатов подготовили совместный доклад, посвященный анализу ситуации в регионе. В нем критиковались местные и региональные власти. Впоследствии этот доклад был направлен Ленину. «Такая самодеятельность чеченских делегатов возмутила Г. Орджоникидзе, главного куратора Северного Кавказа, лично Лениным наделенного широкими полномочиями на Юге России. Он воспринял их действия как покушение на свою монополию в кавказских вопросах. Об этом свидетельствуют гневные поручения, данные им руководителю Терской области Квиркелия в ходе телеграфных переговоров, состоявшихся 12 октября, т. е. через два-три дня после отправки указанных документов. „Горские делегаты в Москве ерундят“, — возмущался Г. Орджоникидзе. Поэтому он просил Терский областной комитет партии и окружные органы власти, в частности Чеченский Исполком в лице Т. Эльдарханова, известить В. И. Ленина и Г. В. Чичерина о том, что авторы письменных обращений и докладных записок не были уполномочены делать какие-либо заявления от имени целых народов, представлять их на встречах с официальными лицами. Более того, Орджоникидзе даже настоятельно рекомендовал собрать и отправить телеграфно в Москву информацию, желательно нелицеприятно характеризующую Джу Акаева и Тоусултана Берсанова [делегатов, оправивших письмо Ленину с указанным докладом. — И. Р.]»[275].

Данный доклад и вопрос о создании кавказской автономии обсуждался 13–14 октября в Москве, в том числе на Политбюро, где было принято решение об ускорении этого процесса. 21 октября 1920 года Сталин прибыл во Владикавказ. В 10 часов утра 27 октября здесь начала работу краевая конференция, где с торжественным докладом о политической ситуации в республике выступил Сталин[276]. Одним из вопросов было сообщение Кирова по поводу доклада Вадима в ЦК[277]. Он «у делегатов совещания вызвал большое негодование и возмущение и совещание даже послало телеграмму В. И. Ленину об исключении Вадима из партии и предании его суду»[278]. Сам Орджоникидзе на совещании выступил с докладом «О политическом положении Северного Кавказа». Одним из решений, принятых по докладу Орджоникидзе, был пункт о создании Горской республики[279]. Совещание закончило свою работу 29 октября. В этот же день Сталин из Владикавказа отправил телеграмма Ленину: «Так называемый доклад Вадима из Особотдела о работе Орджоникидзе на Кавказе выявил бурю негодования среди наиболее ценных и незаменимых работников Кавказа. Данные, мною проверенные на месте, вскрыли недопустимую клевету со стороны Вадима и его информаторов. Кавбюро посылает Вам свой протест и требование суда над Вадимом. Я не считал тактичным вмешиваться в это дело здесь, на Кавказе, но должен заявить, что мнение Кавбюро по этому вопросу разделяю целиком. Несомненно, что Вадим не должен оставаться в Особотделе и должен быть предан партийному суду»[280]. Отметим и критику Сталиным местных ЧК: «…эти органы стоят над партийными организациями», а «последние принижены, деморализованы систематической слежкой агентов Особотдела над старыми партийными, даже над Орджоникидзе… нужно внушить В. Ч. К. и его органам, что диктатура агентов ЧЕКА над партийными организациями и старыми работниками партии — недопустима, бессмысленна, нужна генеральная чистка органов чека». Его отправной посыл: «…одно из основных зол на Севкавказе — неслыханные безобразия, творимые органами В. Ч. К.»[281].

30 октября Сталин выехал в Баку. 1 ноября он отправил по прямому проводу записку Г. К. Орджоникидзе с сообщением решения ЦК РКП(б) об освобождении Азербайджана от заготовки хлеба и об оставлении Орджоникидзе в Баку заместителем Сталина и представителем правительства в Азревкоме[282]. Конфликт был исчерпан, полномочия Орджоникидзе вновь были подтверждены.

6 ноября Сталин уже выступал на заседании Бакинского Совета о положении в Азербайджане за три года советской власти[283]. 12 ноября произнес речь в Темир-хан-шура (сейчас г. Буйнакс) о провозглашении автономии Дагестана.

17 ноября в торжественной обстановке в помещении Владикавказского театра открылся съезд народов Терской области, на котором выступили Сталин, Орджоникидзе и другие советские деятели. Съезд одобрил провозглашение Горской республики. Разрешилась и проблема с заявлением Вадима. 27 ноября Сталин по прямому проводу отправил записку Орджоникидзе с сообщением о скором окончании дела Вадима (Лукашина)[284]. Наступало время для решения отложенных внешнеполитических задач.

20 января 1921 года ВЦИК РСФСР принял декрет «Об Автономной Горской Советской Социалистической Республике»[285]. Как позднее объяснял Орджоникидзе, государственное устройство Горской АССР есть «некая копия Закавказской Федерации, только с той разницей, что Закавказский СНК имеет преимущество перед союзным Советом, поскольку республики все-таки называются независимыми, и у них больше прав. Мы же тут думаем создать Союз автономных областей»[286].

Большая заслуга в становлении и развитии Горской республики принадлежала Орджоникидзе, который и ранее курировал национальную политику на Северном Кавказе. Особо теплые отношения у него сложились с ингушским народом. «Когда на съезде представителей ингушского народа[287] Серго Орджоникидзе провозгласил независимую Горскую республику, с ответным словом от всех трудящихся ингушского народа выступил почетный старик Санд и сказал: „Ты ясный сокол. Для твоих крыльев этой земли мало. Когда контрреволюция будет подавлена, тогда широко развернуться твои соколиные крылья“»[288].

1 сентября 1920 года в Баку был созван Первый съезд народов Востока, инициатором и участником которого был Г. Е. Зиновьев. Ему помогал ряд других видных большевиков. «Основную организационную работу по подготовке съезда вел Серго Орджоникидзе вместе с Еленой Стасовой[289]. Я также был в курсе всех вопросов, так как входил в состав Организационного бюро», — вспоминал А. И. Микоян[290]. Добавим к списку организаторов съезда и председателя СНК Азербайджана Наримана Нариманова, который в качестве главы первой советской республики Востока открыл заседания съезда. Отметим по-прежнему доверительные отношения Зиновьева и Орджоникидзе.

На съезд прибыл 1891 делегат, в том числе 1273 коммуниста. Больше всего участников прибыло из Турции (в том числе младотурок Энвер-паша[291]), Ирана и Армении, на съезде были также представители Индии, Китая, Вьетнама (в том числе Хо Ши Мин), Центрально-Азиатских стран и т. д. В состав российской делегации вошли многочисленные представители кавказских и среднеазиатских народов, среди которых более 80 представителей Чечни.

Среди прочего на съезде и вскоре после него обсуждались вопросы последующей советизации Закавказья. Е. Д. Стасова в мемуарах отмечала: «Вспоминаю подготовку съезда народов Востока, потом приезд товарищей из Грузии и Армении. Особенно приезд грузинских товарищей к Серго, они все его спрашивали: „Когда ты нас большевизируешь?“, так как у них была меньшевистская республика»[292]. Важным моментом съезда стала попытка использовать идеи ислама. Представленный на съезде «Проект шариата», трактовал 15 законов шариата как непротиворечащие коммунистической доктрине.

Осенние события на Северном Кавказе временно сняли задачу советизации Закавказья, но позднее ситуация быстро менялась в пользу возобновления этого процесса.

Армения в этот период уже потерпела военное поражение от Турции. В этих условиях Орджоникидзе взял на себя инициативу решения советизации Армении силовыми методами. Кавказское бюро оперативно формирует Ревком Армении во главе с С. Касьяном. 29 ноября происходит инициированное советскими бакинскими властями восстание в северных районах Армении. В Делижанском и Каравансараевском районах была провозглашена советская власть. На территорию Армении незамедлительно вступила 11-я Красная армия, продвигаясь в сторону Еревана. Власть в столице Армении перешла в руки левых дашнаков во главе с генералом Дро. 2 декабря им было подписано ереванское соглашение, согласно которому обеспечивался мирный переход власти. Было также принято решение о формировании Военно-революционного комитета из 5 коммунистов и 2 левых дашнаков. 4 декабря в Ереван вошли первые подразделения 11-й армии. Советизация отчасти решала проблему армяно-турецких отношений. Также урегулировались территориальные споры между Арменией и Азербайджаном. Нариман Нариманов торжественно объявил, что «отныне Зангезур и Нахичевань являются неотъемлемой частью Советской Армении. Армянам Нагорного Карабаха представляется право самоопределиться»[293].

22–29 декабря 1920 года Орджоникидзе принимал участие в работе VIII Всероссийского съезда Советов, где был избран членом ВЦИК.

На съезде был одобрен народно-хозяйственный план Государственной электрификации России (ГОЭЛРО), целью которого было создание единой энергетической сети РСФСР, принят Земельный кодекс РСФСР. Впоследствии Орджоникидзе будет причастен к строительству первых советских электростанций в Закавказье.

Во время съезда он, как и многие другие депутаты, проживал в гостинице «Националь». С собой он привез ряд подарков для друзей-товарищей. Например, от имени бакинских рабочих он передал С. М. Буденному два кавказских кинжала и два пояса к ним с орнаментом. И это не случайно, так как у него с Буденным в 1919–1920 годах сложились дружеские взаимоотношения.

Билет члена ВЦИК РСФСР Г. К. Орджоникидзе № 174

19 мая 1921

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 1. Д. 39. Л. 1–2. Подлинник. Подпись — автограф председателя ВЦИК М. И. Калинина]

После окончания съезда Орджоникидзе вновь уезжает в Закавказье. Формально на VIII Всероссийском съезде Советов было заявлено об окончании Гражданской войны. Действительно в 1920 году Белое движение потерпело практически окончательное поражение: Колчак был расстрелян, Врангель эвакуировался из Крыма. Кроме Дальнего Востока, где утверждению советской власти мешала Япония, только на национальных окраинах Российской империи еще имело место политическое и военное противостояние.

Одним из таких мест продолжала оставаться Грузия, ранее претендовавшая на Сочинский округ и ряд других российских территорий. Троцкий вспоминал: «Меньшевистская Грузия не могла держаться. Это для всех было одинаково ясно. Однако о моменте и методах советизации единогласия не было. Я стоял за известный подготовительный период работы внутри Грузии, чтоб развить восстание и прийти к нему на помощь. Я считал, что после мира с Польшей и разгрома Врангеля непосредственной опасности со стороны Грузии нет и развязку можно отложить. Орджоникидзе при поддержке Сталина настаивал на немедленном вторжении Красной армии в Грузию, где восстание будто бы назрело. Ленин склонялся на сторону двух грузинских членов ЦК. Вопрос в Политбюро был решен 14 февраля 1921 г., когда я находился на Урале»[294].

Действительно, начало 1921 года знаменовалось для Орджоникидзе участием в советизации родной для него Грузии. Информация, которую он получал, в том числе от военного атташе В. В. Сытина, убеждала его в успешном решении данного вопроса[295]. 16 февраля Ревком Грузии во главе с председателем Филипом Махарадзе провозгласил Грузинскую советскую республику и обратился с просьбой о военной помощи к правительству РСФСР. В этот же день красные части перешли советско-грузинскую границу.

Интересный эпизод об этом наступлении рассказал Ю. Н. Флаксерману инженер В. А. Чичинадзе, по словам которого, отступавшие грузинские войска взорвали железнодорожный мост через реку, что грозило замедлить наступление и, возможно, даже его сорвать[296]. Молодой Чичинадзе явился к Серго и указал ему, что саперы неправильно ведут работу по поднятию упавшей в реку фермы, что он принимал участие в сооружении моста и знает, как его быстро отремонтировать за три дня. Орджоникидзе согласился, но предупредил, что если мост не будет построен в указанный срок, то Чичинадзе будет расстрелян. Работа была выполнена в обещанный срок, и наступление было продолжено. Виссарион Алексеевич Чичинадзе с тех пор пользовался неизменной поддержкой Серго[297]. На момент смерти Орджоникидзе он был главным инженером Гидроэлектропроекта[298].

Орджоникидзе не присутствовал на Х съезде РКП(б), который проходил в Москве с 8 по 16 марта 1921 года, так как был занят грузинскими делами и находился в это время в Закавказье, непосредственно подготавливая, а позднее осуществляя советизацию Грузии. С этой задачей он справился. Троцкий указывал: «Военная интервенция прошла вполне успешно и не вызвала международных осложнений, если не считать неистовой кампании буржуазной печати и Второго Интернационала. Но все же способ советизации Грузии имел огромное значение в ближайшие годы. В районах, где трудящиеся массы до переворота успевали в большинстве своем перейти к большевизму, они воспринимали дальнейшие трудности и бедствия, как связанные с их собственным делом. Наоборот, в тех более отсталых районах, где советизация была делом армии, трудящиеся массы воспринимали дальнейшие лишения как результат внесенного извне режима»[299].

Первый секретарь Закавказского крайкома РКП(б) Г. К. Орджоникидзе (сидит 3-й слева) среди членов президиума I съезда Коммунистической партии Грузии. Саша Гегечкори (слева), Филипп Махарадзе (справа). Стоит 3-й справа — член ЦК КП(б) Грузии М. Г. Цхакая

Февраль 1922

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 32]

В ночь на 25 февраля 1921 года 11-я армия под командованием А. И. Геккера вошла в Тифлис. В этот же день Орджоникидзе телеграфировал в Москву Ленину и Сталину: «Над Тифлисом реет Красное знамя Советской власти. Да Здравствует Советская Грузия!»[300] Это событие практически совпало с первым награждением Орджоникидзе орденом Красного Знамени Азербайджанской ССР. Боевую награду он получил за советизацию Азербайджана, но возможно, ему было ближе другое событие этого дня: победа советской власти в Грузии. Именно она станет вскоре местом пребывания Серго.

28 марта Орджоникидзе назначается представителем РСФСР в Грузии. Однако еще некоторое время он находится в Баку, подготавливая свой переезд в Тифлис. Именно сюда была направлена телеграмма Сталина от 16 апреля с сообщением о сроках очередного созыва пленума ЦК РКП(б), одобрении решения об объединении железных дорог и внешней торговли закавказских республик, необходимости создания объединенного хозяйственного органа, симптомах усиления национализма в Баку[301].

18 мая Орджоникидзе участвовал в заседании Политбюро, в частности в рассмотрении двух вопросов. Во-первых, в обсуждении торгового договора с закавказскими республиками. В результате была сформирована комиссия (Сталин, Войков и Ленин) для выработки указанного договора. Войкову и Орджоникидзе было поручено представить этим же вечером проекты договоров с закавказскими республиками. Во-вторых, Орджоникидзе дал критическую характеристику положения дел в персидском Гиляне. Результатом стало формирование еще одной комиссии в составе С. С. Каменева, Г. В. Чичерина и Орджоникидзе, которой было поручено разработать с политической, дипломатической и стратегической точки зрения вопросы о возможности немедленного отвода войск из Энзели и Решта и реальной гарантии того, что англичане не смогут занять этих пунктов[302].

Постановлением ВЦИК от 19 мая 1921 года Орджоникидзе был награжден орденом Красного Знамени[303]. Это был его второй орден. Известный художник, бывший «мирискусстник» Е. Е. Лансере (1875–1946)[304] в феврале 1923 года напишет портрет Серго с указанным орденом Красного Знамени на груди. Сейчас этот портрет находится в коллекции Государственной Третьяковской галереи.

Однако вернемся к событиям 1921 года. 26–28 мая Серго участвует в работе X Всероссийской конференции РКП(б), которая уточняла положения вводимой в 1921 году новой экономической политики (нэп). Именно здесь Ленин провозгласил, что нэп — это всерьез и надолго.

Для Орджоникидзе было важно принять участие в этой конференции, так как ранее он пропустил X партийный съезд. На конференции Орджоникидзе голосовал за ленинские предложения. В частности, он поддержал точку зрения Ленина по поводу принципов взаимоотношений профсоюзов и советского государства. Отметим, что этому же курсу следовал и ближайший друг Серго — Сталин, который в этот период проявил себя как один из последовательных сторонников нэпа[305]. Политических разногласий между ними не было.

Конференция заслушала доклад В. М. Молотова о заседании коммунистической фракции IV съезда профсоюзов 17–25 мая и дополнительную информацию по этому вопросу В. И. Ленина. Владимир Ильич подверг резкой критике антипартийные действия профсоюзного руководства (М. П. Томского). При этом наиболее жесткая критика Томского была со стороны Г. Е. Зиновьева, что впоследствии им помнилось[306]. Появление резолюции было связано с развернувшейся в 1920 — начале 1921 года дискуссией о профсоюзах. В ходе предыдущей дискуссии было высказано несколько точек зрения на их роль в советском государстве. Первая точка зрения была представлена «рабочей оппозицией» и наиболее полно изложена в одноименной брошюре А. И. Коллонтай. В ней предлагалось передать управление всем народным хозяйством «всероссийскому съезду производителей», объединенных в профсоюзы. Управление отдельными отраслями промышленности должно было быть сосредоточено в соответствующих профессиональных союзах. Последним предоставлялось право избирать все органы управления. На Х съезде «рабочая оппозиция» насчитывала 45 делегатов и продолжала отстаивать свои взгляды. Однако съезд их осудил. Те из членов оппозиции, кто не прекратил свою деятельность, спустя год, на XI съезде РКП(б), были исключены из партии. Вторая точка зрения, представленная Л. Д. Троцким и его сторонниками, заключалась в администрировании профсоюзов, включении их в госаппарат. Ленин выступил против обеих точек зрения, считая профсоюзы и не частью госаппарата, и не контролирующим органом над госаппаратом.

По окончании конференции Григорий Константинович отбыл на Кавказ. Летом 1921 года Сталин и Орджоникидзе вновь там встретились. В июле Сталин значительную часть своего отпуска провел с Серго, в том числе в Тифлисе. 2 июля Орджоникидзе телеграфировал Ленину, где указал, что Сталин вместе с ним приехал в Тифлис[307]. Свидетельством их дружбы был и оставленный Сталиным автограф на обороте своей фотографии за столом в квартире Орджоникидзе: «На память другу моему. От Сталина. Тифлис. 1921 г. лето. В квартире Г. К. Орджоникидзе по Ртищевской ул. (теперь ул. Махарадзе)»[308]. В Тифлисе Сталин принял участие в работе пленума Кавбюро ЦК РКП(б) с представителями местных партийных и профессиональных организаций (2–7 июля 1921 года). Попытки Серго Орджоникидзе привлечь Сталина к местным делам не остались не замеченными в Москве. Неслучайна поэтому телеграмма Ленина Орджоникидзе от 4 июля: «Удивлен, что вы отрываете Сталина от отдыха. Сталину надо бы еще отдохнуть не меньше 4 или 6 недель. Возьмите письменное заключение хороших врачей»[309]. Но и без этого указания Орджоникидзе помогал Сталину в вопросах его лечения. Об этом 17 июля Серго телеграфировал Ленину[310].

В октябре Серго вновь в Москве. Очевидным представляется тот факт, что он по-прежнему пользуется доверием Ленина, а не только Сталина. Поэтому его задействуют в этот период при решении спорных вопросов в партии, в том числе во время конфликта между Г. Е. Зиновьевым и секретарем Петроградского исполкома Н. П. Комаровым при поддержке последнего секретарем губкома партии Н. А. Углановым. Конфликт перешел в открытую фазу в начале осени. На попытки обвинения в партийном уклоне со стороны Зиновьева Комаров на собрании партактива 19 сентября 1921 года прямо указывал: «…если вы ищете ошибки, товарищ Зиновьев, то ваша обязанность построить орган [Петросовет], как следует, а я вам скажу прямо, что любой председатель захудалого губисполкома лучше знает свои отделы, чем вы. Вы говорите, что губком занимался мелочами, почему вы не сказали… раньше, какими мелочами он занимался! Мы хотим, чтобы какое бы влияние вообще ни имел партийный работник, чтобы он считался с организацией»[311]. Несмотря на выступление Зиновьева на партактиве, он получил меньше голосов, чем Угланов. За резолюцию Зиновьева проголосовали 300–400 человек, за резолюцию Угланова 1300–1400 из 1700 делегатов[312]. После незамедлительно последовавшего обращения в Москву Зиновьева для разбирательства дела была образована комиссия в составе Сталина, Молотова, Ленина. При этом Ленин указывал, что обвинения Комарова в партийном уклоне не соответствует истине, в предшествующий период он поддержал Ленина в дискуссии о профсоюзах.

Позднее, на заседании 10 октября, был рассмотрен вопрос о выезде Г. К. Орджоникидзе в Петроград на 2–3 дня вместе с Л. Б. Каменевым и П. А. Залуцким. В постановлении говорилось: «Решено откомандировать тт. Каменева, Залуцкого и Орджоникидзе в Петроград для наблюдения за исполнением утвержденных Политбюро решений комиссии Молотова, Сталина и Ленина, и для содействия в устранении всяких следов фракционности»[313]. Однако поездка в Петроград состоялась не сразу, Орджоникидзе принимал участие в заседаниях Политбюро 14–15 октября[314]. Конфликт был улажен позднее компромиссным решением — отзывом в Москву как Угланова, так и сторонника Зиновьева М. М. Харитонова[315].

В конце декабря Серго вновь в Москве. 19–22 декабря он принимает участие в работе XI Всероссийской конференции РКП(б). Конференция подвела итоги нэпа в 1921 году и рассмотрела задачи в области восстановления народного хозяйства. Гражданская война уходила в прошлое, и перед страной ставились новые экономические и политические задачи.

Вскоре состоялась и другая поездка Серго, на этот раз в Донбасс, опять-таки для решения конфликтной ситуации, но теперь в отношении Г. Л. Пятакова, с ноября 1920 по декабрь 1921 года руководителя Центрального правления каменно-угольной и сланцевой промышленности (ЦПКП). Ситуация была неоднозначной. С одной стороны, Пятакову удалось наладить работу крупных шахт, однако при этом у него произошел конфликт с Кимкой (Комиссия по использованию мелких копей), а также с рядом партийных деятелей [например, с председателем ЦК союза горнорабочих Артемом (Сергеевым)], которые были недовольны его военно-бюрократическими методами и излишним администрированием. Подозревали Пятакова и в поддержке Троцкого в состоявшейся ранее дискуссии о профсоюзах.

Письмо Г. К. Орджоникидзе в Политбюро ЦК РКП(б) с отчетом о поездке в Донбасс для разрешения конфликта между правлением каменноугольной промышленности и Донецким губпарткомом

10 января 1922

[РГАСПИ. Ф. 5.

Оп. 2. Д. 105. Л. 6–7. Машинописная копия]

22 декабря решением Политбюро Пятаков был освобожден от должности председателя ЦПКП и заменен В. Я. Чубарем. Указанное решение было подтверждено пленумом ЦК 28 декабря, который предложил командировать на Украину Г. К. Орджоникидзе[316]. Как указывал позднее В. И. Ленин: «Кончилось тем, что на Украине был партийный съезд[317], — я не знаю, что там вышло, было всяческое. Я справлялся у украинских товарищей, и тов. Орджоникидзе я просил специально, а также и ЦК поручил поехать и посмотреть, что там было. Видимо, там была интрига и всяческая каша, и Истпарт не разберется даже и через 10 лет, если этим займется»[318]. «Г. Орджоникидзе, направленный в Донбасс ЦК РКП(б) в конце декабря 1921 года, высоко оценил деятельность Г. Пятакова и ЦПКП. Это отраслевое учреждение, — писал Г. Орджоникидзе в Политбюро ЦК РКП(б), — является редким исключением среди советских и хозяйственных органов, выделяясь своей дисциплиной, порядком, точным и скорым выполнением своих обязанностей. Руководящая группа работников ЦПКП подобрана очень удачно. Работа, проведенная ЦПКП, — колоссальна»[319]. Впрочем, он отмечал и недостатки деятельности Пятакова на этом посту. Существовал определенный конфликт между Г. Пятаковым и председателем Донецкого губисполкома и Губэкономсовета М. Рухимовичем (они будут заместителями Орджоникидзе в «промышленный период» его деятельности). Рухимович обращал внимание на характерные для Пятакова методы управления: «Товарищ Пятаков со своими пятаковцами стал вести себя как завоеватель среди папуасов, где все и вся должно было беспрекословно подчиняться…»[320] «Г. Орджоникидзе, разбираясь в причинах разногласий между Г. Пятаковым и М. Рухимовичем, в начале января 1922 года писал: „Наши украинские товарищи, убедившись, что Пятаков собрал вокруг себя всех троцкистов и поставил перед собой задачу овладеть Донецкой организацией [КП(б)У. — В. С.], повели против Пятакова жестокую борьбу, решив выбить Пятакова из Донбасса“. Однако в справедливости предположения, что пятаковцы — это троцкисты, фракционеры, Серго сомневался: „Троцкий не молчал бы так, если бы в его руках был Донбасс“»[321].

Питерский и донбасский партийные конфликты, задействованость в их урегулировании Серго в дальнейшем послужат основой для привлечения Орджоникидзе в партийные контрольные органы.

Необходимо сразу отметить, что дискуссия вокруг принципов создания СССР проходила в обстановке внутриполитического кризиса 1922 года, когда были важны как доводы чисто государственного порядка, так и моменты, связанные с политической позицией ключевых деятелей партии: И. В. Сталина, В. И. Ленина, Л. Д. Троцкого, Л. Б. Каменева, Г. Е. Зиновьева, Г. К. Орджоникидзе. Так, принципы создания СССР в изложении Ленина и Сталина имели различное восприятие лидерами партии в зависимости от понимания ими основ внешней политики (идея мировой революции или построения социализма в отдельной стране), внутренней политики (вопрос об автономиях первого и второго уровня) и т. д. При этом следует учитывать как опыт межреспубликанской (союзной) деятельности в период до создания СССР, так и опыт национального строительства в период уже после создания СССР. Последний опыт указывает на дискуссионность прежних предположений об оптимальном устройстве СССР.

Первоначальный проект предусматривал вхождение союзных советских республик в состав РСФСР. Это был августовский проект конституционной комиссии под председательством В. В. Куйбышева, в которой преобладали сторонники Сталина.

Отметим существование в 1922 году весомых доводов в пользу автономизации республик.

Так имелся опыт временного союзного государственного строительства в период Гражданской войны.

Еще 1 июня 1919 года было принято «Постановление ВЦИК о военном союзе советских республик России, Украины, Латвии, Литвы и Белоруссии»: «Военный союз всех упомянутых советских социалистических республик должен быть первым ответом на наступление общих врагов. Поэтому, стоя вполне на почве признания независимости, свободы и самоуправления трудящихся масс Украины, Латвии, Литвы, Белоруссии и Крыма и исходя как из резолюции Украинского Центрального Исполнительного Комитета, принятой на заседании 18 мая 1919 года, так и предложения советских правительств Латвии, Литвы и Белоруссии, Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет признает необходимым провести тесное объединение

1) военной организации и военного командования,

2) советов народного хозяйства,

3) железнодорожного управления и хозяйства,

4) финансов и

5) комиссариатов труда советских социалистических республик России, Украины, Латвии, Литвы, Белоруссии и Крыма, с тем чтобы руководство указанными отраслями народной жизни было сосредоточено в руках единых коллегий. Объединение должно быть проведено путем соглашения с Центральными Исполнительными Комитетами и Советами Народных Комиссаров указанных советских республик»[322].

В этот же день была создана комиссия по координации военно-экономических действий советских республик во главе с Л. Б. Каменевым. Речь шла о формах объединения, в том числе о подчинении РСФСР республиканских наркоматов: «Директива ЦК РКП(б): предписывает утвердить наркомов РСФСР союзными наркомами, а наркомов Украины их уполномоченными»[323].

При ВЦИК была создана специальная комиссия во главе с Л. Б. Каменевым, в которую также вошли Н. Н. Крестинский, Х. Г. Раковский, Д. И. Курский. Комиссия должна была рассмотреть возможности вхождения национальных республик в состав РСФСР. 2 июня 1919 года на заседании комиссии Раковский говорил о возможности постоянного объединения на федеративных началах при создании единого органа верховного управления в виде Федеративного Совета Республик. В качестве временной меры предлагалось ввести в состав ВЦИК представителей республик и подчинить республиканские наркоматы соответствующим ведомствам РСФСР. Этот проект в итоге так и остался проектом, в условиях наступления белых летом — осенью 1919 года все независимые советские республики, кроме РСФСР, были упразднены.

Ход Гражданской войны в 1919 году, когда РСФСР скоро осталась единственной советской республикой, закрепил эту тенденцию. Когда в конце 1919 года войска РККА окончательно перехватили инициативу в Гражданской войне, началось ее широкомасштабное наступление, освобождение украинских территорий от белых войск, вновь встал вопрос об объединении советских республик и его формах. Речь шла прежде всего о Советской России и Украине. Ленин писал в декабре 1919 года: «В этой долгой и трудной борьбе мы, великорусские и украинские рабочие, должны идти теснейшим союзом, ибо поодиночке нам, наверное, не справиться. Каковы бы ни были границы Украины и России, каковы бы ни были формы их государственных взаимоотношений, это не так важно, в этом можно и должно идти на уступки, в этом можно перепробовать и то, и другое, и третье, — от этого дело рабочих и крестьян, дело победы над капитализмом не погибнет.

А вот если мы не сумеем сохранить теснейшего союза между собой, союза против Деникина, союза против капиталистов и кулаков наших стран и всех стран, тогда дело труда, наверное, погибнет на долгие годы в том смысле, что и Советскую Украину, и Советскую Россию тогда смогут задавить и задушить капиталисты…

Пусть же коммунистам России и Украины удастся терпеливой, настойчивой, упорной совместной работой победить националистские происки всякой буржуазии, националистские предрассудки всякого рода и показать трудящимся всего мира пример действительно прочного союза рабочих и крестьян разных наций в борьбе за Советскую власть, за уничтожение гнета помещиков и капиталистов, за всемирную Федеративную Советскую Республику»[324].

Таким образом, создание союза советских республик мыслилось большевиками как условие противостояния капиталистическому миру в целом. Казалось бы, период «отсутствия» других республик, например украинской, был недолгим — менее полугода, и конституционная комиссия 1919 года могла бы возобновить свою работу по созданию федеративного государства. Однако наступивший год оказался не таким уж идеальным для этого процесса. Значительную роль сыграла советско-польская война 1920 года. С одной стороны, вновь оказались временно утрачены украинские и белорусские территории, с другой стороны, в ходе наступления выросло значение идеи мировой революции, которая прежние представления о характере будущего союзного государства ставила в зависимость от итогов войны. Результатом стало практически полное прекращение обсуждения вопроса о союзном государстве.

В итоге было принято временное компромиссное решение о включении республиканских представителей в ВЦИК РСФСР, который выполнял функции союзного органа. В ВЦИК РСФСР были представители Украины (30 делегатов), а затем и ряда других республик. Схожая ситуация была и в ВСНХ РСФСР, куда также были делегированы представители от республик. Таким образом, имелся прецедент исполнения органами РСФСР неких союзных функций и вхождения в них представителей республик.

Это не единичный пример подобного решения вопросов. В феврале 1921 года был создан Госплан РСФСР во главе с Г. М. Кржижановским, призванный руководить выполнением единого хозяйственного плана всех советских республик. Подобное произошло и в следующем году, когда на апрельской Генуэзской конференции 1922 года РСФСР также представляла интересы других республик. В феврале 1922 года в Москве совещание делегатов РСФСР, Украины, Белоруссии, Азербайджана, Армении, Грузии, Бухары, Хорезма и Дальневосточной республики поручило делегации ВЦИК представлять на международной конференции в Генуе по вопросам экономического восстановления Центральной и Восточной Европы интересы всех советских республик, заключать от их имени любые договоры и соглашения. С учетом этого делегация РСФСР была пополнена представителями Украины (Х. Г. Раковский), Азербайджана (Н. Н. Нариманов), Грузии (П. Г. Мдивани), Армении (А. А. Бекзадьян), Бухары (Ф. Г. Ходжаев) и ДВР (Я. Д. Янсон)[325].

Как справедливо указывают Л. П. и С. В. Белковцы: «Состав делегации подчеркивал уже наметившееся в 1922 г. создание Союза Советских Социалистических Республик с объединением в руках последнего ряда важнейших функций, а именно внешних сношений, военного дела, финансов, путей сообщения и др. Это был важнейший шаг вперед по пути консолидации государства и дальнейшего усиления его международно-политического значения»[326].

Таким образом, предшествующий опыт советского государственного строительства в основном базировался на включении в органы РСФСР представителей от республик.

Интересным является государственное строительство на Кавказе, к которому имел непосредственное отношение Орджоникидзе. Речь, с одной стороны, шла об образовании различных автономий на Северном Кавказе, а с другой — четко проводилась линия на укрупнение возможных автономий с обязательным их включением в состав РСФСР.

Опять-таки укреплялись тесные связи РСФСР с другими советскими республиками на межреспубликанском уровне. Укрупнение национальных республик на Северном Кавказе было общей практикой, которая потом повлияла на объединение уже закавказских республик. Оба процесса курировал как раз Серго Орджоникидзе, пользуясь при этом поддержкой Сталина.

Укреплялись в этот период и союзно-республиканские связи. В 1920–1921 годах были заключены двусторонние договоры о военно-экономическом союзе между Россией и Азербайджаном, военном и хозяйственном союзе между Россией и Белоруссией, союзные договоры между Россией и Украиной, Россией и Грузией. Важную роль в этом процессе сыграл Орджоникидзе.

2–3 июля 1921 года в Тбилиси состоялся пленум Кавбюро ЦК РКП(б) с представителями местных партийных и профессиональных организаций, в котором приняли участие Сталин и Орджоникидзе, а также руководители закавказских республик — Нариманов, Мясников, Махарадзе. Пленум рассмотрел взаимоотношения между закавказскими республиками и РСФСР, отношения между самими закавказскими республиками. Были приняты решения об объединении хозяйственных органов, в том числе в области электрификации и мелиорации. Также было принято решение о чистке партии и освобождении ее от тех членов которые, будучи чуждыми пролетариату, «вносят дух разложения и мещанского, и интеллигентского национализма»[327].

Сопротивление Орджоникидзе в этом объединительном процессе имелось прежде всего в Грузии. Многочисленные письма с обвинениями Орджоникидзе посылались в Москву. При этом в начале 1920-х годов их авторы не стеснялись обвинять Серго и его окружение. В свою очередь, и Орджоникидзе с его взрывным характером воспринимал подобные обвинения, часто не заслуженные, крайне негативно. «Агентом Сталина на Кавказе был Орджоникидзе, горячий и нетерпеливый победитель Грузии, воспринимавший каждое сопротивление как личное оскорбление», — писал Л. Троцкий[328]. При этом Серго порой жестко контролировался Лениным, вплоть до угроз исключения из партии.

Деятельность Орджоникидзе в указанный период не ограничивалась Кавказом. В конце марта 1922 года он принял участие в XI съезде партии. В период его проведения он вместе с Ворошиловым, Фрунзе и Буденным встретился со Сталиным. Буденный вспоминал: «Я давно заметил, что Иосиф Виссарионович всегда считал для себя важным встретиться с военными, поговорить с ними. И в этот раз Сталин почти час беседовал с нами, и мы выкладывали ему все, что волновало нас»[329]. При этом, судя по воспоминаниям Буденного, обсуждался на этом совещании и Троцкий.

Письмо В. И. Ленина Г. К. Орджоникидзе об усилении Грузинской Красной армии. Приписка: «Это и для т. Серго, и для всех членов ЦК Грузинской Компартии» и приписка И. В. Сталина о согласии с письмом В. И. Ленина

13 февраля 1922

[РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 22765. Л. 1. Подлинник.

Машинописный текст. Подписи и приписки — автографы В. И. Ленина и И. В. Сталина]

А в следующем месяце ЦК поручил Орджоникидзе выехать в Туркестан. Об этом решении ему сообщил Сталин в телеграмме от 21 апреля: «Тебе поручено Цека немедля выехать Ташкент — в недельный срок со дня приезда обследовать положение Туркфронта с точки зрения успешной ликвидации басмаческого движения в районах Ферганы и Бухары и тотчас же прислать Цека свое заключение. Решено ввести военное положение в районах Бухары и Туркестана, причем ты обязываешься установить срок введения военного положения по согласованию с Туркбюро и незамедлительно довести об этом до сведения Цека. При составлении заключения необходимо ответить на вопросы:

Первое: Верно ли, что туземные части снабжают оружием басмачей.

Второе: Действительно ли местные власти вмешиваются в военные дела и парализуют действия военвласти.

Третье: Нужно ли произвести изменения в составе органов Туркфронта и какие именно.

Четвертое: Нужно ли произвести изменения в составе Туркбюро и Турккомиссиях и какие именно.

Пятое: Насколько велика опасность потери Бухары и Ферганы.

Шестое: Каково состояние и численность басмаческих отрядов и как поставлена политическая борьба местных властей и парторганизаций с басмаческим движением.

Седьмое: Какова степень боеспособности наших частей, их численность и виды на успех.

Восьмое: Какие практические меры находишь нужным предложить ЦК в результате обследования.

Получение настоящей шифровки и выписки решения Политбюро, а также день выезда в Ташкент телеграфируй. Секретарь ЦК РКП Сталин»[330].

В мае 1922 года Орджоникидзе, выполняя это поручение, посетил Ташкент. Его действия были направлены на усиление в Бухаре и Туркестане сторонников сближения с Россией, на противостояние соратникам уже ранее упомянутого младотурка Энвер-паши. Это было выполнением предшествующих указаний из Москвы. Также этот вопрос имел отношение и к строительству будущего союзного государства. В директиве Сталина из Москвы от 14 мая Орджоникидзе указывалось: «…туркестанцы требуют себе более прав, чем украинцы и прочие независимые республики, баловать туркестанских коммунистов незачем, они этого не заслужили, последние два года показали, что они все вместе ниже Рыскулова, против возвращения которого не возражаю». В результате по поручению из Москвы Серго произвел здесь арест подозреваемого в подобной практике Махсуна Мухетдиннова, сторонника Энвер-паши. Отметим, что одним этим арестом дело не ограничилось. Также была арестована группа так называемых левых коммунистов в составе Н. Хусаинова, X. Алиева, X. Ибрагимова, М. Ахмедова, С. Юсупова, А. Акчурина. Орджоникидзе впоследствии недоумевал, «почему всех их вообще считали коммунистами»[331].

На основе сведений Г. К. Орджоникидзе 18 мая 1922 года ЦК РКП(б) принял постановление «О туркестано-бухарских делах», в котором содержалась директива по борьбе с басмачеством[332]. ЦК среднеазиатских компартий было предложено организовать совместно с советскими органами широкую политическую кампанию, включая общенародные митинги, беспартийные конференции, в целях разъяснения трудящимся классовой сущности басмачества и разоблачения Энвера-паши как наемного агента английского империализма, заклятого врага народов Востока. Органам государственной безопасности было предложено очистить Туркестан, Бухару и Хиву от антисоветских, турецко-афганских элементов, а Советам рекомендовано объявить амнистию всем басмачам, желающим вернуться к мирному труду, возвратить вакуфные земли[333] их бывшим владельцам, а также легализовать местный казийский суд. Было признано необходимым улучшить состав бухарского правительства и пополнить его авторитетными представителями дехкан и трудовой национальной интеллигенции.

Характерно, что в этот период завершилась и история Серго с И. Я. Врачевым, ранее жестко заочно критиковавшим Орджоникидзе на Х съезде партии. По прибытии в Туркестан Орджоникидзе посетил Ферганскую группу войск, которой командовал Врачев. Здесь они работали вместе, не вспоминая прежнего конфликта, а впоследствии Орджоникидзе добился его перевода в Закавказье. Но главным в деятельности Орджоникидзе этого периода было участие в создании СССР.

«Пройдя три этапа в своем развитии (октябрь 1917 г. — середина 1918 г. — поиск форм сотрудничества; вторая половина 1918 г. — конец 1920 г. — военный союз; 1921 г. — лето 1922 г. — военно-хозяйственный союз)»[334], вопрос о создании союзного государства выходил на новый уровень. Само уточнение этих связей и их форм было одной из причин начала обсуждения проектов создания союзного государства.

Отметим, что сталинский план автономизации республик был не только более экономичным, но и более целесообразным, так как давал возможность использовать общие ресурсы для реализации общей внешней и внутренней политики. Этот план отстаивал и Орджоникидзе. «Возьмем, — говорил он, — Советскую Грузию. Разве она может существовать без российского хлеба? Разве она может существовать без азербайджанской нефти? Разве она может охранять свои границы без российской Красной Армии? Разве Армения и Азербайджан могут существовать без Батумского порта и российского хлеба? Разве Советской России бакинская нефть не нужна, как воздух человеку? Разве мы могли бы говорить о восстановлении нашей промышленности при разорении Донецкого бассейна без бакинского топлива? Разве, если в Донецком бассейне добыча угля с 9 млн пудов в августе поднялась в октябре до 46 млн пудов в месяц, мы не обязаны этим бакинской нефти, давшей нам топливную передышку? Разве поднятием производительности бакинской нефтяной промышленности с 10 млн пудов летом до 14 и 15 млн пудов мы не обязаны российскому хлебу и золоту?»[335]

Важным моментом была проблема автономий РСФСР — 11 автономных республик (Туркестанская, Башкирская, Карельская, Бурятская, Якутская, Татарская, Дагестанская, Горская и др.) и 10 областей (Калмыцкая, Чувашская, Коми-Зырянская, Адыгейская, Кабардино-Балкарская и др.), а также автономная Карельская трудовая коммуна (с 1923 года автономная республика). Многие из этих автономий либо территориально, либо по населению и промышленному потенциалу были неизмеримо больше, чем любая из республик, исключая в ряде случаев по указанным параметрам только Украину. Характерно, что первоначально именно представитель Украины Х. Г. Раковский выступил против проекта, но вскоре его «усмирили».

В целом же для Сталина было очевидным, что если бы осуществился план равноправного вхождения национальных республик в СССР (условно будущий ленинский план), то того же равноправия потребовали бы автономии РСФСР, что и случилось сначала в виде недовольства целого ряда республиканских деятелей, а затем как ряд антицентристских и антисоветских движений. В одном случае были бы «обижены» республиканские автономии, в другом — автономии РСФСР. Последних автономий было не только больше, но и уровень развития их был в ряде случаев выше, чем в республиках Закавказья по отдельности или в Белоруссии. Таким образом, если бы осуществился план равноправного вхождения национальных республик в СССР (будущий проект, поддержанный Лениным), то того же равноправия потребовали бы башкирские, татарские и очень многие другие автономии РСФСР. Поэтому закономерной была первоначальная поддержка сталинского проекта вступления республик в состав РСФСР. Как покажет история, отказ от плана автономизации в дальнейшем приведет к череде кризисов, вплоть до восстаний в Башкирской, Татарской, Якутской и других автономиях РСФСР как движение за повышение статуса республик.

Весной — летом 1922 года партийные организации Украины, Белоруссии и Закавказья, обсуждая пути дальнейшего сотрудничества с РСФСР, обратились в ЦК РКП(б) с просьбой выработать принципы и формы единого советского государства. Первоначально инициатива шла от украинских коммунистов. Здесь можно отметить заявление Политбюро ЦК Компартии Украины в ЦК РКП(б) от 11 марта 1922 года, в котором отмечались факты нарушения отдельными наркоматами РСФСР «принципов союзного рабоче-крестьянского договора между РСФСР и УССР»[336]. Тем самым ставился вопрос о соотношении полномочий республик в свете намечавшегося создания союзного государства.

Была образована комиссия Оргбюро ЦК РКП(б) из представителей ЦК РКП(б) и центральных комитетов республиканских компартий. Председателем комиссии был назначен И. В. Сталин, возглавлявший Наркомат по делам национальностей еще в первом советском правительстве. В процессе работы комиссии Сталин выдвинул план «автономизации», который предусматривал вхождение советских республик в состав РСФСР на правах автономных республик. При этом высшими органами государственной власти и управления оставались ВЦИК, СНК и СТО РСФСР.

Следует отметить, что политическое положение Сталина в этот период уже стало ключевым в советском аппарате. В значительной степени он к этому времени наладил работу партийного аппарата и руководил им. «С лета 1922 года Сталин через секретариат активно проводит подбор и расстановку своих людей, политику, которую год спустя, на XII съезде, он сформулирует так: „Необходимо подобрать работников так, чтобы на постах стояли люди, умеющие осуществлять директивы, могущие понять эти директивы, могущие принять эти директивы как свои родные и умеющие проводить их в жизнь“»[337]. Характерны в этом отношении опубликованные письма руководителя секретариата Сталина в этот период А. М. Назаретяна к Орджоникидзе. 14 июня 1922 года Назаретян писал ему: «У него [Сталина] можно многому поучиться. Узнав его близко, я проникся к нему необыкновенным уважением. У него характер, которому можно завидовать. Не могу обижаться. Его строгость покрывается вниманием к сотрудникам. Цека приводим в порядок. Аппарат хоть куда, хотя еще сделать нужно многое»[338].

В июне 1922 года Орджоникидзе с семьей отдыхал на даче в пос. Зеленый мыс под Батуми[339]. В июле он возвратился в Тифлис. Здесь 12 июля в Тбилиси жена Микояна родила сына-первенца. Его назвали Степаном в честь Степана Шаумяна. Микояна не было в тот момент в Грузии, и встречал жену Анастаса Ивановича из роддома Серго. Из-за плохой дороги машина, на которой они ехали, остановилась довольно далеко от дома. Серго взял ребенка на руки и донес его до самой квартиры[340].

Между тем работа над проектом конституции в Москве продолжалась. Позднее в августовском письме Орджоникидзе Назаретян уточнял: «3. Коба меня здорово дрессирует. Прохожу большую, но скучнейшую школу. Пока из меня вырабатывает совершеннейшего канцеляриста и контролера над исполнением решений Полит. Бюро, Орг. Бюро и Секретариата. Отношения как будто не дурные. Он очень хитер. Тверд, как орех, его сразу не раскусишь. Но у меня совершенно иной на него взгляд теперь, чем тот, который я имел в Тифлисе. При всей его, если так можно выразиться, разумной дикости нрава, он человек мягкий, имеет сердце и умеет ценить достоинства людей. Ильич имеет в нем безусловно надежнейшего цербера, неустрашимо стоящего на страже ворот Цека РКП. Сейчас работа Цека значительно видоизменилась. То, что мы застали здесь, — неописуемо скверно. А какие у нас на местах были взгляды об аппарате Цека? Сейчас все перетряхнули. Приедешь осенью, увидишь. 4. Но все же мне начинает надоедать это „хождение под Сталиным“ — последнее модное выражение в Москве — касается лиц, находящихся в распоряжении Цека и не имеющих еще назначения, висящих, т[ак] сказать, на воздухе, про них говорят так: „ходит под Сталиным“. Правда, это применимо ко мне наполовину, но все же канцелярщина мне по горло надоела. Я ему намекал. Ва, говорит, только месяц еще. Потом»[341].

Первый секретарь Закавказского крайкома РКП(б) Г. К. Орджоникидзе

Апрель 1922

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 35]

Действительно, Сталин в этот период уже определял многие кадровые вопросы, в том числе назначения на ключевые советские посты. На него ориентировались видные деятели большевистской партии. Ранее это была царицынская группа, теперь — уже более масштабное явление. Сталин мог рассчитывать на поддержку многих партийных и государственных деятелей. Его план автономизации поддерживали Рыков, Куйбышев, Орджоникидзе. Фактически за него было большинство советских ведомственных деятелей (прежде всего определявших экономическое развитие страны) и значимая часть партактива.

Характерен состав комиссии, сформированной 11 августа 1922 года по решению Политбюро, которой предстояло к очередному пленуму ЦК установить форму построения объединенного советского государства. В нее входили В. В. Куйбышев, А. Ф. Мясников, Г. К. Орджоникидзе, Г. И. Петровский, И. В. Сталин, Г. Я. Сокольников, А. Г. Червяков, Х. Г. Раковский, Б. Мдивани, С. Агамалы Оглы, Ф. Г. Ходжаев, А. П. Ходжаев, Я. Д. Янсон.

Назначение в данную комиссию Орджоникидзе неслучайно, он занимал ответственный пост секретаря Заккрайкома РКП(б), курируя вопросы национально-государственного строительства как на Северном Кавказе, так и в Закавказье.

Однако вскоре конфликт вокруг проекта союзного государства вышел на новый уровень. Против проекта автономизации республик решительно выступили руководители компартии Грузии. При этом проект был одобрен партийным руководством Азербайджана, Армении и Закавказским крайкомом РКП. Орджоникидзе считал, что объединение закавказских республик, их большая кооперация служит интересам всех республик. Объединенная транспортная сеть, энергетика являлись для него залогом экономического роста республик. 10 сентября он участвовал в субботнике трудящихся Тбилиси на строительстве Земо-Авчальской ГЭС на р. Куре — первой гидроэлектростанции в Закавказье (введена в строй в 1927 году). Это было только началом электрификации Грузии. Руководил этой стройкой знакомый Орджоникидзе по событиям 1921 года в Грузии В. А. Чичинадзе[342].

Возражения грузинского партийного руководства в 1921–1922 годах сводились к вопросу об ущемлении грузинской автономии. По существующему плану она входила в РСФСР автономией не первого уровня, а второго, в составе объединенной закавказской автономии — Федеративного Союза Социалистических Советских Республик Закавказья (ФСССРЗ), куда входили Грузия, Армения, Азербайджан. Тем самым Грузия, наиболее развитая из республик ФСССРЗ, была бы в случае принятия проекта фактически приравнена к национальным областям РСФСР. Против этого резко выступили грузинские коммунистические лидеры Б. Мдивани, К. Махарадзе, М. Окуджава, К. Цинцадзе и другие. Они грозили отставкой всего руководства компартии Грузии в том случае, если их требование о непосредственном вхождении в союзное государство не будет услышано. Обида на такой статус надолго поселилась в среде грузинского руководства. Характерно, что даже в 1928 году эмигрантская газета «Дни» указывала: «Тифлис до сих пор не может простить Сосо его некоторых грехов, главным из которых является Закфедерация, осуществленная Сталиным вопреки протестам тифлисцев. Этот невыгодный для Тифлиса проект, выдвинутый армянскими коммунистами и поддержанный Сталиным, вызвал в свое время сильное возмущение, перешедшее потом в форменную борьбу против его авторов»[343].

Не совсем были согласованными с Центром позиции Белорусской и Украинской республик. В целом не возражая против резолюции, Центральное бюро КП Белоруссии высказалось за предпочтение договорных отношений между независимыми союзными республиками. Таким образом, позиция белорусской стороны была умеренно-критической.

Иначе обстояло дело с украинским руководством. ЦК КП Украины проект не обсуждал, но заявил, что исходит из принципа независимости Украины. Раковский даже смог добиться встречи с Лениным в Горках 25 августа, где изложил свое видение позиции исходя из украинских интересов. Свободная Украина им подавалась как основа для распространения революции в Галицию, Буковину, на «украинские» польские территории. Налицо была близость позиций Раковского и Троцкого. Идея мировой революции и здесь увязывалась со статусом республик. Указывалось Раковским на Рижский мирный договор с Польшей, где фиксировалась независимость Украины[344]. Хотя здесь эту проблему сторонникам сталинского проекта можно было решить, так как подобная позиция не имела поддержки всех коммунистов Украины, они занимали различные позиции, в том числе поддерживали глубокую интеграцию республик и даже их возможное объединение. Последнюю позицию представлял в украинском руководстве Д. З. Мануильский.

23 сентября 1922 года представителей республик вызвали на заседание комиссии Оргбюро ЦК РКП(б) по вопросу «О взаимоотношениях РСФСР и независимых республик». За сталинский проект проголосовали представители всех республик, за исключением воздержавшегося представителя Грузии. Это было связано с рядом уступок республикам со стороны Центра. Им разрешили иметь своих представителей в Президиуме ВЦИК, согласовывать назначение уполномоченных общесоюзных наркоматов, назначать в заграничные представительства наркоматов иностранных дел и внешней торговли своих представителей. Наркомат финансов из общесоюзного был переведен в разряд союзно-республиканского. Комиссия приняла проект за основу и рекомендовала его пленуму ЦК. Решен был и вопрос о наркоматах «просвещения и культуры», важный именно с национально-образующей точки зрения. Впоследствии Ленин указывал: «…при таких условиях очень естественно, что „свобода выхода из союза“, которой мы оправдываем себя, окажется пустою бумажкой, неспособной защитить российских инородцев от нашествия того истинно русского человека, великоросса-шовиниста, в сущности, подлеца и насильника, каким является типичный русский бюрократ. Нет сомнения, что ничтожный процент советских и советизированных рабочих будет тонуть в этом море шовинистической великорусской швали, как муха в молоке. Говорят в защиту этой меры, что выделили наркоматы, касающиеся непосредственно национальной психологии, национального просвещения. Но тут является вопрос, можно ли выделить эти наркоматы полностью»[345].

Сталин 26 сентября принимает ряд поправок Ленина. Однако этим дело не ограничилось. Ленин предложил свой проект союзного государства. В письме от 27 сентября к Л. Б. Каменеву он писал: «Вы, наверное, получили уже от Сталина резолюцию его комиссии о вхождении независимых республик в РСФСР. Если не получили, возьмите у секретаря и прочтите, пожалуйста, немедленно. Я беседовал об этом вчера с Сокольниковым, сегодня со Сталиным. Завтра буду видеть Мдивани[346] (грузинский коммунист, подозреваемый в „независимстве“). По-моему, вопрос архиважный. Сталин немного имеет устремление торопиться. Надо Вам (Вы когда-то имели намерение заняться этим и даже немного занимались) подумать хорошенько; Зиновьеву тоже. Одну уступку Сталин уже согласился сделать.

В § 1 сказать вместо „вступления“ в РСФСР — „Формальное объединение вместе с РСФСР в союз советских республик Европы и Азии“. Дух этой уступки, надеюсь, понятен: мы признаем себя равноправными с Украинской ССР и др. и вместе и наравне с ними входим в новый союз, новую федерацию, „Союз Советских Республик Европы и Азии“.

§ 2 требует тогда тоже изменения. Нечто вроде создания наряду с заседаниями ВЦИКа РСФСР — „Общефедерального ВЦИКа Союза Советских Республик Европы и Азии“. Если раз в неделю будет заседать первый и раз второй (или даже 1 раз в 2 недели второй), уладить это нетрудно. Важно, чтобы мы не давали пищи „независимцам“, не уничтожали их независимости, а создавали еще новый этаж, федерацию равноправных республик.

Вторая часть § 2 могла бы остаться: недовольные обжалуют (решения СТО и СНК) в общефедеральный ВЦИК, не приостанавливая этим исполнения (как и в РСФСР).

§ 3 мог бы остаться с изменением редакции: „сливаются в общефедеральные наркоматы с пребыванием в Москве с тем, чтобы у соответствующих наркоматов РСФСР имелись во всех республиках, вошедших в Союз Республик Европы и Азии, свои уполномоченные с небольшим аппаратом“.

Часть 2-я § 3-го остается; может быть, можно бы сказать для большего равноправия: „по соглашению ВЦИКов республик, входящих в Союз Советских Республик Европы и Азии“. Часть 3-ю обдумать: не заменить ли „целесообразным“ „обязательным“? Или не вставить ли условной обязательности хотя бы в виде запроса и допущения решать без запроса лишь в случаях „особо экстренной важности“?

§ 4, может быть, тоже „слить по соглашению ВЦИКов“?

§ 5, может быть, добавить: „с учреждением имеющих чисто совещательный характер (или только совещательный характер) совместных (или общих) конференций и съездов“?

Соответственные изменения в примечаниях 1-м и 2-м.

Сталин согласился отложить внесение резолюции в Политбюро Цека до моего приезда. Я приезжаю в понедельник, 2/Х. Желаю иметь свидание с Вами и с Рыковым часа на 2 утром, скажем, в 12–2, и, если понадобится, вечером, скажем, 5–7 или 6–8.

Это мой предварительный проект. На основании бесед с Мдивани и др. товарищами буду добавлять и изменять. Очень прошу и Вас сделать то же и ответить мне.

Ваш Ленин

P. S. Разослать копии всем членам Политбюро»[347].

На следующий день Ленин встретился с Буду Мдивани, который потребовал бóльших изменений в пользу республик. Ленин принял во внимание заявление Мдивани. Это вызвало определенное недовольство со стороны Сталина, который видел в этом нарушение всех прежних договоренностей с Лениным. Сталин 28 сентября на заседании Политбюро обменивается письменно мнениями с Каменевым, выражая свою точку зрения об этих переговорах Ленина: «Каменев: Ильич собрался на войну в защиту независимости. Предлагает мне повидаться с грузинами. Отказывается даже от вчерашних поправок. Звонила Мария Ильинична[348].

Сталин: Нужна, по-моему, твердость против Ильича. Если пара грузинских меньшевиков воздействует на грузинских коммунистов, а последние на Ильича, то спрашивается — при чем тут „независимость“?

Каменев: Думаю, раз Владимир Ильич настаивает, хуже будет сопротивляться.

Сталин: Не знаю. Пусть делает по своему усмотрению»[349].

Грузинским коммунистам удалось вывести конфликт, вроде бы улаженный путем уступок центра, на новый уровень. Они вновь смогли получить поддержку Ленина.

К этому периоду уже сформировался сильный антисталинский блок из ряда ключевых советских деятелей. Безусловно, можно прямо указать на Л. Б. Каменева, через которого и связались грузинские коммунисты с Лениным, но имелся еще ряд политических фигур, помимо него. Против Сталина в той или иной степени выступили Зиновьев и Троцкий. На наш взгляд, споры о форме создания будущего союзного государства были также началом споров о возможности построения социализма в одной стране. Ленинский проект вполне сочетался с идей мировой революции. Будущие республики просто входили бы в уже созданное союзное государство, вхождение же в РСФСР новых республик представляется менее вероятным, что приводило бы к более сложным структурам. Отметим, что Л. Д. Троцкий, Г. Е. Зиновьев, а также Н. И. Бухарин были приверженцами идеи мировой революции. Бухарин, как и Пятаков, будет также настаивать «на предоставлении максимально широких прав народам так называемых национальных окраин»[350].

«После первого приступа болезни Ленин возвращается к работе 2 октября 1922 г.»[351]. 6 октября Ленин пишет Каменеву: «Т. Каменев! Великодержавному шовинизму объявляю бой не на жизнь, а на смерть. Как только избавлюсь от проклятого зуба, съем его всеми здоровыми зубами. Надо абсолютно настоять, чтобы в союзном ЦИКе председательствовали по очереди

русский

украинец

грузин и т. д.

Абсолютно!

Ваш Ленин»[352].

Ленинские указания были учтены комиссией ЦК. Постановлением пленума ЦК РКП(б)[353] о форме объединения независимых советских республик (от 6 октября 1922 года) признавалась необходимость заключения договора между Украиной, Белоруссией, Федерацией Закавказских республик и РСФСР об объединении их в Союз Социалистических Советских Республик с оставлением за каждой из них права свободного выхода из состава Союза. 18 октября Ленин вышел на работу. Вопрос окончательно решился в пользу его проекта. Проект Ленина победил, но ему требовалось зафиксировать достигнутый успех.

Вместе с тем ситуация была непростая. Попытки в этот период представителя ЦК Компартии Грузии Мдивани развернуть обсуждение вопроса об отдельном вхождении республик Закавказья в состав нового государства были отвергнуты на последующем пленуме ЦК РКП(б). Было принято противоположное предложение членов комиссии И. В. Сталина, Г. К. Орджоникидзе, В. М. Молотова, А. Ф. Мясникова. 16 октября соответствующая телеграмма от имени Сталина была выслана одному из сторонников линии Сталина — Орджоникидзе в Закавказье — секретарю ЦК КП Азербайджана С. М. Кирову: «Предложение ЦК Грузии о преждевременности объединения и хранения независимости пленумом ЦЕКА отвергнуто единогласно, представитель ЦК Грузии Буду Мдивани ввиду такого единодушия пленума вынужден был отказаться от предложения Грузцека. Пленумом принято без всяких изменений предложение членов комиссии Сталина, Орджоникидзе, Мясникова и Молотова о сохранении Закфедерации и объединении последней с РСФСР, Украиной и Белоруссией в „Союз Социалистических республик“. Текст резолюции следует с тов. Орджоникидзе. ЦК РКП не сомневается, что его директива будет проведена [с] энтузиазмом»[354]. Киров, как Орджоникидзе, был наиболее последовательным сторонником Сталина в Закавказье в вопросе о совместном вхождении республик в состав союзного государства.

Серго Орджоникидзе выехал на Кавказ для претворения этого партийного решения в жизнь. Спор переносился на места. Особенно острой продолжала оставаться ситуация в Закавказье. Амбиции грузинского руководства остались. Капитуляция Мдивани на пленуме ЦК РКП(б) и его вынужденное согласие на вхождение Грузии в составе ЗСССРФ не были признаны другими членами руководства грузинской компартии.

19 октября на расширенном пленуме Тифлисского комитета партии члены Грузинского ЦК Цинцадзе, Окуджава, Кавтарадзе и Махарадзе, поддержав решение пленума 6 октября, одновременно объявили о необходимости ликвидации Закавказской Федерации[355]. При этом решение от 16 октября ими игнорировалось, Мдивани отказался от достигнутых ранее договоренностей. Он и его соратники пытались апеллировать к партийным грузинским низам, «к районам», по выражению Сталина. Опять-таки они заявляли, что давнее решение о создании Закавказской Федерации «протащили» Орджоникидзе и Сталин за спиной больного Ленина. Предлагаемое указанными деятелями Грузинского ЦК решение не прошло в значительной степени в результате выступления Орджоникидзе. За их предложение полностью одобрить линию ЦК Грузии проголосовали 22 человека, против — 67. Орджоникидзе пытался прояснить свою позицию Махарадзе, однако тот при разговоре, уже вечером по телефону, настаивал на своем[356].

Ситуация становилась потенциально взрывоопасной. Ленин даже временно поддерживает Сталина. «В первые недели Ленин делает попытку согласовать свою работу с секретариатом. В национальном вопросе он пытается даже поддержать авторитет Сталина и Орджоникидзе против грузинской оппозиции. 21 октября 1922 г. он резкой телеграммой отвечает на чрезвычайно горячий в южном стиле написанный протест оппозиции против Орджоникидзе и Сталина»[357].

Между тем события имели продолжение. Вскоре произошел так называемый грузинский инцидент. В этот период в Грузии фиксировались различные оскорбления с обеих сторон. Более того, грузинские коммунисты написали «жалобу с площадной руганью на Орджоникидзе», обвинив его в склоке и грубости. Отчасти бескомпромиссность, вплоть до грубости, со стороны Орджоникидзе имели место. Поведение Орджоникидзе не было случайностью — он отличался известной всем прямотой и резкостью, а порою и действительно грубостью. Еще во время выборов его в ЦК в 1921 году на Х съезде (при его отсутствии на съезде) в связи с этим звучали возражения[358]. Молотов вспоминал: «Серго Орджоникидзе хороший и, безусловно, достойный член ЦК, но на Х съезде были выступления против того, чтоб его избрать в ЦК — он груб, с ним нельзя иметь дело и тому подобное. Ленин выступил в его защиту: „Я его знаю как человека, который предан партии, лично знаю, он у меня за границей был“… Из зала кричат, мол, зачем он рукоприкладством занимается? Ленин отвечает: „Что вы от него требуете? У него такой характер вспыльчивый. Темперамент очень большой, и вы учтите, он плохо слышит на одно ухо“. Причем тут плохо слышит? А вот надо было защищать хорошего человека, потому что он действительно хороший, Серго. Это 1921 год, Серго все время на фронтах, время горячее и сам горячий был, и я допускаю, что он мог кому-нибудь дать по затылку»[359].

Этот же эпизод отражен в воспоминаниях соратников Орджоникидзе: «Хотя Орджоникидзе на X съезде РКП(б) не присутствовал, речь о нем зашла в связи с обсуждением кандидатур в состав Центрального Комитета партии. Несколько военных делегатов с Северного Кавказа неожиданно выступили с отводом кандидатуры Орджоникидзе. Сидели эти делегаты в последних рядах и шумели на весь зал о том, что, мол, Орджоникидзе кричит на всех, командует, не считается с местными работниками, а потому не может быть в составе ЦК. В защиту Орджоникидзе выступил Сталин. Говорил он в спокойном тоне, тихим голосом. Привел биографические данные, рассказал о работе Серго в подполье, на фронтах гражданской войны и рекомендовал избрать его в ЦК. Было видно, однако, что он не убедил северокавказских товарищей, которые продолжали шуметь. Тогда выступил Ленин. Он сделал примерно следующее заявление: Я знаю, товарища Серго давно, еще со времени подполья, как преданного, активного, бесстрашного революционера. В гражданской войне он показал себя храбрым, способным организатором. Но в критике выступавших товарищей есть одно правильное замечание по адресу товарища Серго. Это то, что он кричит на всех. Это верно. Он громко говорит, но вы, наверное, не знаете, в чем дело. Он со мной, когда разговаривает, так же кричит. Потому что он глуховат на левое ухо[360]. Поэтому и кричит, думает, что другие его не слышат. Но нельзя этот недостаток принимать во внимание… И Ленин поддержал кандидатуру Орджоникидзе. Выступление Ленина вызвало добрые улыбки собравшихся. Он сбил атаки на Орджоникидзе… После выступления Ленина при тайном голосовании Орджоникидзе получил подавляющее большинство голосов. По числу голосов он шел сразу вслед за Дзержинским»[361].

Подобное происходило и в Закавказье. Как вспоминал будущий дипломат Я. С. Ильинский: «Серго не отрицал, что может погорячиться: „Я — кавказский человек“. Нужно сказать, что многим, в том числе и мне, нравилась манера, с которой Серго отбивался от атак. Он не столько оборонялся, сколько наступал на критиковавших его»[362].

Троцкий, с долей преувеличения, указывал: «Орджоникидзе при несомненной воле, мужестве и твердости характера был человеком по существу малокультурным и не способным к контролю над собой. Пока он был революционером, его мужество, решительное самоотвержение перевешивали. Но когда он стал высоким чиновником, то на первое место выступили необузданность и грубость. Ленин, который очень тепло относился к нему в прошлом, все больше отстранялся от него. Орджоникидзе чувствовал это. Дело закончилось тем, что Ленин предложил исключить Орджоникидзе на год, два из партии за злоупотребление властью»[363].

В направленной 21 октября грузинскими коммунистами телеграмме в ЦК РКП, утверждалось: «…политика Орджоникидзе якобы противоречит взглядам Ленина и решениям ЦК РКП, а сам он — самодур, интриган, установивший в Закавказье „держимордовский режим“. И потому они, в случае отказа изменить структуру СССР, выйдут из состава ЦК КП»[364]. «Удивлен, — отвечал в тот же день Ленин, — неприличным тоном записки… Я был убежден, что все разногласия исчерпаны резолюций пленума ЦК при моем косвенном участии и при прямом участии Мдивани. Поэтому я решительно осуждаю брань против Орджоникидзе и настаиваю на передаче вашего конфликта в приличном и лояльном тоне на разрешение секретариата ЦК РКП»[365]. Такое же резко отрицательное мнение высказали Л. Б. Каменев и Н. И. Бухарин, к которым также обращались тифлисские бунтовщики. «Тон вашей открытой записки, — телеграфировали они 23 октября в Грузию, — грубое нарушение партийных правил. Советуем прекращение склоки и работу на базисе цекистских решений»[366].

Принципиальность и резкость Орджоникидзе действительно имели место. При этом противостояние между Орджоникидзе и грузинским партийным руководством приняло вскоре личностный характер. Орджоникидзе называл руководителей Грузии седобородыми старцами, лоточниками, кинто (мелкими лавочниками), те тоже не оставались в долгу. Орджоникидзе обвинялся в предательстве грузинских интересов, в том, что он «сталинский ишак»[367], и во многом другом, вплоть до каких-то взяток. Речь шла и о демонстративном поведении Орджоникидзе, о подаренной ему белой лошади, на которой он повсеместно разъезжал.

Рано или поздно это должно было привести к серьезному конфликту. Произошло это уже в присутствии приехавшего в Тифлис А. И. Рыкова, который был при разговоре Серго и члена ЦК КП(б) Грузии Акакия Виссарионовича Кабахидзе[368]. Разговор шел на повышенных тонах. В какой-то момент Рыков спросил у Кабахидзе, что для него всего важнее? Для Орджоникидзе главным являлась сохранение советской власти, но Кабахидзе указал на торговлю с Турцией. Очевидно, что Серго не совсем расслышал или понял ответ и, подойдя к Кабахидзе, что-то переспросил, на что получил новый ответ. Рыков последний обмен репликами не расслышал. В конечном итоге Орджоникидзе отвесил пощечину Кабахидзе, который, в свою очередь, ранее лично оскорбил его. Позднее Рыков так писал в своем объяснении: «…т. Кабахидзе упрекнул Серго Орджоникидзе в том, что у него есть какая-то лошадь». Одну из фраз «Кабахидзе сказал Серго на ухо. Вслед за этим между ними разыгралась словесная перепалка, во время которой т. Орджоникидзе ударил Кабахидзе». «По существу инцидента, — писал Рыков, — я считаю, что т. Орджоникидзе был прав, когда истолковал как жестокое личное оскорбление те упреки, которые ему сделал т. Кабахидзе»[369]. Так возникло «грузинское дело».

Сталин был вынужден уточнять обстоятельства конфликта у Орджоникидзе, направив ему телеграмму 21 октября[370]. На следующий день Сталин отправил новую телеграмму Орджоникидзе, в которой его поддержал, констатируя необходимость решительной борьбы с проявлениями национализма и ликвидации склоки в ЦК КП Грузии: «Мы намерены покончить со склокой в Грузии и основательно наказать Груз. Цека. Сообщи, кого мы должны еще перебросить из Грузии, кроме отозванных четырех… По моему мнению, надо взять решительную линию. Изгнать из Цека все (и) всякие пережитки национализма»[371]. Ленин был крайне недоволен ситуацией. Сталин в указанной телеграмме Орджоникидзе даже писал, что Ленин «взбешен и крайне недоволен грузинскими националистами»[372]. Он требовал его информировать обо всех фактах инцидента.

24 октября было принято Постановление ЦК РКП(б) об удовлетворении ходатайства общегородского партсобрания Тифлиса о смене состава ЦК компартии Грузии (принятие их отставки) и об утверждении списка нового состава ЦК[373]. Филипп Махарадзе 26 октября направил по прямому проводу материал о ситуации Сталину, а тот переправил его Троцкому[374].

Данный конфликт рассматривался на различных уровнях партийной иерархии[375]. В конечном счете все решилось на районных собраниях, где в основном победили сторонники Орджоникидзе. Уже в конце октября его противники Цинциадзе, Кавтарадзе попросились в двухмесячный отпуск.

9 ноября Серго сообщил о перипетиях этой борьбы Сталину: «После утверждения нового состава ЦЕКА вопрос об отставке был перенесен в районы Тифлиса. За исключением четвертого района, где сосредоточена вся советская бюрократия и Чека, потерпели жестокое поражение. В первом районе против меня выступал Махарадзе, не получив ни одного голоса. Во втором шесть воздержавшихся, в третьем один воздержавшийся, в четвертом выступал Коте и Ломинадзе, наша резолюция получила двести семьдесят четыре, резолюция Коте двести. Здесь они ожидали полную победу, но все-таки знаю… Цинциадзе весь чекистский аппарат поставил на ногу [далее перечеркнутый текст. — И. Р.]: против партии, решения ЦЕКА, несмотря на запрещение, предбатчека Станский получил соответствующие директивы от Цинцадзе заблудший батумский комитет. [Далее чистовой текст. — И. Р.] В особенности хулиганичал Станский[376] предбатчека, постановлением ЦЕКА он исключен из партии на один год. Гегечкори ведет себя молодцом, разъезжает по провинции. Махарадзе, Цинцадзе, Кавтарадзе ни за что не угомонятся. Люди потеряли всякое самообладание. Их пребывание здесь кроме скандалов ничего не дает. Сегодня открывается совещание секретарей, кой-кого из них придется поснимать. Завтра открывается Закавказская конференция. Филиппа, Коте и Сережу[377] придется отозвать теперь же и дать им отпуск, где-либо там, так как здесь он отпуском не пользуется, а использует его для организации своей фракции… Цинцадзе с Чека снят, назначен вместо него Кванталиани[378], даем ему хороших работников»[379].

Телеграмма Г. К. Орджоникидзе И. В. Сталину

1 ноября 1922

[РГАСПИ. Ф. 24. Оп. 23. Л. 1]

12 ноября Сталин послал новому секретарю компартии Грузии Виссариону Ломинадзе и Серго Орджоникидзе телеграмму по вопросу об отстранении старого состава ЦК КП Грузии и недопустимости их апелляции «к районам», рекомендовав отозвать Ф. Махарадзе, С. Кавтарадзе и К. Цинцадзе в Москву[380].

Председателем специально созданной Политбюро по этому поводу комиссии был назначен Ф. Э. Дзержинский[381]. В состав комиссии входили Д. З. Мануильский и В. С. Мицкявичус-Капсукас[382]. Состав комиссии был очень благоприятен для Орджоникидзе. Дзержинский давно уже был тесно связан со Сталиным. Помимо совместной командировки для расследования Пермской катастрофы в начале 1919 года Сталин в дальнейшем, в отличие от других членов Политбюро, поддержал Дзержинского в период преобразования ВЧК в ГПУ в конце 1921 — начале 1922 года[383]. При этом можно указать и на связь Орджоникидзе с Дзержинским. Среди прочего Серго был причастен к организации осеннего 1922 года отпуска Дзержинского на Черноморское побережье Кавказа. Отвечавший за работу Северо-Кавказского крайкома Орджоникидзе 25 сентября 1922 года сообщал Председателю СНК Абхазии Н. А. Лакобе: «Дорогой тов. Лакоба! Могилевский и Атарбеков тебе, наверное, уже сообщили о том, что тт. Дзержинский, Ягода и другие едут в гости к тебе на два месяца. Надо их поместить в лучшем (чистом, без насекомых, с отоплением, освещением и т. д.) особняке у самого берега моря. Быть во всех отношениях достойными абхазцу гостеприимными хозяевами, в чем у меня нет никакого сомнения. Подробнее расскажет податель сего. Будь здоров. Крепко жму твою руку»[384].

Первый секретарь Закавказского крайкома РКП(б) Г. К. Орджоникидзе (в автомобиле 3-й слева), председатель Совета народных комиссаров Абхазии Н. А. Лакоба (стоит сзади справа) во время поездки по Абхазии

Сухуми, 1922

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 37]

Дзержинский был размещен на одной из лучших дач Сухуми — даче Смицково. Там же отдыхал ранее и Зиновьев. Жена Феликса Эдмундовича вспоминала: «Поздней осенью 1922 года, отдыхая в Сухуми, Феликс восхищался его окрестностями и чудесными видами. Он писал мне оттуда 10 ноября: „Тут солнце, тепло, море безбрежное и вечно живое, цветы, виноградники, красиво, как в сказке… Кругом пальмы, мимозы, эвкалипты, кактусы, оливковые, апельсиновые и лимонные деревья, цветущие розы, камелии, магнолии — повсюду буйная растительность, вдали же цепи покрытых снегом гор, а ниже огромные леса“»[385]. Именно из этого отпуска, в котором, впрочем, Дзержинский решал и рабочие вопросы[386], его отзовут для председательства в комиссии по «грузинскому делу».

Первый секретарь Закавказского крайкома РКП(б) Г. К. Орджоникидзе и председатель ГПУ, народный комиссар путей сообщения РСФСР Ф. Э. Дзержинский во время отдыха в Сухуми

Ноябрь 1922

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 36]

Говоря о другом члене комиссии Мануильском, достаточно указать на факт, отмеченный в первой главе настоящего издания: он и Орджоникидзе совместно участвовали в утверждении осенью 1917 года советской власти в Петрограде. С учетом того что, как указывалось ранее, Мануильский в 1922 году поддерживал линию Сталина в отношении Украины, это был его твердый сторонник в дискуссиях 1922 года. Мицкявичус-Капсукас также не выбивается из этого ряда, достаточно упомянуть его работу «под Сталиным» в Наркомнаце РСФСР. Был ли подобный подбор кадров действием именно Сталина? На наш взгляд, Ленин слишком доверился в формировании состава комиссии РКИ, в которой было много сторонников Сталина, в том числе А. А. Сольц.

Вопрос о создании и составе комиссии был решен 25 ноября, о чем тогда и сообщал телеграммой Дзержинскому Сталин[387]. Сторонники Сталина восприняли ситуацию со своеобразным юмором. Выдержка из письма Назаретяна Орджоникидзе от 27 ноября: «Ну и пришлось тебе потрудиться. На тебя подал ябеду Кабахидзе в ЦКК[388]. Справлялись у меня о Кабахидзе. Сегодня Шкирятов[389] хохотал, говорил, жаль мало попало, только один раз ударил?!»[390]

Комиссия Дзержинского, рассмотрев инцидент, приняла сторону Орджоникидзе, считая, что у него было основание ответить на оскорбление. Серго был полностью оправдан. В частности, члены комиссии указывали: «Что касается тов. Орджоникидзе, то комиссия находит его вполне подходящим для той ответственной работы, которую ему приходится в Закавказье вести… Обвинения тов. Орджоникидзе в интриганстве, авантюризме, карьеризме, сведении личных счетов и прочее комиссия отвергает со всей решительностью»[391]. Ленин, усмотрев в этом возможность сговора членов комиссии и Сталина — Орджоникидзе, потребовал предоставить ему все документы комиссии, включая заявление пострадавшего Кабахидзе. Обратился он в РКИ к Сольцу[392]. В ответ тот сообщил Ленину о пропаже заявления в ЦКК и наличии объективного мнения Рыкова об оскорблениях Орджоникидзе со стороны Кабахидзе[393]. Тем самым Сольц подтвердил Ленину (через Фотиеву) выводы комиссии Дзержинского.

Следует, однако, отметить, что в «пропаже» указанных выше документов можно усомниться. Дзержинского и Сольца слишком многое связывало, начиная с совместного обучения в Первой Виленской гимназии. Дзержинский часто поддерживал Сольца, считал его подлинным революционером и своим близким товарищем, и это было взаимно[394]. Укажем также на известную ситуацию с арестом Сольца московской милицией. Однажды Сольц ехал на трамвае на заседание ЦК. По одной из версий, он забыл взять билет, по другой, у него сначала произошел конфликт с пассажиром и только потом с кондуктором. Во время выяснения отношений с кондуктором Сольц неоднократно был назван жиденышем, пархатым стариком и так далее. Возмущенный Сольц потребовал вызвать милиционера. Однако тот встал на сторону кондуктора, присоединившись к оскорблениям Сольца. Он арестовал Сольца и привел в отделение милиции. Здесь словесные оскорбления в адрес Сольца были продолжены. Дежурный милиционер, признал, что милиционер нехорошо выражался, но и оскорблять красных милиционеров никому не позволено. Сольцу было отказано во встрече с начальником отделения, и его отправили в тюремную камеру. Не разрешили Сольцу и позвонить Дзержинскому. Только после того, как Сольц показал свое удостоверение члена ЦК, Дзержинскому позвонили. Прибывший через 20 минут Дзержинский освободил Сольца и приказал заколотить помещения отделения досками. В этот же день ГПУ был отдан приказ о ликвидации данного отделения милиции с увольнением всех его сотрудников. Очевидно, что в данном происшествии сказывалась не только нетерпимость Дзержинского к всякого рода проявлениям национализма, включая антисемитизм, но и его доверительные отношения с Сольцем.

Так или иначе, документы комиссии затерялись, и Ленин мог только возмущаться «великодержавностью» Сталина, Орджоникидзе и Дзержинского, написав впоследствии специальную статью по этому поводу. В ней, критикуя действия сторонников сталинского плана автономизации, Ленин отмечал: «…приняли ли мы с достаточной заботливостью меры, чтобы действительно защитить инородцев от истинно русского держиморды? Я думаю, что мы этих мер не приняли, хотя могли и должны были принять… Орджоникидзе был властью по отношению ко всем остальным гражданам на Кавказе. Орджоникидзе не имел права на ту раздражаемость, на которую он и Дзержинский ссылались. Орджоникидзе, напротив, обязан был вести себя с той выдержкой, с какой не обязан вести себя ни один обыкновенный гражданин, а тем более обвиняемый в „политическом“ преступлении…»[395]

Таким образом, в ходе «грузинского дела» Ленину и его сторонникам не удалось окончательно разбить «сталинскую группу». Она даже сплотилась под внешним воздействием. Сталин в целом сохранил свои позиции. Отметим также, что у Сталина оставалась возможность при изменении ситуации скорректировать основы СССР. Это и произошло позднее — Союзный договор 1922 года был существенно изменен в Конституции СССР 1924 года.

Тем временем работа над Конституцией СССР продолжалась.

21 ноября 1922 года избранная октябрьским пленумом ЦК комиссия РКП(б) провела заседание с повесткой «О порядке проведения вопроса об объединении советских республик в Союз республик». Для выработки проектов Конституции и Договора об объединении республик была образована подкомиссия под председательством Г. В. Чичерина. На заседании также было принято единогласно выдвинутое ленинское предложение «о создании института нескольких председателей Союзного ЦИКа (по числу объединяющихся единиц) с поочередным их председательствованием», а также предложение Калинина о структуре высших органов государственной власти СССР. 25 ноября 1922 года подкомиссия решила взять за основу проект тезисов о Союзной Конституции Г. В. Чичерина и Д. И. Курского. Также было утверждено название союзного государства — Союз Советских Социалистических Республик, единое союзное гражданство, право выхода союзных республик из Союза.

О работе комиссии информировали и Орджоникидзе. Назаретян в письме Орджоникидзе от 27 ноября указывал: «Уже отработали основы конституции Союза республик. Скоро комиссия Пленума закончит работу»[396].

Окончательный текст Договора об образовании СССР, а также проект постановления I съезда Советов СССР был утвержден 28 декабря. На следующий день под председательством М. И. Калинина в Андреевском зале Большого Кремлевского дворца состоялась конференция республиканских делегаций на Всесоюзный съезд. Были рассмотрены проекты декларации и союзного договора (предварительно эти документы были обсуждены делегациями по отдельности). Указанные документы были одобрены[397].

Утром 30 декабря 1922 года в Большом театре в Москве начал работать I съезд Советов СССР. В президиум съезда были избраны М. И. Калинин, Г. И. Петровский, М. Г. Цхакая, А. Г. Червяков, И. В. Сталин, Г. М. Мусабеков, С. С. Амбарцумян, А. И. Рыков, Л. Д. Троцкий, Г. К. Орджоникидзе, Л. Б. Каменев, М. В. Фрунзе, Т. В. Сапронов, М. П. Томский, Н. И. Бухарин, Г. Е. Зиновьев, В. Я. Чубарь, В. М. Молотов, Я. Э. Рудзутак, А. С. Енукидзе, Н. П. Старостин, И. Хидырь-Алиев, И. Н. Дубовой, Клавдия Николаева, Н. А. Скрыпник и П. Г. Смидович. Отметим, что «грузинское дело» не повлияло на авторитет Орджоникидзе в партии, он тоже вошел в состав Президиума.

После организационных вопросов повестка дня состояла всего из трех пунктов — отдельное рассмотрение проектов декларации и договора об образовании СССР и выборы Центрального исполнительного комитета Союза ССР. По первым двум пунктам главный доклад съезду сделал Сталин. Съезд утвердил указанные проекты, и 30 декабря 1922 года был создан СССР.

На съезде Орджоникидзе избрали членом ЦИК СССР. Как делегат съезда, он голосовал 30 декабря 1922 года за создание СССР. Орджоникидзе внес важный вклад в создание советского государства. Характерно, что ему удалось преодолеть сопротивление своих критиков не только на республиканском уровне, но и на личностном. Так, Врачев, еще в 1921 году выступавший с критикой Орджоникидзе, уже в 1922 году в качестве члена группы депутатов от республик Закавказья (был начальником Политуправления Особой Кавказской армии) подписал договор об образовании СССР. За это решение голосовали все члены кавказской делегации.

В исключительное ведение Союза входили внешняя политика и торговля, решение вопросов о войне и мире, организация и руководство вооруженными силами, общее руководство и планирование экономики и бюджета, разработка основ общесоюзного законодательства. Высшим органом власти являлся Съезд Советов СССР (собираемый раз в год), а в период между съездами — ЦИК СССР. ЦИК состоял из Союзного Совета (представители республик пропорционально населению) и Совета Национальностей (представители союзных и автономных республик — по пять депутатов от каждой, от автономных областей — по одному депутату). Число председателей ЦИК соответствовало числу союзных республик. Председателями ЦИК СССР в то время являлись М. И. Калинин, г. И. Петровский, г. А. Червяков и Н. Н. Нариманов. В промежутках между сессиями ЦИК СССР высшим законодательным и исполнительным органом власти являлся Президиум ЦИК СССР, избиравшийся на совместном заседании палат. ЦИК СССР формировал высший исполнительный орган — СНК СССР из 10 наркоматов. Пять наркоматов были общесоюзными: иностранных дел, военных и морских дел, внешней торговли, путей сообщения, почт и телеграфов, а пять других — объединенными (союзно-республиканскими): ВСНХ, продовольствия, труда, финансов и РКИ. Конституция предусматривала создание Верховного суда при ЦИК СССР, на который возлагались функции разбирательства дел о злоупотреблениях высших должностных лиц СССР и рассмотрение дел о соответствии республиканского и союзного конституционных законодательств.

Все остальные сферы управления находились в исключительной компетенции союзных республик. В Конституции СССР 1924 года не было характеристик общественного устройства союзного государства, глав о правах и обязанностях граждан, избирательном праве и местных органах власти. Все эти вопросы решались республиканскими конституциями. Конституция РСФСР была принята в 1925 году.

Орджоникидзе не был центральной фигурой при разгроме троцкистской оппозиции. Отчасти это было вызвано его нахождением далеко от Москвы, отчасти в силу того, что сам Орджоникидзе был сторонником единства в партии и первоначально с осторожностью относился к партийным дискуссиям. Поэтому, хотя Орджоникидзе был ключевым государственно-партийным деятелем Советского Кавказа, его роль в Москве и участие в московских политических баталиях были гораздо меньше: на уровне члена ЦК.

Более того, Сталину даже приходится корректировать ряд его действий. Характерна в этом отношении его телеграмма Орджоникидзе о необходимости восстановления хозяйственных наркоматов в закавказских республиках от 21 марта 1923 года: «Я узнал от Куйбышева и Каменева, что при организации Закреспублик СНК отобрал у национальных СНК почти все комиссариаты, кроме пяти или шести бытовых комиссариатов. Я считаю эту комбинацию вместе с Каменевым и Куйбышевым неправильной и незаконной. Федерацию Закреспублик надо составить так, чтобы у национальных СНК остались, кроме шести бытовых, еще пять хозяйственных, вместе с РКИ. Нельзя ставить национальные республики Закавказья [в] худшее положение, чем Крымскую или Якутскую. Эту ошибку надо исправить обязательно и немедленно»[398].

Безусловно, что мнение Серго учитывалось, с ним советовались, но прежде всего по вопросам, которые были связанны с Кавказом. Так, в том же марте 1923 года Авель Енукидзе советовался с Серго по вопросу обеспечения кадрами из Грузии руководителя Особого технического бюро при ВСНХ изобретателя В. И. Бекаури[399].

Это подтвердил и XII съезд РКП(б), проходивший в Москве 17–25 апреля 1923 года. На нем ряд делегатов попытался взять реванш по национальному вопросу. Критике со стороны Мдивани, Махарадзе и Цинцадзе подверглись как Сталин, так и Орджоникидзе. В свою очередь, Сталин и Орджоникидзе отвечали им не менее яростно. Однако для Серго это было не только проявлением общей позиции со Сталиным, но и выражением его безусловного интернационализма. Характерна история с предложением украинского делегата Н. А. Скрыпника о переименовании партии в связи с образованием СССР. «Орджоникидзе даже взорвался и возбужденно с места крикнул: „Пока из этого Союза не вышло крепкого организма, нам нечего торопиться. Менять название нет никакой надобности!“»[400] Решение по этому вопросу было перенесено на следующий съезд. В целом позиции Серго в партаппарате сохранились. Съезд вновь избирает Орджоникидзе членом ЦК. Его политической вотчиной по-прежнему остается Закавказье.

Лето 1923 года для Орджоникидзе ознаменовалось в партийном отношении более важными событиями. На Северный Кавказ приехала отдыхать целая группа лидеров большевистской партии. Здесь, в частности, отдыхали Г. Е. Зиновьев и Н. И. Бухарин, сблизившиеся не только в результате совместной деятельности в Коминтерне, но и в силу общей точки зрения на внутриполитическое развитие СССР. На заседании Политбюро от 3 июля 1923 года Зиновьев внес предложение о собственном и своего зама отпусках. Политбюро удовлетворило просьбу: Зиновьева отпустили отдыхать на шесть недель, Бухарина — на два месяца. Характерно, что отдых обоих начинался одновременно — с 10 июля[401]. Прибыв в Кисловодск, Зиновьев разместился на даче «Тургеневка», Бухарин — неподалеку, на даче «Карс».

Совместное пребывание на отдыхе в Кисловодске привело к попытке организации указанными деятелями своеобразного выездного совещания видных большевиков по поводу состояния дел в партии. В конце июля в одной из пещер под Кисловодском собралось неформальное совещание членов ЦК и Политбюро ЦК, в котором приняли участие Г. Е. Зиновьев, Н. И. Бухарин, Г. Е. Евдокимов, М. М. Лашевич, М. В. Фрунзе и К. Е. Ворошилов. На нем Бухарин озвучил выработанные им совместно с Зиновьевым инициативные предложения. Предполагалось реорганизовать Секретариат ЦК, куда для противовеса Сталину должен был быть введен Троцкий, а также дополнительно либо Зиновьев, Каменев, либо Бухарин. Оргбюро, существовавшее с 1919 года, и вовсе предлагалось упразднить.

Против такой реорганизации выступил лишь Ворошилов[402], а позднее и Сталин, узнавший о результатах «пещерного совещания» от вернувшегося в начале августа в Москву Орджоникидзе[403]. Сам Серго в пещерном совещании не участвовал. Впоследствии, на XIV съезде партии, он уточнил: «Из заключительного слова тов. Зиновьева, там, где он говорит о совещании в „пещере“, может получиться впечатление, что и я присутствовал на указанном совещании. Заявляю, что ни на каком „пещерном“ совещании я не присутствовал и на него не приглашался. Что касается письма, то оно действительно было мне передано при встрече моей с тов. Зиновьевым спустя несколько дней после указанного совещания, при поездке моей в Берлин на лечение через Минеральные Воды. С. Орджоникидзе»[404].

Письмо Г. К. Орджоникидзе К. Е. Ворошилову о внутрипартийных разногласиях по поводу назначения политкомов

3 августа 1923

[РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 43. Л. 7. Подлинник. Автограф]

Очевидно, что передача письма через Орджоникидзе была связана не с его близостью к участникам пещерного совещания, хотя отношения с Зиновьевым у него в этот период были по-прежнему доверительными, а с его поездкой в Москву. 2 августа Орджоникидзе и Сталин участвовали в заседании Политбюро, и именно в этот день состоялся их разговор о совещании вышеуказанных лиц, еще не вернувшихся в Москву. На заседании Политбюро присутствовали члены Политбюро Каменев, Сталин, Рыков; кандидат в члены Политбюро Рудзутак; члены ЦК РКП(б) Андреев, Сокольников, Радек, Пятаков, Орджоникидзе, Квиринг; члены Президиума ЦКК Куйбышев, Ярославский[405]. Само заседание Политбюро не было посвящено вопросам, указанным в письме. Орджоникидзе, например, упомянут в протоколе заседания только при рассмотрении вопроса о персидских купцах, по результатам которого было решено обязать Орджоникидзе послать телеграмму ЦК Азербайджанской компартии с целью обеспечения провоза персидских товаров на Нижегородскую ярмарку[406].

Более важной была состоявшаяся в этот день беседа Сталина и Орджоникидзе, который передал ему письмо с изложением ряда предложений участника «пещерного совещания» Зиновьева от 31 июля.

Сталин быстро отреагировал на известие о фактически формирующемся новом блоке партийных деятелей. 3 августа, на следующий день после встречи с Серго, он написал письмо Зиновьеву (с передачей содержания Бухарину): «Вы пишете: „не примите и не истолкуйте разговор с Серго в другую сторону“. Скажу прямо, что я истолковал именно „в другую сторону“. Одно из двух: либо дело идет о смене секретаря теперь же, либо хотят поставить над секретарем специального политкома. Вместо ясной постановки вопроса вы оба ходите вокруг да около вопроса, стараясь обходным путем добиться цели и рассчитывая, видимо, на глупость людей. Для чего понадобились эти обходные пути, если действительно существует группа и если есть минимальная доза доверия?»[407] Сталиным указывалось: «Вы, видимо, готовы подготовить разрыв как нечто неизбежное… Действуйте, как хотите — должно быть, найдутся в России люди, которые оценят все это и осудят виновных… Счастливые Вы, однако, люди: имеете возможность измышлять на досуге всякие небылицы… а я тяну здесь лямку, как цепная собака, изнывая, причем я же оказываюсь „виноватым“. Этак извести можно хоть кого. С жиру беситесь, друзья мои»[408].

Орджоникидзе после московской встречи со Сталиным выехал в Германию для консультации по поводу своего здоровья с берлинскими врачами. Сталин вскоре также выехал, но в противоположном направлении. По прибытии Сталина на отдых во второй половине августа 1923 года на Северный Кавказ вопрос о реорганизации Оргбюро и Секретариата ЦК был отложен, тем более что в ту пору более важным для большевистского руководства являлся вопрос о возможной революции в Германии. Однако кавказские события обозначили потенциальное противостояние двух политических групп, принявших участие в указанном совещании: с одной стороны, Зиновьев, Лашевич, Евдокимов и примкнувший к ним Бухарин, с другой — Ворошилов, который, как и позднее Орджоникидзе, выступил на стороне Сталина. Данное совещание впоследствии оказало влияние на степень доверия Сталина к своим временным союзникам против Троцкого, прежде всего к Зиновьеву, но отчасти и к Бухарину.

Августовские события не отразились на карьере Орджоникидзе, в некотором смысле они даже укрепили его позиции. Наступление на Троцкого продолжалось. Уже в сентябре 1923 года Политбюро на заседании, где присутствовал и вернувшийся из Германии Серго, утвердило его уполномоченным Реввоенсовета СССР в Закавказье и НКВоенмором ЗСФСР[409]. При этом он не был единственной новой фигурой в аппарате РВСР — до этого вотчине Троцкого. Постепенно люди Троцкого замещались там новыми деятелями, не столь лояльными к Льву Давидовичу.

8 октября Троцкий направил членам ЦК и ЦКК РКП(б) письмо, в котором дал развернутую критику своих оппонентов[410]. Среди причин кризисного положения в партии и стране он назвал бюрократизацию партийного аппарата; узурпацию прав на решение всех важнейших хозяйственных вопросов; рассмотрение этих вопросов наспех, без основательной подготовки их специалистами; попытки «военно-коммунистического командования ценами» и механическое их снижение в административном порядке. Копии письма распространялись в низовых партийных организациях. Большинство в Политбюро предприняло попытку представить письмо «платформой, на основе которой делаются энергичные попытки к образованию фракции». Уже 11 октября Политбюро обсудило данное письмо, оно было расценено как вносящее раскол в партию. Однако Троцкого поддержал ряд лиц как из его окружения, так и из ранее разгромленных оппозиционных групп. Итогом стало «Заявление 46-ти», которое среди прочих подписали Е. Преображенский, Л. Серебряков, И. Смирнов, Г. Пятаков, А. Белобородов, Н. Муралов, В. Косиор, К. Данишевский, В. Осинский, Т. Сапронов и другие известные партийные деятели. 19 октября последовал обмен заявлениями Троцкого и большинства в Политбюро. Ситуация требовала оперативного разрешения.

Билет члена Революционного военного совета Кавказской Краснознаменной армии Г. К. Орджоникидзе

10 ноября 1923

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 1. Д. 41. Л. 1]

Вскоре Орджоникидзе был вызван в Москву на экстренный расширенный пленум ЦК, который состоялся 25–27 октября. На пленуме с критикой Троцкого выступили Сталин и другие представители триумвирата (Каменев, Зиновьев). Последних, среди многих, поддерживал и Орджоникидзе. Несмотря на решения пленума, документы Троцкого и его сторонников продолжали распространяться, в том числе в армии, среди комсомольских организаций. 11 декабря в «Правде» появилась статья Троцкого «Новый курс». Подобным названием публикации он дистанцировался от большинства в Политбюро и ЦК, противопоставляя им собственное видение проблем, стоящих перед страной и партией. Выступление Троцкого вызвало немедленную отповедь в партийной печати. Прения перешли в самую острую фазу. Дискуссии проходили даже в партийных организациях ОГПУ и армии. В конце 1923 года с письмом против дискредитации Троцкого выступил В. А. Антонов-Овсеенко, возглавлявший Политуправление РККА.

Ситуация потребовала созыва нового партийного пленума. Орджоникидзе вместе с Кировым, Мясниковым и Орахелашвили выехал из Тифлиса в Москву. По пути, в Ростове, к ним присоединился Микоян с Ворошиловым. 14–15 января 1924 года в Москве проходил пленум ЦК РКП(б), который подвел итоги первой дискуссии в большевистской партии о путях развития советского общества. Орджоникидзе вошел в состав комиссии по выработке соответствующей резолюции с осуждением позиции троцкистов, а также в состав комиссии для подготовки и проведения XIII партконференции и II Всесоюзного съезда Советов СССР[411].

16–18 января Орджоникидзе участвует в работе XIII конференции РКП(б). В эти дни был завершен разгром троцкистской оппозиции. Этому способствовало то обстоятельство, что Троцкий лечился и отдыхал в Абхазии, а его сторонников последовательно громили на многочисленных собраниях по всей России. Данной теме было посвящено отчасти заседание Политбюро от 17 января, в котором принимал участие и Орджоникидзе[412]. Был освобожден от должности начальника Политуправления РККА Антонов-Овсеенко, сняты со своих должностей и другие сторонники Троцкого: Иоффе, Крестинский и Раковский, вскоре направленные послами в Китай, Германию и Англию соответственно. Сам Троцкий, не принимавший участие в заключительной стадии дискуссии, пострадал меньше — пока формально он остался на своих постах.

Орджоникидзе еще находился в Москве, когда в Горках 21 января 1924 года в 18:50 умер В. И. Ленин. 21–22 января Орджоникидзе принимал участие в работе экстренного пленума ЦК РКП(б), состоявшегося в связи со смертью Ленина. 23 января поезд с телом Ленина прибыл в Москву. Среди встречавших траурный поезд был и Серго. Совместно с Ворошиловым, Буденным и другими командирами Красной армии он нес гроб с телом Ильича от Павелецкого вокзала к Дому Союзов по Новокузнецкой[413]. В течение пяти дней в Доме Союзов проходила церемония прощания с руководителем советского государства. 27 января его забальзамированное тело было помещено во временный мавзолей на Красной площади. Когда выносили гроб с Лениным из Дома Советов, Орджоникидзе возглавил траурное шествие…

На заседании Политбюро 24 января рассматривался вопрос о Чечне и Северном Кавказе в соответствии с ранее, 18 ноября 1923 года, состоявшемся обсуждением. В результате было решено поручить комиссии в составе Рудзутака (глава комиссии), Ворошилова, Микояна, Орджоникидзе, Менжинского и Сокольникова рассмотреть данный вопрос и представить на утверждение Политбюро[414].

26 января траурным заседанием, посвященным смерти Ленина, открыл свою работу II Всесоюзный съезд Советов СССР. 31 января на съезде была утверждена Конституция СССР. «После окончания съезда Советов Серго Орджоникидзе еще на несколько дней задержался в Москве для участия в очередном, февральском Пленуме РКП(б) и лишь после этого вернулся в Закавказье», — говорилось в его биографии советского периода[415].

За эти дни был решен ряд вопросов, которые имели прямое к нему отношение. 1 февраля Постановлением ЦИК СССР Орджоникидзе, в числе других советских деятелей, назначается членом Революционного военного совета СССР. С. М. Буденный вспоминал: «СНК СССР распустил старый состав Реввоенсовета СССР и образовал новый. В него вошли Фрунзе, Бубнов, Ворошилов, С. С. Каменев, Мясников, Орджоникидзе, Уншлихт, Элиава, я и другие»[416]. Это решение преследовало своей целью очередное ослабление позиций Троцкого в РВСР.

Принял Серго участие и в заседаниях Политбюро 2 и 4 февраля. На последнем с участием Орджоникидзе решался вопрос о присоединении части г. Грозного к автономной Чеченской области. В результате обсуждения было решено утвердить постановление Оргбюро от 31 января 1924 года о присоединении части Грозного к автономной Чеченской области[417].

Зимой 1924 года Орджоникидзе приехал с Микояном в Горскую республику. Здесь они, в частности, посетили дигорское село Магометанское, где проходил съезд местных крестьян. Присутствующие указывали на нецелесообразность сохранения Горской республики, необходимость формирования отдельной Осетинской автономии. Впоследствии это дало толчок соответствующим решениям о ликвидации Горской республики и образовании Северо-Осетинской области[418].

В первых числах марта в Тифлисе состоялась выездная III сессия ЦИК СССР. Высший орган СССР заседал в Грузии. Это должно было подчеркнуть значение Грузии, отчасти это демонстрировало и роль Орджоникидзе как партийного руководителя Закавказья. «Из представителей руководящего большевистского ядра в Тифлис приехали лишь М. И. Калинин, Л. Б. Каменев, А. И. Рыков и Я. Э. Рудзутак», — указывает известный исследователь закулисной истории большевистской партии С. С. Войтиков[419]. Однако это «лишь» на самом деле было связано с целой чередой обстоятельств, в том числе с очередными отпусками ряда большевистских деятелей[420], тем более приехавшие деятели возглавляли ключевые органы СССР.

29 марта было намечено проведение очередного пленума ЦК. Иногородним членам ЦК, в том числе Орджоникидзе[421], 17 марта в 22:55 была разослана соответствующая циркулярная телеграмма со сроками и программой пленума. 19 марта Сталин шлет телеграмму Орджоникидзе: «Ваше и остальных цекистов присутствие на Пленуме обязательно»[422]. Присутствовал он и на вскоре созванном партийном съезде. Хотя на съезде Троцкому и Преображенскому дали возможность выступить, у большинства делегатов они не встретили поддержки. Съезд осудил платформу разгромленной ранее троцкистской оппозиции, определив ее как мелкобуржуазный уклон от марксизма, и подтвердил резолюции XIII партийной конференции «О партийном строительстве» и «Об итогах дискуссии».

Сразу после XIII съезда РКП(б), состоявшегося в мае 1924 года, Сталин закрепил союз с «молодыми» членами Политбюро, вошедшими в его состав в 1922–1924 годах: Н. И. Бухариным, А. И. Рыковым и М. П. Томским, которые в этот период выступали против радикальных мер по отношению к крестьянству и противостояли Зиновьеву и Каменеву. Укрепляет Сталин и положение своих давних соратников. Дзержинский, Молотов, Куйбышев и Орджоникидзе становятся все более значимыми фигурами. Именно в этот период окончательно складывается «команда Сталина»[423].

Однако сам этот процесс шел не прямолинейно, первое время сохранялись позиции Зиновьева и Каменева в руководстве партии, особенно в условиях отчасти продолжавшегося противостояния Троцкому. Так, во время августовского 1924 года пленума ЦК состоялось совещание группы членов ЦК (Сталин, Бухарин, Рудзутак, Рыков, Томский, Калинин, Каменев, Зиновьев, Ворошилов, Микоян, Каганович, Орджоникидзе, Петровский, Куйбышев, Угланов и т. д.), которое образовало из своей среды неформальный орган — «семерку» в составе членов Политбюро (Бухарин, Зиновьев, Каменев, Рыков, Сталин, Томский, то есть весь состав, кроме Троцкого) и Куйбышева как председателя ЦКК и РКИ. На своих заседаниях «семерка» предварительно обсуждала все ключевые решения, которые потом рассматривало Политбюро или пленумы ЦК, например принятый «семеркой» проект резолюции пленума ЦК РКП(б) 24 октября 1924 года с жесткой критикой Троцкого за публикацию им статьи «Уроки Октября»[424].

Постепенно Троцкий был вытеснен на второстепенные посты председателя Главного концессионного комитета, начальника электротехнического управления и председателя научно-технического отдела ВСНХ, а влиятельная группа в партии, возглавляемая Зиновьевым и Каменевым, стала «загоняться в оппозицию». Место прежнего триумвирата Сталин — Зиновьев — Каменев постепенно занимает дуумвират, состоявший из Сталина и Бухарина. Их союзниками в борьбе против Зиновьева и Каменева стали М. П. Томский (с 1919 года занимавший пост председателя ВЦСПС) и А. И. Рыков (после смерти Ленина возглавивший СНК). Привлекал к политическим баталиям Сталин и Орджоникидзе, вызывая его из Закавказья на ключевые партийные пленумы. Характерна в этом отношении телеграмма Сталина от 3 января 1925 года в Тифлис, в которой он уточнял, будет ли Серго на пленуме, и указывал: «Приезд абсолютно необходим»[425].

Тем не менее процесс вытеснения из руководства страны Зиновьева и Каменева не был одномоментным. Так, в феврале 1925 года Сталин в письме к Орджоникидзе отмечал: «Мы думаем приять все меры к тому, чтобы единство семерки было сохранено во что бы то ни стало»[426]. Очевидно, что под единством «семерки» он имел в виду сохранение в ее составе Зиновьева и Каменева. Вместе с тем Сталин подчеркивал, что расслабляться нельзя. За многими событиями он видел возможные происки врагов. Так, после авиакатастрофы 22 марта 1925 года самолета «Юнкерс-13», в которой погибли видные партийные и советские деятели, 25 марта Сталин телеграфировал в Тифлис: «1. Говорят, что смерть Мясникова, Могилевского, Атарбегова не случайна, а подстроена по мотивам мести двум чекистам за расстрелы и Мясникову, как армянину. Надо обязательно расследовать, дело серьезное. 2. Нужно строжайше запретить ответработникам полеты»[427]. Позднее специальной комиссией было установлено (туда входили и представители фирмы «Юнкерс»), что авиакатастрофа произошла вследствие технической неисправности. Тем не менее позднее появились слухи о неслучайном характере авиакатастрофы. Первоначально слухи приписывали неким азербайджанским кругам, а позднее Л. П. Берии. Сам Орджоникидзе считал, что эта авария произошла по техническим причинам.

Первый секретарь Закавказского крайкома РКП(б) Г. К. Орджоникидзе (6-й слева) среди делегатовXIV конференции РКП(б). Слева направо стоят: 1 — первый секретарь ЦК КП(б) Азербайджана С. М. Киров, 4 — народный комиссар по военным и морским делам СССР М. В. Фрунзе, 7 — командующий войсками Московского военного округа К. Е. Ворошилов

Апрель 1925

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 39]

В этот период Сталин явно демонстрирует заботу о своих близких друзьях-товарищах по партии: Дзержинском, Орджоникидзе, Кирове. 25 июля 1925 года, прибыв на отдых в Сочи, Сталин пишет письмо Молотову о Дзержинском с просьбой не ставить вопрос об его отставке с поста председателя ВСНХ[428]. Оттуда же после улучшения ситуации с собственным здоровьем, 30 июля, он пишет уже Орджоникидзе с советом ему и Кирову обратить самое пристальное внимание на здоровье: «…неужели ты так серьезно болен! Обрати серьезное внимание на себя хоть раз в жизни и лечись по-человечески. Пойми, что ты уже не так здоров и не так молод. А Киров что делает там? Лечится от язвы желудка нарзаном? Ведь этак можно доконать себя. Какой знахарь „пользует“ его? Долго ли думаете пробыть в Кисловодске? А потом куда? Я думаю потом отправиться в Крым. Лечусь аккуратно. Мацестинская вода действует много лучше, чем эссетинские грязи. Как бы нам повидаться… Не можете ли как-нибудь заехать в Сочи? Или, может быть, мне заехать к Вам?»[429]

При этом Сталин по-прежнему привлекал Орджоникидзе и к московским обсуждениям, вызывая его в Москву в случае необходимости. Так, 12 августа 1925 года Орджоникидзе был в Тифлисе, и туда Сталин телеграфировал: «Ваш приезд на пленум необходим. Сообщите [о] выезде»[430]. Очевидно, что голос Орджоникидзе в партийных дискуссиях Сталин заранее считал своим. Тем более что положение в «семерке» Сталина было еще не столь прочным. Поддержка Серго была очень желательной. В этом отношении укажем на письмо Молотова Сталину от 11 августа, за день до телеграммы Сталина Орджоникидзе. В нем Молотов отмечал, что в «семерке» при голосовании по делу М. Истмена, который опубликовал в западной прессе предсмертное письмо к съезду Ленина, он и Бухарин оказались в меньшинстве[431].

Первый секретарь Закавказского крайкома РКП(б) Г. К. Орджоникидзе (справа) и первый секретарь ЦК КП(б) Азербайджана С. М. Киров в период совместной работы в Закавказье

Тифлис, 1925

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 41]

Первый секретарь Закавказского крайкома РКП(б) Г. К. Орджоникидзе (слева) и первый секретарь ЦК КП(б) Азербайджана С. М. Киров в период совместной работы в Закавказье

Тифлис, 1925

[РГАСПИ. Ф. 85.

Оп. 32. Д. 41]

Первый секретарь Закавказского крайкома РКП(б) Г. К. Орджоникидзе, первый секретарь ЦК КП(б) Азербайджана С. М. Киров (сидят внизу в центре), председатель Президиума ЦИК Грузинской ССР М. Г. Цхакая (в 4-м ряду 9-й слева) в группе делегатов IV съезда коммунистических организаций Закавказья

Тифлис, 1925

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 40]

Новый раскол в Политбюро и ЦК явно обозначился в октябре 1925 года, когда Зиновьев, Каменев, Сокольников и Крупская представили в ЦК документ, отражавший серьезные противоречия во взглядах новой оппозиционной группировки («Платформа 4-х»). Орджоникидзе вновь был на стороне Сталина, хотя разрыв именно с Н. К. Крупской он переживал особо остро. Возможно, что изменение генеральной линии и по отношению к Зиновьеву было для него отчасти неожиданным. Они были для него людьми из ближайшего окружения Ленина. Приведем один случай, который применительно к 1925 году упоминал позднее Молотов: «Вышла книга Зиновьева „Ленинизм“[432]. Серго был от нее в восторге, а я сказал, что не согласен с Зиновьевым: „Как не согласен?“ — загорелся Серго. „Это разве ленинец?“ — „Как, ты его не считаешь ленинцем?“ — „Да, книга неленинская“ — „Ну что ты понимаешь!“ Ну, одним словом, он раскипятился, я его обругал, он бросился на меня. Киров нас разнимал. Потом Бухарин нас мирил»[433]. Этот эпизод показывает, что до определенного периода Зиновьев для Орджоникидзе был авторитетом. Можно вспомнить и его более раннее мартовское письмо Ворошилову, где он с горечью писал: «…обе стороны готовятся к взаимному истреблению»[434].

Когда четверка ушла с одного из осенних заседаний ЦК, то он, если верить воспоминаниям Микояна, «даже разрыдался», вышел в другую комнату, упрекнув позволившего себе ряд резких замечаний Рыкова, который вел заседание: «Что ты делаешь?»[435] Потом четверку вернули, однако ситуация была напряженной, примирение сторон — формальным. Что касается Орджоникидзе, то его в необходимости более строгого подхода к оппозиции убедил Ворошилов[436], на наш взгляд, с подачи Сталина.

Ситуация была по-прежнему напряженной. Разрыв бывших политических союзников был неизбежным. Уже с января 1925 года Зиновьев готовил ленинградскую организацию коммунистов к борьбе с «полутроцкистами», которых якобы возглавлял Сталин. Зиновьев и его сторонники ошибочно полагали, что для победы на XIV съезде партии (декабрь 1925 года) им будет достаточно монолитного единства делегации коммунистов Ленинграда. Как показали дальнейшие события, данный расчет оказался ошибочным. Сталин и его сторонники также понимали неизбежность нового конфликта после октября 1925 года, и соответствующая работа ими в преддверии партсъезда велась.

18 декабря в Андреевском зале Большого Кремлевского дворца начал работу XIV съезд партии (работал по 31 декабря). «Монолитность» ленинградской делегации столкнулась с такой же «монолитностью» всех остальных делегаций съезда. В искусстве аппаратной партийной механики Зиновьев и Каменев не могли тягаться со Сталиным.

Л. Б. Каменев и Г. Я. Сокольников на съезде прямо указывали на необходимость снятия Сталина с поста генсека. Но слова Каменева о том, что «Сталин не может выполнить роли объединителя большевистского штаба», утонули в криках с мест: «Неверно! Чепуха! Раскрыли карты! Мы не дадим вам командных высот!» В результате съезд осудил взгляды «новой (ленинградской) оппозиции». Зиновьев и Троцкий были оставлены в Политбюро, а Каменев переведен в кандидаты. Сталин же обеспечил себе подавляющее большинство в высшем партийном руководстве, введя в состав Политбюро Молотова, Калинина и Ворошилова, которые в последующем поддерживали любые сталинские акции.

«Однако для окончательного торжества над оппозицией этого было мало. Требовалось разгромить „зиновьевцев“ на их территории — в Ленинграде. Еще в дни съезда Цека принял решение о назначении ответственным редактором „Ленинградской правды“ своего доверенного И. И. Скворцова-Степанова. В город на Неве была направлена группа представителей ЦК из числа делегатов съезда с целью пропаганды решений съезда и организации кампании по перевыборам руководства партийной организации»[437].

Московский десант на невские берега по составу был весьма впечатляющим. Прибытие делегатов началось 26 декабря, продолжилось оно и в последующие дни. 28 декабря прибыл член ЦК ВКП(б) Н. А. Кубяк[438]. К утру 29 декабря в Ленинграде уже были такие известные партийные деятели, как С. М. Киров, А. И. Микоян, Г. К. Орджоникидзе, Н. И. Подвойский, И. И. Скворцов-Степанов, а также группа из 80 студентов Коммунистического университета им. Я. М. Свердлова. Первый секретарь ЦК комсомола Н. П. Чаплин так напутствовал своих товарищей: «Вам там, конечно, трудно будет на первых порах. Зиновьевцы основательно затуманили головы ленинградских коммунистов и комсомольцев. Но туда же выезжает Киров. Он вам поможет…» Дважды со своими питомцами в Ленинграде был и Н. И. Бухарин[439]. Об этом же кратко упоминал А. И. Микоян: «Во время XIV съезда партии группа членов ЦК, в том числе Серго, Киров и я, выезжали в Ленинград, где мы выступали на собраниях партийных активов в защиту линии ЦК против оппозиции»[440].

В официальном издании истории Компартии Советского Союза указывалось, что в Ленинград 4 января выехали 8 членов ЦК [А. А. Андреев, К. Е. Ворошилов, М. И. Калинин, С. М. Киров (на самом деле выехал ранее), В. М. Молотов, Г. И. Петровский, М. П. Томский и В. В. Шмидт][441]. За ними последовали делегация Президиума ЦКК (С. И. Гусев, В. М. Косарев, Д. З. Лебедь, А. А. Сольц) и делегация ЦК комсомола (С. М. Соболев, А. В. Косарев, А. И. Мильчаков и др.)[442]. 29 декабря началось массовое участие первых из прибывших лиц на партийно-заводских собраниях города с целью разъяснения позиции съезда и разоблачения позиции ленинградского руководства в лице Зиновьева и его сторонников. Среди наиболее ярких его последователей упоминались Лашевич и Евдокимов, участники «пещерного заседания».

Первоначально борьба шла в Выборгском районе на декабрьском собрании партактива. «В Выборгском районе развернулся настоящий бой. В защиту съезда выступали: Орджоникидзе, Кубяк, Киров, Микоян, Комаров, Алексеев. Против — Евдокимов, Крупская, Куклин, Моисеев, Кушников»[443]. Итоги собрания — 850–50 в пользу решений съезда. Большую роль в этой победе на одном из первых собраний в Ленинграде сыграл Орджоникидзе. О выступлении Серго в Домпросвете им. Плеханова на Лесном проспекте оставил воспоминание питерский рабочий И. Мартынов: «В военной шинели, весь целеустремленный, дышащий большевистской ненавистью к врагам партии, проникнутый великой силой убежденности — таков его образ, сохранившийся в памяти каждого участника этого собрания. Около часа длилась его горячая, страстная речь. Ярко и просто обрисовал он события, которые предшествовали съезду и развернулись на самом съезде. Презренные ренегаты, осмелившиеся ревизовать ленинизм! Вот характеристика, которую дал Серго Зиновьеву и иже с ним. Товарищ Орджоникидзе рядом примеров показал, что речь идет не о мелких, второстепенных разногласиях, а именно о попытках ревизовать ленинизм в коренных вопросах: о возможности победы социализма в одной стране, о характере наших предприятий, о природе нэпа, об отношении к среднему крестьянству, о росте и регулировании состава партии»[444]. После Орджоникидзе выступили Микоян и Киров. «Собрание под гром аплодисментов приняло резолюцию, в которой полностью одобряло линию съезда и резко осуждало предательскую позицию ленинградской делегации. На следующий день товарищ Орджоникидзе выступил с блестящим докладом на собрании партактива ленинградского гарнизона, где также была принята резолюция, целиком одобряющая линию Центрального комитета и XIV съезда»[445].

«5 января 1926 года ЦК партии утвердил новый состав секретариата ленинградского губкома и Северо-Западного бюро ЦК во главе с С. М. Кировым. Аппарат Цека мобилизовал целую армию агитаторов, наводнивших партийные ячейки города и разъяснявших антиленинский характер зиновьевской группы. Делать это в обстановке открытой конфронтации было невероятно трудно. Разъяснявшие линию съезда ВКП(б) порой натыкались на встречные „разъяснения“ зиновьевского актива при помощи кулаков. Новый состав Севзапбюро первым делом занялся расследованием многочисленных фактов „преследований партийцев, активно и безоговорочно проводящих и защищающих линию партии и решения съезда и критикующих позицию ленинградской делегации на съезде“. Десятками примеров подтвердилось, что сторонников XIV съезда в Ленинграде подвергали нешуточным гонениям. У них отбирали литературу, грозили исключением из парторганизации, разгоняли собрания, избивали и увольняли с работы с мотивировкой: „За то, что проводит линию, направленную против большинства актива района“. В ходе неоднократных повторных собраний парторганизаций эмиссары Цека добивались осуждения позиции ленинградской делегации на съезде и одобрения решений съезда. Тот же Киров в письме Орджоникидзе от 16 января сообщал, что собрания порой принимают такой чрезвычайный характер, что в отдельных углах аудитории среди коммунистов дело доходит до настоящего мордобоя. Начались перевыборы бюро парторганизаций и райкомов партии, где находились сторонники Зиновьева. Организационный разгром „новой оппозиции“ продолжался на районных и уездных конференциях и завершился в начале февраля на 23-й губернской конференции в Ленинграде»[446].

Итоги дальнейшей борьбы за Ленинград охарактеризовал Сталин в телеграмме от 17 января в Тифлис Г. К. Орджоникидзе, в Ростов А. И. Микояну, в Свердловск Н. К. Антипову, в Харьков В. Я. Чубарю: «Отчетная съездовская кампания в Ленинграде приходит к концу. Все сколько-нибудь крупные предприятия уже высказались против оппозиции. Остается Путилов, который на днях отмежуется от оппозиции. Надо полагать, что недели через две-три будет созвана общегородская конференция и будет избран новый губком. Вышло лучше, чем можно было бы предполагать. Сообщаю поэтому для сведения. Сталин»[447].

Разгром ленинградской оппозиции не поставил точку в противостоянии Сталина и его сторонников с зиновьевцами, но еще больше сплотил «сталинскую группу». Несмотря на назначение Кирова в Ленинград, связь между ним и Серго осталась по-прежнему крепкой. Они часто переписывались и заверяли друг друга в дружбе, например письмо Кирова Орджоникидзе от 13 февраля: «Дорогой Серго! Письмо твое получил. Спасибо, что не забываешь, думаю, и впредь будет также»[448]. В письме от 17 марта, не получая длительное время от Серго новых писем, Киров высказал беспокойство по поводу состояния его здоровья. Ранее Серго телеграфировал из Сухуми, что чувствует себя хорошо, но Киров не совсем верил этому сообщению. Тем более что новых известий от Орджоникидзе он не получал, сам болел гриппом, да и у Сталина был грипп, от которого он оправился позднее[449].

По-прежнему крепкие дружеские отношения были у Орджоникидзе с Ворошиловым. Они постоянно обменивались письмами. Климент Ефремович часто информировал Серго о различных происшествиях в Москве, политической жизни в столице. Например, в письме к Орджоникидзе от 6 февраля 1926 года он сообщал о конфликтах между Дзержинским и Рыковым: «Немножко нашего Феликса „забижает“ „зазнающийся“ пред[седатель]. Был разговор по этому поводу в тесном кружке. Ф[еликс] жаловался и просил отдыха. Почва — тяжелые затруднения с валютой, импортом и пр. Думаю, все уладится, хотя симптомы мне очень не нравятся. Лично говорил с Коб[ой], результаты незначительны»[450]. Отметим, что уже в этот период обозначились первые конфликты по новой линии: между группой Сталина и сторонниками Рыкова — Бухарина. Однако данный конфликт пока откладывался, учитывая наличие общих политических противников. Отметим, что в мартовском письме Рыкову о Троцком Сталин обращался к первому явно дружески: «Дорогой Алеша!»[451]

Между тем на основе весеннего врачебного осмотра было принято решение о назначении Сталину продолжительного лечения. Зная это, Сталин отправил 16 мая телефонограмму Орджоникидзе в Тифлис: «На днях буду в районе Сочи. Ты как думаешь провести свой отпуск?»[452] В июне они встретились на Кавказе. В письме Кирову от 22 июня Орджоникидзе кратко упомянул: «Дней 13 Сосо был у нас. Время провели не очень плохо, только извели его приставанием выступать. Один раз удалось его форменно насиловать и заставить выступить в жел[езно]дорожных мастерских. Народу было не меньше 6–7 тыс. Встретили его великолепно. В Баку не удалось затащить — побоялся выступления, а надо было»[453].

С 14 по 23 июля 1926 года Орджоникидзе принимает участие в работе объединенного пленума ЦК и ЦКК ВКП(б). Он не только участвовал в важном политическом собрании, но и общался с друзьями. 20 июля он подарил Кирову свою фотографию с дружеской надписью: «Дорогому другу Кирову. Серго».

И в этот же день во время работы пленума скоропостижно умер другой, близкий к нему человек — Дзержинский, председатель ОГПУ и ВСНХ. Смерть Дзержинского формально объединила его друзей и противников. Дзержинского хоронило все Политбюро: и те, кто был его членами на момент смерти Дзержинского, и те, кто был недавно из него исключен: И. В. Сталин, М. И. Калинин, М. П. Томский, В. В. Куйбышев, А. И. Рыков, Н. И. Бухарин, Я. Э. Рудзутак, Г. К. Орджоникидзе, В. М. Молотов, Г. Е. Зиновьев, Л. Д. Троцкий и многие другие. 22 июля они все вместе несли его гроб. Это был последний эпизод, формального единства партии…

Смерть Дзержинского вскоре повлекла за собой ряд перестановок в системе органов советской власти. Новым председателем ОГПУ стал В. Р. Менжинский, один из заместителей Дзержинского, 5 августа ВСНХ СССР возглавил В. В. Куйбышев. Переход на новую должность Куйбышева был связан как с освободившейся вакансией в ВСНХ, так и с определенной проблемой сохранения его на прежнем посту. Активное участие в работе семерки, ставшее известным на июльском съезде 1926 года с подачи Зиновьева, ставило под вопрос пребывание Куйбышева на посту наркома Рабоче-крестьянской инспекции СССР (РКИ)[454].

Первый секретарь Закавказского крайкома РКП(б) Г. К. Орджоникидзе

Июль 1926

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 43]

Теперь этот пост после ухода Куйбышева в ВСНХ остался вакантным. Кандидатура Серго представлялась Сталину и ряду членов Политбюро наиболее правильной с учетом положительного личного отношения к нему большинства членов Политбюро и значимости Орджоникидзе как политической фигуры. Также важно, что в последний день работы июльского пленума его избирали кандидатом в члены Политбюро ЦК ВКП(б).

Отметим, что решение о переводе Орджоникидзе в Москву было вызвано не только необходимостью заменить умершего Дзержинского, но и давним желанием Сталина перевести Серго на работу в столицу. Киров в письме от 17 марта 1926 года к Серго уже сообщал о подобном намерении Сталина: «Он посмеивается, говорит и Серго надо обязательно взять из Закавказской трущобы, которая, по его мнению, ни уму, ни сердцу ничего не дает, а треплет человека чертовски»[455]. Очевидно, что это было твердое намерение Сталина, и он хотел его реализовать, даже вопреки возможному сопротивлению Серго.

Орджоникидзе выехал из Москвы в Тифлис. Уже 27 июля 1926 года Сталин в письме Орджоникидзе указывал: «Для Серго. Ввиду передвижения Куйбышева на ВСНХ в четверг ставим вопрос о твоем назначении наркомом РКИ и замом Рыкова. Вопрос о новом преде ЦКК по формальным причинам остается до съезда партии открытым с освобождением Куйбышева от пред[седатель]ства на ближайшем пленуме ЦКК. Сообщая об этом, просим не брыкаться, все равно ничего не выйдет. Сталин»[456].

В ответном письме Сталину от 27 июля Орджоникидзе резко отказался от подобных назначений: «Я для такой работы не гожусь, ибо человек я невероятно вспыльчивый, грубый, неграмотный — двух строк не могу написать… Не надо забывать, что мне за мордобой был вынесен выговор и опубликован в печати… На таком посту я с треском провалюсь… Прошу тебя как друга избавить меня от неизбежного скандала. Гораздо лучше меня справятся с этим делом Рудзутак, Каганович, Андреев…»[457]

Однако возражения Сталин не принял. 28 июля Сталин отправил новую телеграмму в Тифлис в Закавказский крайком ВКП(б) для Орджоникидзе, в котором упоминалось его назначение наркомом РКИ. В ней Сталин уточнял: «Предложение было не мое, а всех друзей и Рыкова с Молотовым. Вопрос отложили на несколько недель»[458].

Однако назначение Орджоникидзе на пост наркома РКИ заняло все же три месяца, с 5 августа по 5 ноября. Отчасти это было следствием нежелания Орджоникидзе занимать наркомовский пост, отчасти состоянием здоровья Серго, который еще до июльского пленума собирался по его окончании сразу ехать в Сочи, о чем писал Кирову 22 июня[459]. Таким образом, со стороны Орджоникидзе было явное нежелание переезда в Москву. В Закавказье он был ключевой фигурой, в Москве стал бы одним из многих.

Письмо И. В. Сталина Г. К. Орджоникидзе о поднятии вопроса о назначении Г. К. Орджоникидзе наркомом Рабоче-крестьянской инспекции СССР и заместителем А. И. Рыкова

26 июля 1926

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 777. Л. 37]

Сохранилось описание Орджоникидзе кавказского периода Л. Фишером: «Г. К. Орджоникидзе, московский наместник в Тифлисе, повсюду известный под именем „Серго“, был мускулистый гигант с длинным лицом, огромным крючковатым носом и басистым голосом. Я бывал у него во время своих поездок на Кавказ в двадцатые годы. Сидя у него в кабинете, я слушал, как он говорит по телефону на грузинском языке — с шаляпинскими интонациями. Все, что я понимал, было два слова: „хо“ (да) и „ара“ (нет). Он не был мизантропом, как Сталин, напротив, он был дружелюбен и обладал чувствительностью и темпераментом. В те времена он был близок к Сталину, который позже сделал его членом московской руководящей верхушки»[460].

Телеграмма В. М. Молотова А. М. Назаретяну об утверждении Г. К. Орджоникидзе секретарем Северо-Кавказского крайкома30 августа 1926

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 777. Л. 47]

В этих условиях Сталиным рассматривается промежуточный вариант. По этому поводу Сталин 24 августа из Сочи писал Молотову: «Говорил с Серго. Наркома не хочет, согласен на Ростов[461]. Ростовцы тоже хотят Серго. Можно провести»[462]. Очевидно, что это было ОЧЕНЬ сильное нежелание. Поэтому после личной встречи с Серго Сталин решил согласиться с мнением Орджоникидзе и временно отложить вопрос о назначении его на пост наркома РКИ.

30 августа 1926 года Орджоникидзе получил из Москвы за подписью Молотова телеграмму, написанную в директивном тоне, о решении ЦК: «…принять предложение Севказкрайкома. Отозвать ОРДЖОНИКИДЗЕ из Закавказья, утвердив его Секретарем Сев. — Кавккрайкома (вместо тов. Микояна)»[463].

Формулировка и суть данного перевода явно не понравились Орджоникидзе. Не поняли такого решения и коммунисты Закавказья. Тем не менее решением Политбюро от 2 сентября Орджоникидзе был утвержден Первым секретарем Северо-Кавказского крайкома[464] (ранее этот пост занимал Микоян, в июле «ушедший» на пост наркома внутренней и внешней торговли СССР). Данный перевод, а точнее чисто канцелярская формулировка в виде «отзыва с „Закавказья“» и назначения «вместо тов. Микояна» не могла удовлетворить Серго. Возможно, что дело было также в том, что это исходило от секретаря ЦК Молотова, с которым у Орджоникидзе уже были неоднозначные отношения, если вспомнить события 1925 года. В дальнейшем они тоже не улучшились. Укажем в связи с этим высказывание Р. А. Руденко на октябрьском пленуме 1957 года, обращенное к Ворошилову: «Если Вы вспомните, Климент Ефремович, когда расследовалось дело Берии, Вы пригласили меня и сказали: Вы покопайтесь в отношении Серго Орджоникидзе, его затравили и, нечего греха таить, что Вячеслав Михайлович, когда был председателем Совнаркома, неправильно относился к покойнику»[465]. В воспоминаниях Молотова это тоже зафиксировано. Формально отзываясь о Серго положительно, он не упускает возможность как-то критически пройтись по нему.

Характерно, опять-таки откровенное письмо Сталина Молотову от 4 сентября, где Сталин упоминал, что Серго «взбешен» формулировками «молотовского» постановления о его отзыве с поста Первого секретаря Закавказского крайкома РКП(б), трактуя это как щелчок ему лично неизвестно за что. Интересно упоминание Орджоникидзе о его нежелании быть «под Микояном» при данном назначении (имелся в виду не вопрос о наркоме РКИ, а «наследование» им бывшей должности Микояна).

Телеграмма штаба группы Эривань А. М. Назаретяну о его награждении орденом Красного Знамени

20 августа 1921

[РГАСПИ. Ф. 83. Оп. 3с. Д. 17]

Определенную роль в этом процессе сыграл и Амаяк Назаретян, который, по словам Сталина, неизвестно с какой целью всячески «растравливает самолюбие Серго и подзуживает его». Отметим, что Орджоникидзе и Назаретяна связывали давние дружеские отношения и они были достаточно близки. Оба они участвовали в советизации Армении, при этом Орджоникидзе награждал Назаретяна за подавление ереванского восстания орденом Красного Знамени.

Деловые и дружеские контакты характерны и для более позднего периода. Об этом, в частности, свидетельствует следующая ситуация 1926 года. В этом году умерла первая жена Назаретяна, и он остался вдовцом с тремя детьми: сыновья Саша 15 лет и Гриша 13 лет и дочь Лена 11 лет. В этой ситуации Серго, уже работавший в Москве, отправил в Тбилиси с комсомольским поручением помочь осиротевшей семье Назаретяна Клавдию Дмитриевну Борисову, одну из лучших общественных воспитателей детдомовцев в секретариате ЦК ВКП(б) и ранее знакомую с Амаяком. В дальнейшем состоялся ее брак с Назаретяном[466].

В этом же доверительном письме Молотову, как он его называл «Молотовичу», Сталин констатировал необходимость более корректных формулировок, а также указывал: «Ввиду решительного отказа т. Орджоникидзе от немедленного переезда на работу в Москву вопрос о назначении т. Орджоникидзе наркомом РКИ СССР и замом предсовнаркома СССР отложить на несколько месяцев»[467].

Решение от 2 сентября было подтверждено Политбюро 9 сентября в более корректной форме и с учетом высказанного ранее мнения Орджоникидзе. Молотов, инициатор этого перемещения и автор первой неудачной формулировки, даже написал Орджоникидзе письмо от 9 сентября с личными извинениями: «Дорогой Серго! Насчет формулировки первого решения Пб о твоем назначении на Сев[ерный] Кавказ вышла, очевидно, ошибка. Вина моя. Не хотели тебя задеть, но получилась неловкость. Надеюсь, ты согласишься, что не следует эту совершенно случайную неловкость рассматривать иначе как невольную штуку, которой в нашей сутолоке мы вначале не придавали значения. Теперь у тебя есть уже второе постановление — ответ на протест Заккрайкома (который, само собой разумеется, пойдет по тем же адресам, что и первое постановление). Мне кажется, оно устраняет всякую неловкость, могшую возникнуть после первого. У всех нас было и имеется полное желание, чтобы сей случай не оставил у тебя никакого осадка. Со своей стороны, надеюсь, что ты не очень надолго останешься на Сев[ерном] Кавказе и переберешься в недалеком будущем в Москву»[468]. Отметим, что в указанном письме Молотова есть и пожелание здоровья Орджоникидзе: «Желаю тебе поправиться хорошенько»[469]. Очевидно, что Орджоникидзе указывал в переписке на состояние своего здоровья как одну из причин отказа от московских назначений. Пребывание в Закавказье в значительной степени решало эту проблему, что было сложнее организовать в Москве. Укажем, что именно в 1926 году врачи диагностировали у Орджоникидзе болезнь почек.

Ситуация с новым назначением Орджоникидзе подробно, но с явными неточностями изложена в мемуарах А. И. Микояна. «В связи с моим отъездом в Москву надо было вместо меня назначить секретаря Северо-Кавказского крайкома партии. Неожиданно по предложению Сталина было принято решение о назначении Серго Орджоникидзе с освобождением его с поста секретаря Закавказского крайкома партии. В беседе со Сталиным я стал возражать против этого назначения, так как знал, что Серго выше меня во всех отношениях: и по партийному стажу, и по опыту руководящей работы, и по авторитету в партии. Теперь же получалось так, что меня назначают на более ответственную работу, а Серго — вместо меня. Впечатление получалось такое, что как работник я расцениваюсь вроде бы выше, что было совершенно неверно и, наверное, обидно для Серго. Меня это очень обескуражило. Я уговаривал Сталина не делать этого. „К тому же, — говорил я, — в политическом отношении должность секретаря Закавказского крайкома более ответственная, чем Северо-Кавказского крайкома партии“. Сталин, не приводя особых аргументов, настоял на своем. Я не мог понять, чем руководствовался Сталин при этом. Он меня не убедил. Против этого решения Сталина поступил протест и Закавказского крайкома партии, который просил оставить Серго Орджоникидзе на работе в Закавказье. Сам Серго протеста не писал, не просил отменить этого решения, хотя и был недоволен им. ЦК, обсудив протест членов Заккрайкома, отклонил его и подтвердил свое решение о том, что Орджоникидзе должен переехать на работу в Ростов. Серго, как дисциплинированный коммунист, поехал в Ростов и приступил к работе. Северокавказские товарищи, конечно, встретили его с большим удовлетворением, так как высоко ценили его. При личной встрече с ним я прямо высказал свое недоумение этой перестановкой. Серго мне откровенно сказал, что и он недоволен этим решением, что пошел на это против своей воли, в силу партийной дисциплины»[470].

В мемуарах Микоян не дал ответа на вопрос, что же послужило причиной назначения Орджоникидзе на пост секретаря Северо-Кавказского крайкома партии. Он только указывал на разногласия между Орджоникидзе и Сталиным, на нежелание Сталина назначить Серго наркомом РКИ[471]. Однако документы свидетельствуют, что Сталин как раз очень хотел, чтобы Орджоникидзе незамедлительно занял пост наркома РКИ, всячески уговаривал Серго. Отказ же Орджоникидзе привел к тому, что Сталин, возможно, решил «вырвать» Орджоникидзе из комфортных условий Закавказья переводом его в новый регион. Вопрос о немедленном назначении Серго наркомом РКИ был временно отложен[472].

А. И. Микоян, И. В. Сталин, Г. К. Орджоникидзе

1926

[Из открытых источников]

16 сентября Сталин в письме Молотову сообщил следующее: «Я не писал тебе в прошлый раз о Серго подробно. Но теперь должен сообщить, что и Серго, и особенно Назаретян произвели на меня в связи с инцидентом об „отзыве“ из Закавказья тяжелое впечатление. Я разругался с Серго, назвал его мелочным и перестал встречаться с ним (он сейчас в Новом Афоне). Вопрос о составе секретариата Заккрайкома придется обсудить особо. Назаретян в роли заменяющего Серго в секретариате не подойдет на данной стадии (мал он, не серьезен, не всегда правдив)»[473].

Отметим, что процесс «перемещения» Орджоникидзе из Тифлиса в Ростов-на-Дону также занял определенное время. 24 сентября пленум Северо-Кавказского крайкома ВКП(б) избрал Серго Орджоникидзе секретарем крайкома. Через две недели он приехал в Ростов-на-Дону. Местная газета «Молот» сообщала: «7 октября в 11 часов утра в Ростов прибыл бакинским поездом секретарь Северо-Кавказского краевого комитета ВКП(б) тов. Орджоникидзе»[474].

На следующий день Орджоникидзе выступил на пленуме Северо-Кавказского крайкома ВКП(б) с докладом о внутрипартийном положении, 9 октября доложил собранию ростово-нахичеванского партактива о сентябрьско-октябрьской вылазке троцкистов и зиновьевцев в Москве и Ленинграде. Останавливаясь на трудностях, переживаемых страной, на которых спекулировал троцкистско-зиновьевский блок, он говорил: «Эти затруднения имеются в настоящее время, они неизбежны и в ближайшие годы. Я имею в виду диспропорцию между сельским хозяйством и промышленностью. Устранение диспропорции возможно только при индустриализации страны, что и выдвинуто партией как основная задача нашей хозяйственной политики. Оставшиеся нам в наследство заводы и фабрики почти все разрушены. Надо строить новые заводы и фабрики. Всякие разговоры об индустриализации без построения новых фабрик и заводов — это пустая болтовня». Говоря о задачах партии в деревне, Орджоникидзе указывал: «Организация бедноты — самой надежной опоры нашей партии, ее союз с середняком: изоляция кулака и борьба с ним — насущная задача партии в деревне»[475].

Пребывание Орджоникидзе в Ростове-на-Дону было непродолжительным. Его ждали в Москве.

Письмо К. Е. Ворошилова Г. К. Орджоникидзе по внутрипартийным вопросам и делам оппозиции

13 октября 1926

[РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 1. Д. 98. Л. 1. Подлинник. Автограф]

Сталин в октябре все же смог убедить своего друга перебраться в Москву. Вскоре в середине октября он выехал в столицу, где принял участие в заседаниях Политбюро 20 и 21 октября[476].

Выписка из постановления Президиума ЦКК ВКП(б) об избрании Г. К. Орджоникидзе председателем ЦКК ВКП(б) и назначении его народным комиссаром Рабоче-крестьянской инспекции СССР

3 ноября 1926

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 1. Д. 28. Л. 3. Подлинник. Машинописный текст]

Вновь официально вопрос о назначениях Орджоникидзе на пост наркома РКИ был поднят на заседании Политбюро 29 октября в докладе В. В. Куйбышева «О наркоме РКИ». В заседании Политбюро принимал участие и Орджоникидзе. Очевидно, что с ним уже вопрос был обговорен. В результате было принято решение а) назначить Орджоникидзе наркомом РКИ СССР, б) назначить Орджоникидзе заместителем председателя СНК и СТО СССР[477]. Вскоре был решен и вопрос о его назначении на пост председателя ЦКК. 3 ноября 1926 года объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) утвердил Орджоникидзе председателем ЦКК ВКП(б).

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о назначении Г. К. Орджоникидзе заместителем председателя СНК и СТО СССР и наркомом РКИ СССР

29 октября 1926

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 602. Л. 4]

«Несмотря на наличие в составе ЦК и ЦКК многих оппозиционеров, в том числе и их лидеров, никто из них против Серго не выступил, и он был избран председателем ЦКК лишь при одном голосе против и шести воздержавшихся»[478]. В соответствии с Уставом ВКП(б), учитывая его новые назначения, Орджоникидзе был освобожден от обязанностей кандидата в члены Политбюро ЦК[479]. 5 ноября, руководствуясь решением пленума, Президиум ВЦИК утвердил Серго Орджоникидзе председателем РКИ СССР. Сначала это вопрос был рассмотрен партийными органами — Политбюро и пленумом ЦК.

С самого начала Орджоникидзе обозначает необходимость перемен в РКИ. В речи, которую он произнес вскоре после вступления в должность перед работниками Рабкрина, он заявил, что у них есть две основные обязанности: бороться с бюрократизацией государственного и экономического аппарата и «пересмотреть весь комплекс государственной системы». На следующий день Сталин принял Орджоникидзе в своем кабинете в Кремле[480].

В целом назначение Орджоникидзе на пост руководителя РКИ и ЦКК воспринималось в партийных кругах положительно. Отметим другой факт — политическую самостоятельность Орджоникидзе. Он был близким другом Сталина, придерживался по многим вопросам схожих с ним взглядов, но вместе с тем отстаивал и собственные представления о роли ЦКК и РКИ в консолидации партии. Приведем в качестве примера персональное дело известного большевистского деятеля В. М. Смирнова (1887–1937). Впоследствии Серго указывал: «Я и т. Сольц возились с Владимиром Смирновым целую неделю… чтобы он отказался от того недопустимого заявления, которое он сделал на заседании ЦКК, и тем дал нам возможность отменить постановление МКК и оставить его в партии»[481]. При этом «Орджоникидзе признался, что по данному поводу в конце 1926 г. у него со Сталиным произошло „резкое объяснение“». Н. И. Бухарин это подтвердил, добавив, что в связи с этим конфликтом Орджоникидзе приходил к нему и «ругательски ругал Сталина»[482]. Кто был прав в этой ситуации, судить читателю, но отметим, что В. М. Смирнов уже в 1927 году возобновит оппозиционную деятельность, создав небольшую тайную оппозиционную группу.

Характер у Орджоникидзе был самостоятельный, контроля над собой он не терпел. Единственное, чего опасались работники РКИ, это некоторых особенностей характера Орджоникидзе, в первую очередь его несдержанности, вспыльчивости. Знавшая его по работе на Кавказе Е. М. Богдатьева вспоминала: «Серго не терпел ни тупости, ни голотяпства, ни чванства и резко громил повинных в этих грехах, даже если те были на крупной работе, — скорее, тогда им особенно доставалось. Они уходили от него красные и взъерошенные, как после хорошей бани, но обижаться — не обижались. Помню, один сказал: „Кроет крепко, но справедливо“. Эту привычку — „крыть крепко, но справедливо“ — хорошо помнят и московские хозяйственники; ее сохранил Серго тоже до самого конца»[483].

В этом отношении характерно письмо к Серго советского работника Пархоменко от 3 декабря 1926 года: «т. Серго! Движимый интересами общего дела, хочу поделиться с Вами теми настроениями и впечатлениями, которые породил Ваш приход в РКИ и, думаю, что за это не обидитесь.

После речи Вашей на собрании сотрудники (мне приходилось говорить со многими) считают, что в Вашем лице РКИ получит твердое, уверенное руководство, т[ак] к[а]к царившая мягкотелость руководства[484] вносила и неуверенность в правильность и целесообразность делаемой работы.

Не мне, конечно, напоминать Вам, что в дополнение к твердому руководству нужно товарищеское отношение к другим, а не обезличивание их.

Помните жалобы инспекторов на собрании на то, что их обезличивают, что им неизвестны результаты работы; не на последнем месте в этом был и т. Петерс[485]. На коллегии РКИ 2/ХІІ с/г, я думаю, что Вы зря погорячились (вот, когда плохо горячее сердце!) и обрезали Петерса и Милютина, уверен, что в этот момент они вспомнили характеристику Ильича о Вас по „уклонистскому“ делу.

Получается впечатление, что Вы терроризируете товарищей по работе. Чем иначе Вы сами объясните то, что Лебедь[486] и Романовский, давшие задание РКИ РСФСР по „музыке“ в то время, когда это в их присутствии приписали Чуцкаеву[487] и Петерсу, набрали в рот воды и не сказали правды. Чем, как не боязнью, что Вы накричите на них.

Если Вы будете сдерживать проявление этой отрицательной черты Вашего характера, все остальные данные за то, что из Вас будет хороший руководитель.

Не поймите мое письмо иначе как желание помочь общему делу.

С тов[арищеским] уваж[ением] Пархоменко»[488].

Письмо Пархоменко Г. К. Орджоникидзе

3 декабря 1926

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 1с. Д. 52. Л. 1]

Данное письмо следует кратко прокомментировать. Да, характер у Орджоникидзе был взрывной. Он мог учинить разнос тому или иному подчиненному, не лебезил перед своим партийным и советским начальством. Однако еще одной его чертой была отходчивость и незлопамятность, которую отмечали знавшие Орджоникидзе. Многие его критики, как уже говорилось в данном исследовании, затем успешно и плодотворно работали под его началом. Орджоникидзе приветствовал принципиальность, и справедливые замечания не становились поводом для увольнения. В документе нет точного указания на автора приведенного письма, называется только фамилия. Многое указывает, что им был Евгений Иванович Пархоменко, о котором известно, что в 1920-е годы он работал в бюро рассмотрения жалоб трудящихся в Москве. В дальнейшем его биография была тесно связана с Орджоникидзе. «Работая в Москве, Евгений Иванович подружился с наркомом Серго Орджоникидзе. Видимо, по его рекомендации он был послан [в 1930 году, после назначения Орджоникидзе председателем ВСНХ СССР. — И. Р.] директорствовать на Кольчугинский завод. По образованию Пархоменко не был металлургом, но его знаний было достаточно, чтобы разобраться в производстве»[489]. Этим заводом Пархоменко будет руководить с 1930 по 1938 год, с перерывом в полтора года, когда его пригласили руководить вновь созданным трестом «Цветметобработка». Это лишь один из многочисленных примеров должного отношения Орджоникидзе к справедливой критике.

В первые месяцы деятельности Орджоникидзе в РКИ в нее были делегированы люди, близкие Сталину и Орджоникидзе. Решением Политбюро от 10 февраля 1927 года новыми членами коллегии НК РКИ стали близкие к Серго Е. М. Ярославский и М. Ф. Шкирятов[490]. Определенную поддержку он получил и от Л. М. Кагановича. «Такую же помощь мне приходилось оказывать ЦКК и в дальнейшем, когда ее председателем был мой лучший друг Серго Орджоникидзе, вплоть до того момента, когда я сам был избран в 1934 году председателем Комиссии Партийного Контроля. Немало занимался ЦК РКП и реорганизациями госаппарата на местах — в Союзных республиках, в том числе и изменений территориальных»[491]. В свою очередь, ряд прежних деятелей РКИ СССР вышли из ее состава, перейдя на другую работу. Среди них Сергей Егорович Чуцкаев, ранее один из заместителей председателя РКИ. Он занял пост председателя Дальневосточного краевого исполкома Советов.

Процессу кадрового обновления способствовали и созданные Орджоникидзе при Наркомате РКИ в 1927 году курсы инспекторов. Бывшие слушатели курсов вспоминали: «В Москву съехались 45 человек из всех республик и областей Советского Союза. Тут были представители и Бурят-Монголии, и Урала, и Казахстана — вся наша многонациональная страна была представлена на этих курсах»[492].

Взятый курс на сокращение кадров, борьбу с бюрократизмом был продолжен. Уже на заседании Политбюро от 2 декабря 1926 года он выступил с изложением плана работ РКИ[493]. На этом же заседании было решено утвердить его кандидатуру в составе комиссии по руководству VII съездом профсоюзов[494].

В своей речи 13 декабря на VII съезде профсоюзов СССР (6–18 декабря 1926 года) Орджоникидзе приводил данные о том, что в результате борьбы за сокращение штатов в союзном аппарате они увеличились на 49 466 человек[495]. Возрос и поток всяческих документов советского делопроизводства: «Если мы не положим конец бумажному потоку, то он нас затопит. Мы победили Деникина, Юденича, Врангеля, всякую другую контрреволюционную сволочь, а бумага нас ей-ей задушит». Эту ситуацию Орджоникидзе продемонстрировал на примере 13-томного отчета «Моссукно»: «Мало того, что люди пишут, дуреют, тупеют, сами не понимают, что пишут, но ведь мы не в состоянии разобраться, что написано. За это удовольствие пролетарскому государству приходится тратить 1 306 000 руб. А старым фабрикантам эта отчетность обходилась 444 000. Эти 13 томов составляют 7354 страницы. В состоянии ли кто-нибудь это прочесть? Разве ВСНХ в состоянии их прочесть? Конечно, нет». Далее он, остановившись на отчетности Наркомата путей сообщения, сказал, что материалы по 27 дорогам составляют 18 тыс. страниц и обходятся государству около 3 млн руб. Однако, несмотря на множество томов, «мы не знаем, какую прибыль дала наша промышленность на 1 октября 1925 года»[496].

Об этой бюрократической проблеме Серго говорил и в дальнейшем. В определенном смысле он решал те проблемы, на которые ранее указывала оппозиция, но уже от лица большевистского руководства.

Этой же проблеме было посвящено и его выступление на состоявшейся в начале января 1927 года Московской губернской партконференции. Основной докладчик от ЦК на конференции был определен на заседании Политбюро 3 января. Им стал Н. И. Бухарин[497]. Однако помимо него на конференции выступили и другие руководители партии, в том числе Серго. «Тот же Орджоникидзе в речи на 15-й московской губпартконференции[498] приводил пример, что количество входящих и исходящих бумаг в год в вол- и райисполкомах колеблется от 10 до 30 тысяч. В то время как в царское время в волостном управлении их имелось только 3 тысячи, то теперь такое количество набирает один сельсовет. По этому критерию следовало признать, что бюрократизм в СССР принял размеры вдесятеро большие по сравнению с царской Россией»[499].

Исходя из поставленных целей в конце декабря 1926 года последовала структурная реорганизация РКИ. 23 декабря приказом Орджоникидзе по Наркомату РКИ были упразднен сектор изучения хозяйственных и культурных проблем и сектор рационализации. Создавались оперативные группы по обороноспособности; упрощению и сокращению отчетности, капитальному строительству; нормированию труда на предприятиях; изучению госбюджета; упрощению аппарата кооперации; частному капиталу; научным институтам; экономическим отношениям в деревне; налоговой системе; путям социалистического переустройства крестьянского хозяйства; структурно-штатной работе; руководству оргбюро ведомств; несколько групп по изучению системы хозяйственного управления и по изучению системы советского управления[500].

Проблема бюрократизации советского аппарата и пути ее решения были отмечены в пункте № 9 постановления пленума ЦКК от 4–5 февраля 1927 года: «Необходимо не затушевывать, не перетушевывать указания рабочих и крестьян на те или иные безобразия в нашем аппарате, а освещать их полностью. Обеспечивая в то же время как правильность сообщаемого материала, так и получение от того или другого ведомства или учреждения ответа по существу взамен обычных отписок, пустых формальных отговорок и т. п.»[501].

Собственно на эти проблемы, поставленные перед ним в начале его деятельности на новом посту, указывал и Орджоникидзе в своей более поздней брошюре «РКИ в борьбе за улучшение советского аппарата»: «…контроль Рабоче-Крестьянской инспекции предназначен контролировать деятельность советских учреждений, компетенция которого, однако, до настоящего времени протекала в слишком тесных рамках формального надзора благодаря преобладанию старых, чуждых социалистическому духу сил и отсутствию конкретно поставленных задач. Следовательно, необходимо в первую очередь обновить и преобразовать этот орган, влить в него свежие силы рабочих контрольно-ревизионных организаций, дать ему новые задачи действительного, фактического контроля, превратить в орган народного социалистического контроля, накопления опыта социалистического строительства и постоянного совершенствования всего механизма советской власти»[502].

Отметим статью заместителя наркома РКИ Д. З. Лебедя который писал: «РКИ выяснила, что в структуре учреждений есть много лишнего, больше командных должностей, чем требуют интересы дела. Для примера приведем следующие данные: НКФ благодаря точному определению, чем должны заниматься отдельные части наркомата и работники, уничтожил 150 структурных подразделений и тем самым упразднил 98 командных должностей, т. е. „завов“ и „замов“. В Наркомторге упразднено 180 структурных подразделений и 90 командных должностей. На Московско-Курской жел. дороге было 126 звеньев аппарата и 209 административных лиц оставлено 68 административных лиц и лишь 70 самостоятельных частей (отделы, части, отделения). Такая рационализация вносит большое улучшение, ибо она уничтожает массу лишних частей, ведущих подчас ненужную работу, создающих волокиту, тормозящих дело, а главное — уменьшением большого числа администраторов усиливаются непосредственно оперативно-исполнительные функции аппарата. Для выяснения разных видов волокиты приведем еще несколько случаев из обильного количества вскрытых обследованием РКИ. Так, для того чтобы получить из таможни груз, документу на получение груза надо было пройти через 23 лица, претерпеть 110 разных операций. В народных судах часто мелкие дела проходят от 2 до 8 месяцев. В Вятской губ. бесспорное дело по землеустройству проходит 13 инстанций. Некий инвалид Свечкин по вине чиновного отношения к делу в течение семи лет не мог добиться вполне законного получения протеза, и, несмотря на вмешательство ряда учреждений и печати, дело прошло непомерное количество инстанций. Написаны были груды бумаг, и только после вмешательства РКИ протез был получен. А вот факты, сообщенные XV съезду партии тов. Сталиным: „Вот вам крестьянин, 21 раз ездивший в одно страховое учреждение для того, чтобы добиться правды, и все-таки ничего не добившийся. Вот другой крестьянин, старик 50–60 лет, 600 верст прошедший пешком для того, чтобы добиться ясности у уездного собеза, и все-таки ничего не добившийся. А вот вам старуха, крестьянка 50–60 лет, прошедшая пешком 500 верст, исколесившая на лошадях более 600 верст по приглашению нарсуда и все-же не добившаяся правды. Таких фактов уйма. Перечислять их не стоит. Но это есть позор для нас, товарищи!“ Необходима беспощадная борьба с конкретными носителями зла. В эту сторону и направлен основной удар в решениях XV съезда ВКП(б)»[503].

Отметим, что РКИ под руководством Г. К. Орджоникидзе удалось отчасти решить указанную проблему, по крайней мере в количественном отношении. 17 октября 1927 года РКИ доложила Совнаркому о проведенной работе по сокращению отчетности в различных учреждениях: «…по линии трест — ВСНХ на 64 %; предприятия — трест на 63 %. По Наркомторгу СССР отчетность сокращена на 51,1 %; по Госторгу РСФСР — [на] 75 %; Хлебопродукту — на 65,4 %; Экспортхлебу — на 97,6 %; по системе Центросоюза — на 81,7 %. Значительное сокращение отчетности было осуществлено по административным наркоматам и учреждениям: Наркомфин СССР — отчетность сокращена приблизительно на 80 %; Госбанк — на 44 %; Госстрах СССР — на 73 % и др.»[504].

Зимой 1927 года Орджоникидзе был полностью задействован во внутрипартийных делах. Так, когда предварительно было принято решение о посылке ключевого участника троцкистской оппозиции Г. Л. Пятакова в Канаду в качестве советского представителя, то к Орджоникидзе обратился с письмом Троцкий, указывая на опасность подобного действия. Мотивировал он это тем, что Пятаков председательствовал на известном политическом процессе по делу правых эсеров 1922 года в Москве. Тем самым, по мнению Троцкого, существовала угроза жизни Пятакову, хотя мотивация у него была другая: оставить своего ключевого сторонника в СССР. В ответ Орджоникидзе справедливо указывал на спекулятивный характер подобных предположений, в том числе учитывая прежний опыт поездки Пятакова в Америку, когда подобных заявлений со стороны Троцкого не было. Все же обращение Троцкого и аналогичное Зиновьева были отчасти учтены: Пятаков был отправлен торговым представителем СССР во Францию[505].

Григорий Константинович Орджоникидзе

17 февраля 1927

Автор Н. И. Бухарин

[РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 168. Л. 106]

14 февраля 1927 года Сталин принял Орджоникидзе в Кремле[506]. Возможно, что предметом их разговора были предстоящие разбирательства Политбюро по ряду дел, связанных с партийными оппозиционерами. Весь февраль Орджоникидзе принимает участие в заседаниях Политбюро и проявляет себя там самым решительным образом. 17 февраля Н. И. Бухарин рисует известную карикатуру на Орджоникидзе, изображая его в форме бравого офицера: «Серго, если бы он был моложе и если бы он служил в царской гвардии»[507]. Отметим, что образ Орджоникидзе был очень популярен в качестве обьекта шаржей. Часть из них приводится в книге А. Ю. Ватлина и Л.Н Малашенко[508].

Возросшая роль Орджоникидзе в конце 1926 — начале 1927 года не осталась незамеченной за рубежом. 27 февраля в рижской газете «Сегодня» была опубликована статья о резком ухудшении здоровья Сталина, якобы о поставленном ему онкологическом диагнозе, при этом в статье указывалось: «Уже теперь — при жизни Сталина обсуждаются кандидатуры в его заместители. Называются имена Бухарина, Куйбышева, Оржоникидзе [так в статье. — И. Р.], Угланова, Молотова и др.»[509]. Характерно третье место Орджоникидзе в перечне, после идеолога Бухарина и хозяйственника Куйбышева. Очевидно, что Орджоникидзе воспринимался за рубежом в этот период как заместитель Сталина по партии. Данное сообщение не соответствовало истине, у Сталина было обострение заболевания желчного пузыря, но показательно, что в перечень возможных его преемников Орджоникидзе был включен.

Роль РКИ и ЦКК в этот период, безусловно, выросла. Отчасти это объяснялось личным доверием Сталина к Серго, отчасти необходимостью решительных мер для оптимизации работы, в том числе борьбой с бюрократизацией советского аппарата. На заседании Политбюро 3 марта 1927 года было принято следующее: «В целях решительного проведения экономии, борьбы с бесхозяйственностью, бюрократизмом и волокитой признать необходимым пересмотреть Положение о РКИ в направлении расширения ее прав»[510]. Теперь по ряду вопросов решения РКИ для ведомств и госпредприятий становились окончательными и подлежащими исполнению: введение упрощенной отчетности, ликвидация излишних органов и представительств, сокращение излишних штатов, наложение дисциплинарных взысканий и предание суду, устранение и увольнение должностных лиц за бесхозяйственность, волокиту и бюрократизм[511]. Также мартовским решением Политбюро предусматривалось новое кадровое усиление РКИ — ЦКК в ближайшие две недели. При этом контроль над РКИ оставался за советским правительством: «По вопросам реорганизации всей структуры ведомств или соответствующих отраслей управления и хозяйства постановления РКИ, если они даже не вызывают возражений со стороны руководителей соответствующих наркоматов, должны вноситься на утверждение СНК СССР»[512].

РКИ в период руководства ею Орджоникидзе стала больше уделять внимания работе по проверке эффективности промышленности. Впоследствии справедливо указывалось: «Под руководством тов. Орджоникидзе наркомат РКИ усиленно занялся вопросами хозяйства. Изучив детально все вопросы промышленного строительства, т. Серго привил вкус к хозяйственным вопросам всему аппарату РКИ»[513]. В этом отношении важным было участие Орджоникидзе в обследовании состояния военной промышленности с точки зрения соответствия ее задачам обороны страны. Серго, согласно решению Политбюро от 17 марта 1927 года, вошел в состав специально созданной для решения этой задачи комиссии. Помимо него ее членами были Ворошилов, Рыков, Сталин, Куйбышев и А. Ф. Толоконцев (в 1926–1929 годах председатель Объединения общего машиностроения ВСНХ СССР, с 1929 года председатель Главного военно-промышленного управления ВСНХ СССР)[514]. Оборонная промышленность станет одной из ключевых направлений деятельности для Григория Константиновича в следующие десять лет его жизни.

Первый секретарь Ленинградского обкома и горкома партии С. М. Киров, председатель ЦКК ВКП(б) Г. К. Орджоникидзе и народный комиссар по военным и морским делам К. Е. Ворошилов принимают парад Ленинградского гарнизона на площади Урицкого

Ленинград, 27 марта 1927

[ЦГАКФФД Спб]

С. М. Киров (в центре) и Г. К. Орджоникидзе (справа) в цехе № 4 Металлического завода

[ЦГАКФФД Спб]

Многое здесь необходимо было наладить, даже, казалось бы, на проверенных заводах, о чем его вскоре проинформировал нарком К. Е. Ворошилов. Символически в этом плане выглядит приезд Орджоникидзе в Ленинград — цитадель советской оборонной промышленности и участие 27 марта Серго вместе с Ворошиловым и Кировым в принятии парада местного гарнизона на площади Урицкого. На следующий день Киров и Орджоникидзе посетили паротурбинный цех Ленинградского металлического завода крупного машиностроения (позднее — ЛМЗ). Завод в этот период приступил к постройке мощных паровых турбин, воздушных компрессоров и центробежных насосов, ранее ввозившихся из-за границы.

Билет № 1334 делегата XIII Всероссийского съезда Советов Г. К. Орджоникидзе

Апрель 1927

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 1. Д. 46. Л. 1]

В апреле Орджоникидзе возвращается в Москву. 10–16 апреля он участвует в работе XIII Всероссийского съезда Советов, а по его завершении, 18–26 апреля, — в работе IV съезда Советов СССР, где был закреплен курс на индустриализацию СССР.

По-прежнему одним из главных направлений его деятельности была борьба с бюрократизмом в советском аппарате. На заседании Политбюро от 2 июня 1927 года он выступил с докладом от ЦКК — РКИ об упрощении, упорядочении и увязке работы центральных учреждений[515].

Г. К. Орджоникидзе читает газету в перерыве совещания в Кремле

1926–1930

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 44]

Участвовал он и в открытии новых предприятий. Так, протокол Политбюро от 8 июня признал необходимым поездку Орджоникидзе в Закавказье[516], что было связано со строительством Земо-Авчальской электростанции. Однако поездка состоялась не сразу. Только 23 июня Политбюро одобрило просьбу ЦК КП Грузии и СНК Грузии о посылке представителей от ЦК ВКП(б) и правительства на открытие Земо-Авчальской электростанции. Было решено командировать Калинина и Орджоникидзе представителями ЦК и правительства[517]. На торжественном митинге, посвященном открытию электростанции, Орджоникидзе сказал: «Настают хорошие времена, мы не поспеваем бывать в гостях у строителей на открытии новых электростанций, а ведь это замечательные события. Строители первыми начинают генеральную борьбу за нашу пятилетку»[518]. Отметим, что удачный опыт создания на заводе «Электросила» в 1927 году крупных генераторов для Волховской и Земо-Авчальской электростанций открыл возможности для изготовления позже, в 1931 году, сверхмощных гидрогенераторов для Днепровской ГЭС[519] уже под непосредственным общим руководством Орджоникидзе.

В июне и большую часть июля в Москве не было Сталина, который отдыхал, согласно графику отпусков, с 1 июня до 1 августа[520]. 2 июня Политбюро утвердило замену Сталина по работе в Коминтерне на период отпуска Молотовым[521], от которого он получал в первую очередь информацию о московских событиях. Многое происходившее в Москве во время его отсутствия Сталину не нравилось. «Сталин добивался немедленного исключения Л. Д. Троцкого и Г. Е. Зиновьева из ЦК. 10 июня 1927 г. В. М. Молотов сообщил Сталину, находившемуся в отпуске на юге, следующее: „Обсуждали о Тр[оцком] и Зин[овьеве]. С мест Чубарь и Михайлов высказались против вывода Тр[оцкого] и Зин[овьева] из ЦК до съезда. Каган[ович] + Котов + Киров + Чудов за вывод. В итоге голоса разделились поровну (голосовали 7–7)“. Орджоникидзе, А. И. Рыков, М. И. Калинин и некоторые другие члены „руководящего коллектива“ выступали против немедленного исключения Троцкого и Зиновьева из ЦК, считая достаточным не избрать их в состав ЦК на ближайшем съезде»[522].

23 июня в письме Молотову Сталин возмущался: «Просмотрел (очень бегло) „стенограмму заседания ЦКК“ по делу Зиновьева и Троцкого. Получается впечатление сплошного конфуза для ЦКК. Допрашивали и обвиняли не члены ЦКК, а Зиновьев и Троцкий. Странно, что попрятались некоторые члены ЦКК. А где Серго? Куда и почему он спрятался? Позор! Решительно протестую против того, что комиссия по обвинению Тр. и Зин. превратилась в трибуну по обвинению ЦК и КИ с заострением „дела“ против Сталина, которого нет в Москве и на которого можно ввиду этого вешать всех собак…»[523] 24 июня Сталин получил новое письмо от Молотова и в ответном послании написал: «Что касается святой тройки (Р. + Ор. + В.), то о сем пока умолчу, т. к. поводов для разговора о ней будет еще немало. Ор. „хороший парень“, но политик он липовый. Он всегда был „простоватым“ политиком. В. должно быть просто „не в духе“. Что же касается Р., то он „комбинирует“, полагая, что в этом именно и состоит „настоящая политика“»[524]. Под «Ор.» Сталин имел в виду Орджоникидзе, «В.» — это Ворошилов, а «Р.» — Рыков. Сталина обоснованно беспокоили терпимость указанных деятелей к Троцкому и Зиновьеву и возможность компромисса за его спиной. Этому критическому отношению Сталина к московским событиям способствовал Молотов, продолжавший бомбить письмами Сталина о недопустимом поведении Орджоникидзе и Ворошилова, а также Рыкова и Рудзутака (уже по китайскому вопросу), который был подотчетен Молотову. Соответствующее письмо Молотов отправил Сталину 4 июля[525]. Действительно, Орджоникидзе хоть и выборочно, в силу проблем со здоровьем, но присутствовал на летних заседаниях Политбюро. Примерно также обстояло дело с Ворошиловым. Очевидна была их совместная критика Молотова и компромиссная позиция в вопросе отношения к бывшим лидерам партии, а ныне оппозиционерам.

Подобная июньская политическая позиция Орджоникидзе и Ворошилова не могла удовлетворить Сталина. Несмотря на еще сказывающиеся последствия болезни, он выезжает в Москву и уже 27 июля принимает участие в заседании Политбюро. На нем среди прочего было принято следующее решение: «Назначить комиссию в составе тт. Сталина, Молотова, Рыкова, Бухарина, Томского и Орджоникидзе для предварительного просмотра проектов тезисов докладчиков»[526]. Очевидно, что потребовалось откорректировать доклады в сторону ужесточения к лидерам оппозиции. Прежняя компромиссная позиция Орджоникидзе и Ворошилова по отношению к Троцкому и Зиновьеву с подачи Сталина была признана ошибочной.

29 июля — 9 августа Орджоникидзе участвует в работе объединенного пленума ЦК и ЦКК ВКП(б), где выступает с докладом РКИ о рационализации государственного и хозяйственного аппарата и о режиме экономии, а также с докладом о нарушении партийной дисциплины Зиновьевым и Троцким. Очевидно, что за указанный период Серго под влиянием Сталина отчасти отказался от прежних взглядов. Именно отчасти, так как 5 августа, открывая утреннее заседание пленума, Орджоникидзе выступил за то, чтобы оставить Троцкого и Зиновьева в составе ЦК при условии соблюдения ими «минимальных условий для совместной работы». В результате на пленуме дело ограничилось для Троцкого и Зиновьева строгим выговором с предупреждением.

При этом Орджоникидзе указал в своем докладе 5 августа, что ни один из деятелей оппозиции не внес ни одного конкретного предложения о том, как лучше построить работу Советов и советских учреждений. Одно дело борьба с бюрократизмом и совершенно другое дело демагогия насчет бюрократизма[527].

После пленума Орджоникидзе еще некоторое время находился в Москве. Так, он принял участие в заседании Политбюро 11 августа, где участвовал в обсуждении докладов ВСНХ и РКИ о сокращении административно-хозяйственных расходов[528]. 13 августа Сталин принял Серго в Кремле[529], после чего Орджоникидзе выехал на Кавказ. Летом состояние здоровья Григория Константиновича вновь ухудшается в связи с воспалением аппендикса. Обследование и лечение он должен был пройти в Германии, куда и выехал. Сталин, перенесший операцию по удалению аппендикса в 1921 году, спрашивал в телеграмме от 23 сентября из Москвы у Орджоникидзе: «Когда приедешь? Хорошо бы тебе освободиться от аппендикса… Выздоравливай поскорее»[530]. Схожее сообщение о характере болезни Серго содержится в письме к нему от 4 октября Емельяна Ярославского: «Дорогой Серго! Я все думал, что скоро сам будешь и потому, отчасти, не писал, а теперь говорят, что слепая кишка тебе держит и задержит еще надолго, черт бы ее взял… Одновременно идет отрезвление части оппозиции — отход. Очень колеблется Бреслав[531], например. Если ты написал ему прямое письмо с предложением прекратить колебания — это бы подействовало бы… Поправляйся — набирайся сил»[532].

Письмо Е. М. Ярославского Г. К. Орджоникидзе с информацией о платформе «большевиков-ленинцев», оппозиции и антипартийной деятельности Л. Д. Троцкого

4 октября 1927

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 27. Д. 252. Л. 1–2. Подлинник. Автограф]

Операция по удалению аппендикса прошла успешно, хотя, как позднее выяснилось, это не решило проблем со здоровьем Серго. Через год Орджоникидзе в августовском письме вспоминал: «В прошлом году Борхард[533] мне делал операцию, прошла хорошо, а в этом году со мной другое несчастие: обнаружены туберкулезные поражения левой почки»[534].

Однако в октябрьские дни 1927 года ситуация со здоровьем Орджоникидзе представлялась всем благоприятной, за него искренне радовались и ожидали его скорого возвращения в Москву. 10 октября М. Ф. Шкирятов с многочисленными ошибками, но с чувством писал Орджоникидзе: «Здравствуй дорогой Серго! Получил твое письмо. А после на второй или третий день получил извещение, что тебя оперировали и такая операция проводит меня в дрож и всякая начала чертовщина ресоваться, боязнь за твою жизнь, как это все случается, что и не думеш ни когда, что может случится, что жизь стоит на волоске, Находишся в ожидании итак далеко, Прямо чертовщина, а вост вывезет. Пишеш и не знаеш, прочтеш ли. Дорогой Серго, как плохо, что тебя нет вообще в данное время [орфография и пунктуация автора сохранены. — И. Р.]»[535].

23 октября к нему в письме обращался слушатель Института красной профессуры В. Г. Фейгин[536]: «Очень обрадовались тому, что ты уже пишешь и тому, что скоро приедешь. Скучаем по тебе ужасно, а Семушкин даже во сне тебя видит. Пришел вчера утром и говорит, что снилось ему, будто ты его матом кроешь. Вид у него весь день от этого был сияющий… На собрании партийного актива Ярославскому была подана записка: правда ли, что Орджоникидзе не согласен с линией ЦК в отношении оппозиции и поэтому его выслали на полгода в отпуск. Ярославский опроверг это, сказал, что тебе делали операцию и т. д.»[537].

27 октября свое удовлетворение этим известием выразил в письме к Серго Клим Ворошилов: «Радуюсь твоему выздоровлению и скорейшему приезду — ты нам нужен как воздух!»[538] В этом же письме он передал ему привет от Калинина. 29 октября М. Ф. Шкирятов подобное тоже написал Орджоникидзе: «Дела твои хорошия и скоро увижу, я — тебя»[539]. Информировал он его и о «наглом поведении» Троцкого.

Им вторил Е. Ярославский, также написавший в эти дни Орджоникидзе: «Только что мне передали сообщение Сванидзе о твоем здоровье от 24/Х, о том, что ты начинаешь расцветать, пьешь напереули[540], ешь и весел. Ты не знаешь, как это меня обрадовало (и всех нас). У нас явилась надежда, что ты приедешь к съезду. Проклятые штрейкбрехеры распространяют гнусные сплетни, что тебя куда-то выслали, что нарочно отстранили, из-за того, что ты, будто бы, с нами не согласен, и т. п., спекулируют на том, что тебя нет»[541].

22 ноября Орджоникидзе вернулся из Берлина скорым поездом в Москву[542], вновь готовый к партийным баталиям. 12–19 декабря он участвует в работе XV съезда ВКП(б), выступает с докладами о деятельности ЦКК и РКИ и о работе комиссии съезда по вопросу о прошедших недавно партийных дискуссиях: «Оппозиция считала, что ЦКК должна быть без всякой политической физиономии и, как плохая сноха, должна бегать от одного к другому, чтобы как-нибудь добиться примирения. Мы считаем, что прежде всего ты должен быть большевиком, ленинцем, а потом можешь быть членом ЦКК, членом ЦК, районного комитета, ячейки и т. д. … занимая совершенно определенную партийную позицию, мы всемерно старались и делали все возможное для того, чтобы сохранить товарищей из оппозиции для партии…»[543] Характерно, что Орджоникидзе был исключением в подобном отношении к представителям оппозиции. А. И. Рыков в своем выступлении, резюмируя исход внутрипартийной борьбы, более резко заметил про них: «Я думаю, что нельзя ручаться за то, что население тюрем не придется в ближайшее время несколько увеличить».

Очевидно, что Зиновьев, Каменев и другие оппозиционеры на основе прежних выступлений Серго считали возможным использовать ситуацию в свою пользу. Поэтому представители оппозиции обратились к Орджоникидзе с письменными заявлениями по поводу принятых съездом решений. Отвергая ряд обвинений, в том числе в попытке создать вторую партию, Каменев, Бакаев, Евдокимов, Авдеев заявляли о прекращении оппозиционной деятельности и пропаганды оппозиционной программы, обязуясь проводить решения партии со всей энергией. Схожее заявление на имя Орджоникидзе написали Раковский, Муралов и присоединившийся к нам Карл Радек. В заявлениях содержалась и просьба о восстановлении в партии исключенных из нее оппозиционеров. Эти и еще ряд заявлений были опубликованы 20 декабря в «Правде». В ответ было указано, что ЦКК будет рассматривать их только в индивидуальном порядке. Роль ЦКК в борьбе с оппозицией отметил съезд, что выразилось в ряде решений. Теперь по постановлению съезда по организационным вопросам Президиум ЦКК делегировал в Политбюро не трех членов и трех кандидатов, а четырех членов и четырех кандидатов[544].

Партия отметила и посвященную борьбе с бюрократизмом речь Орджоникидзе на съезде. Газета «Правда» констатировала: «И по докладу тов. Орджоникидзе, и по всем другим докладам развернулась большая дискуссия, беспощадно вскрывающая наши больные места. Дух борьбы с бюрократизмом, дух самой интимной близости с широкими слоями трудящихся, дух критической пролетарской самопроверки веял в залах Большого дворца, где заседал рабочий, коммунистический съезд»[545].

Проводил в этот период Орджоникидзе и пленумы ЦКК, привлекая к этому слушателей курсов РКИ. Во время январского пленума ЦКК он подверг критике работу Наркомата путей сообщений. Курсисты-инструкторы вспоминали: «В своем докладе он осмеял многотомный годовой отчет НКПС. Серго едко говорил о людях, не умеющих работать, и, хитро прищурившись, спрашивал у присутствующих: „А Вы думаете, что эти отчеты кто-нибудь читал кроме составителей?“ И, рассмеявшись, сам же отвечал: „Конечно, нет“. Ему горячо аплодировали, а мы сидели, очарованные простотой этого человека, его юношеской пылкостью и непримиримостью ко всему косному»[546]. Наркомат путей сообщений СССР в этот период возглавлял Я. Э. Рудзутак, который в политических дискуссиях 1920-х годов порой пытался выставить себя компромиссной фигурой для противостоящих сторон. Поэтому данная критика, возможно, была связана не только с имевшимися проблемами в Наркомате путей сообщений СССР, но и с политической позицией наркома.

Между тем зимой 1927/1928 года Орджоникидзе нездоровилось. Поэтому в намечавшейся поездке в Сибирь его заменил Сталин, который выехал туда 15 января[547]. Орджоникидзе временно остался в Москве, так как 20–26 января должен был выступить с докладом на Всесоюзном совещании по рационализации промышленного производства. В феврале Серго уже принимал участие во всех заседаниях Политбюро[548].

Очевидно, что Орджоникидзе первоначально был полностью задействован в подготовке намечавшегося вскоре «Шахтинского процесса». Протокол Политбюро от 2 марта № 14 зафиксировал предложение Молотова и Сталина, согласно которому по «Шахтинскому делу» была организована комиссия в составе Рыкова, Орджоникидзе, Сталина, Молотова и Куйбышева. Комиссии было предоставлено право окончательного решения срочных вопросов от имени Политбюро с последующим докладом в Политбюро. Созыв комиссии поручили Рыкову[549]. Решением Политбюро от 13 марта 1928 года в состав комиссии по «Шахтинскому делу» был введен Ворошилов, хотя его пребывание в составе комиссии было временным, возможно, из-за его сомнений. Известно более раннее письмо К. Е. Ворошилова М. П. Томскому от 2 февраля 1928 года: «Миша, скажи откровенно, не вляпаемся мы при открытии суда в „Шахтинском деле“? Нет ли перегиба в этом деле местных работников, в частности краевого ОГПУ?» На что Томский ответил: «По шахтинскому и вообще по угольному делу такой опасности нет. Это картина ясная. Главные персонажи в сознании. Мое отношение таково, что не мешало бы еще полдюжины коммунистов посадить»[550].

Однако позднее руководящая шестерка по подготовке «Шахтинского процесса» сократилась до тройки. Согласно протоколу заседаний Политбюро от 19 апреля было решено ликвидировать комиссию по «Шахтинскому процессу». Взамен ее создавалась комиссия для разрешения вопросов, связанных с дальнейшей борьбой ОГПУ против вредительских организаций, а также с процессом в Донбассе, в составе Рыкова, Молотова, Орджоникидзе[551]. Из прежнего состава комиссии были выведены Сталин, Куйбышев, Ворошилов. Правда и этот состав оказался временным. На Политбюро 3 мая председателем суда был утвержден А. Я. Вышинский, а также было принято решение заменить на время отсутствия в комиссии по «Шахтинскому делу» Рыкова Рудзутаком, Орджоникидзе — Янсоном[552]. Связано это было отчасти с состоянием здоровья указанных деятелей и намечавшимися их отпусками. Самым здоровым из шестерки оказался Молотов, который продолжал курировать процесс.

Возможна и другая причина «отстранения» Орджоникидзе от дальнейшего участия в контроле над ходом судебного процесса. Серго, при всей близости к Сталину, все же был достаточно самостоятельной фигурой. Так, в том же апреле при обсуждении вопроса о ведомственной принадлежности учреждений высшего технического образования Орджоникидзе вместе с А. А. Андреевым поддержал Н. К. Крупскую и Наркомат просвещения, в отличие от Сталина, Куйбышева, Молотова и Кагановича, которые выступили за принадлежность их Наркомату промышленности[553]. Отметим и другой момент — близость Орджоникидзе в этот период к Н. И. Бухарину. О вредителях и примазавшихся к партии писались и ставились в 1928 году пьесы, не всегда качественные. Одну из таких пьес драматурга В. М. Киршона[554] «Рельсы гудят» в театре МГСПС (сейчас Театр имени Моссовета) в мае посетило партийное руководство, в том числе Серго. «Очевидцы вспоминали, что во время посещения спектакля членами Политбюро чаще всех возмущался абсурдностью пьесы Н. И. Бухарин. Импульсивный Г. К. Орджоникидзе, услышав куплеты про ВКП, подошел к рампе и выкрикнул: „Замолчи, сволочь!“»[555].

Вероятно, что речь идет о следующем тексте:

Присутствовал Орджоникидзе и на майском VIII съезде ВЛКСМ. Сближение Бухарина и Орджоникидзе в 1927–1928 годах было очевидным. При этом именно Бухарин был настроен максималистски по отношению к подсудимым, пытаясь использовать процесс для усиления своих позиций в руководстве партии.

Весь май 1928 года Орджоникидзе плотно работал, принимал участие в работе Политбюро. Среди прочих поручений Политбюро этого периода были дела, связанные с военной промышленностью[557]. Согласно же решению Политбюро от 10 мая Орджоникидзе должен был уйти в отпуск на 2 месяца с 1 июня[558] (отпуск окажется гораздо более продолжительным). Очевидно, что утверждение данного срока отпуска Серго не предусматривало его участия в предстоящем судебном процессе. Поэтому в дальнейшем Орджоникидзе напрямую не участвовал в подготовке «Шахтинского процесса». Позиции Бухарина, сторонника более жестких мер к вредителям в промышленности, были ослаблены. Преувеличивать неприятие данного процесса со стороны Серго также не стоит. Позднее, в связи с «успешным» окончанием дела А. А. Андреев, Г. К. Орджоникидзе и А. И. Микоян ходатайствовали перед Политбюро о награждении полномочного представителя ОГПУ Е. Г. Евдокимова и начальника экономического отдела Северо-Кавказского управления К. И. Зонова (организаторов дела) орденами Красного Знамени. А летом 1930 года на XVI партсъезде председатель ЦКК ВКП(б) Г. К. Орджоникидзе осудил массовое недоверие коммунистов к «Шахтинскому процессу» и другим вредительским уголовным процессам: «Незачем повторять, какую громадную роль сыграло ГПУ в раскрытии вредительства… Но в то время громадное количество наших работников не верило этому, — считали, что ГПУ перебарщивает, и с большим трудом приходилось убеждать, что вредительство налицо»[559]. Очевидна близость позиций Бухарина и Орджоникидзе.

На скамье подсудимых по проходившему в Колонном зале Дома Союзов с 18 мая по 6 июля 1928 года по «Шахтинскому процессу» оказались 53 человека (в том числе и несколько граждан Германии), работавшие на угледобывающих предприятиях. Большинство из них представляли старую техническую интеллигенцию. Инженеров обвиняли в заговоре, инспирированном из-за границы. Государственное обвинение поддерживал Н. В. Крыленко, выделивший «три формы вредительства»: неправильную эксплуатацию шахт, порчу машин и оборудования, неправильный выбор места для новых разработок угля, в результате чего себестоимость угля якобы была высокой, а качество — низким. «Шахтинцам» вменялась в вину не только «вредительская» деятельность, но и создание подпольной организации, поддерживавшей связи с «московскими вредителями» и зарубежными антисоветскими центрами. Подсудимые обвинялись в том, что они должны были нарушать производственный процесс, устраивать взрывы и пожары на фабриках, электростанциях и шахтах, портить системы вентиляции в шахтах, тратить деньги на ненужное оборудование, всячески ухудшать условия жизни рабочих.

Объективные условия первых лет индустриализации СССР, такие как использование труда неквалифицированных и неграмотных рабочих, отсутствие у ряда руководителей технического образования и т. д., действительно приводили к крупным авариям, порче оборудования, взрывам. Однако о целенаправленной, преднамеренной вредительской деятельности, якобы осуществляемой буржуазными специалистами, объединенными в некую преступную группу, не могло быть и речи. Тем не менее приговор Специального присутствия Верховного Суда СССР под председательством А. Я. Вышинского был суров: 11 человек приговаривались к высшей мере наказания, остальные подсудимые получали различные сроки лишения свободы. Только несколько человек, включая германских граждан, были помилованы. Шестерым приговоренным к высшей мере наказания Президиум ЦИК СССР заменил расстрел 10 годами тюрьмы со строгой изоляцией, с последующим поражением в правах на пять лет и конфискацией всего имущества. Однако в отношении пяти лиц приговор остался без изменений. Инженеры Н. Н. Горлецкий, Н. К. Кржижановский, А. Я. Юсевич, Н. А. Бояринов и С. З. Будный 9 июля 1928 года были «официально расстреляны». Кавычки в данном случае неслучайны. Доктор исторических наук С. А. Красильников выявил факт невыполнения этого приговора применительно к двум из них: «Н. К. Кржижановский и Н. А. Бояринов смертной казни избежали. Осенью 1931 г. Президиум ВСНХ СССР направил в Комиссию по частной амнистии (Комча) при ЦИК СССР ходатайство „об освобождении или изменении меры социальной защиты в отношении 21 осужденного Верхсудом специалиста“. Экономическое управление ОГПУ поддержало это предложение, сочтя „возможным применить к последним амнистию, с использованием их по специальности в промышленности“. В приложенном списке специалистов под № 3 значился Николай Константинович Кржижановский с пометкой: для его использования на Урале, в Соликамске, калийном объединении, а под № 10 — Николай Антонович Бояринов для его использования в тресте „Средазуголь“»[560]. Возможно, что и остальные трое тоже избежали расстрела. Случайно ли это произошло? На наш взгляд, нет. На заседании Политбюро ВКП(б), когда обсуждалась судьба осужденных, Сталин выступил за отмену расстрела в отношении указанных пяти осужденных. Об этом после того, как процесс завершился, Бухарин рассказал в своей беседе с Каменевым. По словам Бухарина, когда в узком партийном кругу обсуждалась форма приговора, кого и к каким срокам заключения или высшей мере наказания приговорить, Сталин абсолютно неожиданно для членов Политбюро предложил не применять смертную казнь, хотя на предыдущих стадиях рассмотрения было решено, что формула приговора должна включать смертную казнь в отношении хотя бы группы руководства контрреволюционной организации. В результате Бухарин, Рыков и другие проголосовали против этой инициативы Сталина и добились применения смертной казни. Однако Бухарин остался в неведении о последующем пересмотре дел в отношении ряда осужденных к смертной казни.

Ушел в отпуск Орджоникидзе только в конце мая, задолго до окончания «Шахтинского процесса». Отпуск был более продолжительным, чем намечалось. Серго даже отсутствовал на июльском пленуме партии. Отдыхал он большей частью в Кисловодске, где в самом его начале отпуска его здоровье ухудшилось. Сохранились воспоминания о кисловодском отпуске Орджоникидзе народного артиста СССР В. И. Качалова: «Отправляясь на прогулку, я часто проходил мимо его балкона. Как-то раз мы встретились на улице и разговорились. Григорий Константинович, улыбаясь своей чудесной улыбкой, сказал мне; „Я часто смотрю на вас во время прогулки, как вы быстро ходите. Это хорошо — много гулять. Вот я как будто и помоложе, но не могу, устаю“. В это время мимо нас промчался верхом на лошади тов. Уншлихт. Григорий Константинович с одобрением посмотрел ему вслед и сказал: „Эх, как гарцует“, — и продолжал разговор»[561]. Вопрос о состоянии здоровья Орджоникидзе рассматривался на заседании Политбюро 2 июля, по этому поводу был проведен даже специальный опрос членов Политбюро. В результате было принято решение: а) направить немедля врачей в Кисловодск для проверки дела и установления диагноза; б) результаты консультации сообщить в СНК СССР, не производя операции без согласования с пациентом и СНК[562]. Вечером того же дня в 21 час Сталин направил телеграмму в Пятигорск для передачи Орджоникидзе в Кисловодске или Железноводске, где он просил Серго оставаться на месте и серьезно лечиться, не приезжать на пленум[563]. Это был известный июльский пленум ЦК ВКП(б) 1928 года (9–10 июля), где Сталин выдвинул свой политический тезис о том, что, «по мере нашего продвижения вперед, сопротивление капиталистических элементов будет возрастать, классовая борьба будет обостряться». Пленум прошел без участия Орджоникидзе. Возможно, что присутствие Орджоникидзе на нем могло изменить, смягчить ситуацию, так как он не был сторонником радикальных действий, по крайней мере в этот период. Примирение на пленуме Сталина с группой Рыкова — Бухарина было в значительной степени формальным, причем с обеих сторон.

Однако состояние здоровья Серго требовало дополнительного обследования и лечения. Об этом свидетельствует, в частности, письмо от 5 июля на имя Е. Ярославского заместителя начальника Санитарного управления Кремля при управлении СНК М. С. Металликова: «Уважаемый товарищ Ярославский! Сообщаю, что консультация у тов. СЕРГО обнаружила увеличение правой почки и семенного пузыря. Вопрос об инструментальном исследовании отложен до прибытия Федорова. Проф. ФЕДОРОВ 4-го сего месяца выехал из Гагр в Кисловодск. Для прогноза очень важно выяснить, где локализуется туберкулезный процесс, что будет выяснено рядом дополнительных исследований»[564]. На следующий день врачи Федоров, Фронштейн, Бурмин и Болотнер сообщили в Москву: «Общее состояние хорошее: диагноз подтвердился. Инструментальное исследование отложено до возвращения в Москву. Больной оставлен в Кисловодске до начала августа [с] целью общего укрепления здоровья»[565].

Оставаясь на лечении в Кисловодске, Орджоникидзе, естественно, интересовался ходом партийного пленума. О результатах пленума ему сообщил в письме от 15 июля Арон Сольц. Согласно ему, пленум прошел под знаком мира[566], но без серьезной самокритики в отношении хлебозаготовок, когда применяются две, как он писал, мерки критики, одна к верхам, а другая к тем, которые немного пониже, что не могло дать серьезных результатов. При этом в письме он вновь выразил сожаление о состоянии здоровья Орджоникидзе и надежду на более обстоятельный разговор в Москве: «Твои дела как будто немного испортились. Мы ждем тебя сюда, где будет решаться вопрос, как быть дальше. Я надеюсь еще с тобой до отъезда в отпуск повидаться и поговорить»[567].

Характерно в этом отношении письмо Орджоникидзе Рыкову осенью 1928 года: «Без невероятных жестких потрясений в партии не пройдет никакая дальнейшая драка. Надо исходить из этого. Я глубоко убежден, что изживем все. По хлебу и другим вопросам можно спорить и решать, но это не должно вести к драке… Коренных разногласий нет, а это главное… По-видимому, отношения между Сталиным и Бухариным значительно испортились, но нам надо сделать все возможное, чтобы их помирить. Это возможно»[568].

Однако сам Бухарин после июльского пленума решил пойти на тайные переговоры с Л. Б. Каменевым, о чем тогда не знал ни Орджоникидзе, ни другие деятели, близкие к Сталину. Поэтому данное высказывание Орджоникидзе следует оценивать с учетом неосведомленности его о действиях, казалось бы, близкого к нему в июльские дни Бухарина. Многим руководящим работникам партии и советского государства тогда это представлялось невозможным. В связи с этим можно указать на свидетельство А. И. Микояна 1928 года о замечании Сталина по поводу Бухарина, Рыкова: «Несколько позже, уже в 1928 г., меня поразил такой разговор. Не только меня, но и Орджоникидзе и Кирова. Мы были вечером на даче у Сталина в Зубалово, ужинали. Ночью возвращались обратно в город. Машина была открытая. Сталин сидел рядом с шофером, а мы с Серго и Кировым сзади на одном сиденье.

Вдруг ни с того ни с сего в присутствии шофера Сталин говорит: „Вот вы сейчас высоко цените Рыкова, Томского, Бухарина, считаете их чуть ли не незаменимыми людьми. А вскоре вместо них поставим вас, и вы лучше будете работать“.

Мы были поражены: как это может быть? Во-первых, и я, и Серго, и Киров действительно знали и искренне думали, что Рыков, Томский, Бухарин опытнее нас, лучше работают, просто у каждого было свое место.

Эта мысль потом нас не покидала. Мы ходили с Серго и Кировым и думали: что со Сталиным происходит, чего он хочет? Такое сужение руководства, почему он предполагает это сделать, зачем? Эти люди хотят со Сталиным работать. К тому же не было серьезных принципиальных разногласий. Одно дело — разногласия с Троцким. Мы жалели зараженные троцкизмом кадры, однако политическая необходимость их отстранения от руководства была ясна. Но Рыкова, Томского, Бухарина, и даже Зиновьева и Каменева мы честно не хотели отсекать»[569]. Однако Орджоникидзе в июле отсутствовал в Москве, а Микоян промолчал. При этом Сталин подозревал о мнимости политического раскаяния Бухарина, Каменева и прочих оппозиционеров… В этом он оказался прав.

В целом здоровье Орджоникидзе во второй половине июля улучшилось. Это не осталось незамеченным товарищами по Кавказу. Так, в письме Орджоникидзе от 19 июля Л. П. Берия пожелал ему «скорейшего и окончательного выздоровления». Одновременно он заявил о самых теплых чувствах к Орджоникидзе: «Серго, Ваше отношение и доверие ко мне давало и дает энергию, инициативу и уменье работать. Серго, кроме Вас, у меня нет никого, Вы для меня больше, чем отец, брат. Я Вами дышу и живу. И чтобы подвести Вас, — я не способен, я скорее пулю пущу себе в голову, чем не оправдать Вашего ко мне отношения»[570].

Сам Орджоникидзе считал, что может прервать свой продолжавшийся уже два месяца отпуск и вернуться в Москву. Однако 27 июля Сталин, Молотов и Рыков вновь отправили Орджоникидзе телеграмму, в которой говорилось: «Считаем необходимым, чтобы ты пробыл [в] Кисловодске, как рекомендуют врачи, до 12–15 августа»[571]. Очевидно, что это могло быть как проявлением заботы о здоровье близкого товарища, так и свидетельством нежелания по политическим мотивам видеть Орджоникидзе в Москве. В то время Орджоникидзе придерживался компромиссных взглядов в отношении бывших оппозиционеров из старых большевиков, что могло быть причиной подобных комбинаций.

Между тем 3 августа Д. А. Бурмин докладывал Молотову в Москву о Серго: «Три недели острых припадков нет. Тупые небольшие боли продолжаются. Температура нормальная. Моча без перемен. Самочувствие среднее»[572]. Однако и после этого в Москве считали необходимым продолжить лечение Орджоникидзе, более того — за рубежом. На заседании Политбюро от 16 августа первым обсуждался вопрос о состоянии здоровья Серго. Сообщение подготовил его друг и соратник К. Е. Ворошилов. В результате Политбюро приняло следующее решение: «Считать необходимым немедленно отправить т. Орджоникидзе за границу для лечения. Проведение практических мер с отправкой за границу поручить т. Рудзутаку»[573]. Данное решение было до него доведено.

Достаточно оперативно, к 17 августа, для Серго и его жены были изготовлены диппаспорта за подписью М. Литвинова. Орджоникидзе в своем паспорте значился как Николай Александрович Орбелиани, его жена как Зинаида Гавриловна Орбелиани. Были получены польские и германские визы, сделаны новые фотографии для них, при этом Орджоникидзе на фотографии был коротко пострижен. Подлинники этих паспортов находятся в личном архиве Орджоникидзе в РГАСПИ[574].

18 августа Орджоникидзе пишет Сталину о возможном выезде за границу для лечения и своей предполагаемой операции: «Едва что-либо выйдет из этой канители, но черт с ним, попробую и это. Думаю, что если операция станет неизбежной, сделать ее здесь. Пусть сделает Федоров. Ну об этом успею написать еще оттуда… Вообще, брат, придется здорово подтянуться, а я, черт меня, как раз в это время должен возиться со своими гнилыми почками, но ничего, думаю. Что еще раз сумею, хотя бы на время, выскочить. Крепко, крепко целую тебя и Надю. Будь здоров. Привет от Зины обоим. Твой Серго»[575]. Вскоре Орджоникидзе с женой выехали на лечение, судя по печатям, въезд в Германию произошел 29 августа.

Заграничный паспорт Г. К. Орджоникидзе

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 1. Д. 144. Л. 77–78]

Немецкие врачи не обнаружили следов туберкулеза в почках. Об этом, в частности, упоминалось в переписке Орджоникидзе и Ворошилова. 19 сентября Ворошилов писал Серго: «Уже на маневрах узнал, что у тебя ничего не находят и о том, что ты вскоре возвращаешься. И то, и другое меня очень обрадовало. Сегодня получил от тебя письмецо, в котором ты подтверждаешь первоначальные сведения об отсутствии показателей туберкулеза. Я почему-то убежден, что никакого туб[еркуле]за у тебя и нет. Нашим врачам я и раньше не верил ни на грош, а теперь — после опытов с Ек[атериной] Дав[идовной], тобой, Демьяном и сонмом других товарищей, окончательно решил для себя — лучше уж околевать по воле „всевышнего“, чем пользоваться „учеными“ знахарями. Я ни на минуту не допускаю, чтобы немцы не могли обнаружить палочек, если они в организме присутствуют, очевидно, их и не было, и немцы из приличия (поддержать авторитет коллег) копаются, ищут и… зарабатывают на всем деле. Ну, черт с ними, пусть зарабатывают, только бы все обошлось благополучно»[576].

Народный комиссар Рабоче-крестьянской инспекции СССР Г. К. Орджоникидзе и народный комиссар по военным и морским делам СССР К. Е. Ворошилов в Кремле

1929

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 48]

Сомнения врачей в срочности и необходимости операции привели к тому, что Орджоникидзе, не дождавшись их вердикта, вернулся к работе в Москве и присутствовал на всех заседаниях Политбюро начиная с 27 сентября[577]. Среди принятых Политбюро решений, которые имели прямое отношение к Орджоникидзе, было назначение его 4 октября председателем комиссии «для выработки ряда мер со стороны хозяйственных, профессиональных и партийных органов для улучшения работы специалистов и техников, упорядочения взаимоотношений между профсоюзами и хозяйственниками и дальнейшей борьбы с вредителями»[578].

В конце 1928 года состояние здоровья Орджоникидзе опять ухудшилось. 20 декабря Политбюро рассмотрело вопрос о внеочередном отпуске Серго. Было решено предоставить ему отпуск для лечения вплоть до 10 января 1929 года[579]. Предполагалось, что лечение даст эффект, и Орджоникидзе сможет возобновить активную политическую и государственную деятельность. Решением Политбюро от 27 декабря он был назначен докладчиком на XVI Всесоюзной партконференции по вопросу об итогах и ближайших задачах борьбы с бюрократизмом[580].

8 января 1929 года состоялся консилиум врачей, который рекомендовал продолжить лечение. Очевидно, что его результат стал известен Сталину, который предложил Серго поехать на Кавказ. Однако Орджоникидзе посчитал иначе. Он остался в Москве, где принимал участие как в работе подведомственных ему учреждений, так и в заседаниях Политбюро 10, 17, 24 января[581]. На последнем заседании, к слову, рассматривался доклад Рыкова о Кремлевской больнице. По результатам обсуждения было решено: а) считать необходимым полное использование мощности Кремлевской больницы, в том числе и хирургического отделения; б) все вопросы, связанные с практическим проведением настоящего постановления в жизнь, передать на окончательное решение Совещания председателя СНК СССР и СТО с его заместителями[582].

Возражения врача Федорова, который ранее указывал на необходимость операции Орджоникидзе, не были приняты во внимание. В этот момент планировалось рассмотрение персонального партийного дела Н. И. Бухарина, который, как указывалось ранее, в июле 1928 года вел тайные переговоры о возможных совместных политических действиях по изменению состава Политбюро (снятие Сталина) с Каменевым, Зиновьевым, Сокольниковым. При этом он информировал о переговорах Пятакова, Рыкова и Томского. Каменев законспектировал свой разговор с Бухариным, впоследствии этот конспект стал известен советскому руководству, а также (еще раньше) Троцкому.

20 января, в день, когда вышло постановление правительства о высылке Троцкого за пределы СССР, эта запись была опубликована в троцкистской прокламации «К партийным конференциям». Узнав о распространении данного воззвания, к Орджоникидзе обратились Каменев и Сокольников, которые пытались в своих письмах задним числом объяснить обстоятельства дела и отсутствие информации с их стороны об указанных переговорах с Бухариным большевистского руководства. Д. И. Апальков справедливо указывает: «Примирительный настрой Орджоникидзе исчез после того, как троцкисты опубликовали запись о тайном разговоре Н. И. Бухарина с Л. Б. Каменевым. Этот компромат сформировал в большевистском руководстве восприятие „правого крыла“ Политбюро как оппозиционной группы, способной внести раскол в „монолитное единство“ партии. По этой причине в начале 1929 г., когда на совместных заседаниях Политбюро и Президиума Центральной контрольной комиссии состоялся высший партийный суд над „правыми“, Орджоникидзе выступил в качестве одного из главных обвинителей»[583].

30 января состоялось совместное заседание Политбюро и ЦКК, чтобы обсудить действия Бухарина. Заседание открыл председатель ЦКК Григорий Орджоникидзе, сказав, что 23 января была издана троцкистская прокламация, в которой напечатана запись Каменева от 11 и 12 июля беседы с ним Сокольникова и Бухарина. На следующий день по предложению Серго в конце заседания Политбюро было устроено закрытое совещание, на котором он представил прокламацию и задал вопрос Бухарину, действительно ли он имел 11 июля беседу с Каменевым, и если да, то насколько изложенная в прокламации версия Каменева беседы соответствует действительности. Бухарин признал, что да, он беседовал с Каменевым, но в прокламации не все изложено верно, что в записи Каменева есть неточности и извращения. Каменев также подтвердил, что 11 июля сначала к нему приходил Сокольников, а через час вместе с Сокольниковым пришел Бухарин, который вел с ними продолжительную беседу, записанную им и посланную Зиновьеву, жившему тогда в Калуге. Он выразил удивление, как эта запись могла попасть к троцкистам, и единственное объяснение находил в краже этого документа у него троцкистами. Орджоникидзе также указал, что ранее он ставил вопрос Бухарину, был ли такой документ или нет, читал ли он его Пятакову. На что Бухарин ответил, что показывал Пятакову свои экономические записки, но что политической части не было и нет. Доверия к его словам у Орджоникидзе не было. Он был явно обижен, прочитав ранее в документе слова о себе, и повторял: «Как неприлично, как некрасиво лгать на товарищей»[584]. Отметим, что на пленуме Григорий Константинович вступился и за Лазаря Моисеевича Кагановича, ввод которого в состав ВЦСПС, по словам Томского, послужил причиной заявления последнего в июле об отставке.

В тот же день (30 января) Федоров, беспокоясь о здоровье Орджоникидзе, написал ему письмо: «Вы увидите, что очень желательно исследовать у Вас правую почку еще раз и поскорее. Я предлагаю сделать это при мне 17, 18 или утром 19 февраля. Время выбирайте сами»[585]. Вскоре был решен вопрос об операции Орджоникидзе. Профессор Л. Г. Левин позднее вспоминал: «Тов. Орджоникидзе был серьезно болен. Но он не любил доставлять своей болезнью хлопоты окружающим. Мы, врачи, предлагали ему, чтобы пораженную туберкулезную почку оперировал кто-нибудь из известных хирургов за границей, но Григорий Константинович не согласился. Он настоял на том, чтобы операцию сделали советские врачи. Характерный штрих. Перед операцией тов. Орджоникидзе внимательно прочел литературу о своей болезни. На операционный стол он лег с твердой уверенностью, что выдержит эту схватку со смертью»[586].

14 февраля Орджоникидзе была сделана успешная операция по удалению больной левой почки, оперировал Фёдоров. После операции он вместе с врачами Фронштейном, Розановым, Вейсбродом, Бурминым, Левиным, Очкиным, Максимовичем и Металликовым отправил сообщение секретарю Орджоникидзе А. Д. Семушкину[587] и в аппараты РКИ и ЦКК следующего содержания: «14/II-1929 г. в 11 ч. 30 мин. утра произведена, согласно постановлению ряда консилиумов, операция т. Орджоникидзе по поводу туберкулезного заболевания левой почки. Операция заключалась в удалении левой почки. Удаление почки протекло благополучно. Найденные в ней туберкулезные изменения вполне подтверждают диагноз и необходимость произведенной операции»[588].

Послеоперационный период проходил хорошо[589]. Вскоре после операции Федоров вернулся на Северный Кавказ, но его продолжали информировать о состоянии Орджоникидзе. Оттуда Федоров, явно с удовлетворением, писал 26 февраля Орджоникидзе: «Дорогой Серго! Прежде всего большое Вам спасибо за то, что Вы меня не подвели, т. е. выздоровели. По моей статистике Вы просто № 120, и из этих 120 никто от операций не помер. Сегодня Лев Григорьевич телефонировал мне, что все идет отлично»[590]. Отслеживал ситуацию с Серго и Сталин. В письме от 10 марта 1929 года он писал Авелю Енукидзе: «Серго скоро выйдет из больницы. Вторая почка оказалась здоровой. Хорошо. Дела у нас идут неплохо. Жму руку. И. Сталин»[591].

Вскоре после операции Серго вновь на работе. Он по-прежнему занимается ключевыми внутрипартийными вопросами, в том числе по делу Зиновьева — Каменева. При этом Сталин даже одергивал Серго, указывая, например, в письме от 17 марта 1929 года на излишнее доверие к искренности раскаяния этих «беспринципных» деятелей и рекомендуя отказаться от публикации их заявлений по этому поводу.

Тем не менее указанные деятели и в дальнейшем, уже после апрельского пленума, пытались через Серго добиться своей реабилитации.

Письмо И. В. Сталина Г. К. Орджоникидзе о неубедительности и фальшивости заявления Л. Б. Каменева и Г. Е. Зиновьева с критикой «левой оппозиции» во внутрипартийной борьбе

17 марта 1929

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 777. Л. 86]

Письмо Л. Б. Каменева и Г. Е. Зиновьева Г. К. Орджоникидзе о прекращении фракционной борьбы против партии и ЦК ВКП(б) после XV съезда партии и отмежевании от оппозиции (троцкизма)

26 апреля 1929

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 1с. Д. 178. Л. 1–2. Подлинник. Автограф Л. Б. Каменева]

В апреле 1929 года, он приехал в Краматорск для определения места будущего гиганта-завода и соцгородка. В результате был выбран участок на правом берегу реки Казённый Торец, к северу от станции Краматорск. Через полгода, 8 октября, состоялась торжественная закладка Краматорского завода тяжелого машиностроения (КЗТМ), сейчас Новокраматорский машиностроительный завод (НКМЗ). Начальником строительства был назначен И. Т. Кирилкин (1890–1942), затем первый директор завода.

К апрелю Орджоникидзе уже восстановил здоровье, принимая вновь участие в заседаниях Политбюро и работе РКИ и ЦКК, хотя и с небольшими ограничениями. Так, 4 апреля Политбюро согласилось с предложением Серго об утверждении вместо него докладчиком на пленуме и XVI конференции ВКП(б) по вопросу об итогах и ближайших задачах борьбы с бюрократизмом Я. С. Яковлева[592]. Вместе с тем Орджоникидзе, наряду еще с 25 партийными деятелями, включили в состав комиссии по руководству V съездом Советов СССР[593].

По-прежнему важной была его деятельность в отношении как уже разгромленных ранее членов левой оппозиции, так и в отношении представителей правого уклона.

Уже на объединенном апрельском пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) произошли новые столкновения бывших друзей и товарищей. Ворошилов говорил об обмене репликами между Бухариным и Орджоникидзе, который произошел 18 апреля во время выступления Бухарина на пленуме ЦК ВКП(б):

«Бухарин: Почему же ты мешаешь? Хохочешь и мешаешь!

Орджоникидзе: Вот те и на, и смеяться запрещено. Этого закон не запрещает.

Бухарин: Я знаю, что тебе и шоферов бить „по морде“ никто не запрещал. Что ж тут, в самом деле, такого?»[594]

Очевиден был накал страстей. Упомянем здесь, что Бухарин, по словам А. И. Микояна на февральско-мартовском пленуме 1937 года, называл в свое время Серго и «византийским князьком». Сам Орджоникидзе в этот период уже четко стоял на сталинских позициях не только в отношении Бухарина. Характерным было и упоминание Орджоникидзе «Шахтинского дела» в контексте недоверия к старым специалистам: «Шахтинское дело поставило вопрос о воспитании инженеров из рабочей среды».

23–29 апреля Орджоникидзе принимает участие в работе XVI конференции ВКП(б). К началу работы партконференции специалистами Госплана были подготовлены два варианта плана: минимальный («отправной») и максимальный («оптимальный»). Показатели последнего были выше в среднем на 20 %. Попытки внести в план коррективы, которые предпринимались А. И. Рыковым, успехом не увенчались. XVI конференция ВКП(б) также «прошлась» по оппозиции. 28 апреля на вечернем заседании с 2-часовым докладом о внутрипартийных делах (по материалам объединенного заседания политбюро ЦК и президиума ЦКК 9 февраля и объединенного пленума ЦК и ЦКК 23 апреля 1929 года) выступил В. М. Молотов. Принятая конференцией резолюция осудила «отход группы т. Бухарина от генеральной линии партии в сторону „правого уклона“». Конференция постановила провести генеральную чистку и проверку членов и кандидатов в члены партии.

Письмо Г. К. Орджоникидзе в Секретариат ЦК ВКП(б) о положении оппозиционеров, их разногласиях относительно состояния партии

17 апреля 1929

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 1с. Д. 107. Л. 1–1 об. Подлинник. Автограф]

Определенная работа в этом плане было возложена на Серго. Согласно Протоколу Политбюро от 3 мая, по заявлению Орджоникидзе был принят ряд решений: «а) Строжайше допросить Каменева и Зиновьева. б) Допросить Сокольникова. в) Снять с ВОКСа О. Д. Каменеву[595] без объяснения причин. г) Не давать стенограмм Каменеву, Зиновьеву, Шляпникову, Медведеву, Рязанову»[596].

Политбюро в указанный период приняло еще ряд решений «на перспективу». Так, Орджоникидзе включили в постоянную комиссию Политбюро по содействию автомобилизации страны (председатель комиссии — Я. Э. Рудзутак, заместитель — К. Е. Ворошилов). Комиссия в советском порядке была оформлена как Комитет содействия автомобилизации СССР при СТО[597]. Ранее, 4 марта, ЦК ВКП(б) и СНК СССР приняли совместное постановление о начале строительства автозавода в Нижнем Новгороде, которое было одобрено 4 апреля Политбюро. Таким образом, имя Орджоникидзе стало связано с автомобилизацией страны, и в дальнейшем именно он будет курировать строительство новых автозаводов.

Партконференция, а за ней V съезд Советов в мае 1929 года приняли к выполнению «оптимальный» вариант пятилетнего плана развития народного хозяйства на 1928/29 — 1932/33 годы[598]. Выполнять этот план предстояло в том числе и Орджоникидзе. За пять лет намечалось увеличить выпуск промышленной продукции на 180 %, средств производства — на 230 %, рост сельского хозяйства должен был составить 55 %, а национального дохода — 103 %. За те же годы реальная заработная плата должна была вырасти на 71 %, доходы крестьян — на 67 %, производительность промышленного труда — на 110 %. Принятый план был исключительно напряженным, он предусматривал преодоление множества трудностей. Тем не менее при благоприятном стечении обстоятельств он был реальным для выполнения. Однако вскоре плановые показатели начали искусственно завышаться, что привело к колоссальным деформациям не только в социально-экономической сфере, но и в политической.

Правда, Орджоникидзе первоначально в этом процессе не был задействован, так как на заседании Политбюро 9 мая было решено предоставить ему двухмесячный отпуск для лечения[599]. Орджоникидзе вместе с женой отдыхал и лечился в Мухалатке в Крыму. Это был один из курортов для партийного руководства, расположенный неподалеку от Фороса, хотя отдыхали позднее там и стахановцы, и передовики производства. Но в начальный период здесь чаще бывали ответственные работники. Небольшое воспоминание о Мухалатке с упоминанием Серго Орджоникидзе и его жены оставила отдыхавшая в Крыму в тот период О. Д. Ульянова, дочь Дмитрия, младшего брата Ульянова-Ленина: «Мне было, наверно, лет семь[600], когда я впервые попала в дом отдыха ЦИКа „Мухалатка“, когда мы с мамой были в санатории Совнаркома „Форос“. Папа отдыхать приехал позже, так как был занят на работе. Он разместился в Мухалатке. Как-то он привез нас с мамой к себе на несколько дней. Мне очень понравился этот небольшой белый дворец, стоявший в большом парке, довольно далеко от моря. Во время Великой Отечественной войны фашисты разрушили Мухалатку. После войны она была восстановлена. Рассказывали, что она изменилась, изменился и парк, но я больше там не бывала. Теперь это госдача. Поскольку до моря было далековато, отдыхающих возили на пляж на линейке, но некоторые предпочитали ходить к морю пешком. Обратно нужно было идти в гору, и после купания в море все старались поехать на лошади. В Мухалатке обычно было немного отдыхающих, в основном туда ездили одни и те же люди. Все хорошо знали друг друга, обстановка была простая, во всем царило дружелюбие. Часто бывали там мои тети — Мария Ильинична и Надежда Константиновна, папа бывал реже. Он старался отдыхать с нами, а в более поздние годы чаще ездил вместе с мамой на лечение в Кисловодск и в Сочи (Мацесту). Хорошо запомнились мне по Мухалатке Григорий Константинович Орджоникидзе с Зинаидой Гавриловной (они были нашими соседями по Кремлю), наши известные военачальники. В столовой стоял длинный стол, накрытый скатертью. Все отдыхавшие обедали и ужинали как бы одной семьей. Это сближало людей. Часто за столом шел общий разговор, звучал веселый смех. Царил какой-то совершенно особый неповторимый семейный колорит. Такого я не встречала нигде, ни в одном доме отдыха или санатории, где мне доводилось бывать позднее»[601].

Диагнозы врачей Орджоникидзе по-прежнему носили противоречивый характер, о чем он информировал в письмах своих друзей. 31 мая Сталин пишет Орджоникидзе, который уже был в отпуске: «Привет Серго! Письмо получил. Разговаривал с Розановым. Впечатление от беседы: хорошо бы продлить срок твоего отпуска хотя бы на два месяца. Ей-богу. Чего тут скупиться: выздороветь, так выздороветь по-настоящему. Итак, я провожу (при подхлестывании меня Ворошиловым) добавочный двухмесячный отпуск для тебя. Очень прошу не ругать меня за это. Я выхожу в отпуск с июля, на три (три!) месяца. Увидимся. Жму руку. Привет Зине. Твой Сталин»[602]. С этим предложением Сталина Серго не соглашался и в ответном письме от 1 июня писал: «Сосо, только что получил твое письмо. Я очень тебя прошу пока не ставить вопрос о моем отпуске, пока его у меня еще 1 1/₂ месяца, а потом посмотрим…»[603] Тем не менее, учитывая общее состояние здоровья Серго, 6 июня Политбюро все же продлило отпуск до 10 сентября[604]. На заседании Политбюро 17 июня по предложению Сталина был признан необходимым срочный вызов к Орджоникидзе немецких врачей-специалистов для окончательной консультации и выработки мер лечения[605]. О данном решении был извещен Серго. Однако он себя чувствовал явно лучше и не был с подобным решением согласен, о чем сообщал в письме от 22 июня из Мухалатки Сталину[606].

Возражение Орджоникидзе было рассмотрено Политбюро 27 июня, после чего было решено воздержаться от вызова немецких врачей[607]. Однако 3 июля Политбюро на основании заключения врачебного консилиума от 18 июня «предложило Орджоникидзе до половины августа оставаться в Мухалатке или переехать в Нальчик, со второй половины — переехать в Абхазию (в Гагры или Сухуми); во второй половине сентября организовать консультацию для решения вопроса о дальнейшем образе жизни Орджоникидзе и месте его пребывания; до консультации предложить Орджоникидзе воздержаться от большой умственной нагрузки и связанного с ней приема депутаций, просителей и т. д.»[608]. Врачи также «усиленно советовали поехать в Абас Туман»[609].

Вопрос был отложен до июльского отпуска Сталина. Однако еще до начала отпуска Сталин, Ворошилов и Орджоникидзе встретились в Крыму. Об этом договорились заранее, еще в середине июля.

«Сталин приехал на поезде в Севастополь и пробыл там два дня, с 24 по 26 июля 1929 года. Тогда Сталин вместе с председателем ЦКК ВКП(б) и наркомом РКИ СССР Серго Орджоникидзе посетили главную базу ВМФ РККА на Черном море — Севастополь, побывали на недавно построенной 35-й береговой батарее на мысе Херсонес. Затем в сопровождении командующего Морскими силами Черного моря В. М. Орлова и члена Реввоенсовета МСЧМ Г. С. Окунева на крейсере „Червона Украина“ (командир Н. Н. Несвицкий) они совершили поход вдоль берегов Крыма и Кавказа, во время которого наблюдали за маневрами разнородных сил флота. 29 июля того же года в Сочи И. В. Сталин сошел с борта крейсера и направился продолжать свой отпуск в дом отдыха ЦИК „Зензиновка“[610]. Сталин и Орджоникидзе оставили запись 25 июля 1929 года в судовом журнале крейсера „Червона Украина“ с приложением приказа по Черноморской флотилии. Орджоникидзе в журнале записал: „Сутки, проведенные на крейсере, оставили на меня самое лучшее впечатление. Верно, вчера же доказал, что я моряк-сухопутный: не мог спуститься в кочегарку“»[611].

Г. К. Орджоникидзе оставляет памятную запись в книге почетных гостей крейсера «Червона Украина»

1929

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 49]

Служивший в то время на крейсере «Червона Украина» командиром первого артиллерийского плутонга и строевой роты будущий нарком ВМФ Николай Герасимович Кузнецов также оставил воспоминания об этом морском визите руководителей страны: «Однажды намеченный выход в море на стрельбы и учения отменили. Командир отряда и командир корабля держали в тайне переговоры, состоявшиеся в штабе флота. Два-три дня спустя моряков крейсера, одетых по форме № 1, во все белое с головы до ног, построили на палубе. В глубине Южной бухты показался большой штабной катер. Когда он приблизился, мы увидели на нем И. В. Сталина и Г. К. Орджоникидзе. Их сопровождали В. М. Орлов и Г. С. Окунев. Едва гости ступили на крейсер, он снялся с бочки и, быстро развернувшись, лег на Инкерманские створы. Шли неподалеку от берега. Предстояло сделать короткую остановку близ дома отдыха ЦИК „Мухалатка“, где проводил свой отпуск К. Е. Ворошилов. Спущенный на воду катер доставил к нам наркома обороны. Вместе с ним прибыла, помнится, дочка Орджоникидзе — девочка лет восьми-девяти. Ей, видимо, очень хотелось побывать на военном корабле. Быстро закончились деловые переговоры. Сфотографировавшись с командой корабля, К. Е. Ворошилов покинул „Червону Украину“»[612]. Интересно и другое свидетельство Кузнецова о беседах прибывших на борт руководителей партии и государства с морским командованием и между собой. «Смысл беседы высоких гостей остался для меня неведомым, — вспоминал позже Николай Герасимович, — не положено молодому командиру вмешиваться в разговоры большого начальства. Но мне думается, что даже столь короткое пребывание на корабле Иосифа Сталина и Серго Орджоникидзе сыграло положительную роль в деле строительства флота. Лет шесть спустя, будучи командиром „Червоной Украины“, я вновь встретился на этом корабле с Серго Орджоникидзе. Из разговора с ним убедился, что он хорошо знает планы строительства флота. Зрели они годами!»[613]

Возможно, что речь в 1929 году шла о соотношении советских морских сил с силами потенциальных военных противников на Черноморском направлении, о безопасности южных рубежей СССР. В указанный период СССР уступал в этом отношении Турции. При этом на юге СССР находились ведущие промышленные и оборонные предприятия страны, в том числе недавно построенные и строящиеся в рассматриваемый период. Вывод был сделан.

«Зимой 1929/30 г. по решению партии и правительства из Кронштадта в Севастополь были переведены линейный корабль „Парижская коммуна“ и крейсер „Профинтерн“. Командовал переходом Л. М. Галлер, флагманским штурманом был Н. А. Сакеллари. Плавание кораблей вокруг Европы в условиях зимнего шторма продемонстрировало отличную морскую выучку и высокие боевые качества советских моряков… В 1930–1931 гг. черноморцы получили три большие подводные лодки типа „Декабрист“ — „Д-4“ („Революционер“), „Д-5“ („Спартаковец“), „Д-6“ („Якобинец“). Осваивалось также строительство подводных кораблей других типов. В марте 1931 года отдельный дивизион подводных лодок был преобразован в бригаду двухдивизионного состава (командир бригады Г. В. Васильев). В 1936 г. создается 2-я бригада подводных лодок (командир капитан 2-го ранга Ю. А. Пантелеев). Кроме того, на Черном море была сформирована бригада подводных лодок типа М („малютка“) для Дальнего Востока. В 1932 году флот пополнился новым надводным кораблем — крейсером „Красный Кавказ“. В октябре — ноябре 1933 г. крейсер вместе с эсминцами „Петровский“ и „Шаумян“ совершил большой заграничный поход в Грецию и Италию»[614]. Очевидно, что встреча дала толчок переосмыслению морской программы, хотя ситуация изменилась не сразу, о чем писал позднее Ворошилов, указывая на задержки в сроках постройки кораблей, количество брака и т. д., поэтому потребовалась корректировка кораблестроительной программы в 1931 году[615].

После черноморских маневров 1929 года Сталин, Орджоникидзе и Ворошилов направились отдыхать в Нальчик.

Некоторые обстоятельства отдыха Сталин сообщал в письме Енукидзе: «Здравствуй, Авель! В Нальчике из центральных людей живем трое: я, Ворошилов, Серго. Расходы на еду и пр. идут за счет Кабардинского облисполкома, что неправильно и, по-моему, обременительно для последнего»[616]. Лишь позднее Орджоникидзе выехал на новое место лечения и отдыхал уже без Сталина, который остался отдыхать с Ворошиловым и приехавшим С. М. Буденным.

Народный комиссар Рабоче-крестьянской инспекции СССР Г. К. Орджоникидзе и председатель исполкома областного совета Кабардино-Балкарской автономной области Б. Э. Калмыков (слева)

Нальчик, 1929

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 47]

С 31 июля Орджоникидзе находился в другом месте, куда 1 августа приехала Зинаида Гавриловна. Посетил Серго и Василия Сталина, заболевшего колитом[617]. Орджоникидзе отдыхал и проходил лечение вместе с Кагановичем и Шкирятовым. Здесь их посетил Бухарин, о чем Орджоникидзе сообщил в письме от 8 августа Сталину: «Был здесь Бухарин, приходил к нам. Поправился он здорово, а дурь в голове по-прежнему. Цифрам ЦСУ о расширении посевных площадей не верит, говорит, что все это надо проверить. Я, мол, признал свою ошибку и отказался от лозунга обогащайтесь, пусть отказываются от дани. Мы с Кагановичем его как следует облаяли и послали ко всем чертям. Он уехал в Сванетию… На днях приехал Андрей[618]. Настроение у него хорошее. Были все вместе (Андрей, Бух[арин], Калмыков, я) на охоте. Мы с Калмыковым взяли несколько голубей, перепелов и двух зайцев, а остальные вернулись ни с чем. Охота здесь будет очень интересная. Приезжай непременно»[619]. 29 августа он вновь пишет Сталину: «Думаю поехать в Таксанское ущелье[620]. Чувствую [себя] очень хорошо. Производили анализ в Пятигорске, результаты очень хороши. Только я не совсем верю их анализам. Сегодня отсюда все уезжают»[621]. Выехал в Москву вскоре и Орджоникидзе. В письме от 15 сентября 1929 года он писал: «Вот уже 1 1/₂ недели в Москве и никаких особых сигналов со стороны моей почки нет, хотя анализы стали немножечко хуже. На днях будет здесь Федоров, увижусь с ним, и поговорим подробно»[622].

В сентябре Серго уже присутствовал практически на всех заседаниях Политбюро[623]. Хотя определенные ограничения режима его работы Политбюро все же приняло. На заседании Политбюро от 26 сентября было решено: а) обязать Орджоникидзе строжайшим образом соблюдать все предписания врачей о режиме его работы; б) обязать Орджоникидзе, кроме воскресенья, два дня в неделю находиться вне Москвы[624]. Данные предписания время от времени Политбюро принимало и позднее, вплоть до конца 1936 года.

Важным для Сталина в этот период была поддержка Серго против Бухарина и Рыкова. 30 сентября он пишет на имя Молотова, Орджоникидзе и Ворошилова письмо, где спрашивает, ознакомились ли они с недавней речью Рыкова, а также предлагает лишить последнего права вести заседания Политбюро, что было традицией с того времени, когда председателем СНК был В. И. Ленин. На это письмо Молотов от имени всех троих ответил: «…можешь быть уверен, что Рык[ову] и Бух[арину] мы спуску не даем ни в чем. Проводим свое вопреки их меньшевистским жульничествам и вопреки их антипартийному саботажу работы партии в некоторых областях»[625]. При этом нельзя утверждать, что Орджоникидзе в этот период был инициатором подобных действий. Чаще не он, а к нему обращались по поводу чисток, например в Академии наук.

Письмо А. С. Енукидзе Г. К. Орджоникидзе

14 октября 1929

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 1с. Д. 21. Л. 3]

Разбор поведения Бухарина произошел на пленуме ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 года. Орджоникидзе вновь проявил себя как сторонник линии Сталина. Характерно его выступление 12 ноября: «Вы, т. Бухарин, машете рукой! Неприятно? Можно сейчас же затребовать и прочитать ваш знаменитый документ. Дальше, вы говорили, что страна доведена до голода. Кому принадлежат слова: сытые о голодных не думают? Это ваши слова, т. Бухарин. Вот о чем речь шла. И сейчас с этой трибуны, если вы только не хотите завтра опять начать борьбу против партии, надо выступить и сказать не то, что вы говорили, а то, что в один из трудных моментов развития нашего народного хозяйства, нашего социалистического отечества, вы, товарищи, струсили, не сумели встать рядом с партией для преодоления трудностей на пути строительства социализма в Советском Союзе… Скажите мне, т. Бухарин, тот темп развития промышленности, который мы имели в этом году, вы стояли за этот темп в прошлом году и считали возможным осуществление этого темпа? Нет. Вы считали нужным ввезти хлеб из-за границы, чтобы не нажимать на мужика. Вы стояли за то, чтобы сократить импорт оборудования, ибо это нам не под силу? Следовательно, вы стояли в прошлом году за то, чтобы свернуть наше капитальное строительство, а мы стояли за еще большее развертывание этих темпов…»[626]

Это «мы», прозвучавшее в докладе, было констатацией окончательного складывания группы Сталина в Политбюро. Характерна запись Коллонтай в дневнике от 15 ноября, где она рассказывает о посещении ею Большого театра, разговоре со Сталиным и где упоминает сидевшего рядом со Сталиным Кагановича, а в передней части ложи Ворошилова, Орджоникидзе. С Серго Сталин позднее отдельно общался[627].

Г. К. Орджоникидзе в Кремле в день 50-летия И. В. Сталина

21 декабря 1929

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 50]

Группа государственных деятелей в день 50-десятилетия И. В. Сталина. Слева направо: Г. К. Орджоникидзе, К. Е. Ворошилов, В. В. Куйбышев, И. В. Сталин, М. И. Калинин, Л. М. Каганович и С. М. Киров

21 декабря 1929

[ЦГАКФФД Спб]

Это сложившееся единство демонстрировал не только ноябрьский пленум, но и состоявшиеся вскоре юбилейные мероприятия в связи с 50-летием Сталина.

Как близкий друг и соратник Сталина, Орджоникидзе также принимал участие в них, наряду с другими известными советскими деятелями. В специальном выпуске, посвященном юбилею газеты «Правда», на второй полосе была помещена его статья о Сталине «Твердокаменный большевик»[628]. Текст был вполне традиционным, с изложением основных событий биографии Сталина, название же вызывало порой более сложные ассоциации, поэтому данная статья впоследствии перепечатывалась редко. В «Известиях» в тот же день на первой полосе вышла статья Серго «К пятидесятилетию тов. Сталина»[629]: «Пусть враги мирового коммунизма с ненавистью произносят его имя, мы же со всей искренностью пожелаем т. Сталину крепкого здоровья, еще больших успехов на путях строительства социализма в СССР и победы мировой пролетарской революции под знаменем ленинизма»[630].

Однако помимо юбилейных мероприятий была и другая работа. Не все складывалось так хорошо, как указывалось в газетных отчетах. Уже в конце 1929 года был выявлен ряд проблем на стройках таких ключевых заводов, как Магнитогорский и Кузнецкий металлургические комбинаты, Нижегородский автозавод, Бобриковский химкомбинат, которые строились без готовых проектов, так как страна остро нуждалась в отечественном металле.

Были зафиксированы проблемы и на строительстве Уралмашзавода (началось 15 июля 1928 года). В 1929 году даже ставился вопрос о его прекращении и переводе строительства в Нижний Тагил. Ситуация улучшилась только после поездки директора строительства А. П. Банникова в Москву и вмешательства руководителя РКИ Орджоникидзе[631]. Можно отметить и другое: сложность со строительством завода была связана с необходимостью адаптации используемых германских технологий к российским реалиям, с отсутствием необходимого числа отечественных инженеров. Для разрешения этой проблемы, налаживания двустороннего советско-германского сотрудничества на Уралмашстрое Банников в 1929 — начале 1930 года неоднократно ездил в Германию[632]. Отметим, что Орджоникидзе был сторонником привлечения западных технологий для ускорения темпов советской индустриализации.

Была очевидна также проблема диспропорции развития различных отраслей промышленности. Так «узким местом» оставалась химическая промышленность, развитие которой «отставало от потребностей народного хозяйства». Хромало производство цветных металлов[633]. Обо всем этом говорилось на ноябрьском пленуме 1929 года и позднее.

К проблемам в промышленности вскоре добавились трудности в сельском хозяйстве. Как руководитель РКИ, и ЦКК, Серго получал письма с мест с примерами злоупотреблений советской политики коллективизации на селе.

В конце января 1930 года Орджоникидзе находился в краткосрочном отпуске (как и Микоян). В частности, это подтверждает протокол заседания Политбюро от 25 января, на котором решался вопрос об образовании комиссии для выработки мер по отношению к кулачеству[634]. Начальная стадия сплошной коллективизации, таким образом, отчасти прошла без Орджоникидзе. Отметим, что и Сталин в эти дни был ограниченно работоспособен. В самом начале года Сталин заболел[635]. Политбюро уменьшило ему нагрузку. 15 января даже было принято предложение Молотова, Кагановича и Калинина о предоставлении Сталину отпуска на две декады с тем, чтобы Сталин присутствовал только на заседаниях Политбюро[636]. Это произошло в период начала интенсивной коллективизации и в определенной степени повлияло на данный процесс. В течение двух недель полного контроля со стороны Сталина практически не было, что можно проследить по шифрограммам из Москвы, которые во второй половине января практически отсутствуют. Вновь они возобновляются 30 января, когда Сталин послал шифрограмму, в которой указывал, что «политика партии состоит не в голом раскулачивании, а в развитии колхозного движения, результатом и частью которого является раскулачивание. ЦК требует, чтобы раскулачивание не проводилось вне связи с ростом колхозного строительства, чтобы центр тяжести был перенесен на строительство новых колхозов, опирающееся на действительное массовое движение бедняков и середняков. ЦК напоминает, что только такая установка обеспечивает правильное проведение политики партии»[637].

Письмо крестьян Лужского округа Ленинградской области Г. К. Орджоникидзе

3 октября 1929

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 1с. Д. 179. Л. 1–1 об.]

Вскоре Орджоникидзе был привлечен к проверке первых итогов сплошной коллективизации. Решением Политбюро от 17 марта Молотов, Каганович и Орджоникидзе направлялись в ключевые сельскохозяйственные регионы СССР с заданием ознакомиться с положением дел в этих районах с точки зрения подготовки к севу и укрепления колхозов, а также помочь руководящим товарищам провести в жизнь директивы ЦК о колхозном движении. Выезд намечался практически немедленный — на следующий день: Молотов отбыл на Северный Кавказ, Каганович — в Центральную Черноземную область (ЦЧО включала ранее упраздненные Воронежскую, Курскую, Орловскую и Тамбовскую губернии), Серго — на Украину. Срок командировки определялся в 10 дней[638].

Выехавший на Украину Орджоникидзе писал Сталину о восстаниях в пограничных округах и о том, как их подавили «вооруженной силой, пустив в ход пулеметы и в некоторых местах пушки. Убитых и расстрелянных 100, раненых несколько сотен»[639]. Подробное семистраничное сообщение Орджоникидзе о положении на Украине в связи с перегибами в проведении коллективизации сельского хозяйства, о необходимости решения ряда вопросов, связанных с оплатой трудодня, об отхожих заработках было прочитано Сталиным, который отметил: «Серго! Возвращаю. Сталин» [1930, март, не ранее 15-го][640]. Орджоникидзе очевидно пытался разобраться в ситуации на месте и отчасти исправить выявленные недостатки. Однако это не встретило понимания у Сталина. 24 марта Сталин холодно (обращаясь на Вы) телеграфировал Серго: «Напоминаю, что срок командировки кончается 28-го марта. К этому числу Вы обязательно должны быть в Москве»[641]. В конце марта Орджоникидзе возвращается в Москву. Какой-либо реакции Сталина на его письма и сообщения о ходе коллективизации на Украине на данный момент не выявлено. Скорее всего, информация была принята только к сведению.

Подобные поездки были привычны для Орджоникидзе. Поздней весной 1930 года он в очередной раз посетил Ленинград. Со своим давнишним другом Кировым Серго побывал на Металлическом заводе им. Сталина. Дела здесь шли неважно, однако была возможность улучшить ситуацию. Секретарь партячейки завода Семичкин предложил отказаться от производства мелких турбин и начать выпуск турбин только двух мощностей — 24 тыс. и 50 тыс. киловатт. Орджоникидзе поддержал эту инициативу. Вместе с М. И. Калининым он посетил Путиловский завод. Здесь также имелись проблемы низкой эффективности предприятия. Как впоследствии писал Орджоникидзе: «Тов. Калинин мне указал на громадные куски железа и заметил, что это, вероятно, здесь валяется с тех пор, как он работал токарем. Мы должны привести наши заводы в порядок»[642].

26 июня — 13 июля 1930 года в Москве в Большом театре проходил XVI съезд Коммунистической партии.

Член Центральной контрольной комиссии Н. Ф. Гикало, первый секретарь Ленинградского обкома ВКП(б) С. М. Киров и председатель ЦКК ВКП(б) Г. К. Орджоникидзе идут по территории Кремля на очередное заседание XVI съезда ВКП(б)

Не ранее 26 июня — не позднее 13 июля 1930

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 51]

Съезд подвел итоги борьбы с оппозиционными группировками во второй половине 1920-х годов, констатировав победу генеральной линии. Сподвижник Сталина, руководитель РКИ Орджоникидзе заявил на съезде: «Борьба против товарища Сталина была борьбой против генеральной линии ленинского ЦК нашей партии. Партия пошла за своим ЦК. Партия в лице товарища Сталина видит стойкого защитника генеральной линии партии и лучшего ученика Владимира Ильича. И поэтому наша партия и рабочий класс вполне правильно отождествляют товарища Сталина с генеральной линией нашей партии, ведущей СССР от победы к победам…»[643] Многое для победы генеральной линии в борьбе с различными оппозиционерами сделал Серго. При этом Орджоникидзе в докладе указывал не только на выявленных врагов внутри страны, но и на такое достаточно массовое явление, как «невозвращенцы». «Он привел в своем докладе следующие цифры: в 1926 г. торговый аппарат СССР за границей имел 38 невозвращенцев, в 1927 г. — 26, в 1928 г. — 32, в 1929 г. — 65, в течение первого полугодия 1930 г. из-за границы не вернулись 43 человека. Это позволило Орджоникидзе охарактеризовать торговый заграничный аппарат как „один из худших“»[644].

Однако речь Орджоникидзе как руководителя РКИ и ЦКК содержала и критику положения в тяжелой промышленности и грубых ошибок в этом отношении руководства ВСНХ. Очевидно, что это было согласовано со Сталиным, которого уже давно не удовлетворяла данная ситуация, в том числе деятельность В. В. Куйбышева.

В докладе среди прочего Орджоникидзе сообщил съезду, что в строительстве до сих пор действует «Урочное положение» 1843 года, утвержденное в 1869 году императором Александром II. Все расчеты различных строительных и вспомогательных работ и в современных условиях исходили из этого давно устаревшего документа. Не лучшим образом дело обстояло и в проектировании (за что также отвечал ВСНХ), например, Челябинского тракторного завода. Советское государство было вынуждено тратить золото на содержание инженеров за границей, на работу проектного бюро, которое составляло проект, а итогом было очередное нарушение сроков.

Если объектом критики Орджоникидзе был ВСНХ, то субъектом — его председатель В. В. Куйбышев. Ночью 3 июля 1930 года председатель ВСНХ написал письмо своим друзьям с признанием своих ошибок: «1) Устами Серго говорила партия, ее генеральная линия, 2) партия, как всегда, права, 3) хозяйственники не должны превращаться в какую-то касту, они должны быть вместе с партией, помогать ей в исправлении безбоязненно недочетов и впрягаться в работу, активно пополнять свою среду свежими пролетарскими силами. Если Вы согласны со мной, примите нужные меры. Я не могу сам этим заняться, так как боюсь, что это сорвет подготовку к докладу, к которому пока я абсолютно не готов. Не унывайте, друзья. Для дела рабочего класса важно не самочувствие „хозяйственника“, а успех продвижения вперед. Острая постановка вопросов, как бы она ни нарушала благодушное самочувствие, движет вперед — значит, она благо. Я плохо написал. Но вдумайтесь, и вы поймете, что интересы партии требуют только такой реакции на доклад Орджоникидзе»[645].

Председатель ЦКК ВКП(б) Г. К. Орджоникидзе (2-й слева), народный комиссар по военным и морским делам СССР К. Е. Ворошилов (3-й слева) беседуют с колхозниками во время загородной прогулки. Крайняя слева — жена Г. К. Орджоникидзе З. Г. Павлуцкая, крайний справа — член ЦКК ВКП(б) М. Ф. Шкирятов

Московская область, 1930

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 53]

Вместе с тем назначение Орджоникидзе состоялось не сразу. Вскоре после завершения работы съезда, 20 июля, Орджоникидзе с 21 июля был предоставлен очередной отпуск на два месяца, Ворошилову — с 1 августа по 15 сентября[646].

Формально 14 августа Григорий Константинович Орджоникидзе постановлением ЦИК и Совнаркома СССР был назначен председателем ВСНХ. Однако Орджоникидзе находился в отпуске и обязанности председателя ВСНХ по-прежнему исполнял Куйбышев. Вместе с тем даже в отпуске Серго продолжал работать. Из санатория, где он проходил лечение, Орджоникидзе телеграфировал в Сталинград на СТЗ: «Сообщите в Сочи телеграфом, что вас держат и чем помочь. Орджоникидзе»[647]. Речь шла о ранее упомянутой проблеме со строительством Сталинградского завода — с переносом срока его завершения, о трудностях финансирования строительства. Первоначально завод с 1925 года в течение трех лет пытались строить собственными силами, без использования иностранных технологий и специалистов, затем к строительству были привлечены чикагская компания International Harvester, а также фирма Albert Kahn, Inc. Это сдвинуло ситуацию с мертвой точки, фирма Алберта Кана участвовала еще в ряде строек, в том числе Челябинского тракторного завода. Однако даже в новых условиях проблемы сохранились[648].

Очевидно, что кандидатура Орджоникидзе все же встречала определенное сопротивление со стороны некоторых членов Политбюро. Об этом говорит не только формальное продолжение деятельности на этом посту Куйбышева, но и ряд других моментов. В Москве во время отсутствия Серго некоторые решения принимались без учета его мнения. На наш взгляд, противником назначения Серго на пост председателя ВСНХ был прежде всего Молотов, который, например, с подачи Сталина[649] пытался в этот период усилить ряд госорганов за счет кадров РКИ. Так, 10 сентября решением Политбюро в Наркомат внутренней и внешней торговли на должность заместителя А. И. Микояна был переведен из РКИ А. П. Розенгольц. Данное решение явно было принято без учета мнения Серго[650]. Возможно, что оно несколько изменило отношения Орджоникидзе и его бывшего подчиненного. Во всяком случае, позднее между ними был по крайней мере один конфликт. Н. С. Хрущев вспоминал: «Раз, например, вспылил Серго Орджоникидзе, вообще очень горячий человек, налетел на наркома внешней торговли Розенгольца и чуть не ударил его…»[651] Очевидно, что отношения между Орджоникидзе и Розенгольцем были теперь более сложными, чем ранее. Однако придавать этому большое значение все-таки не стоит. На первом месте у Орджоникидзе была его ответственность за подчиненные ему отрасли производства. Описанный конфликт произошел именно в связи с этим. Укажем, например, на обращение Орджоникидзе к Сталину с жалобой на Розенгольца и его ведомство: «Наркомвнешторг срывает пуск крекингов… Я очень прошу заставить тов. Розенгольца выполнить заказ по трубам, которые до сих пор не заказаны для крекингов второй очереди в Саратове и Грозном и недоданы для первой очереди Саратова. Так же безобразно обстоит дело с насосно-компрессорными и бурильными трубами для „Азнефти“»[652].

Однако у Орджоникидзе в этот период в борьбе с «противниками в Политбюро» была возможность использовать свои доверительные отношения со Сталиным. «В начале сентября 1930 года И. В. Сталин (приехал на отдых с женой Н. Аллилуевой и дочерью Светланой), начальник Оперода ОГПУ К. В. Паукер и председатель ЦКК ВКП(б) Г. К. Орджоникидзе прибыли из дома отдыха ЦИК „Пузановка“ в дом отдыха ЦИК СССР „Синоп“, находящийся в г. Сухуми ССР Абхазии, на кратковременный отдых. На правах хозяина их встречал председатель ЦИК ССР Абхазии Н. А. Лакоба вместе с наркомом юстиции Грузинской ССР Г. Ф. Стуруа и председателем Абхазского ГПУ Г. В. Малания. После долгого разговора о политике и ситуации в ССР Абхазии, связанной с проводимой коллективизацией, тема бурных диалогов плавно сместилась к проведению будущего отдыха членов Политбюро ЦК ВКП(б), а также ответ сотрудников ЦИК и СНК СССР. Н. А. Лакоба, к удивлению И. В. Сталина и Г. К. Орджоникидзе, предложил на следующий день съездить на автомобиле и посмотреть бывшее имение нефтепромышленника С. Г. Лианозова в селении Мюссера Гудаутского уезда, на предмет переустройства этого здания под отдых членов Политбюро ЦК ВКП(б) и лично И. В. Сталина»[653].

13 сентября 1930 года Сталин пишет Молотову: «Хорошо было бы ускорить возвращение из отпуска Серго и Микояна, которые совместно с Рудзутаком и Куйбышевым (а также Ворошиловым) сумеют изолировать Рыкова и Пятакова в СТО и в Совещ. замов»[654]. О необходимости приезда Орджоникидзе в Москву Сталин писал и в следующем письме тому же адресату (не позднее 15 сентября): «С отпуском следовало бы тебе подождать. Без тебя там (в ПБ) будет очень трудно. Я буду в Москве в половине октября. Если не можешь отложить свой отпуск до этого времени, дождись хоть возвращения Серго. Иначе может получиться трудное положение. 5) Как Ворошилов, приехал уже? Передай привет»[655].

Но не только необходимость привлечь Орджоникидзе в качестве противовеса Рыкову и Пятакову требовала его присутствия в Москве. Были у Сталина и другие планы в отношении Орджоникидзе. В этот период Сталин для повышения эффективности реализации правительственных постановлений в области промышленной политики принял решение в дополнение к двум основным комиссиям СНК СССР (Совета труда и обороны и Государственной плановой комиссии) учредить третью постоянную комиссию СНК СССР — Комиссию исполнения, которая будет проверять фактическое исполнение директив правительства и укрепление дисциплины во всех государственных, в том числе хозяйственных, организациях. Сталин предполагал назначить на этот пост Орджоникидзе, но учитывал возможность его отказа.

28 сентября Сталин в письме Молотову отмечал: «Там я писал, между прочим, о создании „Комиссии Исполнения“. Я думаю, что, если бы Серго отказался почему-либо от поста председателя в этой комиссии, этот пост пришлось бы взять тебе, а Серго мог бы быть твоим замом по линии проверки исполнения. Я считаю такую комиссию абсолютно необходимой как меру для оздоровления наших аппаратов и борьбы с бюрократизмом, который прямо заедает нас»[656]. Действительно, Орджоникидзе отказался возглавить Комиссию, и ее, согласно Постановлению ЦИК и СНК СССР от 21 декабря 1930 года, возглавил Молотов. Пост заместителя занял А. А. Андреев, который к этому времени возглавил РКИ[657].

Но отказ Орджоникидзе был связан и с предполагаемым его назначением председателем ВСНХ. Интересно, что Сталин, несмотря на критику Пятакова, не возражал против перемещения его в ВСНХ. Не было возражений и со стороны Серго, который это только приветствовал и даже, возможно, инициировал. 21 октября 1930 года Пятаков был назначен членом президиума ВСНХ, а 26 июля 1931 года уже первым заместителем Орджоникидзе, с 15 октября исполняя обязанности начальника планового отдела ВСНХ[658]. На работу в ВСНХ будет позднее принят и Н. И. Бухарин. Он станет членом Президиума ВСНХ, заведующим научно-техническим управлением, с 1932 года — членом коллегии Наркомата тяжелой промышленности СССР. Очевидна помощь Орджоникидзе старым товарищам, которые заявили о своем разрыве с оппозицией.

Между тем, хотя Орджоникидзе многое решал при рассмотрении кандидатур на работу в ВСНХ, этот орган вплоть до 10 ноября еще формально возглавлял Куйбышев, пускай и в статусе исполняющего обязанности. Это было связано с задействованностью Орджоникидзе в работе РКИ и, главное, в ЦКК ВКП(б), а также возможным сопротивлением этому назначению со стороны Молотова.

Ключевым моментом партийной истории этого периода было дело Сырцова — Ломинадзе, которые летом 1930 года подвергли критике официальный партийный курс. В частности, они критиковали положения политики на селе и систему снабжения продовольствием городов. При этом критика сопровождалась переговорами с другими недовольными положением в стране. Сведения о подобной деятельности председателя Совнаркома РСФСР и кандидата в члены Политбюро С. И. Сырцова дал человек из его окружения — Б. Г. Резников. В частности, он сообщал, что Сырцов обсуждал вопрос о перемещении Сталина с поста генсека, при этом давая ему крайне нелестные характеристики. На основании полученных сведений Сталин писал Молотову 23 октября 1930 года: «Посылаю тебе два сообщения Резникова об антипартийной (по сути дела правоуклонистской) фракционной группировке Сырцова — Ломинадзе. Невообразимая гнусность. Все данные говорят о том, что сообщения Резникова соответствуют действительности. Играли в переворот, играли в Политбюро и дошли до полного падения»[659].

4 ноября на объединенном заседании Политбюро и президиума ЦКК по докладу Орджоникидзе рассматривался вопрос «О фракционной работе тт. Сырцова, Ломинадзе, Шацкина и др.». Орджоникидзе изложил историю рассмотрения вопроса. Согласно ему, в полдень 22 октября было принято решение найти Сырцова и «выяснить у него, в чем тут дело». Сырцова якобы долго искали и не могли найти. Он пришел в ЦК только через четыре с половиной часа, в половине пятого. В это же время в ЦК явился и Резников, который сообщил, что он находился вместе с Сырцовым на собрании указанной им ранее группы сторонников Сырцова, которое началось в 11 часов утра 22 октября и только недавно закончилось. Подробности собрания Резников изложил в новом заявлении. Он сообщал, что на последнем собрании группы Сырцова шла речь о переговорах с Ломинадзе, обе группы решили готовиться к смещению Сталина как легальными, так и нелегальными методами. Резников рассказал также, что Сырцов подробно проинформировал своих сторонников о заседании Политбюро, которое состоялось 20 октября[660]. Данные действия Сырцова подтверждали предыдущие обвинения в его адрес. За фракционную деятельность Сырцова вывели из состава Политбюро и ЦК ВКП(б), сняли с должности председателя Совнаркома РСФСР. Вместо него был назначен Д. Е. Сулимов. Выведен из состава членов ЦК ВКП(б) был и Ломинадзе, лишившись также должности первого секретаря Заккрайкома ВКП(б).

Сырцов после этого в 1931–1937 годах являлся заместителем председателя правления акционерного общества «Экспортлес», управляющим трестом, директором завода в г. Электростали Московской области. В 1937 году был арестован и 10 сентября 1937 года приговорен к смертной казни. Ломинадзе с 1931 по 1932 год занимал должность начальника научно-исследовательского сектора Наркомснаба СССР. Благодаря поддержке Орджоникидзе, с которым его связывала давняя дружба, он в 1932–1933 годах занимал пост парторга машиностроительного завода в Москве. С августа 1933 года, с подачи Орджоникидзе, его назначили секретарем Магнитогорского горкома ВКП(б), который он возглавлял вплоть до своего самоубийства в 1935 году.

7 ноября Орджоникидзе вместе с другими советскими вождями присутствует на параде на Красной площади. В тот же день, только позднее, произошла авария с участием его машины. Вечером, уже после парада, его автомобиль сбил ребенка. Об этом событии оставила воспоминания Тамара Соболева (девочка, которую случайно сбила машина): «Был праздничный день, 7 ноября 1930 года. Я с братом посмотрела парад на Красной площади, мы сходили домой — поели пирогов — и снова отправились погулять. Стали проходить через арку в здании, и в этот момент с другой стороны в нее влетела машина из Ленинского гаража. Она не успела затормозить, и меня отбросило на каменную стену». Девочка сразу потеряла сознание. Из машины выскочили Серго Орджоникидзе и его шофер. Как оказалось, они ехали на дачу. Орджоникидзе взял Тому на руки и сразу отнес в амбулаторию, которая находилась буквально в нескольких шагах от гаража. Врач констатировал у нее сотрясение мозга, множество ушибов тела и лица, закрытый перелом левой голени. Соболева потеряла также несколько зубов. Ее сразу же положили в Кремлевскую больницу, что на улице Грановского. Орджоникидзе распорядился, чтобы палата была одноместной и по самому высшему разряду. Так что Томочка лежала как царица — на огромной кровати, рядом дубовый стол и черное кожаное кресло. Кормили ее отменно, и девочка сильно располнела на «царских» харчах. Серго Орджоникидзе ее навещал, но всего пару раз за три месяца. Зато следил, чтобы с ней хорошо обходились. А после выписки произошел интересный случай. «Я шла в сторону Троицких ворот, как вдруг вижу — навстречу Сталин, Молотов и Орджоникидзе. Прятаться от высокопоставленных лиц тогда у нас, детей, было не принято. Так что иду себе, как шла. Как только поравнялись, поздоровались, Сталин попросил меня остановиться и спросил у Орджоникидзе: „Эта?“ Тот подтвердил. Генсек взял меня за подбородок: „Ну, Томочка, что-нибудь болит? Как ножка?“ Я ответила: „Нет, Иосиф Виссарионович, ничего не болит, чувствую себя хорошо“. „Ну ладно, иди гулять“. Я пошла, а потом обернулась — вижу, они стоят и смотрят мне вслед. Наверное, хотели понять, сильно ли хромаю. Я ведь тогда еще прихрамывала»[661].

Сам же Орджоникидзе в ожидании своего официального назначения на пост председателя ВСНХ возвращался к проблемам строительства крупных металлургических заводов. В записке в Политбюро от 9 ноября 1930 года им указывался «значительный рост, особенно в последнем году, средств, увязших в незаконченном строительстве». «Во многих случаях, — отмечал он, — деньги расходуются без всяких смет», что приводит к увеличению затрат. «Отчетность чрезвычайно слаба и запутанна. До сих пор никто не может сказать, сколько стоила постройка Сталинградского завода». Он указывал, что, несмотря на колоссальные успехи промышленности, «узкими местами в ее развитии является энергетика и металл» и т. д.[662]

Сталин, по словам О. В. Хлевнюка, оставил на документе формальные замечания, что, вероятно, значило его нежелание что-либо менять[663]. На наш взгляд, это странный вывод, так как записка Серго многократно «проработана» знаменитым красным карандашом Сталина, многие фразы Орджоникидзе выделены красным цветом: порядка 130 строк записки им были подчеркнуты. Единственное, с чем можно согласиться — вопрос был отложен на некоторое время. Позднее, в апреле 1931 года, Орджоникидзе приедет на несколько дней на Сталинградский завод, как раз для разрешения ряда выявленных производственных проблем, в том числе связанных со сбоями производства[664].

Тем временем после ноябрьских праздников вопрос о назначении Орджоникидзе на новый государственный пост был решен уже официально.

10 ноября 1930 года Президиум ЦИК СССР назначает Орджоникидзе председателем Высшего совета народного хозяйства СССР (ВСНХ СССР).

На прежних его должностях председателя Центральной контрольной комиссии ВКП(б) и наркома Рабоче-крестьянской инспекции СССР Серго вскоре заменит А. А. Андреев (ноябрь 1930 — октябрь 1931 года), затем эти посты будет занимать Я. Э. Рудзутак.

Консилиум врачей констатировал в ноябре 1930 года улучшение здоровья Орджоникидзе. Единственный, кто по секрету от коллег высказался иначе, был доктор И. Н. Казаков. Он предлагал на консилиуме свои нетрадиционные методы лечения и после отказа, уже за спиной врачей, отметил, что ему «представляется, что эти профессора больше заботятся о себе и своей безопасности, чем о состоянии больного». Об этом он имел разговор с хорошим знакомым Орджоникидзе по работе в Тбилиси и в РКИ СССР И. В. Цивцивадзе, а тот позднее письмом проинформировал о беседе Сталина[665]. Судя по всему, прав был не Казаков, который обвинял в «недобросовестности» своих коллег, а консилиум врачей: длительный период у Орджоникидзе не было серьезных проблем со здоровьем. Казаков же сосредоточился на лечении своими методами В. Р. Менжинского[666].

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о назначении Г. К. Орджоникидзе председателем ВСНХ СССР

10 ноября 1930

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 855. Л. 70]

Новый пост означал признание Орджоникидзе ключевым деятелем большевистской партии. Войти в должность Серго было несложно. В аппарате ВСНХ было много соратников Орджоникидзе по дореволюционному движению, Гражданской войне и последующей работе в органах советской власти. Так, с февраля 1930 года членом Президиума ВСНХ СССР являлся Юрий Фигатнер (1889–1937), занимавший ответственный пост начальника Главной инспекции ВСНХ СССР. Они с Серго были знакомы длительное время, совместно борясь на Северном Кавказе с казаками белого атамана А. Г. Шкуро, позднее Фигатнер работал под началом Орджоникидзе в ЦКК ВКП(б). Были и другие деятели, давно знакомые Серго.

17–21 декабря Григорий Константинович участвует в работе объединенного пленума ЦК и ЦКК ВКП(б). На нем была принята резолюция об осуждении деятельности группы Сырцова — Ломинидзе и о выведении их из Политбюро и ЦК. Этим дело не ограничилось. 19 декабря А. И. Рыков был обвинен в контактах с вредителями, террористами и заговорщиками и смещен с поста председателя Совнаркома СССР. Его пост занял В. М. Молотов. Также Рыков был выведен из состава Политбюро, взамен в высший партийный орган был введен Орджоникидзе[667].

Главной задачей Орджоникидзе на его новом посту являлось повышение эффективности тяжелой промышленности. Для этого необходимо было решить ряд проблем. Первой задачей стала реорганизация органов управления ВСНХ СССР.

Выдающийся организатор металлургической промышленности А. П. Завенягин[668] вспоминал: «Когда товарищ Серго в конце 1930 г. был назначен председателем ВСНХ, он не стал терять времени. Уже через несколько дней он перевернул в ВСНХ все верх дном. Через какую-нибудь декаду была разработана и проведена в жизнь новая структура аппарата, сделавшая его более оперативным. Придя в ВСНХ, Серго показал пример критического отношения к многолетним традициям, пример большевистской ликвидации бюрократических рогаток. Он сразу же развенчал напускную „мудрость“ некоторых бывших лидеров троцкизма, которые, работая в аппарате ВСНХ, выдавали себя за незаменимых спецов и магов по части организации промышленности»[669].

Одним из первых шагов Г. К. Орджоникидзе на посту председателя ВСНХ было создание специальной прямой междугородней телефонной связи с местными предприятиями. «Вертушка» спецсвязи соединила площадь Ногина в Москве с крупными стройками и заводами. И днем, и поздно вечером начальники «Магнитостроя», «Челябтракторстроя» и другие вызывали Серго к телефону и докладывали ему о положении дел. Тут же решались неотложные вопросы. Живая связь взамен бумаг и резолюций была большим достижением нового руководства.

«Он начал работу в ВСНХ с повышения личной ответственности руководителей за работу треста, предприятия, цеха, решительно устранял организационную путаницу, неразбериху и либерализм, имевшие место в системе ВСНХ. Доведенную до крайности функциональную систему управления, когда вопросы треста или предприятия приходилось решать с различными отделами ВСНХ — финансовой политики, экономики труда, планово-экономическим и другими, Орджоникидзе сломал. Мы сразу почувствовали облегчение. Ведь до этого работники треста и предприятия чувствовали себя больше подчиненными соответствующему отделу ВСНХ или главка, чем своему управляющему трестом и директору. Отделы из Москвы стали командовать соответствующими работниками предприятий через головы их руководителей»[670].

Реорганизация Орджоникидзе органов управления ВСНХ сопровождалась привлечением необходимых специалистов. Требовался план первоочередных задач. Очевидной была потребность учета имеющихся резервов промышленного развития СССР, и ответ на этот вопрос могли дать только специалисты. «На первое после прихода Г. К. Орджоникидзе совещания в ВСНХ были приглашены крупнейшие ученые нашей страны: А. П. Карпинский (тогда президент Академии наук СССР), А. Д. Архангельский, А. А. Байков, И. М. Губкин, М. А. Павлов, А. Е. Ферсман, профессор Н. М. Федоровский, а из способной молодежи — И. Тевосян[671], В. Емельянов[672] и другие из тогдашней Горной академии»[673]. Совещание поставило вопрос о геологических изысканиях, размещении новых предприятий. «Был намечен большой план. Основные районы строительства заводов — Кривой Рог, Керчь, Урал, Сибирь, Казахстан (Караганда), Грузия (чиатурский марганец) и Армения (медь) — нанесены на карту и вместе с экономическими расчетами представлены в ЦК партии. Здесь этот план был одобрен и стал руководством к действию»[674].

Этим дело не ограничилось, так как был выявлен ряд проблем в системе управления промышленностью. «В конце 1929 г. — начале 1930 г. производилась, на мой взгляд, неудачная попытка построить управление нашей крупной промышленностью по образцу мощных американских концернов-корпораций, таких как „Юнайтед стейтс стил корпорейшен“, „Стандарт ойл“ и др. Реорганизация была предложена комиссией, которая ездила в США для изучения американского опыта в области организации управления промышленностью. У нас были созданы на базе главков и синдикатов громоздкие всесоюзные объединения-концерны: „Союзуголь“, „Цветметзолото“, „Минералруд“ и др. Сейчас даже представить себе трудно, как объединение „Союзуголь“, находившееся в Харькове, могло управлять Кузбассом, Черембассом, „Челябуглем“, „Дальуглем“. Во главе объединения вначале стоял Семен Шварц, длительное время руководивший профсоюзом горнорабочих. Правление „Союзугля“ состояло в основном из бывших работников ЦК союза и было прозвано „профсоюзным“. Дела в объединениях тяжелой промышленности шли неважно, а в легкой, преимущественно текстильной, — значительно лучше. В газете „За индустриализацию“ 15 декабря 1930 года по этому поводу была опубликована знаменательная статья под заголовком: „Учитесь по блестящим примерам текстильщиков“. Тогда приняли решение перенести опыт легкой промышленности в тяжелую. Но как это было сделано? Простой перестановкой людей. Например, председателем объединения „Союзуголь“ был назначен М. А. Дейч, работавший длительное время председателем правления Камвольного треста, а затем объединенного с трестом „Моссукно“; председатель правления Шелкотреста С. М. Франкфурт[675] был направлен начальником Кузнецкстроя. Немало путаницы внес Дейч в угольную промышленность, которую он не знал. Угольщики прозвали период его руководства „шерстяным“. Уже с августа 1930 г. пришлось начать разукрупнение наиболее громоздких объединений. „Союзуголь“ был разделен на „Уголь“ во главе с Дейчем и „Востокуголь“ во главе сначала с Я. К. Абрамовым, а затем с М. Л. Рухимовичем. Позднее было разделено „Машобъединение“ на „Тяжмаш“, „Средмаш“ и „Трансмаш“ и др.»[676]. Тем самым для повышения эффективности Орджоникидзе постепенно создавал специализированные отраслевые главки.

30 января — 4 февраля 1931 года Орджоникидзе руководит работой I Всесоюзной конференции работников промышленных предприятий. Она проходила в Колонном зале Дома Союзов. В первый день конференции Орджоникидзе выступил с докладом «Третий год пятилетки и задачи работников социалистической промышленности». В нем он отметил имеющиеся проблемы в советской промышленности. В частности, он указал на необходимость развивать подлинный хозрасчет на предприятиях, отказаться от прежних принципов функционирования системы управления, когда у предприятий были отобраны склады с материалами и оборудованием, а у трестов — материально-технические базы. Директор, согласно указанию Орджоникидзе, должен быть ключевой фигурой управления на предприятии, с подчинением ему всех ресурсов, с расширением его полномочий и повышением ответственности. Он предложил, и конференция согласилась с его предложением, что директор является на заводе в пределах предоставленных ему законом прав полным хозяином[677]. Орджоникидзе вопрос ставил прямо: «У нас нет маловажных работ. У нас нет безответственных должностей. У нас не должно быть и безынициативных людей»[678]. Это был очень объемный и подробный доклад, его обсуждению «были посвящены четыре заседания конференции, тогда как на обсуждение докладов Молотова и Куйбышева было отведено только три заседания»[679]. Именно с этой конференции началось увеличение роли директорского корпуса, что имело большое значение для дальнейшего развития промышленности. Хотя отметим, что предложения Серго не всегда находили единодушную поддержку присутствующих. Об этом свидетельствуют зафиксированные агентом ОГПУ настроения делегатов: «Единого настроения среди членов съезда незаметно, что объясняется разнородным составом его. Группируются делегаты преимущественно по территориальному признаку и по роду работы. Ряд лиц высказывается следующим образом: реформа управления промышленности путем создания объединений, которые должны были приблизить аппарат к производству, вследствие большого размаха строительства и дефицитности материалов, требующей планирования в распределении, а также вследствие неправильно понятой кредитной реформы, на практике привела к увеличению бюрократизма и растворила ответственность. Теперь тов. Орджоникидзе узловым пунктом делает директора предприятия и начальника строительства, предоставляя им право заключать договора и освобождая их от опеки снабов [отделов снабжения]. Эта группа лиц, куда входит беспартийная делегация Закавказья (Чичинадзе, Тер-Аствацатуров, Мелик Пашаев), а также Шаблиевский, только что назначенный Пред. Северо-Кавказского Крайсовнархоза, говорит, что пришел твердый хозяин, все перевернул и сказал то слово, которое все хотели услышать. Все упирается на хозрасчет, единоначалие и снабжение. Самотек окончился: появилась волевая установка президиума [ВСНХ]. О чистой политике в кулуарах не говорят»[680].

Отметим и знаменитое выступление Сталина в конце конференции с докладом «О задачах хозяйственников», где он констатировал: «Мы отстали от передовых стран на 50–100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут. Вот что диктуют нам наши обязательства перед рабочими и крестьянами СССР. Максимум в десять лет мы должны пробежать то расстояние, на которое мы отстали от передовых стран капитализма. Для этого есть у нас все „объективные“ возможности. Не хватает только уменья использовать по-настоящему эти возможности. А это зависит от нас. Только от нас! Говорят, что трудно овладеть техникой. Неверно! Нет таких крепостей, которых большевики не могли бы взять. Мы решили ряд труднейших задач. Мы свергли капитализм. Мы взяли власть. Мы построили крупнейшую социалистическую индустрию. Мы повернули середняка на путь социализма. Самое важное с точки зрения строительства мы уже сделали. Нам осталось немного: изучить технику, овладеть наукой. И когда мы сделаем это, у нас пойдут такие темпы, о которых сейчас мы не смеем и мечтать. И мы это сделаем, если захотим этого по-настоящему»[681].

8–17 марта 1931 года Орджоникидзе участвует в работе VI съезда Советов СССР. Съезд отметил «гигантский рост социалистической индустрии», выполнение и перевыполнение за отчетный период плана пятилетки, которое обеспечивало «полную возможность выполнения пятилетки в четыре года, а по основным и решающим отраслям промышленности — в три года»[682]. Однако были и определенные проблемы, которые необходимо было срочно решать Орджоникидзе, среди них долгострой и недострой, за что, собственно, и сняли ранее с поста председателя ВСНХ В. В. Куйбышева. Отчасти эту проблему должны были решить новые внешние кредиты.

«28 февраля 1931 г. начались в Москве переговоры о предоставлении Германией дополнительных кредитов Советскому Союзу. Во главе советской делегации был председатель ВСНХ СССР Орджоникидзе. С немецкой стороны группу германских промышленников представляли Барбет, Конрад фон Борзиг и др. Переговоры закончились 9 марта. Затем с 10 по 14 апреля продолжились совещания в Берлине. Во главе советской делегации был Пятаков. Соглашение было подписано 14 апреля. Немецкая сторона согласилась на размещение в Германии советских заказов и предоставлении для этой цели кредита в размере 300 млн марок сверх прежнего размера оборота и с удлинением сроков кредита. Германское правительство и Всегерманский союз промышленности одобрили это соглашение, имевшее не только экономическое, но и большое политическое значение. В результате СССР в германском экспорте передвинулся с 11-го места в 1930 г. на 4-е место в 1931 г. В том же 1931 г. возникла проблема о переселении в Германию немцев, живших в разных регионах СССР, согласно одному из пунктов заключенного соглашения»[683].

Однако кредитование со стороны иностранных государств не могло решить всех проблем. Нужны были не только финансирование, но и новейшее оборудование для предприятий. Как указывал позднее Орджоникидзе: «Мы покупали у американцев, у немцев, у французов, у англичан самые усовершенствованные машины, самые последние достижения мировой техники и этим вооружали свои предприятия»[684]. Необходим был и более жесткий контроль над предприятиями.

В апреле 1931 года Орджоникидзе посетил Сталинградский тракторный завод, который работал в этот период с перебоями. Проблема не замалчивалась. «Еще годом ранее, 17 июня 1930 года, досрочно, завод выпустил первый трактор СТЗ-1, но впоследствии организовать стабильный выпуск продукции не удавалось. В июне 1930 года завод выпустил всего 2 трактора, в июле — 5, в августе — 15, сентябре — 14, а всего до конца года — 1002. Не способствовали решению проблемы перетасовки в руководстве завода. В октябре 1930 года был снят с должности директора ранее награжденный орденом Ленина В. И. Иванов. Новый директор Мозглов, бывший заместитель директора АМО, продержался на должности до января 1931 года, когда его сменил „ленинградец“ Грачев. Уже 15 января 1931 года Политбюро постановило поручить Орджоникидзе проследить за тем, чтобы заказы по всем заявкам Сталинградского тракторного завода были сданы и выполнены в срок. Заявки завода имели первоочередной характер. Сталинградский завод также обеспечивался товарами народного потребления, 15 марта были выделены средства на постройку домов для рабочих: „Направить для снабжения рабочих Сталинградского тракторного завода 10 тыс. пар обуви, 8 тыс. комплектов спецодежды, 2 тыс. костюмов, 10 тыс. комплектов белья… Обязать Сталинградстрой и городские организации форсировать окончание постройки 16 домов“»[685].

Однако всего этого оказалось недостаточно. Сказывалось среди прочего преобладание на предприятии малоквалифицированной рабочей силы. Значительную часть рабочих составляли комсомольцы, не имевшие необходимых навыков. Их работа и быт были организованы также чрезвычайно плохо. Многочисленные срывы происходили из-за поставщиков. В середине апреля 1931 года газета «Правда» констатировала: «На Сталинградском тракторном неблагополучно»[686]. Поэтому Серго отправился в Сталинград. По приезде на завод Орджоникидзе в течение двух дней проверял работу цехов. Затем он посетил рабочую столовую с ее скверным по качеству супом, который рабочие ели сломанными ложками, причем своими, так как в заводских столовых приборов просто не было, не лучшими были и жилищные условия. Эти вопросы, наряду с производственными, и решал Серго на месте. Полную неразбериху на заводе, связанную с работой руководства завода, Орджоникидзе оценил образно: «Вы барахтаетесь, как недорезанная курица!»

Историк В. А. Сахаров указывал: «Сохранился блокнот с его записями, сделанными 24–25 апреля. Все, о чем говорилось ранее, действительно мешало работе. Имелись недостатки в снабжении, ошибки в проекте завода; кроме того, поставки часто были некомплектными. Но главная причина неудовлетворительной работы завода состояла в другом: в слабом руководстве». «Командный состав, — суммирует Орджоникидзе свои наблюдения, — не руководит, а является свидетелем»; «нет проработки технологического процесса», — подчеркивает он. Руководители завода объясняют брак плохим качеством поставляемого металла. Орджоникидзе пишет по этому поводу: «Я решительно отвергаю». Удручающее впечатление на него произвело состояние техники. «Сергеев — замглавмеханика, имеет 6000 поломок при наличии 3000 станков. 11 760 дней „прогулов“ станков»[687].

Сразу же по возвращении в Москву Серго издает ряд приказов ВСНХ об изменении условий труда на заводе (о ликвидации уравниловки, внедрении сдельщины, укреплении дисциплины и хозрасчета), о повышении зарплаты, особенно в горячих цехах, а также о снабжении СТЗ металлом, другими материалами, об организации метизных заводов. По требованию Орджоникидзе Политбюро назначило спецкомиссию для проверки социальных условий рабочих. Были также улучшены жилищные условия, питание рабочих, их культурный досуг.

Новым директором завода с мая 1931 года стал начальник Всесоюзного автотракторного объединения М. С. Михайлов-Иванов, которого Орджоникидзе знал с 1917 года как делегата VI съезда РСДРП(б), а потом как работника ВСНХ. Ему было поручено обеспечить выпуск 100 тракторов в сутки, что спустя некоторое время удалось достичь. В июле 1931 года было выпущено 1164, в августе — 1865, в сентябре — 2151 трактора. 24 сентября 1931 года было выполнено решение о выпуске 100 тракторов за сутки. Михайлов-Иванов, заболевший брюшным тифом, умер через три дня — 27 сентября. 1 октября 1931 года, в день его похорон у Кремлевской стены на Красной площади, страна отмечала пуск первого в СССР автосборочного конвейера завода АМО в Москве (ныне автомобильный завод им. Лихачёва) и Харьковского тракторного, строившихся под его руководством.

Командировка Орджоникидзе на СТЗ оказалась результативной: «Через полмесяца завод стал работать увереннее. Изо дня в день повышались темпы. В начале 1933 года проектная мощность завода — 144 трактора в день — была перекрыта»[688].

Важным направлением работы Орджоникидзе осенью 1931 года было налаживание работы металлургических предприятий, в том числе внедрение на них современных блюмингов. Ключевую роль в этом процессе играл Ижорский завод. «В совершенствовании производств и в освоении новых г. Ленинград находился в авангарде. К числу новых достижений можно отнести освоение блюмингов. Всего в мире было построено 12 прокатных станов. В ноябре 1930 года на Ижорском заводе был заложен тринадцатый и первый блюминг в Советской России. Мощность, по тем временам, можно назвать гигантской, так как была рассчитана на 1 млн тонн проката в год. За год блюминг был построен и введен в эксплуатацию на заводе им. Томского. Ижорский завод, построив первый блюминг, заложил фундамент крупного машиностроения в СССР»[689]. 27 апреля 1931 года на блюминге была получена первая продукция. В дельнейшем, совершенствуя производство и используя отечественное сырье, инженеры и рабочие добились качественного превосходства советских блюмингов над германскими и американскими аналогами. Орджоникидзе в статье в «Правде» дал высокую оценку труду ленинградцев: «Производство на Ижорском заводе мощного блюминга в короткий срок является блестящим доказательством, что может при желании дать русская техническая мысль».

Также он отметил большой вклад в создание первого отечественного блюминга инженеров Неймаера, Тихомирова, Зиле и Тиле, ранее арестованных как вредители ОГПУ[690]. Этот опыт привлечения специалистов, ранее считавшихся вредителями, к строительству советской промышленности Орджоникидзе считал позитивным, о чем информировал Сталина. В частности, это должно было решить проблему нехватки квалифицированных кадров.

Однако вернемся к Ижорскому заводу. Орджоникидзе и впоследствии будет уделять указанному заводу самое пристальное внимание. Так, 15 октября 1931 года Политбюро после докладов Орджоникидзе и Микояна «О снабжении Ижорского завода» приняло предложение Орджоникидзе об отнесении завода к особому списку по снабжению[691]. Ижорский блюминг означал прорыв в важнейшей отрасли, и организовал его Орджоникидзе.

Признал роль Серго в налаживании производства отечественного блюминга в 1931 году и Сталин. 23 мая он отправил шифрограмму Серго в Мухалатку, где тогда находился на отдыхе Орджоникидзе. В ней Сталин написал о выполнении просьбы Орджоникидзе об освобождении и возврате на прежнюю работу, Сулинский металлургический завод, специалиста по домнам Венеля. Также Сталин дал в письме высокую оценку статье Орджоникидзе о блюминге, опубликованной в «Правде» 23 мая. Проинформировал он Серго и о том, что Пятаков уехал в Германию, а Центральный аэрогидродинамический институт (ЦАГИ) передали ВСНХ[692]. Передача института ведомству Серго не выглядит случайным, это был последовательный процесс. Всесоюзное объединение авиапромышленности (ВАО) вновь, как ранее в 1920-х годах, в 1931 году было подчинено ВСНХ. Позднее, «29 декабря 1931 г. ВАО ВСНХ преобразуется в Главное управление авиационной промышленности (ГУАП) при ВСНХ с двумя трестами — Самолетостроительным (Ф. С. Малахов — начальник, И. М. Косткин — зам. начальника) и Моторостроительным»[693].

1 июня Сталин отправил еще одну шифрограмму Орджоникидзе. В ней он информировал Серго о немедленном начале строительства Криворожского металлургического завода с тем, чтобы пустить его в конце года, в крайнем случае в начале 1933 года, и интересовался его здоровьем[694]. Работа требовала возвращения. В июне Серго вышел из отпуска.

22–23 июня Орджоникидзе участвует в работе совещания хозяйственников при ЦК ВКП(б). Именно на этом совещании 23 июня Сталин сформулировал свои знаменитые шесть новых условий развития промышленности:

1) организованно набирать рабочую силу в порядке договоров с колхозами, механизировать труд;

2) ликвидировать текучесть рабочей силы, уничтожить уравниловку, правильно организовать зарплату, улучшить бытовые условия рабочих;

3) ликвидировать обезличку[695], улучшить организацию труда, правильно расставить силы на предприятии;

4) добиться того, чтобы у рабочего класса СССР была своя собственная производственно-техническая интеллигенция;

5) изменить отношение к инженерно-техническим силам старой школы, проявлять к ним больше внимания и заботы, смелее привлекать их к работе;

6) внедрять и укреплять хозрасчет, поднять внутрипромышленное накопление[696].

23 июля на Всесоюзном совещании втузов ВСНХ СССР, исходя из перечисленных сталинских шести условий, Орджоникидзе указывал на факт «колоссального недостатка» кадров, слабую подготовку выпускников втузов и необходимость уже в текущем году подготовить большое количество инженерно-технических специалистов, причем подготовить так, «чтобы они знали, за что берутся, а не просто, чтобы они что-то где-то окончили»[697]. Это была его последовательная позиция и в дальнейшем. Здесь уместно упомянуть его вопрос к преподавателям во время приема руководителей и профессоров Ленинградского индустриального института: «„А правда ли, что вы, профессора, стесняетесь как следует проверять знания студентов, делаете им поблажки за их пролетарское происхождение?“ Последовал ответ: „Да, доля правды в этом есть“. Нарком показал им диаграммы работы металлургических заводов. Одни заводы сильно лихорадило, другие работали ровнее. Техника одна, а люди, кадры везде разные, объяснял Григорий Константинович. Нам нужны не всякие, а хорошие специалисты, пояснил он свою мысль; поэтому от студентов надо требовать глубоких, а не поверхностных знаний. Прощаясь, он напутствовал: „Главное — борьба за высокое качество подготовки“»[698].

В августе 1931 года Орджоникидзе тревожило общее состояние советской промышленности. В шифрограмме от 11 августа Сталину он отметил некоторое снижение темпов промышленного производства в СССР. По сравнению с июнем, особенно в машиностроении, показатели уменьшились на 2,25 %, хотя они были все же выше аналогичных за июль 1930 года на 30 %[699]. Особенно тревожной была ситуация на одном из ключевых предприятий страны — Челябинском тракторном заводе.

При этом Орджоникидзе, возможно, связывал это с недостаточным обеспечением ВСНХ материальными ресурсами со стороны Госплана (Куйбышев) и правительства (Молотов). Орджоникидзе критиковал Куйбышева достаточно жестко. Об этом отчасти свидетельствует письмо Сталина к Кагановичу от 17 августа 1931 года: «Тяжелое впечатление производит записка т. Куйбышева и вообще все его поведение. Похоже, что убегает от работы. С другой стороны, все еще плохо ведет себя т. Орд[жоники]дзе. Последний, видимо, не отдает себе отчета в том, [что] его поведение (с заострением против тт. Молотова, Куйбышева) ведет объективно к подтачиванию нашей руководящей группы, исторически сложившейся в борьбе со всеми видами оппортунизма, — создает опасность ее разрушения. Неужели он не понимает, что на этом пути он не найдет никакой поддержки с нашей стороны? Что за бессмыслица!»[700] Отметим, что Молотова Орджоникидзе прямо называл негодяем. Резкость Серго была общеизвестна. Отстаивая интересы своего ведомства, Орджоникидзе мог быть «очень решительным». «Тот же Точинский вспоминал, как на одном из заседаний СНК СССР Орджоникидзе „со всей силой своей напористости“ обрушился на Я. Рудзутака, критиковавшего наркомат по одному из вопросов. „Когда председательствующий Молотов попробовал его остановить… чтобы он смягчил свое выступление, товарищ Серго не вытерпел, ударил кулаком по столу и заявил в таком духе: с каких это пор члену Политбюро не дают говорить на заседании о том, что он должен сказать“»[701].

Августовская критика Серго со стороны Сталина была вызвана его конфликтом с Молотовым и Куйбышевым. Сталин отмечал и другие моменты, в том числе нарушение Орджоникидзе решения Политбюро об экономии валютных запасов при увеличении заказов на чугунные трубы.

«ВСНХ нажимает на государственную кассу (т. е. на государство, т. е. на рабочий класс), заставляя рабочий класс расплачиваться своими валютными ресурсами за неспособность, косность, бюрократизм аппарата ВСНХ… Потому-то и думаю, что нельзя идти ни на какие поблажки людям (и учреждениям), пытающимся растранжирить валютные ресурсы рабочего класса ради спокойствия работников своего аппарата»[702]. Можно согласиться с Б. М. Шпотовым, что «позицию Сталина характеризовали отнюдь не абстрактный принцип „цель оправдывает средства“ и не щедрость за государственный счет, а самые жесткие требования по экономии валюты и получению кредитов»[703]. Как раз в конце августа 1931 года ввиду валютных затруднений и неприемлемых условий кредитов в Америке Сталин принял решение о переносе заказов в Европу или на советские заводы, не делая исключения даже для самых важных объектов, в том числе Нижегородского автозавода[704].

Орджоникидзе воспринимал критику в свой адрес и своего ведомства болезненно. Г. М. Иванова, ссылаясь на бывшего сотрудника экономического управления ОГПУ М. П. Шрейдера, в своей книге о ГУЛАГе указывала: «В среде чекистов из уст в уста передавался такой эпизод. Как-то на заседании ЦК Сталин упрекнул Орджоникидзе в том, что у него плохо идут дела на некоторых важных стройках, поставив в пример положение на стройках, осуществлявшихся силами заключенных. „Пусть Ягода отдаст мне тех замечательных инженеров, которые руководят строительством объектов, подведомственных ОГПУ, — сказал якобы Серго, — тогда мои стройки будут не хуже, а лучше, чем у него“»[705]. Поэтому неслучайной выглядит его практика запросов на освобождение арестованных лиц. Так, 26 августа 1931 года ВСНХ СССР, согласно более ранней резолюции Орджоникидзе, адресовал в ОГПУ Л. Г. Миронову письмо об использовании 94 арестованных специалистов в ленинградской промышленности. На этом он не остановился. «28 августа 1931 г. Председатель ВСНХ Орджоникидзе направил в ЦК ВКП(б) служебную записку следующего содержания: „В проектных и конструкторских бюро местных органов ГПУ (Баку, Ростов, Ленинград, Харьков, Новосибирск, Москва и т. д.) работают арестованные инженеры. Такое их использование нецелесообразно. Значительное их количество надо освободить, за исключением наиболее злостных вредителей, а конструкторские бюро передать промышленности“»[706]. Однако на эти обращения последовал отказ с мотивировкой, что передача указанных лиц приведет к срыву ведущихся ими исследований и работ. Продолжал Орджоникидзе в эти дни и борьбу за передачу в ВСНХ различных конструкторских организаций (ЦАГИ дело не ограничилось). 30 августа Политбюро рассмотрело по предложению Орджоникидзе и И. А. Акулова[707] вопрос «О конструкторских бюро». Однако решение было отложено. 14 сентября Сталин сообщил в письме Кагановичу, что считает преждевременной передачу конструкторских бюро ОГПУ в ведение ВСНХ. После телеграммы Сталина 20 сентября 1931 года Политбюро постановило оставить конструкторские бюро при ОГПУ. При этом Политбюро приняло предложение Акулова и Орджоникидзе об освобождении некоторой части инженеров для работы в ВСНХ по списку, согласованному Акуловым и Орджоникидзе[708]. Это не единственный пример освобождения с подачи Орджоникидзе ранее арестованных лиц с целью решения производственных задач. Речь шла не только об освобождении арестованных инженеров. «В личном фонде Орджоникидзе хранится его совместное с Ягодой письмо от 10 сентября 1931 г. в ЦКК ВКП(б) с просьбой восстановить в партии работников ГПУ Азербайджанской ССР Мороза, Горбаченко, Назарова, Зака, Диширдымова, Матвеева, Жукова. В 1929 г. названные лица допустили незаконные расстрелы, были арестованы и заключены в лагеря. Я. М. Мороз, будучи заключенным, возглавлял геологическую экспедицию ОГПУ на Ухте и Печоре. Эта экспедиция развернулась в Ухтинско-Печорский лагерь, возглавленный Морозом же. Говорилось о том, что лагерь ведет интенсивную разведку на нефть и разведочно-эксплуатационные работы на радиоактивную воду в районе Ижмы. Свое преступление эти лица якобы осознали, за активную работу были освобождены из заключения, восстановлены в ОГПУ и теперь ходатайствуют о восстановлении в партии»[709]. Укажем еще на один момент: между ОГПУ и ВСНХ, а позднее Наркоматом тяжелой промышленности имели место как сотрудничество, так и прямая конкуренция.

Очевидно, что у Орджоникидзе имелась определенная обида на Сталина за его августовские упреки. Однако преувеличивать все же не стоит, тем более что Сталин не отрицал его достижений. 8 сентября 1931 года было принято Постановление Президиума Центрального Исполнительного Комитета о переименовании города Владикавказа в город Орджоникидзе за подписью М. И. Калинина и Енукидзе.

Приведем также письмо Сталина в ответ на письмо Орджоникидзе от 9 сентября: «Ты ошибаешься, полагая, что у меня есть основание или желание быть недовольным работой ВСНХ, в частности твоей работой. Я несколько раз говорил на ПБ и могу повторить, если это потребуется, что работа ВСНХ улучшилась во много раз, а его председатель превзошел любого из прежних председателей. Стало быть, вопрос о недовольстве работой ВСНХ для меня исключен. Это, конечно, не значит, что я не буду добиваться того, чтобы ВСНХ работал еще лучше… Разговоры о том, что тебя хотят снять с поста пред. ВСНХ, подготавливать снятие и т. п., до того неосновательны и дики, что не стоит их опровергать. Такие разговоры просто недостойны тебя. Во-первых — за что снять? Во-вторых, откуда ты взял, что у меня не хватит мужества поставить вопрос о снятии прямо и открыто, коль скоро этого потребуют интересы партии? …Насчет Молотова я не согласен с тобой. Если он травит ВСНХ или тебя, поставь вопрос в ПБ. Ты хорошо знаешь, что ПБ не даст травить тебя ни ВСНХ, ни Молотову, ни кому-то ни было. Во всяком случае, ты не менее виновен перед Молотовым, чем он перед тобой. Ты его назвал негодяем, что не может быть терпимо в товарищеской среде. Ты игнорируешь его, СНК, СТО. Ты видишь ЦК, но не замечаешь СНК, СТО, Молотова. Почему, на каких основаниях? …Изолировать Молотова и расстроить сложившуюся руководящую большевистскую верхушку… — нет, я на это „дело“ не пойду, как бы ты ни обижался и какими бы ни были мы друзьями. Конечно, у Молотова есть недостатки, и они мне известны. Но у кого нет недостатков? Все мы богаты недостатками. Надо работать и бороться вместе, — работы хватит на всех. Надо уважать друг друга и считаться с друг другом. Не только требовать, чтобы уважали нас, но и самим уважать других. Я говорю о членах нашей руководящей верхушки, которая сложилась не случайно и которая должна оставаться единой и нераздельной. Тогда все пойдет хорошо. Пока все. Твой И. Сталин»[710].

Проблемы действительно были, ввод многих ключевых предприятий шел со скрипом, с нарушением ранее намеченных сроков. Валютные вливания часто оказывались неэффективны. Не всегда срабатывали и заимствованные иностранные технологии. Контроль строительства из Москвы мало помогал в этой ситуации.

Характерной в этом отношении была ситуация со строительством Нижегородского автозавода, который строили ряд советских организаций и две американские компании — «Форд Мотор» и «Остин». Первоначально завод планировалось построить к августу 1931 года, затем срок был продлен на три месяца, так как американские темпы строительства были заменены «нижегородскими». В ходе строительства выявилась целая череда проблем: от отсутствия необходимых материалов до недостаточного количества и низкого качества соцобьектов и, как следствие, возник недостаток рабочей силы[711].

Поэтому в сентябре 1931 года состоялась первая поездка Орджоникидзе на строительную площадку автозавода: до планового пуска завода оставалось два месяца, а многое не было еще сделано. Как обычно, он инспектировал и строящиеся здания, и вспомогательные объекты (водозаборные сооружения, ТЭЦ), и сооружаемый комплекс жилых зданий для рабочих[712]. Вечером Серго выступил в клубе завода с мотивированным призывом решить эту задачу в срок (на улице ливень): «Товарищи, вам осталось до пуска завода два месяца. Выбирайте, что вы хотите: славу перед всем Советским Союзом или позор? Пустите завод в срок — слава вам будет! Не пустите — позор будет. Ну, товарищи, что хотите — выбирайте. Нелегко, товарищи, вам славу будет взять. Большой дождик начался. Но я уверен, что большевики на то и большевики, чтобы взять победу во что бы то ни стало»[713]. Данная речь позднее была опубликована по сокращенной стенографической записи. Поэтому есть несколько ее вариантов, в том числе в воспоминаниях С. Д. Шнапира, который справедливо отметил, что официальная публикация не отражает полностью содержания и посыла речи Серго, ее воздействия на слушателей[714]. Отметим и еще один возможный эпизод данной командировки Орджоникидзе (четкой датировки нет). Согласно воспоминаниям И. С. Козловского, ему «пришлось однажды петь в Нижнем Новгороде перед партийными чинами; был там как будто Куйбышев, может быть, и Орджоникидзе. И по тому, какие подавали реплики, что просили „на бис“, можно было судить об их уровне. — Однажды сидим за столом, — сказал И. С., — и Орджоникидзе говорит: „Спойте Юродивого“; в этом он весь раскрылся»[715].

Сложной в этот период была ситуация и на военных предприятиях. «Необходимо отметить, что ленинградские заводы в начале 30-х гг. были перегружены военными заказами, и постановлением Комиссии Обороны СНК СССР было принято решение о рассредоточении оборонного производства. Руководство Ленинграда в короткие сроки вынуждено было организовать передачу основного оборудования, документации и перевод квалифицированных работников с заводов „Большевик“, „Красный Путиловец“, „Арсенал“ в города: Сталинград, Новое Сормово, Пермь, Мытищи. В период с 1 ноября 1931 г. по 1 августа 1932 г. Ленинград должен был направить 100 инженерно-технических работников и 1500 рабочих высокой квалификации с заводов „Большевик“, „Красный Путиловец“ и „Арсенал“ в Сталинград; 60 инженеров и 104 900 рабочих с заводов „Арсенал“ и „Красный Путиловец“ в Новое Сормово. Постановление возлагало персональную ответственность на Г. К. Орджоникидзе и С. М. Кирова за перевод работников в точно установленные сроки»[716].

Занятость Орджоникидзе требовала кадрового усиления ВСНХ. 30 сентября 1931 года Орджоникидзе сообщил в шифротелеграмме Сталину, что переговорил с М. С. Рухимовичем и он готов идти к нему замом в ВСНХ[717]. На тот момент Рухимович был наркомом путей сообщений, но ранее уже работал заместителем председателя ВСНХ при Куйбышеве. Однако, несмотря на давнее знакомство Рухимовича и с Орджоникидзе, и со Сталиным, он в конечном итоге получил назначение на пост управляющего трестом «Кузбассуголь», что соответствовало его более ранней работе по управлению всей угольной промышленностью Донбасса. При этом данное назначение состоялось после многочисленных кадровых перестановок. Решением Политбюро от 10 октября было принято предложение президиума ВСНХ СССР об утверждении Я. К. Абрамова управляющим объединением «Кузбассуголь»[718]. 15 октября во изменение решения Политбюро от 10 октября в присутствии Серго было решено утвердить Абрамова уже председателем объединения «Уралуголь», освободив Финкельштейна от этой должности. И только уже после этих решений Рухимович возглавил «Кузбассуголь».

Такое длительное обсуждение назначения Рухимовича, помимо обычной советской практики назначений, было, вероятно, связано с обсуждением в указанный период будущего ВСНХ, в том числе возможной его ликвидации. Сам Орджоникидзе резко возражал против этого. В записке Куйбышеву от 11 октября он писал: «Я слыхал об этих разговорчиках, но лично я думаю, что это неправильно. Отдельные отрасли промышленности настолько тесно связаны между собой, что их непосредственное вхождение в СТО изрядно должно затруднить и запутать положение. Я решительно против»[719].

Григорий Константинович по-прежнему был плотно занят в Политбюро. 1 ноября Орджоникидзе был задействован в решении различных кадровых задач, в рассмотрении вопроса о редкоземельных металлах, в обсуждении сумм заказов на импортное оборудование в четвертом квартале, в формировании комиссии по приемке Кузнецкого завода[720]. 5 ноября Орджоникидзе участвовал в обсуждении вопросов о золотой промышленности, экспорте шламов, строительстве Алма-Алыкского (Алмалыкского) медеплавильного комбината[721]. 10 ноября Серго принял участие в обсуждении вопроса о каучуке и его производстве, о черной металлургии[722]. Не меньшая нагрузка была у Орджоникидзе и в другие дни. Это сопровождалось напряженной работой в подведомственных ему органах.

Во второй половине ноября Орджоникидзе уходит в отпуск, который был ему предоставлен решением Политбюро с 17 ноября на полтора месяца[723]. Однако полностью воспользоваться им Орджоникидзе не захотел. Ворошилов 13 декабря писал ему: «Здравствуй, дорогой Серго! Знаю уже, что 15-го ты будешь моим гостем, тем не менее пользуюсь случаем черкнуть тебе пару слов. Не слишком ли ты торопился в Москву? Боюсь, что текущая работа тебя захватит сразу же по приезде и ты так и не отдохнешь, как следовало бы…»[724] В этом же письме Климент Ефремович указывал: «Я решил 16/XII выехать в Нальчик поохотиться и к 25/XII тоже в Москву. Я уже себя чувствую не худо, за исключением болей в руках… Ну, пока всех благ. Жду 15 к обеду. Крепко обнимаю. М. б., поедем в Нальчик на пяток дней, на охоту? Приедешь, договоримся. Будь здоров. Твой Клим»[725].

Почему Орджоникидзе не полностью использовал отпуск? Прежде всего это было связано с намеченной сначала реорганизацией, а затем и упразднением ВСНХ. Инициатива подобной реформы исходила от Молотова, но ее поддержал и Сталин. В сентябре этого не произошло, но спустя 100 дней все же состоялось. О. В. Хлевнюк справедливо отмечает: «Председатель СНК СССР Молотов, тесно связанный со своим заместителем, председателем Госплана Куйбышевым, находился в напряженных отношениях с председателем ВСНХ (затем наркомом тяжелой промышленности СССР) Орджоникидзе. Их конфликты определялись во многом проблемами распределения капитальных вложений. Каганович, друживший с Орджоникидзе, также сталкивался с Молотовым по ведомственным вопросам (особенно после назначения на пост наркома путей сообщения). Не исключено также, что на определенном этапе они соперничали как ближайшие соратники Сталина. С другой стороны, отношения Кагановича с Куйбышевым и Ворошиловым, судя по всему, были достаточно дружескими»[726]. Таким образом, имело место и пересечение ведомственных интересов советских госучреждений, и личное противостояние Молотова и Орджоникидзе. Это следует учитывать в том числе и при оценке характеристик Серго, которые ему впоследствии давал Молотов. Отметим, что это признавал в более поздний период даже такой ангажированный исследователь, как А. В. Антонов-Овсеенко: «Лишенный интеллекта и проницательности — эти качества с лихвой заменял лакейский нюх, — Вячеслав Молотов давно уловил перемену в отношении Хозяина к наркому. Будучи формально главой правительства, Молотов постоянно урезал необходимые для развития тяжелой индустрии материалы, оборудование, капитальные вложения, сокращал валютный фонд. Серго жаловался генсеку, писал официальные докладные: „Молотов гробит все хорошие начинания, все прогрессивное — только из враждебных чувств ко мне…“»[727]

В конце 1931 года Сталин все-таки поддержал Молотова, а не Орджоникидзе, хотя тремя месяцами ранее и писал Серго, что лично к нему нет претензий. Вновь им указывалось на допущенные ошибки и неэффективность ведомства. В записке от 10 декабря на имя председателя Совнаркома СССР Молотова Сталин отметил перерасход валюты руководством ВСНХ: «Мы не можем больше покрывать издержки бюрократизма хознаркоматов за счет валютной кассы государства. Пора перевести президиум ВСНХ с рельс „законодательства“ и деклараций на рельсы проверки исполнения решений Центра и договоров между объединениями. Без этого мы вынуждены будем допустить колоссальные перерасходы валюты по линии ВЭО, потом по линии ВАТО, а потом — по всем линиям. Если согласен, давай поставим вопрос в ПБ». На сталинской записке имеется резолюция Молотова: «Целиком согласен». Очевиден и другой мотив реформирования ВСНХ. Этот орган стал чрезмерно громоздким даже с учетом кратного увеличения числа заводов и фабрик. Управление всей промышленностью становилось малоэффективным.

В результате по предложению Сталина Политбюро приняло решение о реорганизации ВСНХ и создании на его основе трех наркоматов: тяжелой, легкой и лесной промышленности. При этом данное решение Политбюро рассматривало как предварительное[728]. Сразу отметим, что оно было временно отложено, так как требовалось личное согласование с Орджоникидзе.

23 декабря на заседании Политбюро в присутствии Серго состоялось обсуждение предложения о ликвидации ВСНХ. Как и следовало ожидать, Орджоникидзе выступил резко против. Он посчитал данное решение Политбюро следствием продавливания мнения Молотова и даже подал в отставку. Однако заявление об отставке не было принято. Для рассмотрения заявления Орджоникидзе о его взаимоотношениях с Молотовым было решено назначить специальное заседание Политбюро[729], при этом была сформирована специальная комиссия в составе Сталина, Молотова, Орджоникидзе и Кагановича. В конечном итоге Орджоникидзе все же согласился на пост наркома тяжелой промышленности, очевидно, добившись для себя в руководстве данным учреждением почти прежних полномочий и самостоятельности. Конфликт был временно погашен.

1 января 1932 года Орджоникидзе выступил на торжественном заседании, посвященном десятилетию газеты «За индустриализацию». Оно проходило в Колонном зале Дома Союзов[730]. В своем выступлении он еще в качестве председателя ВСНХ отметил стоящие перед промышленностью грандиозные задачи на год: выпуск чугуна должен был вырасти с 5 до 9 млн тонн, производство угля — с 56 до 90 млн тонн[731]. Даже перед уходом с должности Орджоникидзе давал импульс ускоренному росту производства.

5 января 1932 года решением ЦИК и Совнаркома вместо ВСНХ были созданы три новых наркомата: тяжелой промышленности во главе с Орджоникидзе, легкой и лесной промышленности, которые возглавили И. Е. Любимов и С. С. Лобов соответственно.

На январских заседаниях 1932 года Политбюро вновь подтверждает ключевую позицию Орджоникидзе в организации промышленного строительства. В частности, об этом свидетельствует прокол Политбюро от 14–16 января, где зафиксировано обсуждение вопроса о состоянии дел на Челябтракторстрое. В результате была образована специальная комиссия в составе Орджоникидзе (председатель), Сталина, Молотова, Ворошилова, Кагановича, Дьяконова, Ловина, Ильичева и Розенгольца, которой в пятидневный срок поручалось разрешить все проблемы Челябстроя и Челябинского тракторного завода.

Орджоникидзе брал на себя ответственность не только в этом случае. Порой ему приходилось буквально продавливать необходимые решения. Характерен пример с пуском домны на Магнитогорском заводе. Хайвен, представитель американской фирмы, с которой был заключен договор о проектировании Магнитогорского металлургического комбината, считал, что с пуском первой домны нет необходимости торопиться, так как это представляет определенный риск. По его мнению, запустить домну легче летом, а не зимой. Однако подобная точка зрения учитывала только местные условия, но не брала в расчет острую потребность предприятий страны в металле Магнитки, и чем раньше, тем лучше. Один из первых руководителей Магнитостроя Я. С. Гугель вспоминал: «Выручил тов. Серго. После того как я подробно его информировал по телеграфу и телефону, он дал согласие и разрешение на пуск домны»[732]. Это был все же рискованный шаг, пуск чуть было не сорвался. Задувку первой домны назначили на 29 января при 30 градусах мороза, который спровоцировал аварию водопровода. Запуск был перенесен на не менее морозное утро 31 января. На этот раз, тоже не без происшествий, запуск состоялся. Американцы в задувке домны не участвовали. Участники пуска телеграфировали в Москву: «Молния. Москва, XVII партконференции[733]. Товарищу Сталину, товарищу Орджоникидзе. Первого февраля в 9:30 вечера получен первый чугун магнитогорской домны № 1. Домна работает нормально. Обслуживающие механизмы работают исправно»[734]. На 58-й день после задувки — 28 марта — магнитогорская домна № 1 выплавила 1037 тонн литейного чугуна, превысив свою проектную мощность. Страна получила металл раньше установленных американцами сроков на полгода.

Хотя, справедливости ради, стоит отметить, что завод в целом будет пущен все же летом 1932 года, а достроен окончательно в 1934 году. Ранее «все внимание было направлено на строительство и пуск домен в ущерб сопутствующим производствам и службам. В итоге комбинат, выплавлявший чугун, долгое время не мог его перерабатывать в сталь, а сталь перерабатывать в прокат, из-за чего первая очередь работала в половину мощности. Но в 1934 году все остальные цеха комбината были пущены, и работа пошла полным ходом. Итог — резкий рост выплавки чугуна в 1934 году»[735].

30 января — 4 февраля Орджоникидзе участвует в работе XVII конференции ВКП(б), где были сформулированы первые директивы на второй пятилетний план, который должен был закончиться в 1937 году. В докладах Молотова и Куйбышева (последний сменил на посту председателя Госплана сторонника научного планирования Г. М. Кржижановского), а также в резолюции о пятилетнем плане говорилось, что к этому времени производство электроэнергии следует довести до 100 млрд кВт·ч, угля — до 250 млн т, чугуна — до 22 млн т, нефти — до 80–90 млн т, зерна — до 130 млн т. Советская экономика должна была за несколько лет одним рывком достигнуть уровня ведущих западных стран.

Выступал на конференции и Орджоникидзе. При подготовке своего доклада он использовал большое количество информации, изучал как отдельно подобранные материалы, например о работе торфяной промышленности[736], так и различные сводки[737]. Также он использовал периодические издания СССР и зарубежья, например журнал «Социалистический вестник», издание РСДРП, основанное Ю. О. Мартовым. В нем он внимательно изучил три статьи 1931–1932 годов А. Югова о советской экономике[738].

В докладе Орджоникидзе отметил достигнутые успехи в промышленности к 1932 году, в том числе крупнейшие объекты, введенные в 1931 году и январе 1932 года:

Нижегородский автомобильный завод — 140 тыс. машин;

Харьковский тракторный завод — 50 тыс. машин;

Московский автомобильный завод — 30 тыс. машин;

Первая очередь Уральского завода тяжелого машиностроения;

Саратовский завод комбайнов — 20 тыс. комбайнов;

Завод фрезерных станков в Н. Новгороде — 12,5 тыс. станков;

Завод револьверных станков в Москве — 6 тыс. станков в год;

Инструментальные заводы «Калибр» и «Фрезер» в Москве;

Уральский медеплавильный завод — 20 тыс. тонн меди в год;

Хибинские апатиты

и другие.

Дополнительно он отметил, что за год введены 79 угольных шахт, объем производства которых 28 млн тонн[739].

При этом, помимо количественных показателей, он обратил внимание на качественные характеристики. Как пример Орджоникидзе привел снижение заводской себестоимости сталинградских тракторов. В 1930 году она составляла 7173 руб., в декабре 1931 году — 3157 руб., что было близко к проектной себестоимости в 2700 руб.[740] Все это было достигнуто в 1931 году, как справедливо указал в своем докладе Орджоникидзе. Отметим, что доклад Орджоникидзе фиксировал не только достижения, но и недостатки экономики СССР.

Рост показателей советской промышленности сопровождался рядом негативных явлений. Одним из крупнейших проектов первых пятилеток являлся, как уже отмечалось, Урало-Кузнецкий территориальный комплекс — угольно-металлургическая база страны. Также реализовывались многие другие проекты, связанные с продвижением промышленности на восток СССР. В связи с такой географией индустриализации существенно возросло применение принудительного труда. Отчасти это было вызвано и общим дефицитом рабочей силы в 1932 году. На ряде производств наметился массовый отток рабочих из-за плохого снабжения в условиях голодного 1932 года и тяжелых условий труда. Поэтому руководство страны пыталось решить эту проблему более массовым применением труда заключенных, чье снабжение и обеспечение осуществлялось по остаточному принципу.

Однако не все было гладко и по отношению к вольнонаемным рабочим. Если рабочие обеспечивались продовольствием по нормативам, то находившаяся на их его иждивении семьи обеспечивались по своеобразной «процентовке». Особенно это сказалось как раз в 1932 году, когда обеспечение рабочих резко ухудшилось в связи с голодом 1932–1933 годов и явным недостатком продовольствия в городах. Здесь можно привести данные из письма сотрудника жилстроя Макеевки Шмидта на имя Орджоникидзе от 18 февраля 1932 года. В письме он указывал на ухудшение обеспечения продовольствием рабочих и их семей, что привело в Макеевке к ряду эксцессов: в конце января состоялись две демонстрации детей школьного возраста примерно по 200 человек с участием взрослых женщин, которые ходили к горсовету с требованием хлеба. С ними разговаривал председатель горсовета Зинченко. Однако этим дело не ограничилось, демонстранты отправились в отдел милиции с требованием, чтобы их арестовали. Они мотивировали это тем, что арестованных кормят хлебом, а их нет. Также в январе произошли разгромы передвижных лавок, фур с хлебом и два случая изъятия хлеба из пекарен, после чего хлеб раздали по одному килограмму на человека. Отчасти эти эксцессы были вызваны жесткими мерами местного начальства по перераспределению продовольствия в условиях его дефицита. Были введены нормы по продовольственному обеспечению семей рабочих: для шахтеров коэффицент — 1,1, для других специальностей — 0,5, для строителей — 0,2. Это обозначало, что у 10 рабочих-строителей продовольствием обеспечивались только два члена их семей, то есть многие члены рабочих семей были сняты с учета, а купить хлеб было негде. При этом в Макеевке существовала еще практика снятия со снабжения семей погибших шахтеров и семей рабочих, которые были перераспределены ВСНХ на шахты в Караганду. Тяжелое положение с продовольственным обеспечением вызвало большой отток строительных рабочих, в меньшей степени рабочих других специальностей[741].

Подобное (недостаток снабжения продовольствием промышленных рабочих) продолжалось в течение всего года и затем стало одной из причин понижения производительности труда, оттока рабочих и т. д. Например, 29 ноября 1932 года управляющий трестом «Уралуголь» Я. К. Абрамов[742] указывал в письме Орджоникидзе, что падение добычи угля вызвано в значительной степени ухудшением снабжения рабочих. Обеспечение продовольствием за апрель — май соответствовало при выдаче муки 67 % нормы, мяса — 55 %, рыбы — 52 %. Еще ниже были показатели обеспечения овощами. В июне показатели продолжали ухудшаться. Периоды перебоев в снабжении достигали от 5 до 20 дней. Особенно трудная ситуация сложилась на Кизиловском заводе, где у 4200 человек была выявлена цинга. Отсюда происходило и снижение производительности, и массовый отток рабочей силы[743]. Отметим, что речь идет об ударных всесоюзных стройках. «Низкая реальная заработная плата и плохие условия приводили к большой текучести кадров, представлявшей собой очень сложную проблему. В одной из своих первых речей, произнесенных в Магнитогорске, Ломинадзе указал на тот факт, что на одном паровозе, работающем на шахте, за один год сменились тридцать четыре машиниста. Рабочие завербовывались и отправлялись на работу в Магнитогорск, а потом, увидев, что условия здесь плохие, увольнялись и уезжали в какое-нибудь другое место, о котором слышали, что там лучше. Единственным решением этой проблемы, несомненно, пагубно сказывавшейся на деятельности сложного и высокоспециализированного промышленного предприятия, было улучшение условий жизни»[744].

Подобное явление коснулось даже иностранных рабочих на предприятиях СССР, которые в целом обеспечивались по повышенным нормам. Они также в этих условиях покидали предприятия. Приведем как пример шифрограмму Орджоникидзе управляющему трестом «Кузбассуголь» М. Л. Рухимовичу от 29 ноября 1932 года: «По сообщению ЦК горняков Смирнова[745], иностранные рабочие у вас находятся [в] очень тяжелом положении и бегут обратно в Германию, часть из них прибыла в Москву и устроила неприятности через германского консула. Просьба принять срочные меры к обеспечению их. Не приостановить ли дальнейшую вербовку? Орджоникидзе»[746].

Данная проблема решалась с трудом, так как действительно имелся дефицит продовольствия. Поэтому в своих поездках Орджоникидзе всегда проверял продовольственное обеспечение рабочих: от норм выдачи хлеба до функционирования рабочих столовых. Приезд Орджоникидзе часто решал проблемы, а попытки исправить ситуацию из Москвы были не столь успешными, так как руководители на местах ссылались на общее положение с продовольствием в стране, на выработанные нормы снабжения. Часто письма Орджоникидзе и вовсе оставались без ответа — терялись в канцелярии. Это было характерной чертой того времени. В марте 1932 года Орджоникидзе сетовал: «Недавно в наркомат поступили два письма одного из наркомов. Я дал директивы и передал на исполнение. Прошла неделя — никакого ответа из недр канцелярии. Оказывается, что по ним ничего не сделано. И сколько других бумаг, тоже важных, у нас гибнут без исполнения? Невыполнение постановлений у нас стало входит в привычку и безнаказанно сходит с рук»[747].

При этом Орджоникидзе должен был решать проблемы и на местах. В апреле Политбюро рассматривает вопрос о его командировке в Ленинград на 2–3 дня[748]. Спустя непродолжительное время Политбюро принимает решение о командировке Серго в Донбасс. 26 апреля вагон Орджоникидзе прибыл в Макеевку с целью посетить местный металлургический завод, где недавно была установлена третья новая механизированная доменная печь. Однако установка не была обеспечена необходимым запасом воды, и происходили постоянные аварии печей. Орджоникидзе посетил доменный цех, мартен, электросиловую, прокат, блюминг. Встречался с рабочими и сделал определенные выводы. В начале 1933 года вместо Генека новым директором предприятия был назначен Г. В. Гвахария[749].

Летом 1932 года вновь всплывает тема излишнего финансирования тяжелой промышленности. Сталин в записке Кагановичу, Молотову, Орджоникидзе от 24 июня писал: «1) Вы дали слишком много денег Наркомтяжу на капитальное строительство в 3 квартале, и вы этим создали угрозу порчи всего дела, угрозу развратить работников Наркомтяжа. Почему вы опрокинули свое собственное решение о том, чтобы остаться в пределах сумм 2 квартала? Неужели не понимаете, что, перекармливая Наркомтяж по части капитальных вложений и создавая тем самым культ нового строительства, вы убиваете не только культ, но даже простое, элементарное желание хозработников рационально использовать уже готовые предприятия? Возьмите Сталинградский и Харьковский тракторные, АМО и Автозавод. Строили и построили их с большим энтузиазмом. И это, конечно, очень хорошо. А когда пришлось привести в движение эти заводы и использовать их рационально — не стало энтузиазма у людей, предпочли попрятаться в кусты и — ясное дело — подвели страну самым непозволительным образом. А почему происходят у нас такие вещи? Потому, что у нас есть культ нового строительства (что очень хорошо), но нет культа рационального использования готовых заводов (что очень плохо и крайне опасно). Перекармливая же Наркомтяж по части капитальных вложений, вы закрепляете это ненормальное и опасное положение в промышленности. Я уже не говорю о том, что вы создаете этим угрозу новых продовольственных затруднений… 2) Я решительно против того, чтобы дать Путиловскому заводу 2 мил. 900 тысяч рублей валютой на перестройку тракторного цеха в автомобильный. У нас и так много долгов за границей, и мы должны когда-либо научиться экономить на валюте. Если мы не можем сейчас дать на это дело станки собственного производства, подождем год, когда сумеем дать эти станки, — куда нам торопиться? Я уже не говорю о том, что неизвестно — будет ли у нас сталь для 20 тысяч бьюиков. Стали у нас не хватает на тракторные и автомобильные заводы — какая гарантия, что через год ее хватит у нас и на существующие заводы, и на Путиловский автомобильный? Никаких гарантий на этот счет не представлено в записке т. Орджоникидзе. 3) В ПБ имеется решение о том, чтобы Наркомтяж представил проект конкретных мероприятий по созданию обеспеченной металлургической базы для АМО. Автозавода и Челябинского тракторного. Где эти мероприятия и когда они будут представлены? Ну пока все. Привет всем вам! И. Сталин. 24/IV.32»[750].

Записка И. В. Сталина Л. М. Кагановичу, В. М. Молотову и Г. К. Орджоникидзе о выделении средств Наркомату тяжелой промышленности на капитальное строительство

24 июня 1932

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 779. Л. 50]

Критиковали Орджоникидзе не только верхи, недовольны были и ряд специалистов с дореволюционным стажем. Орджоникидзе являлся символом успешного развития СССР, что не всем нравилось. Характерны дневниковые записи будущего фигуранта «Дела славистов» Роберта Куллэ от 3 июля 1932 года: «А на днях я прочитал в газете, что знаменитый „юрфокусник“ Крыленко, ставший „неутомимым альпинистом“ после безнаказанного убийства собственной жены, накрытой в объятиях „красавца“ Орджоникидзе, отправляется в новую экспедицию на Памир в сопровождении таких-то и таких-то „сотрудников“, которые, при ближайшем рассмотрении, оказываются сплошь женского пола. Не пахнет ли это „путевым гаремом“ могущественного сатрапа?» Это хороший пример фантазий критиков партийного курса и его лидеров. Первая жена Крыленко Е. Ф. Розмирович умерла 30 августа 1953 года, вторая жена скончалась уже после смерти Сталина, добившись реабилитации мужа. Каких-либо особых отношений с ними Орджоникидзе не имел.

В июле — середине сентября 1932 года Серго находится в отпуске. 3 июля А. Н. Поскребышев писал Сталину: «Орджоникидзе выйдет в отпуск 8 или 9 июля»[751]. О намечавшемся отпуске и своем приезде в Сочи писал Сталину и сам Орджоникидзе[752]. Отпуск был оформлен на заседании Политбюро 10 июля, которое приняло решение: а) предоставить Орджоникидзе отпуск на 1,5 месяца; б) на время отпуска Орджоникидзе в качестве замещающего наркома утвердить Г. Л. Пятакова[753]. Согласно протоколу заседаний Политбюро от 16 июля 1932 года на время отпуска его заменял в комиссиях по ширпотребу и по валютным резервам также Пятаков[754]. Позднее, опять-таки решением Политбюро, отпуск был продлен до 15 сентября[755].

И вскоре Орджоникидзе уже был в Сочи. Однако отпуск не означал для Серго отрыва от производственных проблем: Орджоникидзе беспокоился о своем ведомстве, особенно в свете принятия Политбюро ряда решений. Работа не отпускала его.

Из Сочи 14 июля он пишет согласованное со Сталиным письмо Кагаговичу и Молотову: «Недостаток рабочей силы, возможный отлив на полевые работы могут сорвать работы по строительству Магнитогорска. Осужденных можно разбросать по отдельным участкам огромного строительства Магнитогорска, и оно не будет бросаться в глаза. Прошу пересмотра постановления Политбюро и разрешить использовать на Магнитогорском строительстве 15–20 тыс. осужденных.

Орджоникидзе.

Согласен. Сталин»[756].

Через неделю с небольшим, 23 июля, Политбюро образовало под председательством Куйбышева комиссию для рассмотрения вопроса о снижении себестоимости строительства. Предварительно предполагалось сокращение финансирование капитальных работ в III квартале 1932 года на 700 млн руб. Данное решение незамедлительно вызвало телеграмму Орджоникидзе с протестом. Успокаивая Серго, Каганович писал ему 2 августа: «О сокращении капитальных вложений: на это, друг, мы вынуждены были пойти, финансовое положение требует этого… Мы писали нашему главному другу, и он счел абсолютно правильным и своевременным сократить миллионов на 700, что мы и сделали»[757].

При этом, в отсутствие Орджоникидзе в Москве, вновь усилилась критика в адрес его ведомства. В письме к Кагановичу от 26 июля Сталин указывал: «Безобразия происходят со снабжением металлом Сталинградского тракторного, АМО и Автозавода. Это позор, что болтуны из Наркомтяжа все еще не удосужились наладить снабжение. Пусть ЦК возьмет немедля под свой непрерывный контроль заводы, снабжающие СТЗ, АМО и Автозавод сталью („Красный октябрь“ и т. п.), и ликвидирует этот прорыв. Пора начать привлечение к ответственности руководства заводов, обязанных снабжать сталью автотракторные предприятия. Если Орджоникидзе станет скандалить, его придется заклеймить как гнилого рутинера, поддерживающего в Наркомтяже худшие традиции правых уклонистов»[758]. 8 августа Политбюро приняло постановление по вопросу о снабжении качественной сталью автотракторной промышленности, в котором, в частности, предлагалось НКТП «в 2-х дневный срок представить помесячные планы обеспечения автотракторных заводов сталью с точным распределением заказов по каждому заводу и указанием сроков их выполнения»[759]. Но вопрос этим решением не был закрыт.

16 сентября на Политбюро вновь разбирали вопрос о плохой работе Сталинградского тракторного завода. Если в 1931 году план по выпуску тракторов был выполнен всего на 59 %, то в 1932 году — на 72,2 %. Рост имелся, но проблема отставания плановых показателей оставалась. Только 20 апреля 1932 года, через полтора года после пуска, завод достиг проектного выпуска — 144 трактора в сутки. Нарком тяжелой промышленности Г. К. Орджоникидзе отчасти этим был удовлетворен: «Я согласен с теми товарищами, которые считают, что 144 — это не предел. Я уверен, что рабочие и техники Сталинградского завода еще раз докажут, что они не только овладели заводом, не только дали полную проектную мощность, но будут давать с конвейера и по 200 тракторов в сутки»[760].

Выход Орджоникидзе из летне-осеннего отпуска предполагался с учетом намечавшегося пленума ЦК (28 сентября — 2 октября 1932 года), к которому Серго должен был подготовить доклад Наркомата тяжелой промышленности о развитии черной металлургии. Однако вернулся Серго задолго до пленума. Уже 16 сентября он был назначен в комиссию по мясозаготовкам, наряду со Сталиным, Ягодой, Андреевым, Хрущевым и другими[761], что было обусловленно необходимостью наладить снабжение предприятий. Обсуждался в этот день, как указывалось выше, и вопрос о Сталинградском тракторном заводе.

По-прежнему Орджоникидзе входил в ближний круг Сталина, часто посещая его. 22 сентября он был на приеме у Сталина вместе с Кагановичем, Молотовым, Звягинцевым, А. И. Гуревичем и другими с 14:30 до 19:20, при этом он посетил в этот же день Сталина и позднее — с 20:10 по 23:10, но уже в составе другой группы лиц. Встречался он со Сталиным и 24 сентября: с 14:05 по 19:40, и 26 сентября с 15:45 по 19:00.

2 октября по докладу Орджоникидзе была принята резолюция пленума ЦК ВКП(б) «О черной металлургии». Благодаря реализации решений сентябрьского пленума ЦК ВКП(б) в октябре в значительной степени усилилось соцсоревнование и ударничество. Производство чугуна, стали и проката дало в октябре месячный прирост на 6,3, 2,7 и 9,7 % соответственно. Рост показателей производства, наметившийся в сентябре и октябре, продолжился и далее.

После завершения пленума и принятия по Наркомтяжу соответствующих решений Орджоникидзе выезжает на Украину. 10 октября в Запорожье состоялось торжественное открытие одной из крупнейших ГЭС Советского Союза — Днепровской гидроэлектростанции, построенной при помощи американской Cooper Engineering Company, заслуги которой были оценены, помимо оплаты услуг, награждением ее руководителя Хью Линкольна Купера орденом Трудового Красного Знамени[762]. На открытии присутствовали председатель ВЦИК М. И. Калинин, нарком тяжелой промышленности Г. К. Орджоникидзе, генеральный секретарь ЦК КП(б)У С. В. Косиор, председатель СНК Украинской ССР В. Я. Чубарь. Пуск станции позволил решить проблему стабильного обеспечения энергией обширных территорий Советского Союза, а также сделал Днепр судоходным на всем его протяжении. На основе дешевой электроэнергии был создан Запорожский промышленный комплекс. В 1939 году Днепрогэс достиг проектной мощности 560 МВт.

По возвращении с Украины Серго присутствует 19 октября на приеме у Сталина с отчетом. Вернувшись, Орджоникидзе принял ряд важных решений по структуризации подчиненных ему учреждений. Согласно его приказу № 715 по Наркомтяжпрому от 20 октября 1932 года, был отменен приказ о слиянии Московского геологоразведочного института с Московским горным институтом. Как указано сейчас на сайте Российского государственного университета им. Серго Орджоникидзе, это было второе рождение МГРИ. 26 октября 1932 года приказом наркома тяжелой промышленности Орджоникидзе был создан Трест специального машиностроения (Спецмаштрест), что должно было способствовать улучшению показателей выпуска танков. Это было продолжением ряда принятых ранее решений по данному вопросу.

Протокол совещания по обеспечению оборонного заказа у наркома тяжелой промышленности Г. К. Орджоникидзе

19 января 1932

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 29. Д. 202. Л. 1. Подлинник. Машинописный текст]

В его состав вошли Ленинградский завод им. Ворошилова (бывший завод «Большевик»), завод «Красный Октябрь», Завод № 2 Всесоюзного автотракторного объединения в Москве (выпуск легких танков Т-27 и артиллерийских тягачей) и Харьковский паровозостроительный завод им. Коминтерна. Перед руководством Спецмаштреста были поставлены задачи обеспечить массовый выпуск находящихся в производстве танков, а также провести опытно-конструкторские работы по созданию новых, более совершенных боевых машин. В 1933–1934 годах в состав треста были дополнительно включены иркутский авторемонтный завод № 104 и кировоградский авиаремонтный завод № 105 им. Кагановича, Киевский завод им. В. Я. Чубаря и Харьковский автосборочный завод. Помимо ремонта гражданской продукции, на предприятие возлагался ремонт танков Т-26, Т-27, Т-37, БТ-7 и т. д. Основным танком постепенно станет Т-26 различных конфигураций, к концу предвоенного периода его численность составит почти половину всего танкового парка РККА[763].

Члены правительства во главе с И. В. Сталиным на трибуне

1932

Художник Ф. А. Модоров

[Из открытых источников]

7 ноября 1932 года состоялись очередной парад и демонстрация в Москве. На трибуне Мавзолея присутствовали Сталин, Ярославский, Енукидзе, Орджоникидзе, Каганович, Андреев, Молотов. Перед ними строем прошли танки Т-27, Т-41. Руководству страны был показан четырехосный грузовик ЯГ-12. В небе пролетели бомбардировщики, истребители-разведчики. В кильватерной колонне прошли четыре советских дирижабля — В-1, В-2, В-3 и В-4. Парад, посвященный 15-летию советской власти, продемонстрировал возросшую военную мощь СССР. Внес свой вклад в это и Орджоникидзе, не только руководя военными предприятиями, но и принимая личное участие в испытании новой техники. Так, вопреки предписаниям, он лично участвовал в качестве водителя в испытании первых советских танков[764].

После праздника состоялся торжественный прием, в котором приняло участие все советское руководство. Празднование продолжилось и на следующий день в неофициальной обстановке. Однако вскоре в семье Сталина произошла трагедия: 9 ноября покончила жизнь самоубийством его жена Надежда Аллилуева. Для Серго и Зинаиды Гавриловны это тоже был удар. Семьи дружили, часто проводили время вместе. Серго, как мог, утешал Сталина, находился рядом с ним, пытался его взбодрить.

Одновременно Орджоникидзе продолжал работать. 25 ноября он выступает на Политбюро с проектом постановления о строительстве Челябинского тракторного завода, по которому было принято решение о сроке пуска предприятия — не позднее 15 мая 1933 года. Также им поднимался вопрос о реконструкции уральских металлургических заводов.

В декабре 1932 года Серго курировал подготовку открытия Московского станкостроительного завода, который 19 декабря был введен в строй, причем Орджоникидзе лично принимал первые пять однотипных револьверных станков, произведенных на предприятии[765]. Завод будет носить имя Серго Орджоникидзе. Были и другие декабрьские события, которые следует отметить: «В декабре 1932 г. Иоффе в своем институте создал группу ядерной физики и в следующем году получил от народного комиссара тяжелой промышленности Серго Орджоникидзе 100 000 рублей на новое оборудование, необходимое для ядерных исследований»[766].

Январский объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) 1933 года подвел итоги первой пятилетки и определил ключевые задачи развития СССР на ближайшие годы. Сталин указывал: «В период первой пятилетки мы сумели организовать энтузиазм, пафос нового строительства и добились решающих успехов. Это очень хорошо. Но теперь этого недостаточно. Теперь это дело должны мы дополнить энтузиазмом, пафосом освоения новых заводов и новой техники, серьезным поднятием производительности труда, серьезным сокращением себестоимости. В этом теперь главное»[767]. Отмечены были им проблемы развития различных отраслей промышленности СССР: «Более половины текстильных предприятий несколько лет тому назад были нерентабельны. Одна часть наших товарищей предлагала нам тогда закрыть эти предприятия. Что было бы с ними, если бы мы послушались их? Мы совершили бы величайшее преступление перед страной, перед рабочим классом, ибо мы разорили бы этим нашу подымавшуюся промышленность. Как же мы поступили тогда? Мы выждали год с лишним и добились того, что вся текстильная промышленность стала рентабельной. А наш автозавод в городе Горьком? Тоже ведь нерентабелен пока что. Не прикажете ли закрыть его? Или наша черная металлургия, которая тоже пока что нерентабельна? Не закрыть ли ее, товарищи? Если так смотреть на рентабельность, то мы должны были бы развивать вовсю лишь некоторые отрасли промышленности, дающие наибольшую ренту, например кондитерскую промышленность, мукомольную промышленность, парфюмерную, трикотажную, промышленность детских игрушек и т. д. Я, конечно, не против развития этих отраслей промышленности. Наоборот, они должны быть развиты, так как они также нужны для населения. Но, во-первых, они не могут быть развиты без оборудования и топлива, которые дает им тяжелая индустрия. Во-вторых, на них невозможно базировать индустриализацию. Вот в чем дело, товарищи»[768].

22 января на пленуме выступил Г. К. Орджоникидзе. В его речи были подведены итоги, а также названы проблемы: «Сегодня мы только констатируем, что наша страна из аграрной превращена в индустриальную страну. Это теперь всеми признается, как нашими друзьями, так и нашими врагами. Вопрос, поставленный великим Лениным „кто кого“, тоже разрешен раз навсегда и бесповоротно. Тяжелая промышленность, без которой немыслимы построение социализма и его окончательная победа, построена за эти 4 года»[769]. Основным вопросом, который необходимо было, по его мнению, решить, — это кадры, люди[770]. Он заявил: «Мы своих инженеров из аппарата думаем брать и пересаживать на заводы. (Голоса: правильно.) Недавно сделали это мы в отношении Таганрогского завода, послав туда инженера Колесникова[771] директором завода. Вчера ЦК утвердил назначение тов. Завенягина, инженера, работающего у нас в аппарате, на большой металлургический завод сталей — завод им. Дзержинского. Такой молодой инженер, как т. Тевосян, стоит во главе целого объединения качественных сталей. Я должен сказать, т. Тевосян, хотя и очень молодой, но дело знает и сумел сколотить вокруг себя очень умелых и знающих людей»[772].

Упомянутые в докладе Б. Л. Колесников, А. П. Завенягин, И. Ф. Тевосян были инженерами, которых продвигал Серго уже в качестве руководителей строительства новых заводов, предприятий. Но не только их. Можно говорить о целой плеяде выдвиженцев Орджоникидзе 1930-х годов, которые вполне оправдают ставку Серго на молодые кадры. Позднее, уже на новом посту в Магнитке, Завенягин ответит журналистам по поводу его назначения на Магнитогорский металлургический завод: «Магнитка? Пока это только кредит, открытый под ручательство Серго, подтверждение Центральным Комитетом партии ставки Орджоникидзе на инженерную молодежь — на Бутенко[773], Гвахария[774], Павла Коробова[775], Лина[776], Злочевского[777]. А назначение никому не известного начальника цеха тракторного завода Шеймана[778] директором Луганского паровозостроительного! Или Тевосяна руководителем всей промышленности качественных сталей. Мы вместе учились в академии. Прекрасный человечина! В шестнадцать лет член партии, в семнадцать — секретарь нелегального райкома в Баку… Дождетесь, сам напишу. Пока Серго приказал написать о Магнитке»[779].

Говорил Орджоникидзе на январском 1933 года пленуме и об успехах и методах, благодаря которым они были достигнуты: «Блюминг построен нашим Ижорским заводом, сконструирован нашими инженерами. Это первый блюминг, проект которого составлен инженерами, сидевшими в то время в ГПУ, при самой активной работе товарищей из работников ГПУ. Блюминг построен Ижорским заводом, он установлен на Макеевке. Будем надеяться, что этот первый наш блюминг окажется не хуже блюминга, ввезенного нами из-за границы. Второй блюминг в ближайшее время заканчивается монтажом на заводе им. Дзержинского. Магнитогорский блюминг, ввезенный нами из-за границы, тоже должен быть введен в эксплуатацию в этом квартале. Хотя должен сказать, что не раз мы ошибались в сроках, которые давали нам с Магнитки»[780].

«Главкомы двух армий на страже независимости СССР».

Народный комиссар по военным делам К. Е. Ворошилов держит в руке перечеркнутый список: «Колчак, Каледин, Краснов, Деникин, Шкуро, Мамонтов, Юденич, Врангель и т. д.». Народный комиссар тяжелой промышленности Г. К. Орджоникидзе держит список: «Советский блуминг, советский трактор, советский аэроплан, советский автомобиль, советский комбайн, советский фрезер, советская турбина и т. д.»

1933

Художник Б. Г. Клинч

[Из открытых источников]

Вторая пятилетка (1933–1937), задачи которой были определены январским объединенным пленумом ЦК и ЦКК ВКП(б), проходила под лозунгом «Кадры, овладевшие техникой, решают все». В этих целях создавалась сеть фабрично-заводского обучения (ФЗО), фабрично-заводского ученичества (ФЗУ), бригадного обучения. Только ФЗУ за годы второй пятилетки дали стране 1,4 млн квалифицированных рабочих, втрое больше, чем в первой пятилетке.

В конце января Орджоникидзе выезжает на предприятия Донбасса. Это было началом поездок по заводам Донбасса, Украины и Урала. Как вспоминал П. И. Коробов: «В третий раз я встретил товарища Серго в самом начале 1933 г. В это время плохо работала металлургия Юга. Он объезжал заводы Донбасса и приехал к нам, в Енакиево. Енакиевский завод в то время работал также плохо. Доменный цех, которым руководил я, не выполнял плана»[781]. Именно налаживание работы заводов и было задачей поездки Орджоникидзе, и следует отметить, ему это чаще всего удавалось. Важным был и кадровый момент. Во время них Орджоникидзе присматривал кандидатуры для предприятий своего наркомата. Тот же Павел Иванович Коробов в том же 1933 году будет им срочно командирован в Днепропетровск на завод им. Петровского. «Дело в том, что руководители этого завода не видели иных путей к подъему выплавки металла, кроме сноса старых действующих печей и сооружения новых. Орджоникидзе был не согласен с мнением руководителей завода и выразил уверенность, что П. И. Коробов наладит выпуск металла на действующих печах»[782]. Задача, поставленная наркомом, была решена. Через два месяца доменный цех завода им. Петровского станет одним из лучших в металлургии СССР. 31 января Серго выступает на пленуме Донецкого обкома в Сталино с речью по результатам проверки региона «Во что бы то ни стало ликвидировать отставание черной металлургии»[783]. В ней он указывал, с одной стороны, на необходимость единоначалия, отдавая приоритет директорам предприятий: «Директор Сталинского завода говорил о том, что ему для того, чтобы перевести мастера, нужно согласовывать вопрос с партийным комитетом. Куда годится такой директор завода? Куда годится такое единоначалие? Если директору важно сменить мастера, он не должен обязательно идти к секретарю». Однако, с другой стороны, он указывал и на опасность излишнего единовластия директоров: «Мы научились строить Магнитку, Кузнецк, строим Макеевку, Краматорский комбинат. Люди не растут так быстро, это верно. Мы делаем все возможное для того, чтобы людей, кадры подготовить, чтобы эти кадры стали у руля и повели этот огромнейший корабль. Но тут беда в том, что некоторые думают — „мы сами с усами“. Иной директор считает, что он пуп земли, что такого директора, как он, не найти. Некоторые директора считают, что все ничего не понимают, а они молодцы, и им мешает партийный комитет, который мастера не позволяет передвинуть»[784].

1 февраля 1933 года Политбюро приняло решение разрешить Орджоникидзе поездку уже на металлургические заводы Украины[785].

Вскоре состоялся выезд Орджоникидзе уже на заводы Урала. В середине февраля в Свердловске Серго собрал актив и очень просто сказал: «Я вас позвал, чтобы объявить: на июль запланирован пуск завода. Вы строите гигант, завод заводов, но посмотрите, какая у вас грязь. В туфлях нельзя ходить, а ведь приедут гости. Подумайте, что нужно сделать, или пуск завода не разрешим». Уралмашевцы решили, что лучший способ борьбы с грязью — субботники. Жители соцгорода убрали возле домов грязь, посадили деревья и цветники, проложили тротуары, замостили площадь Первой Пятилетки брусчаткой. Благоустройством в единственный в то время на неделе выходной занимался весь Свердловск: рабочие ВИЗа, студенты, домработницы. «Тяжелые грузовики, доверху нагруженные огромными кадушками с цветами, проехали через проходные ворота. Цветы получили пропуск в цеха завода», — писала газета «Уральский рабочий» об одном из этапов благоустройства.

Народный комиссар тяжелой промышленности СССР Г. К. Орджоникидзе выступает с докладом на Всесоюзном съезде по качественным сталям

25 мая 1933

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 59]

Интенсивная работа Григория Константиновича, постоянные рабочие командировки не остались без последствий. Поэтому Политбюро, основываясь на заключении врачей, 1 марта приняло решение о месячном отпуске Орджоникидзе, а позднее продлило его еще на две недели[786]. При этом 17 марта Постановлением Президиума ЦИК Г. К. Орджоникидзе за особые заслуги в образовании Закавказской федерации был награжден орденом Трудового Красного Знамени ЗСФСР[787] (12 марта 1922 года в Тифлисе конференция представителей ЦИК Азербайджанской ССР, ЦИК Армянской ССР и ЦИК Грузинской ССР утвердила договор о создании Федеративного Союза Социалистических Советских Республик Закавказья — ФСССРЗ).

В апреле Серго вернулся на работу, хотя проблемы со здоровьем оставались. Характерно его письмо к Климу Ворошилову от 19 апреля: «Хотя я и очень „харахорюсь“, но болен-то я довольно сильно и недолго буду тянуть. По-настоящему мне надо было бы дать зама — будущего наркома. Верно. Я не очень большой трус, но правду надо видеть открыто»[788]. Тем не менее Орджоникидзе вновь активно работает, не жалея себя. Возможная скорая смерть лишь усиливает его желание сделать «Большое дело», оставить после себя промышленно развитую страну с многочисленными фабриками и заводами.

15 мая 1933 года из ворот сборочного цеха Челябинского тракторного завода вышел первый гусеничный трактор «Сталинец-60». Официальное открытие завода состоялось 1 июня в присутствии М. И. Калинина. В тот же день приказом по НКТП за подписью Серго Орджоникидзе Челябинский тракторный завод был отнесен к действующим предприятиям страны. Для него эта стройка была особенная. Приняв контроль над ней от В. В. Куйбышева, именно он завершил строительство этого завода.

Июнь 1933 года для Серго станет месяцем, посвященным развитию газовой и нефтяной промышленности. 15 июня Г. К. Орджоникидзе написал секретную докладную записку в ЦК ВКП(б), в которой указал, что мы «в части бурения и технологии гелия имеем некоторый успех, однако вследствие отсутствия практики в этом специфическом деле мы не уверены, что сможем достаточно быстро овладеть всем циклом процесса». Далее он изложил обстоятельства ведущихся с американской фирмой переговоров о возможном сотрудничестве в этом вопросе. Орджоникидзе был настроен пойти на него, однако отдавал решение этого вопроса на усмотрение ЦК. Переговоры шли в течение следующего года. Тем не менее позднее Орджоникидзе под давлением был вынужден признать, что его ввели в заблуждение, в результате «возможность полноценно использовать американский опыт — упущена». Только в конце 1935 года удалось пробурить несколько скважин в районе Ишимбаево и в Ухто-Печорской области, а строительство завода затянулось еще на несколько лет[789].

В том же июне Орджоникидзе приехал в Грозный. Выезд был связан с падением показателей добычи нефти в регионе. Нефтедобыча здесь в предыдущий период росла вследствие нещадной эксплуатации грозненских и других фонтанов с нарушением технологических правил. При бурении скважин нефть бралась преимущественно из насыщенных пластов. Несколько месяцев таким образом можно было поступать, но затем наступало обводнение[790]. В Грозном он побывал на местных нефтяных промыслах и заводах. В день приезда Серго провел совещание с работниками «Грознефти». Выслушав мнения присутствующих, Орджоникидзе, в свою очередь, подверг критике «гнилую теорию затухания» Грозненского нефтяного района, заявив о большом потенциале региона. Наиболее перспективными являлись Малгобекский с примыкающим к нему Вознесенским и Горно-Чеченский (Беноевский) районы[791]. Ставка оправдалась, и осенью 1934 года здесь ударил мощный фонтан, который открыл новый нефтеносный край. А город Мальбек, основанный по указанию Орджоникидзе, стал символом советской нефтяной промышленности, впоследствии городом-героем Великой Отечественной войны.

В Москву Орджоникидзе вернулся в июле. Итогом поездки на Северный Кавказ стали кадровые перестановки. Вместо Ф. И. Чамрова по личному распоряжению Орджоникидзе новым руководителем «Грознефти» был назначен К. С. Рябовол[792].

Пребывание в столице было опять недолгим. На заседании Политбюро 15 июля было принято решение о новой поездке Орджоникидзе в Сибирь и на Урал. Датой выезда его на Кузнецкий, Магнитогорский и другие уральские заводы было определено 20 июля[793]. Уже 26 июля он находился в Магнитогорске. Добрался до металлургического завода он не без приключений, но с пользой для дела. Поезд Серго из-за ремонта путей остановился на неопределенное время на станции Карталы. Не дожидаясь завершения работ, Орджоникидзе выехал на грузовике, посетив по пути рабочие поселки. При обследовании рабочих поселков и позднее завода он обратил внимание на то, что завод был размещен рядом с местом проживания рабочих, при этом не была учтена роза ветров, и часть отходов производства и пыль оседали на строящиеся жилые массивы. В результате Орджоникидзе принял, несмотря на дополнительные расходы, решение о переносе соцгородка на новое место, с учетом розы ветров[794]. Но этим его вмешательство не ограничилось.

27 июля состоялся актив Магнитогорского городского комитета партии. Все свое выступление на нем Серго посвятил решению социально-бытовых вопросов: «О соцгороде вашем нельзя говорить как о „соцгороде“. Это прямое оскорбление социализму. В нем жить нельзя». Орджоникидзе говорил о том, что везде грязь, тяжелый воздух, шум, чистота в городе, в жилых помещениях, в столовых не поддерживается, поэтому люди навряд ли захотят навсегда остаться тут. А как в этом случае закрепить кадры на заводе? Не создав стабильного коллектива, невозможно освоить этого сложнейшего производства. Заслуженный упрек он адресовал профсоюзной организации завода: «Как вы заботитесь об этом, дорогие товарищи? Неужели не можете организовать контроль над тем, что происходит в наших столовых и общежитиях, и поставить себе задачу (а по-моему, это — величайшая задача) улучшения культурно-бытовых условий рабочих на заводе и на стройке». Он потребовал назначить комендантов в домах и общежитиях и вменить им в обязанность следить за чистотой, строго спрашивать с тех, кто не обеспечивает ее; установите контроль жен рабочих в столовых, они не допустят, чтобы их мужей плохо кормили и обслуживали. Во дворах, на улицах нужно посадить деревья и цветы, дома оштукатурить. Это то, что можно сделать сразу и без особых затрат. Город надо строить по-новому. Орджоникидзе предложил выбрать «настоящий» тип домов, не щитовой, а с балконами и со всеми удобствами. «Этим вопросам нужно уделить столько же внимания, если не больше, сколько мы уделяли и блюмингу, и домнам, и мартену». Да, в годы первой пятилетки жилье приходилось строить наскоро, в основном временное: бараки, даже землянки. «А сегодня мы можем говорить иным языком, — сказал Серго, — теперь, когда будем строить города около Магнитки, около Челябинска, около Тагила, — мы должны строить как следует». По инициативе Орджоникидзе был разработан новый план строительства Магнитогорска. Осенью того же года он дал указание строить в Новокузнецке только благоустроенные дома, со всеми удобствами, с балконами. В начале 1935 года в докладе Наркомтяжпрома VII Всесоюзному съезду Советов Орджоникидзе с гордостью говорил: «…разработаны новые проекты городов Магнитогорска и Тагила, и по этим проектам будут строить настоящие, в полном смысле этого слова социалистические города»[795].

Отметим, что и в дальнейшем Григорий Константинович отслеживал подобные проблемы и на предприятиях других регионов. Так, спустя год при посещении Карабашского медеплавильного комбината «он обратил внимание местных работников на то, что газ от медеплавильных печей попадает в рабочий поселок. Нарком предложил построить трубы такой высоты, чтобы газ проносился над поселком и оседал за его пределами. Вернувшись в Москву, Орджоникидзе несколько раз возвращался к этому вопросу и не успокоился до тех пор, пока новые трубы не были закончены и газ перестал отравлять воздух в поселке»[796].

Но вернемся в Магнитогорск. Уже на заводе Серго «стал обходить цехи, службы. Он всегда появлялся там, где меньше всего его можно было ожидать»[797]. Присутствовал он и на горячей прокрутке блюминга № 2. В этот же день он выступил на слете ударников Магнитогорского металлургического завода, где рассказал об особом отношении И. В. Сталина к строительству Магнитогорского комбината[798]. Он отметил: «Построено немало. Когда смотришь на эту махину, сразу кажется, что сделано очень много, но, когда, товарищи, начинаешь подходить ближе, приходится сказать следующее: не все сделано так, как надо было сделать, и многое надо доделать. Если мы не хотим оскандалиться, если мы не хотим, чтобы наш гигант оскандалился на всю страну, на весь мир, — ибо Магнитогорский комбинат это тот же своеобразный Сталинградский тракторный завод, за которым следит не только вся страна, но и весь мир, — надо срочно перестраиваться… Ни один магнитогорец не может отрицать, что вся страна помогала строить Магнитогорский завод, страна ни в чем не отказывала Магнитострою. Магнитострою — лес, Магнитострою — металл, Магнитострою — импорт, все шло на Магнитострой. Магнитка стала знаменем страны. На примере Магнитки большевики должны были показать всей стране и всему миру, что они металлургические заводы будут строить и будут их осваивать».

Предпринял Орджоникидзе и меры для улучшения снабжения рабочих предприятия. «После визита Орджоникидзе в Магнитогорск в 1933 году администрация комбината и местные политические руководители начали уделять серьезное внимание вопросам, связанным с потребительскими товарами. Под Магнитогорском были организованы специальные государственные сельские хозяйства (совхозы), чтобы снабжать город картофелем, молоком, капустой и мясом. К 1936 году продовольственный вопрос был решен»[799].

Посетил он в летней поездке 1933 года и Челябинск. Ранее здесь, 1 июня 1933 года, был введен в действие Челябинский тракторный завод (ЧТЗ). В дальнейшем Орджоникидзе держал под личным контролем развитие ЧТЗ. В 1936 году он сказал: «Вступление в эксплуатацию ЧТЗ им. Сталина имеет огромное значение для переустройства нашего социалистического сельского хозяйства. Рядом с тракторами „ХТЗ“ и „СТЗ“ на колхозных и совхозных полях выступит трактор „сталинец“, в три раза сильнее их»[800].

Поездка не ограничилась перечисленными городами и предприятиями. Она носила комплексный характер. «Летом 1933 г. Орджоникидзе совершил поездку по восточным районам, где тогда создавался Урало-Кузнецкий комбинат — вторая угольно-металлургическая база страны. Сначала нарком побывал на Кузнецком металлургическом комбинате»[801]. В поездке его сопровождал начальник отдела капитального строительства Наркомтяжпрома С. З. Гинзбург.

1 августа в 6:30 утра Орджоникидзе в сопровождении секретаря крайкома ВКП(б) Роберта Эйхе прибыл в Сталинск (в 1931–1932 — Новокузнецк, потом до 1961 — Сталинск, затем и по настоящее время — Новокузнецк). Там он в течение пяти часов осматривал металлургический завод, традиционно посетил все цеха, разговаривал с мастерами и рабочими. Решались, как и всегда, социальные вопросы. Позднее открывшийся 6 ноября 1933 года в Сталинске городской драматический театр получил имя С. Орджоникидзе[802].

2 августа Орджоникидзе участвовал в собрании партийно-хозяйственного актива Сталинска, где поставил задачу строительства второй очереди металлургического комбината. Коллектив Кузнецкстроя завершил строительство второй очереди предприятия в 1933–1935 годах[803].

После Сталинска Серго выехал в Кемерово. Из Кузбасса 5 августа на сутки он прибыл в Новосибирск. Здесь его также сопровождал Роберт Эйхе и председатель крайисполкома Ф. П. Грядинский, а также секретарь Новосибирского горкома С. А. Шварц. В городе он посетили завод «Сибкомбайн».

8 августа Орджоникидзе вместе с секретарем Уральского обкома ВКП(б) И. Д. Кабаковым посетил строительство Уралвагонзавода в Нижнем Тагиле, которое началось в 1931 году. Состояние дел не удовлетворило Орджоникидзе. При огромном объеме земляных работ (миллионы кубометров) они выполнялись ручным способом. Орджоникидзе немедленно отдал указание о передаче на стройку трех экскаваторов, а по возвращении в Москву решил вопрос со стройматериалами. «Тагильский комбинат должен строиться культурно, образцово, дешево, высококачественно», — говорилось в постановлении Уральского обкома от 24 октября 1933 года. В отличие от Кузнецкого и Магнитогорского заводов, которые строились с привлечением иностранных специалистов, по проектам и с использованием оборудования иностранных фирм, перед Тагилстроем ставилась задача построить Ново-Тагильский металлургический, коксохимический и огнеупорный заводы исключительно силами советских специалистов и рабочих, по советским проектам и с отечественным оборудованием. Уже в этот приезд Орджоникидзе выразил уверенность в перспективах завода, при осмотре предприятия он, улыбаясь, заявил: «Тагильский завод будет работать и при коммунизме»[804].

Возвратился в Москву Орджоникидзе в середине августа 1933 года и присутствовал на заседании Политбюро уже 15 августа. В этой поездке им было много сделано. Отчасти его заслуги в индустриализации страны признавались в решении этого заседания Политбюро об утверждении постановления ЦК КП(б)У о присвоении заводу «Азовсталь» имени Серго Орджоникидзе[805].

Однако в то же время, по возвращении из командировки, он узнал и о новой жесткой критике в его адрес со стороны Сталина, справедливой только отчасти. 16 августа в уголовно-судебной коллегии Верховного суда СССР началось слушание дела о некомплектной отгрузке комбайнов, к уголовной ответственности по которому были привлечены работники ряда хозяйственных органов и руководители завода «Коммунар»[806]. Обвинителем на суде выступал заместитель прокурора СССР А. Я. Вышинский, который в заключительной речи, в частности, заявил: «Процесс дает нам основание для постановки общих вопросов работы советских хозяйственных организаций… Я говорю о Наркомземе Союза… я говорю о Наркомтяжпроме… я говорю о республиканских органах»[807]. Такая постановка вопроса возмутила руководителей НКТП (Г. К. Орджоникидзе) и Наркомзема (Я. А. Яковлев). 24 августа в отсутствие Сталина Орджоникидзе добился обсуждения этого вопроса на заседании Политбюро. В результате было принято решение «Указать т. Вышинскому, что он не должен был в своей речи давать такую формулировку… которая дает повод к неправильному обвинению в отношении НКТяжа и НКЗема»[808]. Против подобного развития выступал в том числе секретарь Днепропетровского обкома партии М. М. Хатаевич, направивший письма ряду членов советского руководства, в том числе Орджоникидзе. Отметим также, что Хатаевич и Каганович были знакомы с 1917 года, они вместе работали в Полесском (Гомельском) комитете большевистской партии[809].

О некоторых подробностях этого обсуждения свидетельствуют письма его участников. Как писал Сталину Л. М. Каганович, на заседании выяснилось, что публикацию в «Правде» и ход судебного процесса курировал В. М. Молотов. Сам Вячеслав Михайлович 8 сентября писал Сталину: «На совещании в ЦК были, кроме меня, Каганович, Калинин, Орджоникидзе, Яковлев и Вышинский (Акулов оказался за городом). Ты знаешь отношение Калинина к таким делам — он всегда „за хозяйственников“, „обиженных“ судом и РКИ, в данном случае тем более. Вышинский под напором Орджоникидзе сразу же заявил, что он допустил грубую ошибку и вообще держался униженно. На меня посыпались личные нападки гнуснейшего типа со стороны Орджоникидзе, что все это — дело моих рук, за спиной ЦК, работать с М. [Молотовым. — Сост.] невозможно и пр… Несмотря на это и несмотря на то, что Каганович молчаливо соглашался с Орджоникидзе, я не должен был сдаваться»[810]. В результате Политбюро приняло решение, осуждавшее формулировку прокурорской речи Вышинского. Проект постановления был написан Кагановичем и отредактирован Молотовым. За его принятие проголосовали все присутствующие члены Политбюро: Каганович, Молотов, Калинин и Орджоникидзе. Однако этим дело не закончилось.

Узнав об этом решении Политбюро, Сталин 29 августа прислал в Москву на имя Кагановича, Молотова и Орджоникидзе, а также для всех других членов Политбюро телеграмму, резко осуждающую их постановление о Вышинском: «Для членов Политбюро. Из письма Кагановича узнал, что Вы признали неправильным одно место в речи Вышинского, где он намекает на ответственность наркомов в деле подачи и приемки некомплектной продукции. Считаю такое решение неправильным и вредным. Подача и приемка некомплектной продукции есть грубейшее нарушение решений ЦК. За такое дело не могут не отвечать также наркомы. Печально, что Каганович и Молотов не смогли устоять против бюрократического наскока Наркомтяжа»[811].

Несмотря на то что телеграмма Сталина попала в ЦК около шести часов вечера 29 августа, решение об отмене постановления было проведено голосованием только через два дня. 1 сентября свои подписи под ним поставили Каганович, Андреев, Куйбышев и Микоян, т. е. те члены Политбюро, которые (за исключением Кагановича) не имели отношения к принятию предыдущего постановления[812]. Орджоникидзе, против которого фактически был направлен пересмотр дела, с 1 сентября по решению Политбюро ушел в отпуск. Похоже, что Каганович специально придержал рассмотрение вопроса для того, чтобы не ставить в неудобное положение Орджоникидзе[813].

При этом в переписке Сталина и Молотова есть указание на возможный вклад в этот конфликт Молотова. 1 сентября Сталин писал ему: «1) Признаться, мне (и Ворошилову также) не понравилось, что ты уезжаешь на 1 ¹/₂ месяца, а не на две недели, как было условлено, когда мы составляли план отпусков. Если бы я знал, что ты хочешь уехать на 1 ¹/₂ месяца, я предложил бы друг[ой] план отпусков. Почему ты изменил план — не могу понять. Бегство от Серго? Разве трудно понять, что нельзя надолго оставлять ПБ и СНК на Куйбышева (он может запить) и Кагановича. Правда, я дал согласие (по телеграфу) на длительный отпуск, но ты поймешь, что я иначе не мог поступить. 2) Выходку Серго насчет Вышинского считаю хулиганством. Как ты мог ему уступить? Ясно, что Серго хотел своим протестом сорвать кампанию СНК и ЦК за комплектность. В чем дело? Подвел Каганович? Видимо, он подвел. И не только он.

Привет. 1/IX. И. Сталин»[814].

Случайно ли Сталин в этом письме к Молотову пишет о его отношении к Серго? Очевидно, что конфликты Молотова и Орджоникидзе носили систематический характер. Это были конфликты наркомов, отстаивающих интересы своих ведомств, с правительством и Госпланом[815]. На это явление также указывал Л. М. Каганович. Он позднее вспоминал: «Хрущев пишет, что у меня с Молотовым были отношения плохие, острые, что мы спорили. Это неверно. Мы с ним, когда работали в ЦК, работали дружно, а когда он стал председателем Совнаркома, а я министром путей сообщения, то мы спорили на деловой почве. Я требовал больше рельс, больше капиталовложений, а Межлаук, предгосплана, не давал, а Молотов поддерживал Межлаука… На этой почве у меня, как и у Орджоникидзе, — он тоже, говорят, с Молотовым спорил и дрался. Но Серго спорил с ним тоже на почве капвложений, на почве отношения к промышленности. Спорил. И жаловались мы Сталину. Молотова это задевало, почему мы идем жаловаться на Совнарком? А мы считали, что Политбюро — высшая инстанция»[816].

Сам же Сталин в сентябре вспоминал о произошедшем с Орджоникидзе с осуждением. 12 сентября он писал Молотову: «Поведение Серго (и Яковлева) в истории о „комплектности продукции“ нельзя назвать иначе, как антипартийным, так как оно имеет своей объективной целью защиту реакционных элементов партии против ЦК ВКП(б). В самом деле: вся страна воет от некомплектности продукции; партия начала кампанию за комплектность, открытую печатную и карательную кампанию; вынесен уже приговор врагам партии, нагло и злобно нарушающим решения партии и правительства, а Серго (и Яковлев), который несет ответственность за эти нарушения, вместо того чтобы каяться в своих грехах, предпринимает удар против прокурора! Для чего? Конечно, не для того, чтобы обуздать реакционных нарушителей решений партии, а для того, чтобы поддержать их морально, оправдать их в глазах общественного мнения партии и опорочить таким образом развертывающуюся кампанию партии, т. е. опорочить практическую линию ЦК. Я написал Кагановичу, что против моего ожидания он оказался в этом деле в лагере реакционных элементов партии»[817].

Напряженная обстановка разрядилась не сразу. Только 30 сентября новый заместитель Орджоникидзе М. М. Каганович (брат Л. М. Кагановича) написал ему: «Прошла гроза 29 числа с[его] м[есяца]. Заслушали директоров заводов 8–92 и Баррикады на комиссии КО. Пока обошлось без выговоров, но положение с программой тяжелое»[818]. Насколько был прав Каганович-старший? Все же гроза не прошла без последствий. В октябре Сталин предлагал Кагановичу «вздуть» Орджоникидзе за то, что он, доверив руководство артиллерийскими заводами «двум-трем своим любимчикам-дуракам, готов отдать в жертву этим дуракам интересы государства»[819]. «Остывал» Сталин долго. Излишнее доверие Орджоникидзе к своим подчиненным имело и отрицательные моменты.

Однако постепенно отношения Орджоникидзе и Сталина вновь наладились. Их многое связывало, и Сталин признавал хозяйственный вклад Орджоникидзе в дело индустриализации СССР.

Отпуск традиционно проходил в Кисловодске. Помимо августовского случая, он был омрачен и другим событием. 5 сентября произошла авиакатастрофа, в которой погибли вылетевшие в Крым из Москвы начальник Глававиапрома Баранов и его жена, начальник управления ГВФ при Совете министров Гольцман, его заместитель Петров, член президиума Госплана Зарзар, а также директор авиазавода Горбунов. Михаил Каганович был назначен начальником Глававиапрома вместо погибшего Баранова. В конце 1933 года директором завода № 22 им. Горбунова была назначена Ольга Миткевич.

Работа по наращиванию мощностей предприятий тяжелой промышленности продолжалась, невзирая на различные события. Осенью ею по-прежнему руководил Серго. Одним из направлений его деятельности в этот период была очередная командировка на предприятия подведомственной ему промышленности. А. Бек в своем полудокументальном произведении «На своем веку» отмечает: «Октябрь 1933-го. Народный комиссар тяжелой промышленности Орджоникидзе, или, как его все называли, товарищ Серго, выбрался в большую, почти двухнедельную поездку по заводам юга. В его маршрут входило и посещение рудников Кривого Рога, где пролегали, как по укоренившемуся словоупотреблению говорилось, тылы металлургии»[820].

Уже после поездки 10 ноября Орджоникидзе проводит совещание шахтеров, металлургов, машиностроителей и нефтяников, посвященное обмену передовым производственным опытом. В эти же дни он решает вопросы развития угольной промышленности Донбасса, участвует в разработке графика постройки и сдачи 20 подлодок типа «М» в 1933 году (с исправлением ранее обнаруженных дефектов), постройки 100 торпедных катеров для Дальнего Востока. Орджоникидзе по-прежнему был ответственным за ситуацию с Магнитогорским заводом[821].

Решал в эти дни Орджоникидзе и другие проблемы. Еще 25 мая 1932 года Наркомат тяжелой промышленности издал приказ о создании первого в России прямоточного котла конструкции Л. К. Рамзина, который в декабре 1930 года был приговорен на процессе по делу «Промпартии» к расстрелу с дальнейшей заменой приговора на 10 лет тюремного заключения. Орджоникидзе добился перевода Рамзина на технические работы. 22 декабря 1933 года первый прямоточный котел был введен в эксплуатацию на ТЭЦ Всесоюзного теплотехнического института. Это было важным достижением, так как давало возможность улучшить электроснабжение московского автозавода, шинного завода и ряда других предприятий, а также в дальнейшем использовать котел новой системы на других ТЭЦ. Орджоникидзе посетил в Москве пуск ТЭЦ Всесоюзного теплотехнического института, где впервые были установлены котлы нового типа конструкции Л. К. Рамзина рекордной производительностью 200 тонн пара в час. «А через несколько дней уже в кабинете Орджоникидзе было решено сооружать Челябинскую ГРЭС-2 и расширить ТЭЦ Горьковского автозавода с оборудованием котлами высокого давления Рамзина»[822]. В начале 1934 года по предложению Орджоникидзе в составе ОГПУ было создано ОКБ прямоточного котлостроения, которое возглавил Рамзин. В марте, также с участием Орджоникидзе, было создано ОКБ-2. В 1936 году Леонида Рамзина амнистировали, а 7 июля 1943 года он был удостоен Сталинской премии первой степени за создание прямоточного котла[823].

Григорий Константинович Орджоникидзе

1934

Художник И. И. Бродский

[ЦГАКФФД Спб]

Предприятия каждый день отчитывались перед Орджоникидзе о количестве выпущенной техники. Новые образцы оправлялись в Москву для демонстрации. Так, в самом конце 1933 года автоколонна из недавно выпущенных 25 легковых автомашин ГАЗ-АА и 25 грузовых полуторок оправилась из Нижнего Новгорода в Москву. В последний день года они прибыли и были размещены перед Большим Кремлевским дворцом. Машины лично принимал Орджоникидзе вместе с А. С. Енукидзе и П. П. Постышевым. После приема автомобилей, где были рассмотрены и достоинства новых машин (двигатели не подвели), и их недостатки (кузова машин были еще недоработаны), всех участников пробега Орджоникидзе пригласил в Кремль на торжественный обед[824].

Это был не единичный случай. В январе 1934 года Орджоникидзе презентовали первый опытный директорский телефонный аппарат, изготовленный коллективом рабочих и инженерно-технических работников завода «Красная Заря». У работников предприятий складывалась определенная традиция демонстрировать достижения своему руководителю — наркому, как выражались тогда, вождю индустриализации Серго Орджоникидзе. Григорий Константинович держал руку на пульсе индустриализации страны и искренне радовался за каждый успех промышленности. Любое перспективное начинание встречало его неизменную поддержку. Советские рабочие это чувствовали. Сталин был вождем всего Советского Союза, а Орджоникидзе их персональным вождем. Своим защитником считали Орджоникидзе и инженеры, и директора предприятий.

Приближался XVII съезд партии. К нему предполагалось продемонстрировать достигнутые успехи советской индустриализации. Они должны были быть представлены на специальной выставке «Наши достижения». Времени оставалось немного, но Орджоникидзе все же решил ее организовать, обратившись по этому поводу к С. А. Ляндресу (отец известного советского писателя Юлиана Семенова): «У меня к тебе есть предложение помечтать и возглавить доброе дело. Видишь ли… Скоро Семнадцатый съезд партии. Надо отчитаться перед народом наглядно. Ты знаешь, в прошлом году была открыта выставка „Сто лет прогресса в Америке“. А мы хотим показать, какие чудеса мы сделали за пять лет, каковы наши достижения. Тут два наших товарища уже полгода работают над выставкой. Потратили много денег. До съезда осталось всего тридцать дней, а еще никто палец о палец не ударил. Нет даже плана. Послушай, тебе дается партийное поручение организовать такую выставку»[825]. Всяческие возражения Серго отмел, предложив привлечь комсомольцев: «Послушай, я верю в молодежь, в комсомольцев. Дай вам ассенизационный обоз, вы завтра же выкрасите его в голубой цвет и сделаете так, чтобы он пах сосновым экстрактом. Послушай, иди думай, давай свой самый фантастический план и считай меня своим помощником»[826]. В назначенный срок выставка была открыта. На ней были представлены образцы новой советской техники: от граммофонов, пельменниц, сигаретных машин до более сложной техники, включая автомобили. Все можно было потрогать, прослушать и использовать посетителям. Выставка имела широкий резонанс, получила признание советской и зарубежной прессы.

Но все ли было так благополучно с развитием советской промышленности, как это демонстрировала выставка ее достижений? К сожалению, нет. Технические прорывы часто создавались чрезмерным усилием сил и порою заканчивались трагически, например, к XVII съезду партии 30 января был приурочен первый в истории воздухоплавания зимний полет стратостата «Осоавиахим-1» из подмосковного Кунцева. Полет завершился катастрофой, экипаж погиб. 2 февраля состоялись похороны, на котором присутствовало и советское руководство.

XVII съезд ВКП(б) проходил в Москве с 26 января по 10 февраля 1934 года, он обозначил достижения промышленности СССР. Как отметил Сталин: «СССР за этот период преобразовался в корне, сбросив с себя обличье отсталости и средневековья. Из страны аграрной он стал страной индустриальной. Из страны мелкого единоличного сельского хозяйства он стал страной коллективного крупного механизированного сельского хозяйства. Из страны темной, неграмотной и некультурной он стал — вернее, становится — страной грамотной и культурной, покрытой громадной сетью низших, средних и высших школ, действующих на языках национальностей СССР. Созданы новые отрасли производства: станкостроение, автомобильная промышленность, тракторная промышленность, химическая промышленность, моторостроение, самолетостроение, комбайностроение, производство мощных турбин и генераторов, качественных сталей, ферросплавов, синтетического каучука, азота, искусственного волокна и т. д. и т. п. Построены и пущены в ход за этот период тысячи новых вполне современных промышленных предприятий. Построены гиганты вроде Днепростроя, Магнитостроя, Кузнецкстроя, Челябстроя, Бобриков, Уралмашстроя, Краммашстроя. Реконструированы на базе новой техники тысячи старых предприятий. Построены новые предприятия и созданы очаги промышленности в национальных республиках и на окраинах СССР: в Белоруссии, на Украине, на Северном Кавказе, в Закавказье, в Средней Азии, в Казахстане, в Бурят-Монголии, в Татарии, Башкирии, на Урале, в Восточной и Западной Сибири, на Дальнем Востоке и т. д. Создано свыше 200 тысяч колхозов и 5 тысяч совхозов с новыми районными центрами и промышленными пунктами для них. Выросли почти на пустом месте новые большие города с большим количеством населения. Колоссально разрослись старые города и промышленные пункты. Заложены основы Урало-Кузнецкого комбината — соединения кузнецкого коксующегося угля с уральской железной рудой. Новую металлургическую базу на Востоке можно считать таким образом превращенной из мечты в действительность. Заложены основы новой мощной нефтяной базы в районах западного и южного склонов Уральского хребта — по Уральской области, Башкирии, Казахстану»[827]. Большая заслуга в становлении промышленности СССР была Серго Орджоникидзе.

Народный комиссар тяжелой промышленности СССР Г. К. Орджоникидзе выступает с трибуны на XVII съезде ВКП(б). Сзади в президиуме: генеральный секретарь ЦК ВКП(б) И. В. Сталин, первый секретарь Московского обкома ВКП(б) Л. М. Каганович, председатель СНК СССР В. М. Молотов

Февраль 1934

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 61]

Отметим, что Серго, при всем его энтузиазме при строительстве новых предприятий и увеличении мощностей уже построенных заводов и фабрик, был все-таки реалистом. Так, на съезде он выступил против предложений ряда делегатов еще больше увеличить плановые показатели и призвал ориентироваться на реальные возможности.

Отметил Орджоникидзе и излишнее увлечение достигнутыми успехами некоторых директоров заводов: «Недавно три наших директора написали в „Правду“ в дискуссионном листке статью и похвастались, что по некоторым деталям они перекрыли „Дженерал-Моторс“, производят куда дешевле, чем он. Неверно это, и лучше было бы для тт. Дьяконова и Лихачева[828] эту статью не подписывать. Вы работаете неплохо, за это время у вас имеются огромные успехи, за эти успехи вас партия похвалила и наградила, но, смотрите, не зазнавайтесь, чтобы не получилось ложное представление, что все достигнуто. Наверно, не достигнуто»[829].

Итогом «неофициального обсуждения» этого вопроса стало создание комиссии в составе Г. К. Орджоникидзе, В. В. Куйбышева, К. Е. Ворошилова, ряда руководителей ведомств, пересмотревших и сокративших все показатели промышленного роста. Промышленное производство в годы второй пятилетки должно было расти ежегодно на 16,5 %, а не на 19 %[830].

23 февраля Политбюро вновь приняло решение обязать Серго немедленно пойти в трехнедельный отпуск[831]. Однако Орджоникидзе не хотел уходить на отдых в эти дни. Напоминание о здоровье его раздражало. Множество дел требовали его присутствия в Москве. Возможно, что доброжелатели в Политбюро стремились воспользоваться любым поводом для его отъезда из столицы. Он всячески сопротивлялся отрыву от работы, и вопрос был снят. В эти дни Серго отстаивал интересы промышленности, вступая порой в конфликт с другими ведомствами и их главами. Уйти в отпуск, бросить своих подчиненных он не мог. «Так, в марте 1934 г. секретарь Восточно-Сибирского крайкома М. О. Разумов обратился совместно с наркомом тяжелой промышленности Г. К. Орджоникидзе с просьбой о включении одного из оборонных предприятий края в особый список по рабочему снабжению. Несмотря на возражения А. И. Микояна, который ведал фондами снабжения, Сталин поддержал просьбу, и Политбюро утвердило соответствующее решение. Так же, невзирая на возражения Микояна, решился в феврале 1934 г. вопрос о снабжении одного из строительств Днепропетровской области, поставленный в Политбюро секретарем обкома Хатаевичем и поддержанный Орджоникидзе»[832]. Отметим, что Хатаевич и Орджоникидзе и до этого часто сотрудничали. Достаточно упомянуть августовское 1933 года письмо секретаря Днепропетровского обкома партии М. М. Хатаевича к Серго по поводу ситуации на заводе «Коммунар» и обвинений в адрес его руководства, когда Орджоникидзе выступил против Вышинского.

В эти дни фиксируется также участие Серго в различных политических мероприятиях. Так, Орджоникидзе принимает участие в чествовании известных болгарских коммунистов Г. Димитрова, В. Танева, Б. Попова, подсудимых на Лейпцигском процессе о поджоге рейхстага 1933 года. После оправдания судом и предоставления СССР им советского гражданства, 26 феврале 1934 года они прилетели в Москву. А 3 марта Димитров был приглашен на обед к Сталину, где присутствовали также В. М. Молотов, Л. М. Каганович, В. В. Куйбышев, Г. К. Орджоникидзе, Д. З. Мануильский и В. Г. Кнорин[833].

Между тем 5 марта на Политбюро опять был поставлен вопрос об отпуске Орджоникидзе. Учитывая его занятость, во изменение решения Политбюро от 23 февраля 1934 года вопрос о его отпуске был отложен до 15 марта[834]. Данный перенос сроков отпуска был неслучайным. На заседании Политбюро 5 марта рассматривался вопрос о реконструкции и строительстве автозаводов. При этом было принято решение создать комиссию по вопросу о количестве подлежащих выпуску легковых машин и типе легковой машины ГАЗ. Комиссию поручили создать Орджоникидзе, был определен и срок работы — декада[835].

Пригласительный билет Г. К. Орджоникидзе на заседание выпускников Всесоюзной промышленной академии НКПТ им. И. В. Сталина

29 мая 1934

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 1. Д. 68. Л. 4–4 об., 4а]

После непродолжительного отпуска, в апреле, состоялся очередной объезд Орджоникидзе промышленных предприятий Донбасса[836]. Вернулся Серго из командировки незадолго до первомайских праздников. 1 мая он стоял на трибуне Мавзолея.

А после праздников вновь работа. Орджоникидзе в наркомате контролировал все, вплоть до ежедневного выпуска автомобилей, тракторов на различных предприятиях страны. Он требовал ежедневные отчеты о выпуске продукции, причинах отхода от плановых показателей. В случае срывов реакция была незамедлительной. Упомянем приказ Орджоникидзе об отстранении от работы начальника главного управления «Цветметобработка» Е. И. Пархоменко за то, что 1100 абсолютно готовых тракторов ХТХ не были сданы из-за отсутствия радиаторов[837]. При этом не имело значения, что на указанный пост Пархоменко был назначен в 1931 году самим Орджоникидзе, который знал его с 1926 года. Правда, вскоре снова скажется отходчивость Орджоникидзе, и Пархоменко вернется к работе, став директором Кольчугинского завода. Параллельно пополнялся штат советских управленцев и инженеров. Постепенно складывался новый тип советских руководителей в промышленности.

Нагрузка Орджоникидзе была связана не только с его стремлением все контролировать. Важный момент того времени — военная опасность, необходимость ускоренного развития промышленности. Нужны были новые военные самолеты, танки, орудия и т. д. Все это должно было дать ведомство Серго. Становление военно-промышленного комплекса СССР являлось одной из приоритетных задач, которая требовала от Орджоникидзе вникать в самые вроде бы незначительные обстоятельства. Фонды РГАСПИ содержат большое количество служебных записок наркома тяжелой промышленности Г. К. Орджоникидзе наркому по военным и морским делам К. Е. Ворошилову. Он отслеживал положение дел с выпуском военной продукции порой буквально поштучно, как это было в начале июня 1934 года в отношении изготовления трех плавающих танков ПТ-1[838]. При этом ответственность за военное производство не снимала необходимости контроля над металлургическими, химическими и другого рода предприятиями. Без металлургии и химии не было бы и военной продукции.

Отстаивал интересы своего ведомства Орджоникидзе и в этот период, конфликтуя на этот раз с Госпланом под руководством Куйбышева. В июле в Политбюро состоялось обсуждение вопроса о месте строительства завода станков-автоматов. ЦК КП(б)У, согласовав вопрос с Наркоматом тяжелой промышленности, предлагал строить это предприятие в Киеве, а руководство Азово-Черноморского края, поддержанное Госпланом, — в Таганроге. 14 июля Политбюро решило вопрос в пользу ведомства Серго и украинского руководства[839].

Летом явные проблемы обозначились на уральских заводах, в том числе опять на Магнитогорском металлургическом[840]. Следует отметить, что данный завод для Серго значил очень много, в определенной степени это было его детище. Характерна в этом отношении ситуация весной 1934 года, когда в марте в Москву приехали актеры местного театра рабочей молодежи (ТРАМ, сейчас Магнитогорский драматический театр им. А. С. Пушкина) для участия во Всесоюзной театральной олимпиаде. После завершения конкурса их принял Орджоникидзе. «Серго радушно приветствовал молодых артистов. „Я чувствую Магнитогорск вот здесь“, — сказал он, указывая одновременно на сердце и на шею, а в конце беседы прибавил: — „Передайте Завенягину, что я даю ТРАМу тридцать тысяч рублей и грузовик и предлагаю, чтобы и он дал столько же“»[841]. Завенягин выполнит это поручение.

В ложе Большого театра. В первом ряду слева направо: 1 — председатель ЦИК СССР А. С. Енукидзе, 3 — народный комиссар тяжелой промышленности СССР Г. К. Орджоникидзе, 4 — заместитель председателя ОГПУ Я. С. Агранов

Москва, 1934

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 63]

Теперь же вновь на предприятии наблюдались проблемы. Это потребовало личного вмешательства Серго: «Несмотря на свое подорванное здоровье, тов. Орджоникидзе часто выезжал на заводы, стройки, чтобы лично устранить недочеты в работе»[842]. 5 августа Политбюро разрешило Орджоникидзе новую поездку на заводы и стройки Урала с 7 августа до конца месяца. О предстоящей поездке Орджоникидзе сообщил Сталину в шифротелеграмме от 8 августа: «Завтра выезжаю на Урал»[843].

Корреспондент газеты «За индустриализацию» Г. Л. Вайс вспоминал: «И вот теперь он решил сам побывать на месте, посмотреть на все своими глазами. На большой карте страны был начертан длинный и сложный маршрут путешествия. Жирная красная линия пролегла от Москвы до Перми, потом круто поднялась на север, к Березнякам и Соликамску, оттуда повернула к Красноуральску. В этом месте была нарисована большая точка, условно обозначавшая новый, затерявшийся в тайге город. Потом, спускаясь все южней и южней, жирная красная черта запетляла то в Калату, то в Нижний Тагил, завернула к руднику им. III Интернационала, затем потянулась к Пышме, Свердловску, скользнула в сторону, к Первоуральску и Ревде, устремилась, наконец, к живописным Ильменским заповедным озерам, в стариннейшие уральские города Кыштым, Карабаш, Челябинск. В молодом и самом любимом детище наркома, в городе Магнитогорске, жирная красная черта иссякла, оборвалась…»[844]

Утром 11 августа Орджоникидзе прибыл в Пермь[845]. Он посетил местный машиностроительный завод, а затем вел прием у себя в вагоне. Вскоре вышло постановление ЦК ВКП(б) о пермской организации, в котором говорилось как о недостатках в сельском хозяйстве, так и о состоянии местной промышленности, которая план первого квартала выполнила только на 76,3 %. Результатом стали кадровые перестановки, решение об усилении пермской парторганизации[846]. После Перми на быстроходном катере Орджоникидзе посетил Соликамск и Березниковский химический комбинат, где заканчивался ввод второй очереди предприятия. «Товарищу Орджоникидзе, который на днях был на комбинате, пришлось сделать значительно меньшее количество замечаний относительно производства в строительстве, чем относительно грязи и отсутствия заботы о живом человеке. При посещении наркомом уральских заводов изрядное время посвящается обходу квартир рабочих, инженеров, столовых, магазинов, дворцов культуры, кино и т. д. … На прекрасной фабрике-кухне плохо и невкусно изготавливают пищу, и во время ее осмотра нашли крыс в овощехранилище. Заведующий фабрикой был немедленно арестован и предан суду»[847].

Официальной целью поездки на Урал была проверка выполнения постановлений СНК и Наркомтяжпрома, касавшихся строительства Уралвагонзавода и Ново-Тагильского металлургического завода. Отметим, что в августе Комиссия партийного контроля приняла постановление «Об очковтирательстве отчетности по снижению себестоимости строительства на Уралвагонстрое»[848], поэтому обычной проверкой посещение заводов не было. 21 августа Серго выступает на партактиве Уралвагонстроя. Вот как вспоминает об этой поездке в Тагил наркома тяжелой промышленности ветеран труда треста К. Ф. Ляпцев: «Мне лично довелось видеть, как Г. К. Орджоникидзе после беседы с бригадой землекопов направился в ближайшую столовую и снял там пробу с обеда… В связи с тем, что на Уралвагонзаводе затянулось освоение цеха литья чугунных колес, построенного по американским проектам и по американской технологии, что сдерживало выпуск вагонов, нарком принял решение о строительстве бандажного цеха в составе Ново-Тагильского металлургического завода. Из Тагила Орджоникидзе выехал в Красноуральск[849], где к концу года должен был вступить в строй крупный медеплавильный комбинат. Убедившись в том, что к строительству большой железобетонной галереи и электрической троллейной дороги там даже не приступали, а это могло послужить причиной срыва пуска комбината, он по телефону связался с управляющим „Тагилстроем“ М. М. Царевским и попросил его оказать красноуральцам помощь. Через двое суток 2000 тагилстроевцев были уже в Красноуральске. Угроза своевременному пуску медеплавильного комбината была ликвидирована»[850]. Заканчивая осмотр красноуральского медеплавильного завода, он посетил электроподстанцию. Здесь он заметил небольшой ухоженный скверик с цветами. Как выяснилось, его устроила жена начальника подстанции К. Г. Суровцева. Этот участок резко контрастировал с территорией завода. «Жена инженера! — воскликнул Орджоникидзе. — Мы и представить не можем, какая это силища! Это же в большинстве своем культурные, образованные женщины, прекрасные люди… Но мы их еще не сумели увлечь нашим делом, подключить к нашей работе…»[851] Так из небольшого события родился новый почин — движение женщин-общественниц, впоследствии ставшее всесоюзным[852].

24 августа Орджоникидзе с проверкой работы открытого годом ранее Уралмаша прибыл в Свердловск, это был его четвертый визит в город. Вскоре он приехал на завод вместе с секретарем Свердловского обкома ВКП(б) И. Д. Кабаковым. Выступая перед уралмашевцами, Орджоникидзе отметил подвиг и энтузиазм трудящихся, за короткое время воздвигших гигант отечественной индустрии: «Ваш завод построен таким образом, что вы можете бесперебойно выпускать машины». Однако Орджоникидзе не ограничился этим. Согласно архивным материалам, выявленным историком В. А. Сахаровым: «На трибуну один за другим выходили работники завода. Из их выступлений вырисовывалась хорошо знакомая наркому картина — виноватые в неудачах есть всюду, только не на заводе. Это возмутило Орджоникидзе. Ведь на календаре была середина 1934 года! За плечами — богатый опыт освоения новой техники. „Скажите, пожалуйста, — обратился он к собравшимся, — что лимитирует ваш завод, какая машина, какой цех, какой агрегат? Пускай выступит начальник цеха, ударник или неударник, парт[ийный] организатор или профсоюзный организатор и скажет мне, какой цех вас лимитирует? Ни один из вас не может этого… сказать“. Тон выступления наркома становится все более жестким. „Вы будете мне говорить о недостатках, о нехватке станков, а я буду слушать вас об этом? Простите, но слушать я не стану. Больше того, категорически запрещаю кому-то [бы] ни было говорить об этом. Я буду тов. Кабакова просить, чтобы он в партийном порядке привлекал к суровой ответственности тех болтунов, которые об этом будут говорить“»[853].

26 августа Орджоникидзе посетил Пышминский медеэлектролитный завод, Пышминскую электродрагу, Эльмашстрой и Станкострой[854]. Днем ранее он посетил завод «Стальмост» в Верхней Салде. Завод, формально пущенный в 1933 году, на самом деле практически не давал продукции. Поэтому стояла задача перезапустить завод, вывести производство на необходимый уровень. Орджоникидзе застал завод в безобразном состоянии и распорядился «взяться за достройку и приведение завода в порядок». Позднее, во 2-й половине 1930-х годов, стальмостовская газета будет рисовать это событие как судьбоносное: «Видя хаотическое, бесхозяйственное состояние, Серго попутно указывал на все это руководителям и крайне был возмущен тем, что он видел. Часть оборудования, смонтированная в цехе обработки, находилась среди гор земли, ржавела. Кругом стояли лужи и целые котлованы с водой, горы земли и грязи, напоминавшие какой-то заброшенный пустырь»[855]. Орджоникидзе в дальнейшем поможет в дополнительном финансировании завода, что способствовало как повышению производительности предприятия, так и улучшению жизни рабочих. Позднее завод будет носить имя Г. К. Орджоникидзе.

29 августа Григорий Константинович посетил Кыштым. Одной из целей его приезда было инспектирование местного механического завода (будущий машиностроительный завод им. М. И. Калинина, ныне Кыштымское машиностроительное объединение). Здесь он ознакомился с работой электролитного и литейно-механического заводов, а также оценил первый советский перфоратор для бурения скважин в крепких породах глубиной до 2–2,5 метров. Михаил Аношкин в своей книге «Про город Кыштым» писал: «Кыштымцы устроили Орджоникидзе теплую встречу. Нарком посетил литейно-механический завод, осмотрел почти все цехи, беседовал с рабочими, интересовался их жизнью. Рабочие в беседу вступали вначале настороженно, но видя, что Орджоникидзе простой и отзывчивый человек, внимательный собеседник, охотно рассказывали ему не только о работе, но и о своей жизни, о трудностях, с которыми им приходится сталкиваться. Руководителям завода тов. Серго сделал замечание — уж очень была захламлена территория предприятия…»[856]

Уральская поездка Орджоникидзе 1934 года не обошлась без чрезвычайных происшествий, например в Нижнем Тагиле чуть не разбился поезд Серго. Впоследствии это стало предметом специального разбирательства о возможном покушении на жизнь наркома. Следственные дела излагали эту версию следующим образом: «О попытке произвести покушение на Орджоникидзе рассказывает арестованный Горохов: „Когда я информировал Ольховского о произведенном нами, но неудавшемся покушении на Орджоникидзе во время пребывания его на Уралмашзаводе, Ольховский сообщил мне, что им в это же время в Нижнем Тагиле также было организовано покушение, в частности, рассказал о том, что когда Орджоникидзе приехал на Уралвагонстрой, то на его вагон, стоящий на одном из внутризаводских тупиков, было пущено несколько груженых вагонов с целью разбить тов. Орджоникидзе, и крушение якобы произошло, но не дало ожидаемого результата потому, что впереди вагона Орджоникидзе оказался маневровый паровоз, на который и пришлась вся тяжесть удара налетевших вагонов, а вагон Орджоникидзе оказался целым“. По мнению Ольховского, этот план организации покушения на Орджоникидзе был строго продуман и весьма удачен, так что если бы вагон Орджоникидзе удалось разбить, то следы участия организации в этом покушении можно было бы легко замести, сославшись на служебный характер крушения»[857]. Также из этих показаний следовало, что в августе 1934 года в механическом цехе Уралмашзавода «по пятам» Орджоникидзе ходил участник террористической организации «некий Никулин», но выстрела из револьвера не последовало «ввиду того, что была усиленная охрана». В тот же день наркому тяжелой промышленности «повезло» еще раз. «Ввиду бдительности охраны» тот же Никулин не смог выстрелить в него во время выступления перед рабочими в заводском клубе[858]. К инциденту со служебным вагоном Г. К. Орджоникидзе следствие вернулось через год с лишним — 22 октября 1936 года в ходе допроса Н. Г. Ольховского[859]. В 1934 году все это виделось как пусть и чрезвычайное происшествие, но без злого умысла. Впоследствии оценки нижнетагильского события радикально изменились.

Однако имелись и иные указания советских спецорганов на подготовку теракта против Орджоникидзе в 1934 году. Укажем на документ от 7 февраля «Спецсправка СПО ОГПУ об антисоветских проявлениях на промпредприятиях Союза за январь 1934 года». В ней говорилось о выявлении в Московской области «фашистско-террористической организации „Союз русских патриотов“». На собрании членов этой организации, согласно данным ОГПУ, обсуждался вопрос о совершении терактов над Сталиным и Орджоникидзе, причем одному из участников А. К. Мееровичу[860] было поручено изучить автомашины членов Политбюро и правительства, время выезда их из Кремля и т. д. Отметим, что достоверность указанных фактов не подтверждается проверенными источниками. Сами подследственные получили различные сроки заключения: от 3 до 10 лет исправительно-трудовых лагерей (ИТЛ).

Письмо Г. К. Орджоникидзе И. В. Сталину о поездке на Урал

12 сентября 1934

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 779. Л. 64. Подлинник. Подпись — автограф Г. К. Орджоникидзе]

Вернемся к командировке Орджоникидзе. Ночью 31 августа Серго посетил Челябинский тракторный завод, где, как обычно, долго ходил по цехам[861]. Из Челябинска Серго выехал в Златоуст, потом на Магнитку, куда прибыл 3 сентября[862]. Здесь вместе с хорошо знакомым ему директором завода А. П. Завенягиным и со своим давним другом секретарем Магнитогорского парткома В. В. Ломинадзе он много часов провел на заводе, а потом в соцгородке. «Свое двухдневное пребывание на Магнитогорском металлургическом комбинате тов. Орджоникидзе посвятил ознакомлению с положением на заводе и главным образом с бытовыми условиями жизни рабочих… Особое внимание тов. Орджоникидзе уделил бытовым условиям детей». Начальнику комбината Завенягину он приказал принять на баланс завода ясли и сады, обеспечить их питанием и всем необходимым. Местным властям поручил закончить строительство школы, немедленно приступить к строительству инфекционной больницы, включить в план строительства здание яслей на 400 детей, двух детских амбулаторий-поликлиник, лесного и санаторного лагеря, оздоровительного городка на 1000 детей, распорядился, чтобы Наркомотяжпром отгрузил достаточное количество детской обуви и теплой детской одежды, другого детского белья, отпустил 500 пайков для питания больных детей по санаторным нормам, ассигновал Магнитогорскому комбинату 400 тыс. рублей для улучшения и удешевления детского питания[863]. Следует отметить, что не хватало детских зимних вещей и обуви и в других регионах, о чем написали в газету «Правду» рабочие харьковского тракторного завода. Чтобы разрешить эту проблему в преддверии школьных занятий, заводы часто переводились на производство детской одежды и обуви[864].

Поездка Орджоникидзе на Урал получила одобрение Сталина.

В ответном письме от 18 сентября он писал Серго: «Письмо получил. Это хорошо, что удалось тебе почти месяц пробыть на Урале. Я против архиерейских поездок „на час“, шумливых, но бесплодных архиерейских поездок. Но я целиком за такие поездки, длительные (на 1–2 месяца) и серьезные поездки, которые приносят пользу и делу, и разъезжающему, но ненужного шума не создают. Это хорошо, что задумал уйти в отпуск. Заезжай ко мне по пути, — я буду рад.

18/IX. 34.

Привет!

И. Сталин»[865].

Однако сразу Орджоникидзе в отпуск не уходит. 20–22 сентября он руководит работой Всесоюзного совещания работников тяжелой промышленности. Буквально за несколько дней до начала совещания приказом Орджоникидзе от 16 сентября был принят пуск первой очереди Краматорского машиностроительного завода[866]. Завод стал крупнейшим в мире производителем комплектов оборудования для мартеновских и доменных печей. Совещание демонстрировало и персональные достижения многочисленных делегатов. В 19:30 в президиуме появились Орджоникидзе, Пятаков, Рухимович, Шверник и М. Каганович. Глядя на зал, Серго улыбнулся и сказал, вызвав громовую овацию: «Судя по богатству высших наград республики — орденов Ленина, Боевого Красного Знамени, Трудового Красного Знамени, кажется, что здесь заседает переодетый в штатские костюмы штаб в долгих боях отличившейся армии. И это действительно штаб. Штаб командиров и политработников индустриального могущества и величия СССР. Передовой отряд борцов за экономическую и техническую независимость нашей родины»[867]. Полностью речь Орджоникидзе была опубликована в «Правде» на следующий день. Она представляет собой своеобразный источник по истории советской эпохи, фиксируя многие характерные черты времени. «По частоте произнесения имени Сталина: в не столь долгом тексте выступления нарком 21 раз упомянул вождя. По формату упоминания недостатков: они подавались как невыполнение сталинских указаний. По правдивости представленной картины: признания гигантского количества аварий; простоев агрегатов и механизмов, достигающих до половины рабочего времени; частых случаев бесхозяйственного обращения с техникой („уход за механизмами и агрегатами прямо-таки варварский“) и, как следствие, быстрого износа оборудования за 2–3 года; оторванности хозяйственных руководителей от действующего производства — все это вместе создавало весьма своеобразную картину „социалистической промышленности“»[868]. Речь Орджоникидзе фиксировала недостатки в промышленности, на это позднее указывали и выступающие директора предприятий. Именно они, по мысли Серго, должны были начать решение наметившихся задач. В результате совещание утвердило проекты положений об организации управлением цехом и заводом в черной металлургии, машиностроении, химической промышленности. В них фиксировалась особая роль директора предприятия как руководителя завода и организатора производства материальных ценностей на основе полного хозрасчета[869].

После завершения совещания Григорий Константинович выехал на Украину. Здесь 28 сентября состоялся официальный пуск Краматорского завода, в котором он принял участие. Потом Орджоникидзе отправился на Кавказ, где не только отдыхал, но и принимал участие в ряде мероприятий. Так, в Пятигорске он участвовал в открытии на стадионе «Динамо» 18 октября первой колхозной Северо-Кавказской краевой спартакиады, в которой участвовало сотни колхозников различных национальностей края[870]. Г. К. Орджоникидзе дал спартакиаде высокую оценку. «Трудно сказать, — говорил он, — что здесь лучше. Вообще вся спартакиада произвела на меня прекрасное впечатление. Особенно хороши национальные танцы Кабарды, Осетии, Дагестана… Эта спартакиада, несомненно, имеет большое значение для развития физической культуры в многонациональном крае»[871].

Через некоторое время у него внезапно открылось внутреннее кровотечение. Как указывает А. Кирилина, «в связи с этим 11 ноября 1934 года Политбюро ЦК ВКП(б) принимает решение „командировать срочно в Тифлис для оказания врачебной помощи Орджоникидзе проф. Плетнева, Фронштейна и Левина“. Более того, через неделю Политбюро опросом выносит вторичное постановление, обязывающее Орджоникидзе строго выполнять указания консилиума и не выезжать в Москву без разрешения врачей. Орджоникидзе вернулся в Москву не ранее 30 ноября…»[872]

Г. К. Орджоникидзе и К. Е. Ворошилов в почетном карауле у гроба С. М. Кирова

Москва, декабрь 1934

[ЦГАКФФД Спб]

1 декабря 1934 года в Смольном выстрелом из револьвера был убит член Президиума ЦИК СССР, Оргбюро и Политбюро ЦК ВКП(б), секретарь Центрального и Ленинградского областного комитета ВКП(б) С. М. Киров, близкий друг Орджоникидзе и Сталина. Впоследствии назывались различные силы, стоявшие за Николаевым, убийцей Кирова: в числе организаторов упоминались белогвардейцы, зиновьевцы, троцкисты, а в период разоблачения культа личности — И. В. Сталин. Являлся ли Николаев убийцей-одиночкой, мстящим за свою неудавшуюся жизнь, или же Киров стал жертвой политического заговора, обстоятельства покушения не дают четкого ответа на этот вопрос. Причастность Сталина к убийству Кирова не только не доказана, но и противоречит всем имеющимся данным. Это был удар лично для него, как и для Орджоникидзе. На наш взгляд, убийство стало следствием как индивидуальных действий Николаева, так и ряда некомпетентных действий по организации охраны Кирова со стороны ленинградских органов безопасности, что они впоследствии пытались скрыть.

Смерть Кирова, безусловно, повлияла на Орджоникидзе. Зинаида Гавриловна вспоминала: «Серго чувствовал себя плохо. Из дома не выходил. Поэтому, когда я 1 декабря, придя с работы, узнала, что Серго куда-то ушел, то была очень удивлена… Когда он пришел домой, я не могла без страха смотреть на его убитый, горестный вид. „Я думал, — тихо проговорил он, — что Кирыч будет хоронить меня, а выходит наоборот“. И заплакал. Как странно, когда плачет мужественный, большой человек»[873]. В дневнике М. А. Сванидзе также появилась характерная запись: «Зина поехала в Ленинград подготовить жену Кирова к этому удару, т. к. он[а] лежит в больнице, и все произошло в ее отсутствие. Серго от первого потрясения потерял голос — они были много лет с Миронычем связаны работой (Кавказ)»[874]. Выехать в Ленинград Орджоникидзе по состоянию здоровья не смог.

Урну с прахом С. М. Кирова несут И. В. Сталин, К. Е. Ворошилов; рядом идут М. И. Калинин, В. М. Молотов, Л. М. Каганович, Г. К. Орджоникидзе

Москва, 4 декабря 1934

[ЦГАКФФД Спб]

Не лучшим было состояние его здоровья и в последующие дни. Во время прощания с Кировым в Москве 4 декабря Орджоникидзе плохо себя чувствовал, но считал для себя обязательным принять участие в этой церемонии. Именно он установил урну с прахом погибшего друга в кремлевскую стену.

Смерть Кирова вновь сблизила Сталина и Орджоникидзе. Они проводили много времени вместе, в том числе вспоминая Мироныча. Сталин часто вызывал Серго на просмотры различных фильмов. Вместе с Ворошиловым, Молотовым, Микояном, Кагановичем и Ждановым они на следующий день после похорон просмотрели отрывки из будущего документального фильма о С. М. Кирове[875]. Позднее в ночь на 3 января 1935 года Сталин, Каганович, Ворошилов и Орджоникидзе просмотрели уже смонтированный документальный фильм «Киров», во время обсуждения которого было решено срочно разослать кинокопии самолетами в ключевые города СССР, связанные с деятельностью Сергея Мировича[876]. До этого 8 декабря Орджоникидзе присутствовал при очередном сталинском просмотре фильма «Чапаев», а после него грузинского фильма «Последний маскарад» и немецкого фильма «Повстанец»[877]. Фильм «Чапаев» Орджоникидзе будет смотреть у Сталина и 20 декабря (для Сталина это будет 16-й просмотр)[878].

Понятно, что Серго находился на виду, и ухудшение его состояния здоровья было замечено. В результате членами Политбюро 25 декабря было принято три решения: 1) обязать Орджоникидзе строго выполнять указания консилиума врачей и не выезжать в Москву без разрешения врачей; 2) согласиться на выезд в Москву Плетнева и Фронштейна с оставлением в Тифлисе Левина, который вместе с местными врачами обязывается лечить больного и проводить его в Москву; 3) запретить Наркомату тяжелой промышленности беспокоить Орджоникидзе всякими текущими вопросами[879].

Данное решение было продублировано в начале января 1935 года.

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о приеме Г. К. Орджоникидзе ограниченного количества посетителей (не более двух человек в день)

7 января 1936

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1090. Л. 44]

Еще хуже была ситуация со здоровьем у председателя Госплана СССР В. В. Куйбышева. В командировке в Средней Азии он подхватил сильнейшую фолликулярную ангину. В его горле образовался огромный нарыв. Все было серьезно до такой степени, что ему пришлось лечь на операционный стол. Не долечившись, в совершенно разбитом состоянии он вернулся в Москву и вместо того, чтобы отправиться незамедлительно в больницу, вышел на работу. Утром 25 января он провел ряд совещаний, после чего отправился на свою квартиру, чтобы восстановить силы перед вечерним заседанием Совнаркома СССР. Здесь Куйбышеву стало плохо, и он умер, согласно более позднему официальному правительственному сообщению, «вследствие закупорки венечной артерии сердца свертком крови, тромбом, образовавшимся в результате резко выраженного общего артериосклероза, поразившего в особой степени венечные артерии сердца»[880].

27 января состоялись похороны Куйбышева. В траурных церемониях среди прочих руководителей СССР принял участие и Орджоникидзе. Между смертью Кирова и Куйбышева прошло менее двух месяцев. Это вызвало определенное опасение за здоровье вождей СССР. Ряд хозяйственников отправили в газету «За индустриализацию» письмо, которое ее редактор 4 февраля переслал Сталину. В письме говорилось о постигших СССР утратах: сгоревших на работе Ленине, Фрунзе, Дзержинском, Куйбышеве, погибшем недавно Кирове. Молодые коммунисты-хозяйственники писали о необходимости беречь здоровье советских вождей, особенно учитывая их график работы. Они писали: «Мы в повседневной работе видим, что наш нарком Серго, несмотря на прямое указание ЦК об окончании работы в 10 часов вечера, — уезжает в 3–4 часа утра, начиная работу на рассвете. Вождь партии Сталин работает дни и ночи, не зная отдыха. Мы делаем преступление, допуская такое физическое переутомление Сталина. Каждый из нас, любой рабочий нашего Союза отдаст себя до последней капли крови только для того, чтобы сохранить на долгие годы здоровье и силы Сталина. Кто не знает о том, что Предсовнаркома Молотов обычно раньше 3-х часов ночи работы не оставляет. Надолго ли хватит сил человеческого организма при такой нагрузке. Ведь известно, что в 1932 г. товарищ Каганович свалился на работе и врачи запретили ему общение с окружающими в течение 15 дней»[881]. Далее они писали: «Мы требуем сохранения сил членов Политбюро. Мы требуем решения ЦК, запрещающего членам Политбюро заниматься больше 8 часов в сутки». После ознакомления с текстом письма Сталина оно было переправлено Кагановичу, Ворошилову, Орджоникидзе. При этом Сталин особо выделил фамилию Орджоникидзе, а также выделил красным карандашом процитированное предложение о 8 часах[882].

Жизнь продолжалась. Уже на следующий день после похорон Куйбышева Орджоникидзе принимает участие в работе VII съезда Советов СССР (28 января — 6 февраля 1935 года), где выступает с отчетным докладом Народного комиссариата тяжелой промышленности. Опять доклад Серго содержит критику. Следует отметить изменение мнения Орджоникидзе по поводу привлечения иностранной техники и специалистов. Двумя годами ранее и в прошлом году он ратовал за новые контракты с иностранными фирмами, теперь он критикует преклонение перед уровнем развития промышленности на Западе. «Тут часто говорят: у американцев другое оборудование и то, что делает американец, нам не под силу, мы не в состоянии сделать. Такие разговорчики среди нефтяников всех наших районов имеются. Часто можно услышать такой разговор: американец сидит у себя в буровой, и, если ему понадобилось какое-нибудь техническое снабжение — трубы или еще что-нибудь другое, он по телефону заказывает, и ему привозят, — а у нас сколько надо мучиться. У американцев — трехскоростные лебедки, у американцев — мощные насосы, у американцев — трубы другие, а у нас… Ну куда же нам до американцев! Конечно, такие разговоры никуда не годятся…»[883]

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о награждении Г. К. Орджоникидзе орденом Ленина

22 марта 1935

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1057. Л. 156]

В феврале Орджоникидзе можно было видеть в президиуме II съезда колхозников-ударников, который принял Примерный устав сельскохозяйственной артели[884].

Много работы было и в Наркомате тяжелой промышленности. 22 марта 1935 года постановлением ЦИК Союза ССР Г. К. Орджоникидзе был награжден орденом Ленина. Награждение было связано с перевыполнением производственной программы 1934 года и достигнутыми успехами в деле организации производства и овладения техникой[885].

Постановление о награждении учитывало пожелания участников съезда: «Согласно воле съезда Советов товарищ Орджоникидзе и наиболее отличившиеся работники тяжелой промышленности были награждены орденами»[886]. Отметим, что среди прочих о награждении Серго орденом Ленина ходатайствовали 1 января 1935 года металлурги Магнитки[887].

Весной состоялся отъезд Серго на Северный Кавказ. А. Авторханов писал: «С. Орджоникидзе весною 1935 года отдыхал на Северном Кавказе — на курорте в Пятигорске. На просьбу правительства Чечено-Ингушетии принять его представителей для собеседования Орджоникидзе ответил пригласительной телеграммой. Чечено-ингушская делегация в составе председателя правительства Али Горчханова, второго секретаря областного комитета партии Вахаева (первым секретарем Чеченского областного комитета никогда не назначался чеченец), членов правительства Гойгова, Мехтиева, Окуева, старых партизан и соратников Орджоникидзе во время гражданской войны X. Орцханова, Альберта Альбагачиева и еще нескольких стариков, бывших партизан, выехала в Пятигорск и была принята Орджоникидзе с истинным кавказским гостеприимством. Первое, что поразило даже самого Орджоникидзе — кавказца и знатока Чечено-Ингушетии, — это отсутствие кинжалов у старых партизан. Ему объяснили, в чем дело. „Чеченец без кинжала все равно, что европеец без галстука“, — сказал Орджоникидзе и обещал поговорить в Москве насчет этого „головотяпского закона“. С самого начала беседы Орджоникидзе предупредил своих посетителей, особенно старых партизан, что ему хочется знать истинную правду о причинах недовольства чечено-ингушского народа Советской властью и о тех мерах, которые могли бы рекомендовать сами чечено-ингушские представители для устранения этих причин. Чечено-ингушские представители доложили Орджоникидзе обо всем самым подробным образом — о колхозах, МТС (машинно-тракторных станциях), дорогах, школах, больницах, нефти, но только об одном, а именно о главном они не доложили Орджоникидзе — об НКВД. Конечно, чечено-ингушское правительство хорошо понимало, что в конечном счете все зло в НКВД, и что пока последний чекистский сержант стоит фактически выше чечено-ингушского премьер-министра, не может быть и речи о политическом оздоровлении атмосферы в Чечено-Ингушетии. Но говорить об этом они боялись, и вполне резонно. Орджоникидзе уедет себе в Москву; а они должны вернуться в распоряжение своего собственного НКВД (кстати, из состава около 400 человек ответственных сотрудников Чечено-Ингушского НКВД чеченцев и ингушей было только четыре человека — С. Альбагачиев, У. Мазаев, И. Алиев, У. Эльмурзаев, а в войсках Чечено-Ингушского НКВД не было ни одного). Человек, который берет под сомнение непогрешимость НКВД, умирает в СССР скорой и неестественной смертью. Сообщение делегации, что после организации колхозов у чеченцев и ингушей отобраны их верховые кони, возмутило Орджоникидзе до крайности. „Вы переборщили, товарищи, это прямо преступление отнимать у чеченцев и ингушей их верховых коней — ведь горцы тем и славились, что как джигитов их еще не превзошел ни один народ. Нет, товарищи, вы определенно переборщили“, — заключил свое замечание Орджоникидзе. „Таков общий закон для всего СССР“, — ответили ему. Однако Орджоникидзе обещал поговорить с „хозяином“ в Москве и внести в ЦК и Совнарком ряд конкретных предложений для улучшения дела в Чечено-Ингушетии. Через месяц после возвращения Орджоникидзе в Москву в центральной прессе появились два постановления: одно — Президиума ЦИК СССР о том, что „кинжалы разрешается носить там, где это является принадлежностью национального костюма“, другое — ЦК ВКП(б) и Совнаркома СССР: „Как исключение из Устава сельскохозяйственной артели (колхоза) в Чечено-Ингушетии разрешается колхозникам иметь и содержать своих собственных верховых коней“»[888].

Данное указание Авторханова необходимо уточнить хронологически: постановление СНК СССР о мерах борьбы с хулиганством, которое регламентировало владение холодным оружием, датируется 29 марта 1935 года. Именно там есть указание о том, что действие «статьи не распространяется на хранение и ношение холодного оружия в местностях, в которых ношение холодного оружия связано с условиями быта и является принадлежностью национального костюма». Очевидно, что указанные выше события были скорее всего ранней весной 1935 года.

Согласно воспоминаниям летчика Г. Ф. Байдукова, весной 1935 года он был откомандирован в Москву в формировавшийся летный экипаж С. А. Леваневского. Правительственную комиссию по намечавшемуся перелету из Москвы через Северный полюс в Сан-Франциско возглавлял Серго[889]. «Сердечный и внимательный нарком Орджоникидзе в то же время был весьма требовательным и напористым. Поэтому дела, как нам казалось, шли нормально. И вдруг экипаж узнал, что руководитель Наркомтяжпрома серьезно заболел. Болезнь полного энергии большевика, соратника Ленина, быстро сказалась на темпах работ по переделке самолета АНТ-25 в арктический вариант. Сроки готовности отодвигались. Дата вылета откладывалась на более поздние сроки»[890]. Летчикам только и оставалось, что проводить на Курском вокзале уезжавшего на Северный Кавказ Орджоникидзе и ждать его возвращения[891].

Г. К. Орджоникидзе осматривает новые автомобили ГАЗ-М1, совершающие автопробег по маршруту Горький — Москва — Ленинград — Горький

22 марта 1935

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 82]

Датировка этого отпуска Орджоникидзе отчасти можно определить по заседаниям Политбюро, в которых он принимал участие[892]. 26, 29 января он участвовал в заседаниях, но уже с середины февраля ему делали выписки: 9 февраля выслана выписка о самолетостроении, 22 февраля — выписка из решения Политбюро по вопросу золотопромышленности, 27 февраля — выписка Орджоникидзе об организации полета Леваневского, который был намечен СТО на июль. Выписки делались и позднее. Например, укажем на спецсообщение № 55772 начальника экономического отдела Главного управления госбезопасности НКВД СССР Л. Г. Миронова о выпуске Сталинградским тракторным заводом недоброкачественных тракторов со сталинской резолюцией: «Товарищу Орджоникидзе. Просьба прочесть. И. Сталин»[893]. И дополнительно, еще небольшой штрих к деятельности Серго Орджоникидзе в этот период: 15 марта 1935 года специальный приказ наркома тяжелой промышленности отметил большой успех аспиранта Ленинградского индустриального института М. М. Ботвинника, «умело сочетающего хорошее качество технической учебы с мастерством шахматной игры»[894].

17 апреля Орджоникидзе был на праздновании выпуска Института стали в Колонном зале Дома Советов, где произнес проникновенную речь о роли инженеров в строительстве промышленности[895].

В эти же апрельские дни Орджоникидзе занят и другими делами. Отметим его записку Молотову о программе морского судостроения от 23 апреля[896], выговор директору московского автозавода Лихачеву от 26 апреля за невыполнение задания по выпуску новой массовой модели автомобиля. И конечно, исторический приказ № 77 наркома тяжелой промышленности Серго Орджоникидзе от 29 апреля, в котором он требовал немедленно приступить к форсированному строительству двух никелевых заводов в Орске и Мончетундре. Данный приказ означил начало истории никелевой промышленности в России — СССР. В 1938 году начался пуск цехов, а 23 февраля 1939 года был получен первый черновой никель.

Речь Г. К. Орджоникидзе, произнесенная на выпуске слушателей Московского института стали в Колонном зале Дома Союзов

17 апреля 1935

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 29. Д. 89. Л. 1–2]

2 мая 1935 года Сталин, Орджоникидзе, Молотов, Чубарь посетили московский Центральный аэродром. Там произошла беседа членов правительства с летчиком Валерием Чкаловым[897]. На следующий день Орджоникидзе осматривал подаренную ему Горьковским автомобильным заводом им. Молотова автомашину ГАЗ, которая была стотысячной машиной, выпущенной заводом. После осмотра Серго заявил: «Теперь надо бы вам, автозаводцам, сверх плана дать три тысячи автомашин для колхозной деревни…»[898] На этой машине Серго потом ездил по Москве.

Летом Орджоникидзе продолжал контролировать положение дел в автопромышленности. 6 июля он посетил автозавод им. Сталина, в том числе присутствовал на отборочных соревнованиях к межнаркоматской спартакиаде. В своей короткой речи на стадионе автозавода он призвал студентов втузов Наркомтяжпрома к победе в предстоящем спортивном мероприятии. 18–23 июля на межнаркоматских соревнованиях студенты втузов Наркомтяжпрома занимают почти по всем видам первые места. Коллектив завоевывает переходящее знамя Высшего совета физической культуры (ВСФК)[899]. В конце июля Орджоникидзе, уже со Сталиным, еще дважды посетил московский автозавод, где они осматривали новую модель автомобиля М-1. Запуск в массовое производство машины был намечен на 1936 год[900].

Сталиным, Ворошиловым и Орджоникидзе в эти дни обсуждался и готовившийся авиавылет С. А. Леваневского, в частности поздним вечером и ночью 26 июля, после просмотра кинохроники и фильма «Последние крестоносцы». Было высказано мнение о желательности съемок вылета летчика в Америку[901].

Летом Орджоникидзе посетил Ленинград. Как обычно, он инспектировал сразу несколько заводов. Об этих инспекциях сохранился ряд воспоминаний. Так, конструктор Государственного оптико-механического завода им. ОГПУ А. Симоновский вспоминал, как его вместе с директором вызвали к Орджоникидзе, где он рассказывал ему о сделанном контрольно-измерительном приборе для летчиков: «Товарищ Орджоникидзе слушал меня очень внимательно, он интересовался самыми мельчайшими подробностями, просил меня некоторые объяснения повторить, углубить, и как только его сомнения рассеивались, он одобрительно кивал головой, чуть заметно улыбаясь». На этом разговор не закончился, Орджоникидзе начал подробно расспрашивать о жизни конструктора, его намерениях, советуя не откладывать планы обучения[902]. О посещении Кировского завода Орджоникидзе вспоминал рабочий завода П. Майский[903].

В этот же период Орджоникидзе пытался ввести новые формы управления наркоматов, привлечь к этому процессу как можно больше заинтересованных людей — управленцев и специалистов. Важным в этом отношении стал созданный по почину Серго Совет при наркоме тяжелой промышленности, первое заседание которого состоялось 12 мая. В Совете принимали участие как работники наркомата, так и находившиеся в командировках в Москве директора заводов, а позднее, после зарождения стахановского движения, и рабочие-рекордсмены. Этот опыт переняли Л. М. Каганович и А. И. Микоян, учредившие подобные советы уже в своих ведомствах.

Еще 26 июня Политбюро подготовило проект о предоставлении Орджоникидзе двухмесячного отпуска с 1 июля, при этом с обязательством до наступления отпуска работать не более 5 часов в день[904].

Однако отдых (и лечение) в указанные сроки не состоялся из-за опять-таки задействованности Серго на работе, его очередного отказа уходить в отпуск. По-прежнему не выполнялись им и рекомендации по нормированию рабочего дня.

Отпуск Серго начался только в августовские дни, сначала он проходил в Нальчике, затем в Железноводске. В письме Сталину от 17 августа из Нальчика он сообщал: «Я немножечко начинаю приходить в себя, хотя чрезмерно устало сердце…»[905] Именно 17 августа Политбюро положительно решило вопрос о присвоении имени Г. К. Орджоникидзе Краматорскому машиностроительному заводу[906].

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о предоставлении Г. К. Орджоникидзе двухмесячного отпуска и разрешении работать не более пяти часов в день

26 июня 1935

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1067. Л. 136]

Народный комиссар тяжелой промышленности СССР Г. К. Орджоникидзе и председатель Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б) Н. И. Ежов (справа)

1935

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 73]

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о присвоении старому Краматорскому машиностроительному заводу имени Серго Орджоникидзе

17 августа 1935

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1074. Л. 160]

Письмо Г. К. Орджоникидзе И. В. Сталину об отдыхе и работе тяжелой промышленности

29 августа 1935

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 779. Л. 74. Подлинник. Подпись и пометка — автограф Г. К. Орджоникидзе]

Вскоре ситуация со здоровьем ухудшилась. В письме Сталину от 29 августа он откровенно писал: «Сейчас с почкой у меня дела очень плохи — 0,3–0,2 белка. Этого не было с 30 г. Не скрою тебе[907], я изрядно струсил, умирать не хочется, дело довольно дрянное. Врачи уверяют, что это временное явление, а я думаю (я ведь тоже медик и совсем не лошадный), что это новое „наступление“ туберкулеза, а это трудно, почти невозможно выдержать. Ну, черт с ним, посмотрим, что будет далее. Сижу на строжайшей диете и никуда не хожу»[908]. Но даже болея, в этом же письме он наметил для себя поездки в Баку, Грозный, Майкоп для разрешения проблем нефтяной промышленности. В этом же письме он вступился за Буду Мдивани, который приезжал к нему и жаловался на Берию, записавшего его в «правые уклонисты», хотя Буду считал себя борцом за левые идеи.

Несмотря на болезнь, он продолжал следить за делами в промышленности. В эти дни произошло важное событие, которое Орджоникидзе сразу же поддержал.

Энтузиазм рабочих в освоении новых технологий и техники проявился в стахановском движении. Его зачинателем стал Алексей Стаханов, который в ночь на 31 августа 1935 года на донецкой шахте «Центральная-Ирмино», изменив организацию труда, добыл за смену (5 ч. 45 мин.) 102 тонны угля вместо 7,5 тонны по плану. Рекорд был достигнут следующим образом. С 1933 года Стаханов начал осваивать отбойный молоток, пройдя перед этим четырехмесячные курсы. Сдав на отлично гостехэкзамен, он сам начал помогать другим шахтерам осваивать технику горного дела, стал выделяться среди других горняков, почувствовал профессиональную силу[909]. Далее Стаханов проявил инициативу: он заметил, что для повышения показателей необходимо разделение труда между шахтерами, в то время как один рубит уголь, крепильщики оборудуют свод шахты, а в это время уголь вывозится коноводами. Парторг шахты К. Г. Петров предложил молодому и перспективному шахтеру Стаханову поставить производственный рекорд и тем самым отпраздновать Международный юношеский день. «30 августа 1935 года началась подготовка рабочего места для установки рекорда: завезли древесину для крепежей и подготовили все для вывоза угля. В ночь с 30 на 31 августа в шахту спустились Стаханов, парторг Петров, крепильщики Тихон Борисенко и Гаврила Щеголев, а также редактор местной газеты. Коногоны были готовы беспрерывно вывозить уголь. Стаханов приступил к работе, а лично парторг освещал ему участок»[910].

Уже в 6:00 утра 31 августа на пленуме парткома шахты постановили занести имя Стаханова на Доску почета. Пленум также постановил выдать рекордсмену премию в размере месячного оклада, а также предоставить ему к 3 сентября оборудованную мебелью квартиру, выделить семейную путевку на курорт[911]. Как высказывался позднее молодой передовик, «с новым методом можно завалить страну углем, много зарабатывать денег и жить зажиточно»[912].

Вскоре внимание на рекорд Стаханова обратил Орджоникидзе, и с его подачи началась пропаганда этого достижения. Рассказ о Стаханове был размещен в передовой статье «Правды» от 14 сентября. Трудовой подвиг встретил отклик по всей стране и вылился в стахановское движение. 19 сентября Стаханов установил новый рекорд, добыв 227 тонн угля за смену. Этот показатель вскоре был многократно перекрыт. Наибольшей выработки в Донбассе достиг Н. А. Изотов, у которого ранее Стаханов учился передовым методам труда. 1 февраля 1936 года Изотов добыл 607 тонн угля за смену, выполнив почти 100 норм. Вскоре стахановское движение охватило все отрасли промышленности, транспорт, строительство, сельское хозяйство. Трудовые подвиги широко пропагандировались. Страну облетели имена родоначальников движения — А. Г. Стаханова, Н. А. Изотова, А. Х. Бусыгина и др. В Ленинграде прославился грузчик Кировского завода В. Титенков, который, сделав себе особую лопату «ковшом», за 45 минут разгружал, «не вздохнув», 20-тонную платформу с углем, опережая при этом кран на соседней платформе, где работали три человека.

Стахановское движение, как отметил, посетив СССР летом 1936 года, французский писатель А. Жид, было «замечательным изобретением, чтобы встряхнуть народ от спячки (когда-то для этой цели был кнут). В стране, где рабочие привыкли работать, стахановское движение было бы ненужным. Но здесь, оставленные без присмотра, они тотчас же расслабляются. И кажется чудом, что, несмотря на это, дело идет». Ряд зарубежных наблюдателей в 1930-е годы рассматривали стахановское движение как один из хитроумных способов повышения зарплаты. Действительно, она у стахановцев была значительно выше средней. Сам А. Г. Стаханов отмечал, что его заработок вырос с 600 до 2 тыс. руб. В три-четыре раза увеличили свои доходы и другие передовики производства. Кроме того, стахановцы снабжались специальными книжками, которые назывались «заборными», по ним можно было приобретать продовольствие и промтовары в особых магазинах. Для ударников открывались специальные столовые, где существовало дифференцированное питание. Обеды там должны были стоить дешевле при более высокой калорийности. Полагалось обслуживать ударников вне очереди, отводить для них особые «ударные комнаты» (с белыми скатертями, цветами и музыкой) или отдельные столы. Однако в большинстве своем стахановцы считали, что работают не за деньги, а на благо социалистической Родины. Мысль о том, что их труд укрепляет мощь страны, преобладала в сознании рабочих.

В целом стахановцы были популярны среди рабочих. Хотя имелся и негатив, так как стахановское движение отчасти подстегивало рабочих, заставляло их интенсивнее работать: «Враждебные вылазки классового врага проявлялись в форме клеветы на стахановцев, в открытых или скрытых угрозах физической расправы над ними и даже, в отдельных случаях, — осуществления угроз… На отсталых рабочих враги пытались воздействовать измышлениями, что развитие стахановского движения изнурит рабочих физически, понизит их заработную плату, вызовет безработицу»[913].

Поддержавший стахановское движение Орджоникидзе летом 1935 года во время отдыха и лечения в нарушение врачебных рекомендаций принимал у себя советских работников. Микоян писал ему 23 сентября: «Говорят, что ты в отпуске на лечении принимаешь столько же людей по делам, сколько на работе. Если так будешь продолжать, быстро не вылечишься. Ты должен себя взять в руки, тогда твоя одна почка будет служить так же долго, как мне мои две»[914]. При этом не все подобные визиты одобрялись в Кремле. Особенное неудовольствие вызвали у Сталина встречи Серго на Кавказе с опальным Авелем Енукидзе, который в тот период был уполномоченным ЦИК СССР по Минераловодческой группе. Были у Орджоникидзе и встречи с другими грузинскими деятелями: Буду Мдивани, Орахелашвили и др. 7 сентября Сталин писал Кагановичу, Ежову и Молотову: «А сам Енукидзе, оказывается, доволен своим положением, играет в политику, собирает вокруг себя недовольных и ловко изображает из себя жертву разгоревшихся страстей в партии. Двусмысленность положения усугубилась тем, что Енукидзе ездил к Серго, гостил у него и беседовал „о делах“, а Орахелашвили, будучи в Кисловодске, дни и ночи проводил вместе с Енукидзе»[915]. На следующий день Сталин в другом письме на имя уже только Л. Кагановича высказывал схожие мысли: «Посылаю Вам записку Агранова[916] о группе Енукидзе из „старых большевиков“ („старых пердунов“, по выражению Ленина). Енукидзе — чуждый нам человек. Странно, что Серго и Орахелашвили продолжают вести дружбу с ним»[917]. В результате 11 сентября Енукидзе был переведен на работу в Харьков[918]. А для Орджоникидзе было решено продлить отдых, тем более что и лечение проходило не очень гладко. 3 сентября Л. Каганович писал Серго: «Очень огорчен я тем, что у тебя дела со здоровьем подкачали. Видимо, когда работаешь, то больше всего держишься на нервах, а когда начинаешь отдыхать, то вскрываются все недуги. Надо тебе как следует отдохнуть, только есть ли достаточно квалифицированный врачебный надзор и лечение в Нальчике»[919].

Григорий Константинович Орджоникидзе

1935

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 70]

Очевидно, что не только природный климат и лечение в Железноводске и Нальчике вызывали сомнения в Кремле. Важным моментом были и кавказские контакты Серго. Поэтому вскоре было принято врачебное и одновременно политическое решение — продолжить лечение в Крыму. При этом его перемещение с Кавказа прошло по высшему разряду, с максимальным комфортом и скоростью. В Сочи с этой целью прибыл крейсер «Червона Украина» под командованием Н. А. Кузнецова. На сочинский причал вскоре приехали Серго с женой, нарком здравоохранения Каминский и два врача. Затем последовал переезд Орджоникидзе на крейсере в Ялту.

Вскоре на сентябрьском заседании Политбюро был поставлен вопрос о продлении отпуска Серго. Сталину в Сочи отправили телеграмму о его сроках: «Из Москвы 23.IX.35 г. Сочи. Тов. Сталину. Голосуется постановление: „Ввиду необходимости продолжить лечение тов. Орджоникидзе, продлить ему отпуск до 5 ноября 1935 г. Двинский“». В дальнейшем, уже при голосовании этого решения, учитывая коррективы Сталина, отпуск продлили до середины ноября. Сталин указывал Кагановичу, Молотову 24 сентября: «Состояние здоровья Орджоникидзе более неблагополучно, чем это кажется с внешней стороны. Я думаю, что отпуск надо продлить ему до половины ноября. Он не согласен и ругается, но мы не обязаны соглашаться с ним. Сталин. № 70. 24/IХ 35 г.»[920]. 24 сентября Политбюро, согласившись с мнением Сталина, продлило отпуск Орджоникидзе «до половины ноября»[921]. Об этом 23 сентября Микоян написал Орджоникидзе: «Мы думали, что Железноводск улучшит состояние твоей почки, оказывается наоборот. По-моему, большая ошибка врачей, что тебя послали в Железноводск. Они не имеют права делать эксперименты с одной почкой. Хотя я не фельдшер, но из всех наблюдений над тобой знаю: когда твое самочувствие и настроение хорошее, когда ты не переутомлен, когда ты не перегружаешься, не нервничаешь и хорошо высыпаешься, твоя единственная почка добросовестно работает. Пока ЦК продлил твое лечение до 5 ноября. Если к тому времени улучшение будет недостаточно, надо еще взять один-два месяца для лечения почки. В другое время это было бы трудно с точки зрения НКТяжпрома. Теперь же тебе нечего беспокоиться, так хорошо ты зарядил наркомат и всю промышленность, что дела идут прекрасно. Твои замы — Каганович, в особенности, и Пятаков добросовестно работают и в СТО и СНК, хорошо отстаивают интересы Нктяжпрома»[922].

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о необходимости продолжить лечение Г. К. Орджоникидзе, продлив ему отпуск до середины ноября

24 сентября 1935

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1080. Л. 29]

Такая дата выхода из отпуска была неслучайной. Предполагалось, что к этому периоду у Орджоникидзе улучшится состояние здоровья и он примет участие в Первом Всесоюзном совещании рабочих и работниц промышленности и транспорта в Кремле, а также в ряде других мероприятий.

Действительно, здоровье Серго постепенно улучшалось, о чем он указывал в письме к Сталину от 9 октября: «Чувствую себя здесь значительно лучше! Сердечные явления совершенно исчезли, бок не болит, белок уменьшился, но все же много: 0,13 вечером, 0,07 утром… Левин хорохорится, что его прогноз оправдался». Вместе с тем заметим, что в данном письме упоминаний о здоровье меньше, чем о промышленном производстве. Орджоникидзе писал Сталину о производстве артиллерийских систем на заводах СССР, перспективе выпуска соответствующей продукции к 1938 году. Упомянул он в письме и книгу Н. Островского «Как закаялась сталь». Автор справедливо, по мнению Серго, получил за книгу орден Ленина[923].

Удержать на лечении Орджоникидзе длительный период было сложно, так как он стремился вернуться ранее предписанного ему срока. Приехавший из отпуска 31 октября в Москву Сталин, соглашаясь с этим, писал Серго в Крым: «Если чувствуешь себя хорошо, приезжай [к] 5-му ноября к празднику»[924]. Орджоникидзе незамедлительно выехал в Москву.

Сначала Орджоникидзе принимает участие в праздничных ноябрьских мероприятиях, а 10 ноября присутствует вместе с другими руководителями страны на встрече с колхозницами-ударницами свекловичных полей Винницкой области. Подобные встречи демонстрировали близость с народом. 13 ноября состоялась его встреча в Наркомтяжпроме с приехавшими на совещание участниками стахановского движения. Орджоникидзе тепло всех встретил. Стахановка Нина Славникова вспоминала: «Серго, любуясь стахановцами, сказал: „Смотришь на них и хочется обнять их и поцеловать“. А потом, указывая на меня: „Это — дочь Октябрьской революции — посмотрите, как она работает!“ Я рассказала товарищу Серго, как я поставила свой первый рекорд на нашем советском станке. Серго задал мне несколько вопросов, спросил, какой у меня заработок, сколько заработала моя подруга Макарова, куда она деньги девает. Я сказала, что подруга собирается купить туфли молочного цвета, крепдешиновое платье и меховое пальто. Серго ответил на это в своей речи: „Я слушал Славникову, которая здесь рассказывала, как ее подруга говорила: а я пойду куплю крепдешиновое платье, потом шубу куплю, потом туфли. Должны купить все, и все должны одеваться как следует. А Виноградова даст побольше мануфактуры! Вот и начинается настоящий социализм“»[925]. Состоялась в этот день и первая встреча Серго с Алексеем Стахановым, на которой Орджоникидзе удивленно отметил: «Вот какой Стаханов, а я думал — он большой силач…»[926]

14–17 ноября Орджоникидзе руководит работой Первого Всесоюзного совещания рабочих и работниц — стахановцев промышленности и транспорта, в котором приняло участие более 3 тыс. человек. Главная идея, прозвучавшая на совещании, сводилась к тому, чтобы высокие показатели, достигнутые отдельными ударниками, стали средними по всем отраслям народного хозяйства. На съезде выступили многие известные рабочие-передовики: А. Г. Стаханов, А. Х. Бусыгин. П. Ф. Кривонос, Е. В. Виноградова, М. Д. Дюканов, Н. С. Сметанин, Н. А. Изотов. Стаханов на совещании говорил: «Дело, конечно, не в том, чтобы десяток-другой забойщиков, а то и сотня, поставили те или иные рекорды. Задача заключается в том, чтобы высокие показатели, достигнутые отдельными ударниками угольного фронта, стали средними по всем шахтам, по всем бассейнам. Главное, я считаю, — это передать опыт лучших забойщиков всем шахтерам». Стахановское движение сыграло большую роль в решении задач второй пятилетки, укреплении социалистических идеалов того времени. По официальным данным, в сентябре 1936 года в стране насчитывалось 992,6 тыс. стахановцев, а в январе 1938 года их стало уже 1593,1 тыс. человек. В первой пятилетке за счет роста производительности труда был получен 51 % прироста промышленной продукции, во второй — 79 %. Значительную роль в этом сыграло благородное и героическое стахановское движение. Во многом благодаря ему итоги второй пятилетки оказались несколько лучшими, чем первой, но говорить о ее досрочном выполнении за четыре года и четыре месяца (как было объявлено) не приходилось.

Вместе с тем не все в этот период складывалось хорошо для Орджоникидзе. Так, 17 ноября он услышал критику Ворошилова в адрес своего ведомства. По мнению Серго, это было перекладывание ошибок военного ведомства на его учреждение. 18 ноября, находясь дома по состоянию здоровья, он писал Сталину: «Они прозевали дивизионную пушку, истребительную авиацию, а теперь все это хотят свалить на нас». В заключение письма Орджоникидзе просил Сталина создать комиссию и разобраться в ситуации[927].

22 ноября при личном участии Серго Орджоникидзе прошло очередное совещание при наркоме тяжелой промышленности, где было принято решение о строительстве крекингов в 1936 году в Одессе, Бердянске и Херсоне. Также выделялись средства для киевского станкостроительного завода[928].

Протокол совещания о строительстве крекингов в Одессе, Херсоне и Бердянске у Г. К. Орджоникидзе

22 ноября 1935

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 29. Д. 202. Л. 84]

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о присвоении Московскому авиационному институту имени Серго Орджоникидзе

14 декабря 1935

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1087. Л. 91]

В декабре 1935 года Серго принял участие еще в ряде совещаний. 1 декабря в зале заседаний ЦК ВКП(б) состоялось Совещание передовых комбайнеров с членами ЦК ВКП(б) и правительства. В нем участвовало 200 комбайнеров и комбайнерок, перевыполнивших за сельскохозяйственный год норму более чем в два раза. На совещании присутствовали Сталин, Молотов, Каганович, Ворошилов, Микоян, Андреев, Чубарь, Ежов и, конечно, Серго Орджоникидзе. На этом совещании товарищ Сталин поставил перед партией и страной задачу «довести в ближайшем будущем, года через три-четыре, ежегодное производство хлеба до 7–8 миллиардов пудов». Орджоникидзе и Сталин всячески демонстрировали поддержку выступающим. Вспоминает комбайнер Семен Владимирович Полагутин: «Выступает комбайнерка Мария Петрова из Саратовского края. Она волнуется, речь как-то не вяжется. Ведь впервые она, простая крестьянка, произносит речь в ЦК партии. Но товарищ Сталин, как отец, подбадривал Петрову: „Говорите смелее, здесь все свои“. После совещания комбайнеров я впервые в жизни поехал на курорт».

4 декабря Орджоникидзе вместе со Сталиным участвовали в совещании передовых колхозников и колхозниц, но уже Таджикистана и Туркменистана. 10–14 декабря Серго участвовал в работе совещания при ЦК ВКП(б) по вопросам строительства и производства стройматериалов, причем очень активно. 14 декабря у него даже произошла легкая перепалка с Н. С. Хрущевым по поводу того, кто должен отвечать за строительство в Москве коксогазового завода[929]. (Строительство в Видном будет начато в 1938 году, уже после смерти Орджоникидзе.) В промежутке между этими заседаниями, 8 декабря, дирекция и общественные организации Московского авиационного института направили заявление о рассмотрении просьбы о присвоении ему имени Орджоникидзе. Вопрос был решен положительно 14 декабря[930].

21–25 декабря в Москве проходит пленум ЦК ВКП(б), в котором принял участие Орджоникидзе, сразу отметим, что оно не было формальным. Орджоникидзе на нем дискутировал по ряду вопросов с другими участниками. Так, на пленуме выявились различные подходы к стахановскому движению, и Орджоникидзе отстаивал интересы рабочих. «Обращало на себя внимание противоречие между высказыванием на пленуме секретаря ЦК А. А. Андреева — „все справочники по нормированию должны быть выброшены как хлам“ и словами наркома НКТП Г. К. Орджоникидзе о том, что пересмотр норм должен быть связан с технической модернизацией рабочих мест и учетом мнения самих рабочих. Анализ источников позволяет сделать вывод о планах Наркомата тяжелой промышленности совместить реформирование системы организации труда с обучением основной массы рабочих промышленности СССР на курсах повышения квалификации к 1942 г. и на КМСТ (курсах мастеров социалистического труда) к 1947 г. …»[931]

Указания Орджоникидзе этого периода были основанием для выдвижения его подчиненными директив по обеспечению безопасности производства. Эти распоряжения часто трактовались в духе времени. Так, С. А. Саркисов на Первом Вседонецком слете стахановцев-мастеров 7–10 января 1936 года сказал: «Тов. Орджоникидзе издал прекраснейший приказ № 840, который устанавливает твердые правила ведения горных работ. Саботажники, немецко-троцкистские вредители сплошь и рядом нарушали порядок ведения горных работ»[932].

Большая задействованность Орджоникидзе в Наркомтяжпроме, участие в различных партийных и общественных мероприятиях в декабре не способствовали улучшению здоровья наркома. 7 января Политбюро, с учетом рекомендаций врачей, приняло следующее решение: «Обязать т. Орджоникидзе с утра 9 января выехать к себе на дачу под Москву[933] на отдых сроком на 12 дней с тем, чтобы он за этот период времени принимал людей в весьма ограниченном количестве (не более 1–2 человек в день»[934].

Но утверждать, что это решение выполнялось в полной мере, нельзя. Люди шли в Наркомтяжпром, не заставали там Орджоникидзе, узнавали, где он находится, а он приглашал их к себе. Дачных посетителей было гораздо больше, чем предписывало Политбюро.

Между тем 17 января постановлением ЦИК СССР Г. К. Орджоникидзе награждается орденом Трудового Красного Знамени за перевыполнение производственного плана 1935 года по Народному комиссариату тяжелой промышленности Союза ССР, за успехи в деле освоения новой техники и инициативу в развитии стахановского движения[935].

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о награждении Г. К. Орджоникидзе орденом Трудового Красного Знамени, с приложением проекта постановления ЦИК СССР

17 января 1936

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1091. Л. 102–103]

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о необходимости Г. К. Орджоникидзе взять под наблюдение военную промышленность и освобождении его от наблюдения за другими отраслями Народного комиссариата тяжелой промышленности

31 января 1936

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1092. Л. 83

Тем не менее некоторое ограничение в работе Серго все же имело место, хотя и носило временный характер. Об этом свидетельствует решение январского Политбюро по поводу рабочего режима Орджоникидзе: «1) Предложить [зачеркнуто. — И. Р.] Обязать т. Орджоникидзе в течение шестидневки выходить на работу только три дня, остальные три дня проводить на отдыхе за городом. 2) Предложить т. Орджоникидзе под свое специальное наблюдение военную промышленность, освободив себя временно от наблюдения за остальными отраслями промышленности»[936].

В феврале Орджоникидзе вновь активно работает в Наркомате тяжелой промышленности. Кроме того, он появляется и на различных мероприятиях. В этот период с ним общались многие известные общественные деятели. Отметим, что к Серго после публикации 28 января 1936 года в газете «Правда» статьи «Сумбур вместо музыки», в которой резкой критике подверглась опера «Леди Макбет Мценского уезда» Д. Д. Шостаковича, 20 февраля обратилась известная писательница М. Шагинян[937]. Она ранее выступила против критики Шостаковича и собиралась выйти из Союза писателей СССР. В письме к Орджоникидзе она выражала готовность работать в Наркомтяжпроме, при этом без жалования. Данный переход она обосновывала тематикой ее готовящейся книги о «бакинской нефти». При этом она вскоре вышла из СП СССР. Критика в советских газетах Шагинян усилилась. «27 февраля 1936 г. Орджоникидзе послал ответное письмо Шагинян. Он выражает удивление поступком писательницы, называет его „крупной политической ошибкой“, советует ее исправить и помочь в деле, изложенном в письме Шагинян, отказывается»[938]. Возможно, что в данной ситуации Орджоникидзе выступил своеобразным ответчиком от верхов. Им указывалось как на ошибочное действие Шагинян, так и на возможное исправление ситуации. 3 марта Шагинян пишет новое письмо Орджоникидзе, где признает ошибочность своего решения, выражает «искреннее сожаление о своем поступке» и даже просит: «Передайте тов. Сталину и партии, что искуплю свою вину перед ним»[939]. Впоследствии Шагинян на заседании Президиума правления Союза писателей заявила, что совершила «грубую политическую ошибку»[940]. На наш взгляд, в ходе переписки с Серго Шагинян были даны гарантии безопасности ей и ее другу.

26 февраля 1936 года Орджоникидзе руководит работой совещания строителей гидроэлектростанций. Как уже ранее указывалось, Григорий Константинович уделял много внимания организации геологического дела, о чем говорит его выступление об организации работ по поиску редких металлов. В этот же день в Наркомтяжпроме на совещании работников промышленности редких металлов он поставил перед геологами-разведчиками задачи, направленные на выполнение требования правительства, — знать богатства наших земных недр. Он считал, что надо заниматься разведкой и добычей, надо иметь хороших, преданных делу инженеров, рабочих, обеспечивать их хорошим жалованием. Орджоникидзе отметил также большое количество нарушений техники безопасности и связанных с этим аварий, — Об этом, со ссылкой на Орджоникидзе, позднее говорил первый секретарь Донецкого областного комитета КП Украины С. А. Саркисов (1898–1937): «Много аварий и крушений на транспорте, но немало и в шахтах, даже по данным учета трестов мы сейчас еще теряем ежедневно 10–15 тыс. т угля на одних авариях механизмов, внутри шахтного транспорта и т. д. Если приплюсовать это количество к суточной добыче Донбасса, которую мы сейчас имеем, то получается выполнение плана. (Сталин. Большое достижение!) Я говорю о наших ошибках, о нашей плохой работе за этот промежуток времени, и я говорю об этом потому, что нужно пленуму рассказать то, что было. Нарушения техники безопасности обычно рассматриваются как неполадки, как головотяпство и расхлябанность, как простое невнимание к делу, а в шахте техника безопасности является очень важным вопросом. Троцкистские вредители сознательно нарушали условия безопасности, организовывая аварии и катастрофы с человеческими жертвами»[941].

В феврале Орджоникидзе ставит вопрос о развитии химической промышленности, особенно о строительстве или перепрофилировании предприятий для военных целей. «Как указывалось в письме наркома НКТП Орджоникидзе на имя Молотова в феврале 1936 г., в развитии производства ОВ имелись две специфические особенности: во-первых, особый режим секретности и невозможность использования технической помощи извне; во-вторых, необходимость при производстве опираться на всю базу отечественной химической промышленности и решать вопрос о том, как сочетать производство продукции мирного и военного назначения»[942]. В дальнейшем это приведет Орджоникидзе к идее производства отравляющих веществ для потребностей Красной армии в Дзержинске.

Напряженная работа лишь иногда прерывалась культурными мероприятиями. 29 февраля Сталин, Орджоникидзе, Каганович, Хрущев, Булганин и Реденс смотрели фильм «Мы из Кронштадта». Всем фильм понравился. Общее мнение выразил Серго: «Конечно, хороший, сильный. Просто за душу берет». После этого был просмотрен фильм «Последний табор», который получил гораздо худшую оценку[943].

8 марта Орджоникидзе был в Большом театре на совещании, посвященном Международному женскому дню[944]. 9 марта вновь участвовал в очередном просмотре у Сталина фильма «Чапаев» (для Сталина это был 38 просмотр). После чего состоялось обсуждение дел в кинематографе, в том числе выбора места для строительства на юге страны кинофабрики. Орджоникидзе даже согласился для пользы дела «отдать» своего подчиненного Маерса[945].

И сразу после праздника — работа. 11 марта Орджоникидзе выступает на отраслевой конференции авиационной промышленности о качестве работы в 1935 году. Доклад традиционно был критическим, Орджоникидзе не терпел очковтирательства и указывал на имеющиеся проблемы в авиационной промышленности: «Вы, товарищи, хлопаете, а мне придется сказать вам несколько горьких слов… Надо прямо сказать, чтобы у нас не было никаких сомнений, что дело у нас в авиационной промышленности в настоящее время обстоит неважно… надо прямо сказать, что в прошлом году наша авиация работала из рук вон плохо. Коли мы, работники тяжелой промышленности, отчитываясь перед ЦК партии о работе в целом в тяжелой промышленности, могли гордиться многим, то по авиационной промышленности мы имели отметку „неудовлетворительно“… Если мы подвергаем себя такой строгой критике, а она абсолютно необходима, и я надеюсь, что вы не будете обижаться на это, а если обидитесь, то дело ваше, мы должны высказать все, мы обязаны сказать вам то, что мы думаем. В чем дело? Почему у нас неудачи при наличии громадных успехов? Никто не говорит, что у нас нет авиационной промышленности, что мы обезоружены, но мы хотим иметь лучше того, что мы имеем. Если скорость у нас была 250, то мы теперь хотим, чтобы было 400, 500, 600 и больше. Могут наши люди это делать? Могут. Конструкторы у нас имеются. Тов. Туполев — это крупнейший конструктор, и огромное количество наших самолетов названо его именем: АНТ такой-то и такой-то. Поликарпов — прекрасный конструктор самолета И-16 и целый ряд других. Разве их мало у нас. Есть конструктор, который работал над пушечным самолетом, — т. Григорович. Я почти их всех знаю в лицо»[946].

Данное утверждение Орджоникидзе о советских конструкторах и их потенциале получило подтверждение уже 16 марта, когда с конвейера Горьковского автозавода сошел первый отечественный легковой автомобиль массового выпуска ГАЗ-М1, легендарная «эмка» («Молотовец Первый»). По соглашению, ранее подписанному с фирмой «Форд», прототипом должен был послужить Ford-A. Однако конструкторский коллектив ГАЗа, возглавляемый с 1933 года А. А. Липгартом, принятым на Горьковский автозавод по командировке НКТП, учитывая сложные российские условия эксплуатации автомашины, создали практически новую модель. На следующий день автомобиль был представлен в Кремле Сталину.

Не оставлял без внимания в эти дни Орджоникидзе и другие отрасли промышленности. 17 марта публикуется в центральных органах печати письмо Серго о месячной стахановской подготовке (учеба стахановским методам) к 1 мая, что активно в марте обсуждается на металлургических заводах страны[947], в шахтах Донбасса[948]. Инициатива Орджоникидзе находит отклик, и начинается новый подъем стахановского движения.

Участвует в этот период Григорий Константинович и в приеме национальных делегаций. 19 марта Орджоникидзе, Сталин, Молотов, Калинин и другие руководители советского государства присутствовали на приеме в Кремле грузинской делегации численностью 146 человек[949]. Прием начался в 16 часов, закончился в 2 часа ночи. В конце приема Орджоникидзе, Сталин и другие члены руководства вручили подарки делегатам: часы и патефоны с пластинками. Получивший подарок последним, руководитель грузинской делегации Лаврентий Берия поблагодарил от всех грузинских делегатов руководителей партии и правительства и лично Сталина[950]. 22 марта Серго вместе со Сталиным, Молотовым, Ворошиловым, Кагановичем, Калининым, Микояном, Чубарем, Хрущевым, Межлауком, Антиповым, Буденным, Керженцовым присутствовал на встрече с украинскими артистами в Большом Кремлевском дворце и на последовавшем концерте. Встреча продолжалась несколько часов[951].

23 марта Серго присутствовал на завтраке у Молотова по случаю 15-летия советско-турецкого договора. Помимо турецкого посланника, присутствовали Ворошилов, Каганович, Микоян, Межлаук, Розенгольц, Антипов, Крестинский, Бубнов, Пятаков, Буденный и другие советские деятели[952]. После завтрака Орджоникидзе с Пятаковым выехал на похороны погибшего 21 марта (попал под поезд) начальника Главного управления транспортного машиностроения Наркомата тяжелой промышленности СССР Аркадия Моисеевича Фушмана (1889–1936). В 14:35 он и Пятаков встали в почетный караул у урны в клубе Наркотяжпрома. Далее на Новодевичьем кладбище Серго в 18:00 открыл процедуру похорон: «Нелепый несчастный случай вырвал из наших рядов энергичного и преданнейшего нашему делу товарища Фурмана. Тяжелая промышленность в его лице потеряла одного из самых лучших своих работников». Орджоникидзе установил урну с прахом в нише кладбищенской стены[953]. Отметим, что подобные несчастные случаи фиксировались и позднее. Так, 1 июля 1936 года, переезжая на велосипеде железнодорожный путь около станции Красково Ленинградской железной дороги, попала под поезд и погибла ученица 19-й школы 16-летняя Алла Межлаук, дочь заместителя председателя СНК СССР В. И. Межлаука[954].

25 марта Орджоникидзе, Сталин, Калинин, Молотов, Ворошилов, Микоян, Берия присутствуют на заседании Президиума ЦИК СССР, где помимо прочего произошло награждение грузинских передовиков производства (в связи с 15-летием Грузинской ССР)[955]. На следующий день Орджоникидзе выезжает поездом из Москвы через Харьков, где он встретился с первым секретарем Донецкого областного комитета компартии Украины С. А. Саркисовым[956], на лечение в Крым. 30 марта он уже пишет письмо Сталину из Мухалатки, в котором сообщал о благополучном приезде на курорт: «Как я уже сообщал, тряска в поезде и на автомобиле нисколько не повлияли на почки: анализ хороший — белок 0,03–0,04»[957].

Отдых был относительно непродолжительным, менее месяца, на работе его замещал Пятаков. 8 апреля имя Орджоникидзе было присвоено Подольскому кренинго-электровозостроительному и Московскому заводу № 37[958]. В эти же дни 100-тысячный автомобиль ЗИС сошел с конвейера[959].

Вскоре Орджоникидзе снова на рабочем месте. 29 апреля, в первый день после его возвращения в Москву, в Кремле состоялся осмотр новой, сделанной для руководства страны, легковой семиместной машины ЗИС-101, которую представил директор автозавода им. Сталина И. А. Лихачев. Присутствовали Сталин, Орджоникидзе, Молотов, Каганович, Чубарь, Микоян, Межлаук, Хрущев и другие деятели партии и правительства[960]. Очевидно, что осмотр произвел на руководство страны хорошее впечатление. В этот же день Орджоникидзе ввиду успешной подготовки завода к переходу на новую модель автомашин издал приказ по Наркомату тяжелой промышленности о снятии выговора от 26 апреля 1935 года с директора Лихачева и начальника Главного управления автотракторной промышленности (ГУТАП) С. С. Дыбеца[961]. Конвейерная сборка ЗИС-101 началась с 1 января 1937 года, еще при Серго, но уже в 1936 году автомобили указанной модели вышли на улицы Москвы в качестве такси.

1 мая Орджоникидзе присутствует на трибуне Мавзолея во время первомайского парада. На следующий день он вместе с другими руководителями страны в 15:00 принял участие в приеме в Кремлевском дворце участников первомайского парада[962].

3 мая у Орджоникидзе состоялось совещание стахановцев тяжелой промышленности, прибывших на первомайский парад в Москву. На совещании присутствовало около 100 человек, выступал Стаханов и другие участники. Утром 4 мая совещание продолжилось[963]. Курирование стахановского движения по-прежнему оставалось одним из основных направлений деятельности Серго. Он инициировал целый ряд движений среди рабочих и членов их семей, считая, что производительность рабочих связана с социальными условиями их жизни. 10–12 мая Орджоникидзе вместе со Сталиным принимал участие во Всесоюзном совещании жен хозяйственников и инженерно-технических работников тяжелой промышленности. В президиуме совещания, помимо Сталина и Орджоникидзе, находились Г. Л. Пятаков, Н. М. Шверник, С. М. Буденный, К. Е. Ворошилов, а также женщины — Е. Д. Стасова, З. Г. Орджоникидзе, Е. Э. Весник (жена директора Криворожского металлургического завода Я. И. Весника), М. С. Манаенкова (жена И. П. Манаенкова, директора Днепропетровского металлургического завода), Гвахария (жена Г. В. Гвахарии, директора Макеевского металлургического завода, племянника Серго Орджоникидзе), К. Г. Суровцева (жена инженера Пышминского меде-электролитного завода), С. И. Штейн (жена директора Ордженикидзеградского паровозо-вагоностроительного завода «Красный Профинтерн» Штерна), награжденная орденом Красного Трудового Знамени В. Д. Швейцер (Наркомтяжпром), М. Т. Отс (Кировский завод, Ленинград), М. Е. Васильева (завод «Красный треугольник», Ленинград) — организаторы движения жен на крупных заводах. Участницы дарили различные подарки руководителям страны: от букетов цветов и вышитых рубашек до комплектов детского белья, желали им крепкого здоровья. Р. Г. Марьясина, делегатка от жен Уралвагонстроя (Тагил), «просит товарищей Сталина, Орджоникидзе, руководителей партии и правительства беречь свое здоровье: „Берегите себя, ибо ваше здоровье нужно для всех трудящихся, для всех стран, для всемирной революции“». С большой речью на совещании выступила Н. К. Крупская[964]. 11 мая делегат Е. Э. Весник, после переданного пламенного привета организатору великих побед вождю Сталину, также передала «пламенный привет вдохновителю нашего женского движения, лучшему мастеру сталинского стиля в работе, родному чуткому наркому — товарищу Серго Орджоникидзе»[965]. 12 мая работницы приняли обращение, в котором, в частности, говорилось: «Вместе со своими мужьями, со всем народом мы будем строить светлое будущее. Озелененный, веселый рабочий поселок, хорошо поставленная столовая, радостный детский смех, здоровье матери, дарующие стране богатырей, — разве ради всего этого не стоит работать не покладая рук!»[966]

Страна высоко оценила вклад делегаток съезда в становление тяжелой промышленности. 13 мая вышло постановление ЦИК СССР «О награждении жен хозяйственников и инженерно-технических работников». Орденом Трудового Красного Знамени были награждены Е. Э. Весник, М. С. Манаенкова, К. Г. Суровцева, С. В. Клынина (Бакинские нефтеперегонные заводы), В. С. Нюренберг (Грозненские нефтеперегонные заводы), Н. Г. Гандер (Грозненские нефтепромыслы), К. Ф. Режанская (Ленинградский индустриальный институт), Л. И. Крайнова (Металлургический завод им. Ворошилова). 31 делегат был награжден Знаком Почета, в том числе упомянутые Васильева, Гвахария, Марьясина, Отс, Штейн, Швейцер[967]. 14 мая в «Правде» было размещено фото Орджоникидзе в окружении делегаток Украины.

Не оставлял Орджоникидзе без внимания и промышленные предприятия. 14 мая Ворошилов и Орджоникидзе вместе с начальником Главного управления авиационной промышленности М. М. Кагановичем и начальником Военно-воздушных сил РККА Я. И. Алкснисом посетили самолетостроительный завод им. Менжинского, где провели несколько часов, знакомясь с производственным процессом. Затем они посетили Центральный аэродром им. М. В. Фрунзе, где авиаконструктор А. С. Яковлев представил им легкомоторный учебно-тренировочный самолет АИР-14. Летчик-испытатель Ю. И. Пионтковский специально для приехавших совершил на нем показательный полет[968]. Самолет был предназначен для подготовки советских пилотов, которые будут эксплуатировать новейшие самолеты, в первую очередь знаменитый истребитель И-16. Советская авиапромышленность была одним из направлений, которую курировал Орджоникидзе. Многие успехи самолетостроения СССР были связаны с ним.

То же относилось и к кораблестроению. 29 мая приказом наркома тяжелой промышленности СССР Орджоникидзе И. Т. Кирилкин (ранее первый директор Краматорского машиностроительного завода) был назначен начальником строительства судостроительного завода и рабочего поселка Судострой, впоследствии выросшего в город Молотовск (Северодвинск)[969]. Это было лишь одним из кадровых и управленческих решений Серго в этом направлении. Данное решение было в русле более позднего (конец 1935 года) предложения, направленного Орджоникидзе начальником Главного управления судостроительной промышленности Р. А. Муклевичем, о необходимости в первую очередь строить новые корабли, а не ремонтировать старые. «В 1936 г. Муклевич представил отчет об успехах военного судостроения. В отчете сообщалось, что объем работ по постройке боевых кораблей надводного флота увеличился в 2,5 раза против такого же объема в 1935 г. … Своими достижениями, — писал Муклевич, — морское судостроение обязано не только улучшением работы заводов Главморпрома, но и всех заводов тяжелой промышленности, поставляющих металл, оборудование и снабжение для судов, и в особенности „тому повседневному и конкретному вниманию, которое оказывал нуждам морского судостроения лично нарком тяжелой промышленности тов. Серго Орджоникидзе“»[970].

Для советских граждан Серго олицетворял успехи многих отраслей промышленности: авиа и автопромышленности, металлургической, нефтяной и угольной. По известности в СССР он делил второе или третье место с Молотовым, а по популярности уступал только Сталину, что отражалось в многочисленных переименованиях населенных пунктов в честь Орджоникидзе и поддерживалось наверху. Так, 27 мая 1936 года решением ЦИК СССР очередной населенный пункт — г. Енакиево Донецкой области был переименован в город Орджоникидзе[971]. Отметим, что подобная ситуация, возможно, имела определенные последствия, например известная исследовательница сталинизма Шейла Фицпатрик пишет: «Вероятно, сам его успех стал раздражать Сталина: к середине 1930-х годов Орджоникидзе поклонялись „его люди“ в промышленности, а промышленные предприятия и стройки в его ведомстве просились быть названными в его честь»[972]. Однако, на наш взгляд, если это и имело место, то скорее со стороны других соратников Сталина, прежде всего Молотова. Празднование 50-летия Серго в 1936 году это подтвердит.

1–4 июня в Москве проходил пленум ЦК, посвященный проекту Конституции СССР и уборке урожая. Принял в нем участие и Орджоникидзе. Во время пленума, 2 июня в 21:00, Сталин, Молотов, Ворошилов, Каганович, Орджоникидзе, Микоян и Жданов, Яковлев, Буденный и ряд других участников пленума посетили отдельный кавалерийский дивизион Наркомата обороны. Руководителям партии и государства были показаны строевая и спортивная подготовка, вольтижировка, джигитовка, владение холодным оружием[973].

На пленуме говорили о проблемах, возникающих при уборке урожая, поэтому после пленума Орджоникидзе издал специальный приказ по Наркомату тяжелой промышленности «Об обеспечении уборочной кампании запасными частями к автомобилям и моторам комбайнов». В нем были сформулированы задания автозаводам на период уборочной кампании 1936 года, обозначены сроки их выполнения[974]. Поэтому неслучайным представляется последовавший в середине июня выезд Орджоникидзе в Горький, где располагался крупнейший автозавод страны. В этой поездке его сопровождал М. М. Каганович.

Перед выездом в Горький Орджоникидзе участвовал в различных мероприятиях, что ненадолго отсрочило поездку. Вместе со Сталиным, Молотовым, Л. Кагановичем и другими руководителями страны, вечером 9 июня он посетил Центральный дом Красной армии, где состоялось торжественное собрание лучших летчиков страны, инженеров и техников, их награждение орденами и медалями СССР. Здесь присутствовал и высший комсостав Красной армии во главе с Ворошиловым, Тухачевским, Буденным, Алкснисом и др. Первый тост Ворошилов провозгласил за Сталина. Далее свои приветствия он адресовал Молотову и Орджоникидзе. В газете «Правда» об этом было написано так: «Товарищ Ворошилов приветствует славного руководителя советской власти, верного друга и ближайшего помощника товарища Сталина Председателя Совета Народных Комиссаров Молотова, наркома тяжелой промышленности, руководителя инженеров конструкторов, техников и рабочих авиационной промышленности товарища Орджоникидзе. В зале раздаются возгласы: „да здравствует товарищ Молотов“, „ура товарищу Орджоникидзе“. Затем последовала ответная речь Молотова, а после речь Сталина. Вечер завершился культурной программой: выступил краснознаменный ансамбль песни и пляски СССР и оркестр народных инструментов ЦДК»[975]. 10 июня на платформу Белорусско-Балтийского вокзала Москвы прибыл поезд с урной умершего 4 июня комбрига Сурена Степановича Шаумяна, сына давнего соратника Серго. В церемонии встречи, переноса и захоронения урны на Новодевичьем кладбище приняли участие Ворошилов, Орджоникидзе, Микоян, Халепский. Сначала урну для прощания с покойным до 17 часов поместили во Втором доме Наркомата обороны. Затем траурное мероприятие переместилось на Новодевичье кладбище, где в 18 часов состоялось захоронение урны. Ее в нишу поместил Орджоникидзе[976].

12 июня Орджоникидзе посетил строительство московского автозавода им. Сталина. Он осмотрел строительство прессового цеха, ознакомился с ходом монтажа нового инструментального цеха[977].

14 июня Орджоникидзе принял у себя в Наркомтяжпроме группу ведущих советских академиков в составе президента Академии наук СССР А. П. Карпинского, вице-президента АН СССР академика Г. М. Кржижановского, секретаря АН СССР академика Н. П. Горбунова, академиков А. Н. Архангельского, И. М. Губкина, А. В. Винтера, Б. Е. Веденеева и Э. В. Брицке. На встрече присутствовал начальник Главстройпрома С. З. Гинзбург, начальник капитального строительства АН СССР Л. А. Ольберт, управляющий трестом «Заводострой» Н. Е. Борисенко, начальник строительства Академии наук Мухин. Встреча продлилась два часа, на ней обсуждали планы более тесного сотрудничества учреждений в геологоразведовательных работах, возможности широкого использования естественных и промышленных газов и внедрения в производство достижений науки[978]. В этот же день около 19 часов Серго вместе со Сталиным, Л. Кагановичем и Ягодой осмотрел Перервинский шлюз канала Москва — Волга. В течение получаса они наблюдали за работой шлюза, прохождением через него пароходов[979].

Вскоре последовала командировка в Горький. Необходимо отметить, что в поездку он отправлялся не в лучшем настроении, потому что именно в этот момент ему сообщили о результатах ознакомления с его анализами известного венского врача Карла фон Ноордена (1858–1944). Зная отношение Орджоникидзе к различным обследованиям, результаты его анализов (под фамилией Семушкина — секретаря Орджоникидзе) в мае 1936 года были доставлены в Вену советским представителем Владимировым без информирования об этом Серго. 6 июня Ноорден направил письменный ответ на имя доктора Левина, в котором указывал, что анализы свидетельствуют о следующем: «Туберкулезный компонент можно в настоящее время считать законченным или же, по меньшей мере, неактивным». Далее он отметил: «Отсутствие почки, в данном случае левой, ни в коем случае не обременяет здоровую почку». Однако его тревожили другие показатели, в том числе явные признаки гипертонии, «недостаточность работы сердца». Он констатировал, что положение серьезное. В заключение Ноорден подводил итоги: «Общее положение. Я могу лишь частично судить, а не самое главное, т. е. — общее положение. Одно лишь могу с уверенностью сказать: человек в опасности, и не только чрезмерная, но и нормальная перегрузка повышает опасность. Этот комплекс в целом мне очень знаком (отсутствие левой почки при этом не существенно). Я почти уверен, что я мог бы помочь в чрезвычайной степени пациенту как в отношении диагностического опознания, так и главным образом терапевтически. На ускоренный курс лечения я бы не пошел [подчеркнуто знаменитым красным карандашом Сталиным. — И. Р.]. Для этого положение слишком серьезно. Против курса лечения ванными или всякими водными при таком состоянии сердца настойчиво предостерегаю». При этом Ноорден указывал на желательность скорейшего приезда «С.» на лечение к нему, так как, по его мнению, Владимиров не знаком с состоянием больного в целом, а для последнего весь этот комплекс является «угрожающим для его будущего»[980].

В одном Ноорден ошибался, Владимиров понимал опасность. Он встречался и далее с немецким врачом, в том числе 8 июня. В письме к помощникам Серго Орджоникидзе Анатолию Семушкину и Изидору Маховеру[981] от 10 июня он писал: «Когда я кратко описал нагрузку и масштаб работы такого директора департамента (приблизительно) в наших условиях, тогда на это он искренне воскликнул: Если это верно, то господин С. при помощи сильнодействующих лекарств кончает жизнь самоубийством»[982].

При этом Владимиров, по его словам, упомянул в разговоре примерно половину реальной нагрузки Орджоникидзе. Остановился Владимиров и на негативном отношении Ноордена к лечению Орджоникидзе ваннами, которые советовал Серго доктор Д. Д. Плетнев. Владимиров отмечал, что подобное следование рекомендациям Плетнева у него лично привело к явному ухудшению здоровья. Привел он в качестве примера лечение ванными по совету Плетнева и известного оперного певца Л. В. Собинова (1872–1934)[983]: «Очень возможно, что благодаря им умер Собинов, который по совету Плетнева так лечился»[984]. (Отметим, что лечение ванными больных-сердечников действительно может иметь негативные последствия.)

Рекомендации Ноордона не сразу были переданы Серго. Один из его подчиненных указывал: «Ввиду тревожного заключения проф. Ноордена с чрезвычайной осторожностью мы договорились с Семушкиным рассказать о его содержании т. СЕРГО накануне его отъезда в Горький. Немедленно по его отъезде, по нашему договору, т. СЕМУШКИН ознакомил со всей этой перепиской т. Микояна, а тот т. Сталина, по распоряжению которого Ноорден был вызван в Москву к. т. СЕРГО. 15/VII 36. Маховер»[985].

Таким образом, Орджоникидзе уехал в командировку уже знающим о состоянии своего здоровья. Оставим на совести Семушкина и Маховера то, что они допустили его отъезд в таком состоянии, проинформировав об этом членов Политбюро задним числом.

15 июня Орджоникидзе и Каганович приехали в Горький. Здесь они посетили местный автозавод[986]. Работавший на нем стахановец А. Х. Бусыгин вспоминал: «В июне 1936 года нарком приехал в Горький. С раннего утра до позднего вечера обходил он заводские цехи, квартиры рабочих, разговаривал со многими горьковчанами. Пришел Серго и на Горьковский металлургический завод. В мартеновском цехе нарком увидел, что металл в мартеновские печи загружается самым примитивным, допотопным способом, требующим огромной затраты физических сил. Страшно рассердился Серго: „Если металл, — заявил он, — добывается таким путем, он нам не нужен“. И тут же приказал остановить производство до введения механизированной завалки. Директора с работы снял»[987].

После посещения предприятий Горького Орджоникидзе с Кагановичем выехал в область. Здесь они, в частности, посетили один из центров формирующейся химической промышленности — Дзержинск. Серго приехал сюда для проверки строительства завода № 96 (позднее — «Заводстрой», затем — «Капролактам»), который по принятому ранее решению должен был производить отравляющие вещества военного назначения. Но сроки ввода цехов предприятия постоянно срывались. Итогом было отстранение всего руководства предприятия как не справившегося с поставленной перед ними задачей. Орджоникидзе требовал в короткие сроки запустить завод и начать выпуск остро необходимой для страны продукции. Первоначально предполагалось, что завод будет привязан к горьковскому автогиганту, авиационному заводу, другим предприятиям Поволжья и будет выпускать для автомобильной и авиапромышленности антидетонаторную присадку. Однако планы в этот период изменились, теперь предусматривалось перепрофилировать предприятие на выпуск химических отравляющих веществ. При этом учитывалось нахождение рядом артиллерийского завода «Новое Сормово». Тем самым приезд Орджоникидзе не только подвел итоги прежней работы завода, но и обозначил для него новые задачи. Вскоре после возвращения в Москву Орджоникидзе издал приказ № 195 от 10 июля 1936 года о выпуске предприятием иприта, люизита и фосгена. К началу войны на «Заводстрое» выпускалось 27 видов химической продукции[988]. Следует отметить, что ранее Орджоникидзе уже курировал предприятия, связанные с производством химических веществ. Об этом свидетельствует его доклад председателю СТО СССР В. М. Молотову о состоянии производства отравляющих веществ в 1933–1935 годах[989]. Поездка в Горьковскую область решала, среди прочих, задачу дальнейшего развития специализированных оборонных химических предприятий.

После поездки по предприятиям области Орджоникидзе и Каганович вернулись в Горький. На следующий день после приезда, в 19 часов в большом зале крайисполкома собрался командный и политический состав Горьковского края, включая представителей предприятий городов Балахна, Дзержинска и других районных центров, которые посетила комиссия. Здесь были подведены первые итоги поездки. При этом были поставлены не только политические и экономические задачи, но и социально-культурные. Так, было принято решение о строительстве в Автозаводском районе Дворца культуры, подписанное наркомом Г. К. Орджоникидзе, здоровье которого в это время было не в лучшем состоянии.

18 июня в Москве после продолжительной болезни умер Максим Горький. Данное событие прервало поездку Орджоникидзе и Кагановича, они вернулись в Москву для участия в траурных мероприятиях. Гроб с телом М. Горького был выставлен для публичного прощания в Колонном зале Дома Союзов. Примерно в 16:3 °Cталин, Орджоникидзе, Молотов и Андреев уже стояли в почетном карауле у гроба Горького[990]. В ночь на 20 июня тело писателя было кремировано в Донском крематории, вечером состоялось торжественное захоронение урны с его прахом в стену Кремля. Все площади и улицы были заполнены народом. Урну торжественно вынесли из Дома Союзов Сталин, Молотов, Каганович, Орджоникидзе, Андреев. Потом Орджоникидзе сменил Микоян, и Серго уже шел рядом со Сталиным. На Красной площади состоялся митинг-прощание с Максимом Горьким, а затем процедура захоронения урны.

Смерть Горького вновь остро поставила вопрос о состоянии здоровья советских руководителей, в том числе Орджоникидзе. Тем более что летом у него опять ухудшилось состояние здоровья. Об этом, в частности, указывал А. П. Завенягин: «Поздно ночью летом 1936 года Серго увез меня с собой из наркомата за город.

— Дела мои плохи. Долго не продержусь, — говорит он мне.

Я отвечаю, что этого быть не может, что он должен беречь себя.

— Иначе мне работать нельзя»[991].

Поэтому полпреду СССР в Австрии Ивану Леопольдовичу Лоренцу (1890–1941) по поручению Сталина было дано указание незамедлительно связаться с немецким врачом Карлом фон Ноорденом, ранее уже консультировавшим заочно Орджоникидзе. Вопрос о лечении Серго и заодно ряда других советских руководителей был оперативно решен. Через некоторое время последовало распоряжение: «Обязать тт. Орджоникидзе, Чубаря и Ежова направиться в клинический санаторий „Барвиха“[992] утром 30 июня с. г., Косиора, Димитрова, Гамарника, Бадаева, Пятницкого и Вейнберга — с утра 1 июля с. г. Указанным товарищам оставаться в „Барвихе“ в течение всего времени, какое признано будет необходимым профессором Ноорденом; запретить им на это время отлучаться в Москву и заниматься какими бы то ни было служебными делами»[993].

Вечером 25 июня в зале профсоюзов Дворца труда открылось заседание Второго пленума Совета при наркоме тяжелой промышленности. На нем присутствовало более 300 членов Совета, а также представители различных предприятий, в том числе недавно вошедшие в его состав Стаханов, Дюканов, Славникова. Заседанием руководил Орджоникидзе и его заместители Г. Л. Пятаков, М. М. Каганович, М. Л. Рухимович. В повестку дня входили вопросы о ходе выполнения решения декабрьского пленума ЦК ВКП(б), развертывании стахановского движения. «Интересен и состав выступивших на пленуме: народный комиссар тяжелой промышленности СССР Г. К. Орджоникидзе; три его заместителя; 11 начальников главков; 18 начальников (управляющих) трестов; 25 директоров крупнейших предприятий отрасли. Среди выступавших оказались 11 рабочих-стахановцев и четверо инструкторов стахановских методов труда»[994].

Докладчики отмечали неудовлетворительное положение дел в нефтяной промышленности. Серьезную критику вызвал заместитель Главугля и руководитель треста «Донбассуголь» В. М. Бажанов. На вопрос Орджоникидзе «Почему его предприятия из месяца в месяц работают все хуже и хуже?» Базанов ответил, что количество работников за последние 5 месяцев сократилась на 17 тыс. чел., а повышения производительности не было. Орджоникидзе спросил, если дать людей, то ситуация исправится, вернется на уровень декабря прошлого года? Бажанов не смог дать ответ. На вопрос Орджоникидзе «Сколько стахановцев в Донбассе?» Бажанов ответил, что такого учета не ведется. По мнению Орджоникидзе, это было ненормальным явлением, он сичтал, что надо учитывать как стахановцев, так и людей, еще не ставших стахановцами, но перевыполняющих план[995].

Похожая ситуация сложилась и на шахтах треста «Артемуголь», руководитель которого Зорин указывал, что шахты запущены. Как отметил директор «Кадиевуголь» Высоцкий, инженерно-технические работники не заинтересованы в повышении добычи, они нередко зарабатывают меньше рабочих. Директор треста «Шахтатрацитуголь» Непомнящий сказал, что «огульное обвинение в саботаже людей, которые хотят, но не сумели организовать работу по-стахановски, внесло смятение в среду инженерно-технических работников». На Совете выступили инструкторы стахановского движения Алексей Стаханов и Мирон Дюканов. Первый рассказал о своей работе инструктором среди шахтеров, выступил за безнарядную систему, то есть работу шахтеров на закрепленных за ними на пять дней участках. Нарядная же система предусматривала работу каждый день на новом участке, это вело к тому, что шахтер не был заинтересован, например, в качественном крепеже в забое, так как завтра он работал на новом месте[996]. На следующий день газета «Правда» опубликовала статью редактора горловской шахтерской газеты «Кочегарка» М. Рудаса «Безнарядная система на шахтах»[997]. Однако сам процесс перевода шахтеров на новую безнарядную систему шел медленно. По сообщению «Правды», к 1 июля в Донбассе из 274 шахт полностью на безнарядную систему перешли 13, а из 1047 участков — только 223[998].

В дальнейшем на заседании Совета при наркоме по тяжелой промышленности выступали как работники промышленности, так и академики. М. Каганович указывал на проблемы в авиапромышленности и машиностроении. Рассматривалось положение в черной металлургии. На вечернем заседании 29 июня с яркой речью выступил Пятаков, которого присутствующие встретили и проводили продолжительными аплодисментами[999]. Это было одно из последних появлений Пятакова на публике.

29 июня Серго провел заключительное заседание Совета при наркоме тяжелой промышленности (оно завершится в час ночи 30 июня). На утреннем заседании с критикой положения на Горьковском автозаводе выступил стахановец А. Х. Бусыгин. Его поддержал другой рабочий-стахановец завода С. А. Фаустов. На вечернем заседании с большой и яркой речью выступил сам Орджоникидзе. Речь Серго продолжалась три часа тридцать минут. «Его появление на трибуне весь зал встречает бурной продолжительной овацией и приветственными возгласами. Волнующая речь тов. Орджоникидзе часто прерывается бурными аплодисментами всех членов Совета. Нарком подробно анализирует современный этап стахановского движения, вскрывает трудности, с которыми встретилось на своем пути это движение. Тов. Орджоникидзе подробно анализирует состояние всех основных отраслей тяжелой промышленности и ставит перед ними новые боевые задания. И когда он на основе анализа итогов первого полугодия указывает, что вторая пятилетка по всей тяжелой промышленности вполне может быть выполнена и даже значительно перевыполнена уже в этом году, — Совет устраивает своему боевому руководителю громовую овацию. Тов. Орджоникидзе заканчивает свою блестящую речь выражением уверенности, что 6-миллионная армия работников тяжелой промышленности и впредь будет шагать в авангарде народного хозяйства… Заключительные слова речи, посвященные любимому вождю товарищу Сталину, утопают в бурной овации всего зала. Совет встает и долгими громовыми аплодисментами приветствует товарища Орджоникидзе. Раздаются возгласы: „Да здравствует товарищ Сталин!“, „Да здравствует верный соратник великого Сталина — Серго Орджоникидзе!“. Аплодисменты сменяются пением „Интернационала“»[1000]. 5 июля в «Правде» был напечатан большой доклад, сделанный Серго Орджоникидзе 29 июня 1936 года на заседании Совета при наркоме тяжелой промышленности, где прозвучали новаторские для советского деятеля идеи, например о прекращении планирования по валовому принципу производства продукции. Статью иллюстрировали две фотографии Орджоникидзе[1001].

Были и другие высказанные Серго неординарные мысли и идеи в поддержку стахановского движения: «На самом деле, если производительность труда не вырастает, если страна не становится богатой, то какой же это социализм? Разве социализм может быть на бедности, на нищете? Никогда! Социализм может только тогда окончательно победить, когда станет полнокровным, богатым, могучим, когда все население живет так, как надо жить гражданам социалистической страны. А стахановцы дают нам такой рост производительности труда…»[1002]

После прохождения осмотра у Ноордена Орджоникидзе остается летом в Москве. 6 июля на трибуне Мавзолея он вместе с другими руководителями советского государства принимает участие во Всесоюзном смотре-параде 75 тысяч советских физкультурников на Красной площади. Руководители страны появились на трибуне ровно в 13 часов[1003].

11 июля «Правда» публикует выдержки из приказа Орджоникидзе о внедрении стахановских методов, а также его приказ в связи с назначением Л. П. Кооп техническим директором Архангельского судостроительного завода с перечислением заслуг инженера Коопа в проектировании и строительстве Краматорского завода[1004].

15 июля умер академик А. П. Карпинский, с которым у Орджоникидзе сложились хорошие отношения. Через два дня состоялись его похороны, в которых принял участие и Серго[1005]. Очевидно, что его посещали мрачные мысли от этой череды похорон.

Вечером 16 июля по инициативе Орджоникидзе состоялось заседание Совета при Наркомате тяжелой промышленности, посвященное увеличению производства товаров народного потребления, однако вел заседание замнаркома Рухимович[1006]. При этом и приказ о заниженных ценах в Наркомате тяжелой промышленности от 17 июля был подписан Межлауком[1007].

Помимо деятельности в Наркомтяжпроме, в июле — августе Орджоникидзе руководит организацией беспосадочного перелета советских пилотов В. П. Чкалова, Г. Ф. Байдукова и штурмана А. В. Белякова по маршруту Москва — Северный Ледовитый океан — Земля Франца Иосифа — мыс Челюскин — Петропавловск-на-Камчатке — Николаевск-на-Амуре. Это было выполнение партийного поручения: Орджоникидзе как руководитель в том числе авиационной промышленности (здесь его представлял замнарком М. М. Каганович) являлся председателем правительственной комиссии по дальним перелетам[1008].

С разрешения правительства СССР Наркоматом тяжелой промышленности был организован полет самолета АНТ-25 на сверхдальнее расстояние[1009]. Самолет вылетел из Москвы 20 июля в 5:45, полет длился около двух суток, завершившись 22 июля. Этому событию уделялось самое пристальное внимание. Во время полета, 21 июля, экипажу была послана приветственная радиограмма от имени И. В. Сталина, В. М. Молотова, Г. К. Орджоникидзе, Г. М. Димитрова с пожеланием успехов[1010]. По прилете в Москву летчиков встречали Сталин, Орджоникидзе, Ворошилов, Хрущев, Л. Каганович, Чубарь, Постышев, Ягода, Шкирятов, Любченко, Тухачевский и другие советские государственные деятели. Полет продемонстрировал успехи советской авиапромышленности и советских летчиков. Это был не единственный рекорд советских летчиков, связанный с организационной деятельностью Серго Орджоникидзе. 26 июля 1936 года летчик-испытатель В. К. Коккинаки (1904–1985) установил новый всесоюзный и мировой рекорды — поднялся на транспортном самолете ЦКБ-26 (авиаконструктор С. В. Ильюшин) с дополнительной нагрузкой в одну тонну на высоту 11 746 метров (прежний мировой рекорд был превышен сразу на 2766 метров). Рядом с сообщением о рекорде в газете «Правда» была размещена фотография Серго Орджоникидзе, на которой он снят во время посещения московского авиазавода им. Менжинского (на фотографии запечатлена его беседа с В. Коккинаки)[1011]. Летом — осенью Коккинаки установит еще ряд мировых рекордов.

10 августа Сталин, Орджоникидзе, Ворошилов, Л. и М. Кагановичи, Микоян, Хрущев, Алкснис, Егоров, Постышев, Ягода, Халепский, Косырев, Шкирятов, Булганин, Туполев прибыли на Щелковский аэродром, где встретили экипаж Чкалова, Байдукова и Белякова, завершивших новый сверхдальний перелет Москва — Петропавловск-на-Камчатке — Москва, начавшийся 20 июля, на самолете АНТ-25. С приветственными речами к летчикам, преодолевшим 17 тыс. км, в том числе 9374 км без посадок, выступили Орджоникидзе, Ворошилов, с ответным словом Чкалов. Митинг-встречу вел Орджоникидзе[1012]. 13 августа героев-летчиков, конструкторов и инженеров торжественно принимало в Большом Кремлевском дворце руководство СССР: Сталин, Орджоникидзе, Ворошилов, Л. Каганович, Калинин, Чубарь, Ежов. Прием вел опять-таки Орджоникидзе. Корреспондент «Правды» отмечала: «Тов. Орджоникидзе провозглашает тосты в честь тов. Чкалова, который своим героизмом показал всему миру, на что способны большевики, в честь друга Чкалова, прекрасного летчика Байдукова, в честь блестящего штурмана Белякова и за самых близких Героям Советского Союза — их жен, за детей, матерей и отцов, сестер и братьев. Присутствующие устраивают Героям Советского Союза бурную овацию». Далее Орджоникидзе произнес большую речь о Сталине и произнес здравицу в его честь, затем последовали его тосты за Калинина, Ворошилова, Л. Кагановича, Молотова, за конструкторов и инженеров, создавших АНТ-25, отдельно он отметил конструкторов Туполева, Микулина, руководителя авиапромышленности М. Кагановича. Далее последовали ответные тосты Чкалова, Байдукова, Белякова и остальных лиц, причастных к перелету. Затем Орджоникидзе предоставил слово для выступления Сталину, которого встретили продолжительными аплодисментами. В перерыве между речами выступали артисты Большого театра: народные артистки республики Степанова, Давыдова, артист Норцов и др. Встреча продолжалась до поздней ночи[1013].

В начале августа умер работник Наркомата тяжелой промышленности Вениамин Вениаминович Лившиц (1882–1936). В прошлом известный чекист, позднее он 15 лет работал в промышленности, последние 10 лет руководил соляной промышленностью. Некролог подписали работники Наркомата тяжелой промышленности Орджоникидзе, М. Каганович, Рухимович и многие другие. Подписи Пятакова уже не было. Тогда Пятаков уже был «спорной фигурой»[1014]. 7 августа А. Д. Брусникин, ранее директор Челябинского тракторного завода, был назначен заместителем Орджоникидзе в Наркомате тяжелой промышленности. Главный инженер завода И. Я. Нестеровский, в свою очередь, возглавил ЧТЗ[1015]. Это была замена Пятакова в аппарате Наркомата тяжелой промышленности.

При этом следует отметить, что ЦК в этот период еще рассматривал Пятакова как будущего обвинителя на намечавшемся процессе троцкистско-зиновьевского центра, на что он дал согласие. Сам Пятаков заявлял, что принял это как знак доверия и «шел на это от души». Однако данное решение в связи с многочисленными показаниями против Пятакова, обличающими его в связях с оппозиционерами (в том числе против него свидетельствовала его жена), 11 августа было предварительно отменено, и Н. И. Ежов предложил ему стать начальником строительства Чирчикской ГЭС в Средней Азии. При этом Пятаков в ответ просил «предоставить ему любую форму (на усмотрения ЦК) реабилитации. В частности, он от себя вносит предложение разрешить ему лично расстрелять всех приговоренных к расстрелу по процессу, в том числе свою бывшую жену»[1016]. В этот же день, после беседы с Ежовым, Пятаков отправляет похожее по содержанию письмо Сталину. В нем он опять-таки в резких выражениях характеризует оппозиционеров и свою жену, подтверждая готовность лично их расстрелять. В письме он упоминает разговор с Орджоникидзе: «Серго спросил меня: готов ли я выступить обвинителем против этих бандитов — для меня это было радостью. Из-за клеветы я лишен теперь возможности выступить. Ненависть моя к этим людям столь велика, что если я имею возможность на процессе в лицо бросить все обвинения, то я бы с радостью привел бы лично приговор об их уничтожении в исполнение, и не тихонько, а публично»[1017].

В письме от 17 августа Каганович уточнял у Сталина, как быть с Пятаковым: «О Пятакове дали очень серьезные показания Голубенко, Логинов и Мрачковский, протоколы Вам посланы. Они все показывают, что он был руководителем украинского террористического центра. В качестве участника они указывают и на Лившица. Мы полагаем, что вряд ли можно сейчас пускать в печать статью Пятакова, и, вообще, как быть с ним? Серго уговорился с ним (до получения показаний), что Пятаков поедет сейчас на Урал, а потом можно будет уговориться о ДВК. Просим Вас сообщить нам Ваше мнение как о статье, так и вообще, как с ним быть?»[1018] В конечном итоге статью Пятакова позднее опубликовали, его самого отправили на Урал, где 12 сентября он будет арестован[1019]. В эти же дни Орджоникидзе получил письмо от своего давнего фронтового друга Уборевича с жалобами на действия в его отношении со стороны Ворошилова. Отметим, что Ворошилов выступил против Уборевича после попытки последнего вместе с несколькими военачальниками добиться его отставки.

Письмо И. П. Уборевича Г. К. Орджоникидзе

17 августа 1936

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 1с. Д. 151. Л. 2]

Напряжение политического момента переплеталось с экономическими проблемами, на которые указывал в эти августовские дни Орджоникидзе, шли чистки, призывы промышленных рабочих в Красную армию. По этому поводу Лазарь Каганович после получения соответствующих сведений от Орджоникидзе 24 августа телеграфировал Сталину из Москвы: «Из авиационной промышленности в течение этого года было уволено 12 тысяч человек в порядке чистки, в армию призывается 13 с половиной тысяч человек. Орджоникидзе обратился с просьбой освободить авиационную промышленность от призыва этого года целиком. Ворошилов согласен на освобождение 5 тысяч. Ввиду того, что набор рабочих в авиационную промышленность производится в особом порядке, и уход 13 с половиной тысяч сильно затруднит работу заводов, считаю возможным освободить от призыва 8–10 тысяч человек. Прошу сообщить Ваше мнение. Каганович»[1020].

Против данного предложения Орджоникидзе — Кагановича Сталин не возражал. Однако в ответном письме Кагановичу от 28 августа (с копией Орджоникидзе) он указал на другие аспекты деятельности Серго, которые требовали корректировки: «Я против плана заказов на остающуюся часть английского кредита, одобренного Серго. Настаиваю, чтобы три четверти остающегося кредита ушло на нужды военно-морского кораблестроения, на турбины или части турбин для эсминцев, крейсеров, линкоров, на образцы крупной морской артиллерии или даже целые батареи, на оборудование для архангельского завода. Разговоры о том, что проект архангельского завода не готов и это делает будто бы невозможной дачу заказов — есть пустая отписка. У нас есть крупные верфи в Николаеве, Ленинграде, по которым можно определить, какие заказы нужно дать для Архангельского завода. Прошу держать меня в курсе решения этого вопроса и не идти на уступки любителям метода отписок. Сталин»[1021]. Представляется, что подобные замечания возникли у Сталина не сами по себе, но и под влиянием Молотова, давнего критика Орджоникидзе.

Проблемы были не только на авиапредприятиях. В августе газета «Правда» описывала кризисное состояние автомобильных заводов Горького и Москвы. Июльский план по выпуску грузовиков московский автозавод выполнил на 65,4 %, Горьковский — на 60,7 %. Еще большее отставание от плана было по выпуску легковых автомобилей. План полугодия не был выполнен. Отчасти это обусловливалось текучкой кадров, налаживанием выпуска новой продукции, нерешенными бытовыми проблемами рабочих[1022]. Ситуация была на контроле, в «Правде» и ряде других газет публиковались данные о ежедневном выпуске автомашин[1023].

Определенные проблемы фиксировались в этот период и в угольной промышленности Донбасса. А. Стаханов указывал, что после первоначальных успехов, связанных со стахановским движением, в 1936 году произошло уменьшение объемов добычи угля до уровня октября 1935 года, долг по годовому плану текущего года к августу составил около 3 млн тонн[1024]. 15 августа 1936 года в Москве началось совещание при Наркомате тяжелой промышленности, посвященное нефтяной отрасли. На нем вечером 16 августа Серго выступил с большой речью. В этом секторе экономики тоже нередкими были сбои в производстве[1025]. Позднее Орджоникидзе сообщал в письме Сталину: «Промышленность в августе жила лучше, чем в июле, но пока еще летнее падение не перекрыто. Дальше пойдет лучше. Авиация в августе работала плохо»[1026].

Это был сложный период в истории СССР. 19 августа начался Первый московский процесс (открытый), на котором в качестве обвиняемых проходили Г. Е. Зиновьев, Л. Б. Каменев, Г. Е. Евдокимов и И. П. Бакаев, осужденные в январе 1935 года за «пособничество терроризму», а также несколько видных в прошлом троцкистов — И. Н. Смирнов, С. В. Мрачковский и другие лица, ранее участвовавшие в оппозиции режиму. Обвиняемые «признали» свое участие в подготовке убийства Кирова и аналогичных акций против других руководителей партии, «подтвердили» наличие широкого антисоветского заговора и указали на свои «связи» с оппозиционерами, находившимися еще на свободе, — Томским, Бухариным, Рыковым, Радеком, Пятаковым, Сокольниковым и другими известными советскими деятелями.

21 августа газета «Правда» вышла с большой статьей Пятакова «Беспощадно уничтожать презренных убийц и предателей»[1027]. Однако подобное самообличение и усугубление вины своих коллег по троцкистской оппозиции мало ему помогло. 22 августа «Правда» опубликовала заметку о рабочем собрании под характерным названием «Расследовать связи Томского — Бухарина — Рыкова и Пятакова — Радека с троцкистско-зиновьевской бандой»[1028]. Похожую заметку «Смерть убийцам Кирова!» с подзаголовком «Расследовать связь Бухарина, Рыкова, Пятакова с троцкистско-зиновьевской бандой» «Правда» напечатала и на следующий день. Подобные обращения в эти дни принимались на многочисленных рабочих собраниях[1029].

Нагрузка на Орджоникидзе увеличивается. Так, 21 августа он составил многостраничную докладную записку в ЦК ВКП(б) о переоснащении снарядных заводов. Ее главная идея состояла в том, что для увеличения производства снарядов к 1939 году необходимо не строительство новых предприятий, а переоснащение новой техникой уже имеющихся заводов. Это важно, доказывал Орджоникидзе, и с учетом имеющегося разнобоя типов снарядов[1030]. В этот же день, совместно с Л. Кагановичем, Орджоникидзе запрашивал Сталина о согласии на кандидатуру нового японского посла в СССР[1031]. Решал он в эти дни и другие вопросы.

После прозвучавших на суде обвинений 22 августа покончил жизнь самоубийством кандидат в члены ЦК ВКП(б), ранее член Политбюро, М. П. Томский. Орджоникидзе, Л. Каганович и Ежов сообщили об этом Сталину. Они осуждали самоубийство Томского как и случившееся ранее самоубийство Ломинадзе[1032], и считали это подтверждением причастности самоубийц к «зиновьевско-троцкистской банде»[1033].

24 августа всем главным обвиняемым на московском процессе был вынесен смертный приговор. Приговоренные к высшей мере наказания, за исключением Э. С. Гольцмана, подали прошение о помиловании в Президиум ЦИК. До вечернего заседания Президиума ЦИК «Политбюро предложило отклонить ходатайства и приговор привести в исполнение сегодня ночью»[1034]. Об этом Каганович, Орджоникидзе, Ворошилов и Ежов сообщили срочной телеграммой Сталину, и он одобрил решение.

Многое из того времени кажется театром абсурда. Интересна с этой точки зрения запись в дневнике советского драматурга А. К. Гладкова от 25 августа: «На последних страницах газет под заголовком „Хроника“ сообщается, что президиум ЦИКа отклонил ходатайства подсудимых о помиловании и что приговор приведен в исполнение… В „Правде“ передовая „Страна приветствует приговор Верховного Суда“. Два подвала Д. Заславского „Заживо сгнившие люди“[1035]. На первой полосе — руководители правительства на вчерашнем авиапразднике: Каганович, Андреев, Орджоникидзе, Антипов, Чубарь, Ягода, Шкирятов, Хрущев, Косиор и руководитель парада комкор Эйдеман. Среди дипломатов — Литвинов. Эти люди пришли на авиапраздник, только что узнав свежую новость — о смертном приговоре своим вчерашним товарищам. Кто-нибудь когда-нибудь опишет это все…»[1036]

На первой полосе газеты «Правда» действительно была размещена фотография с подписью «Тушинский аэродром, 24 августа. Слева направо: тт. Каганович, Андреев, Орджоникидзе и Антипов наблюдают за полетами». Здесь проходил авиапраздник, на котором присутствовало около 200 тыс. человек. Этому мероприятию газета посвятила ряд других материалов, в том числе упоминалось о присутствующих в ложе членах советского правительства[1037]. Несмотря на политический процесс, никто не освобождал Орджоникидзе от его руководства работой всей тяжелой промышленностью, в том числе и авиационной. Сохранились воспоминания летчиков, принимавших участие в празднике. Валерий Чкалов вспоминал: «Мы втроем — я, Беляков и Байдуков низко пролетали над аэродромом в нашей краснокрылой машине. Среди тысяч лиц мы увидели сидящего в правительственной ложе тов. Серго. Вместе со всеми он приветствовал наш, вернее, его самолет с надписью „Сталинский маршрут“»[1038].

Были на первой странице этого номера «Правды» и другие материалы: телеграмма С. Орджоникидзе и его заместителя А. Брусникина с поздравлением рабочего коллектива Челябинского тракторного завода с выпуском 50-тысячного трактора; множество откликов на приговор, в том числе А. Стаханова, который выражал глубокое удовлетворение в связи с приговором суда; освещение хода гражданской войны в Испании[1039].

Прозвучавшие на августовском суде обвинения давали повод для расширения репрессий, но Сталин первоначально концентрирует свое внимание на кадровых вопросах. Учитывая колеблющуюся позицию главы НКВД Г. Г. Ягоды, близкого к оппозиции, Сталин 26 сентября заменяет его на этом посту хорошо зарекомендовавшим себя в ходе партийных чисток Н. И. Ежовым. Обосновывая кадровые перемены, Сталин указывал в телеграмме от 25 сентября членам Политбюро: «Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока. ОГПУ опоздало в этом деле на 4 года»[1040]. Однако Ежов в сентябре 1936 года отмечал, что, учитывая трудности, возникающие «с точки зрения общественного мнения за границей», «новые процессы затевать вряд ли целесообразно»[1041].

Орджоникидзе часть Первого московского процесса слушал в ЦК, в кабинете Л. М. Кагановича, о чем он сообщал в сентябрьском письме к Сталину: «Слушал слова почти всех. Более мерзского [так в письме. — И. Р.] падения человека, какое они показали, нельзя себе представить. Их мало было расстрелять — если бы это можно было, их надо было по крайней мере по десять раз расстрелять. С этой сволочью покончили и правильно поступили. Они нанесли партии громаднейший вред, теперь, зная их нравы, не знаешь, кто правду говорит и кто врет, кто друг и кто двурушник. Эту отраву они внесли в нашу партию»[1042]. Совместное пребывание Серго и Кагановича во время процесса отметил в своих мемуарах и Н. С. Хрущев: «…когда заходил к Кагановичу, то часто встречал у него Серго. Они нередко совещались по различным вопросам, готовили доклады Сталину. Во время процесса не то над Зиновьевым, не то над Рыковым, не то еще над какой-то группой я зашел к Кагановичу. У него был Серго, и я решил переждать в приемной вместе с Демьяном Бедным. Каганович узнал, что я пришел, сразу же сам вышел и предложил зайти в кабинет. Захожу. Демьяна Бедного тоже вызвали при мне. Ему было поручено выступить против этой „антипартийной группы“ с басней или стихотворением, высмеивающим и осуждающим ее. Задание было дано раньше. Он приносил один вариант, затем второй, но все они оказались неприемлемыми. И тот вариант, с которым он пришел при мне, тоже не был приемлем, по мнению Кагановича и Серго. Его стали деликатно критиковать. Демьян, огромный, тучный человек, начал объяснять, почему басня не получается: „Не могу, ну не могу. Старался я, сколько силился, но не могу, у меня вроде как половое бессилие, когда я начинаю о них думать. Нет у меня творческого подъема“. Я был поражен такой откровенностью. Демьян Бедный ушел. Я не помню сейчас, как реагировали Каганович и Серго, но, кажется, плохо на такое откровенное признание, что он чувствует бессилие и сравнил это бессилие с половым. Это значит, что у него существовало какое-то сочувствие к тем, кто находился на скамье подсудимых. Естественно, я тогда был не на стороне Демьяна Бедного, потому что верил в безгрешность ЦК партии и Сталина»[1043].

Вечером 24 августа С. Орджоникидзе и Л. Каганович посетили музыкальную комедию Д. С. Клдиашвили «Осенние дворяне», спектакль Государственного театра Грузии им. Ш. Руставели. После него труппа театра для этих гостей и других зрителей исполнила «Песню о Сталине» И. Тускии и несколько народных грузинских песен[1044].

25–27 августа Орджоникидзе руководит совещанием работников научно-исследовательских институтов. На третий день работы Орджоникидзе выступил с заключительной речью. «По окончании речи участники совещания устроили боевому командиру тяжелой промышленности горячую овацию»[1045]. 25 августа умер командарм 1-го ранга С. С. Каменев, которому в годы Гражданской войны одно время подчинялся Орджоникидзе. 27 августа состоялись похороны на Красной площади, в которых принял участие и Серго Орджоникидзе[1046]. Это были очередные похороны его близкого соратника. Отвлекал от мрачных мыслей театр. 28 августа Орджоникидзе посетил спектакль «Арсен» Государственного театра Грузии им. Ш. Руставели. Вместе с ним был уже не только Каганович, но и Ворошилов, Чубарь, Постышев, Хрущев, Булганин, Ежов. По окончании спектакля вновь прозвучала «Песнь о Сталине», затем труппа исполнила грузинские песни и танцы[1047].

31 августа Молотов вернулся из отпуска[1048]. Это отчасти снимало нагрузку с Серго Орджоникидзе. Нужно было решить ряд отложенных задач и можно отправляться в отпуск.

2 сентября он вместе с Молотовым, Кагановичем и Ворошиловым принимает участие в заседании Политбюро, где обсуждалось положение в Испании[1049].

Г. К. Орджоникидзе на стройке метро

1932

[Из открытых источников]

Президиум торжественного заседания, посвященного пуску московского метрополитена. Государственные и политические деятели (слева направо): И. В. Сталин, В. М. Молотов, Г. К. Орджоникидзе

Москва, 1935

[ЦГАКФФД Спб]

5 сентября Орджоникидзе и Хрущев посетили ряд строящихся станций московского метро. Еще в начале марта 1934 года они совместно решали вопросы обеспечения Метростроя цветными металлами[1050]. Позднее они также сотрудничали в решении других задач по строительству столичного метро. Отметим, что именно Орджоникидзе поставил перед советскими инженерами задачу создания отечественного проходческого щита для метро, что было выполнено в 1934–1936 годах. Осмотр начался со станции «Киевский вокзал», далее Хрущев и Орджоникидзе посетили станции «Аэрорпорт», «Площадь революции». Серго интересовался всем: как живут рабочие, сколько зарабатывают, как им работается, чего не хватает[1051].

Также в этот день Орджроникидзе с Хрущевым и своими заместителями Брускиным и Гинзбургом побывал на стройке нового прессового цеха московского автозавода[1052]. Вечером этого же дня он оправился на Северный Кавказ, передав руководство Наркоматом тяжелой промышленности своим заместителям.

Вечером 6 сентября Орджоникидзе приехал в Кисловодск, и, как он писал на следующий день Сталину, дождливая Москва сменилась солнечным северо-кавказским городом[1053].

Первоначально отдых протекал традиционно. Лечебные процедуры чередовались со встречами с ответственными работниками, находившимися здесь на отдыхе или специально приезжавшими к Орджоникидзе для решения срочных задач. С. П. Бирман вспоминал: «В сентябре из Кисловодска приехал в Сочи товарищ Дьяконов, директор Горьковского автозавода. Окружаем его все отдыхающие здесь хозяйственники.

— Видел ли Серго? Как он отдыхает? Как его здоровье? Что он делает?

— У него не менее двадцати человек, — повествует Дьяконов, — он все занимается делами. Зинаида Гавриловна уже ругается. У нас всех есть моменты, когда на час, на день, на неделю хочется только отдыхать. Для него это немыслимо. Представить себе Серго только отдыхающим, не разговаривающим о делах, о чугуне, о нефти, об угле, совершенно невозможно. Для него это и работа, и отдых»[1054].

Письмо Г. К. Орджоникидзе И. В. Сталину

7 сентября 1936

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 779. Л. 97. Подлинник. Подпись автограф Г. К. Орджоникидзе]

Были и местные рабочие выезды Орджоникидзе, например он посетил строительство санатория Наркомтяжпрома, которое началось по его инициативе два года назад и было близко к завершению[1055].

Г. К. Орджоникидзе осматривает строительство санатория Наркомата тяжелой промышленности в Кисловодске

1930-е

[Из открытых источников]

Отметим, что при посещении строившегося санатория Серго решал не только связанные с этим вопросы. Не оставались без внимания люди, участвовавшие в его строительстве. «Однажды, посетив стройку, он увидел одного из наших архитекторов т. Шначека. Случайно в разговоре с наркомом кто-то сказал, что т. Шначек болен туберкулезом и поэтому так плохо выглядит. Окончив деловую беседу, товарищ Серго начал расспрашивать о тов. Шначеке, о его здоровье, бытовых условиях и т. д. и приказал обеспечить т. Шначеку хороший отдых и лечение. Через некоторое время, посетив снова стройку, Серго не позабыл осведомиться о здоровье нашего товарища, спросил, — выдали ли ему на лечение деньги и т. д.», — вспоминал позднее архитектор В. А. Веснин[1056].

Происходили здесь встречи и со старыми знакомыми. Как вспоминала давно знавшая его по партийной и военной работе Е. М. Соловей: «Летом 1936 года, проводя свой отпуск с семьей в Кисловодске, я там встретилась с Зинаидой Гавриловной и Григорием Константиновичем, которые там отдыхали, наши встречи проходили в атмосфере большой сердечности, теплоты, причем тов. Серго львиную долю своего внимания уделял моей девятилетней дочке, с которой он мог играть без устали, придумывая все новые и новые затеи»[1057]. В Кисловодске он часто вечерами прогуливался по аллеям парка. Стахановка И. Васильева, участница майского Всесоюзного совещания жен хозяйственников и инженерно-технических работников тяжелой промышленности, оставила небольшое воспоминание о кисловодских встречах с Орджоникидзе. «Однажды мы с приятельницей стахановкой Уральского завода Марией Ивановной Таланкиной после вечернего чая шли по любимой тропинке, а навстречу нам идет Серго Орджоникидзе. Я, взволнованная, шагнула навстречу Серго. И сказала: — Здравствуйте, товарищ Орджоникидзе! Серго улыбнулся и протянул мне руку. Мы поздоровались и разговорились. — Из какого вы города? Где работаете? А знаете, мне ваше лицо очень знакомо, где-то я вас видел, вы получали орден? — сказал он мне. Я рассказала, что работаю в Ленинграде, на заводе „Красная заря“. Серго засыпал меня вопросам о работе завода, интересовался всем, до мелочей. — Завод очень хороший, — сказал, выслушав меня, товарищ Орджоникидзе, — а телефоны вы еще плохие делаете. Вот отдохнете здесь, поправитесь и поедете в Ленинград на свой завод, о качестве телефонов хорошенько подумайте. Несколько раз я встречала тов. Серго. Он, видимо, так же как мы, любил эти вечерние прогулки»[1058]. Подобных встреч было много. «Ежедневно в определенные часы прогулки мы могли его видеть. И снова приходилось удивляться его памяти. Тов. Серго ходит по дорожке. С ним раскланиваются. Он узнает, вспоминает и начинается оживленная беседа. Всегда поэтому видишь на прогулках Серго, окруженным группой людей, оживленно беседующим…» — вспоминал директор одного из московских заводов[1059].

В Кисловодске он получил известие, что 12 сентября арестован его бывший первый заместитель по Наркомату тяжелой промышленности Г. Л. Пятаков. В сентябре отношение Орджоникидзе к Пятакову и ряду других подчиненных ему деятелей по Наркомтяжу было уже иным, отличным от июльских дней. Речь шла не только об имевшихся показаниях против них, но и о свидетельствах их зачастую самоуправной практики. Его подчиненные действительно часто конфликтовали с парткомами предприятий и даже горкомами или обкомами, зачастую не ставя его в известность обо всех подробностях подобных конфликтов. В Кривом Роге начальник «Криворожстроя» Я. И. Весник снял шесть секретарей парткомов, защищая Е. А. Дрейцера (бывший участник троцкистской оппозиции, с декабря 1934 по июль 1935 года коммерческий директор «Криворожстроя», с 5 марта по 14 апреля 1936 года заместитель директора завода «Магнезит», затем один из 16 подсудимых московского процесса)[1060]. Для Весника в тот период дело все же окончилось благополучно, 31 августа ему вернули партбилет, а за перегибы и травлю директора был снят с должности 1-й секретарь Криворожского горкома Е. Я. Левитин. Уже после смерти Орджоникидзе, в 1937 году, Весник, отец известного актера Евгения Весника (1929–2009), будет репрессирован. Впрочем, и Левитина тоже расстреляют в 1937 году. Дело Дрейцера отразилось и на директоре «Магнезита» З. Я. Табакове, которого Орджоникидзе совместно с Кагановичем спас, вступившись за него[1061]. Как и Я. И. Весника, его реабилитируют в хрущевское десятилетие.

К сентябрю Серго уже был согласен с критикой в адрес Пятакова[1062]. В упомянутом письме Сталину он писал о показаниях Голубенко, жены Пятакова и других деятелях, которые обвиняли его бывшего зама в связях с оппозиционерами[1063]. Вместе с тем, как справедливо указывает О. В. Хлевнюк, Орджоникидзе все же пытался смягчить участь Пятакова и писал Сталину: «Некоторые считают, что надо вышибить из партии всех бывших, но это неразумно и нельзя делать, а присмотреться, разобраться — не всегда хватает ума»[1064]. В ответ Сталин сообщил Орджоникидзе в письме от 11 сентября, что Пятаков уже арестован, что вскоре, возможно, будет арестован Карл Радек, а также Буду Мдивани и М. Г. Торошелидзе[1065]. Предполагаемый арест Торошелидзе для Серго был, вероятно, особенно трагичен, так как его женой являлась Минадора Ефремовна Торошелидзе (1879–1976), урожденная Орджоникидзе, его двоюродная сестра. В отличие от Орджоникидзе, она была видной грузинской меньшевичкой, членом Учредительного собрания Демократической республики Грузии. Отметим, что и большинство других двоюродных братьев Орджоникидзе в прошлом были грузинским меньшевиками, а некоторые даже офицерами грузинской армии.

Не лучшему настроению способствовало и получение Серго Орджоникидзе известий о трагедии в Кузбассе, где 23 сентября произошел крупный подземный взрыв на шахте «Центральная» Кемеровского района, повлекший гибель и ранение более двух десятков рабочих. Данный взрыв позднее трактовался как акт целенаправленного вредительства. НКВД СССР начало кампанию по выявлению «инженеров-вредителей» в Кузбассе. «Аресту подверглись десятки специалистов-угольщиков. В тюремных камерах оказались не только инженеры взорвавшейся шахты — И. И. Носков, Н. С. Леоненко, И. Е. Коваленко, М. И. Куров, В. М. Андреев, И. Т. Ляшенко, но и руководители других подразделений: главный инженер рудоуправления И. А. Пешехонов, главный инженер комбината „Кузбассуголь“ М. С. Строилов и некоторые другие»[1066]. В ноябре в Новосибирске по факту взрыва состоится судебный процесс, известный как «Кемеровский процесс 1936 года».

Скорее всего, именно в эти дни Серго посетил Сталина во время отдыха вождя в Сочи. Об этом свидетельствует одна из строк письма Кагановича от 30 сентября к Орджоникидзе: «Что касается контрреволюционных дел, то я не пишу тебе, потому что ты был у хозяина и все читал и беседовал. Нового другого по сравнению с тем, что ты знаешь, пока нет»[1067].

Письмо К. Е. Ворошилова Г. К. Орджоникидзе с впечатлениями о проведенных маневрах РККА и поездке в г. Горький на заводы им. С. М. Кирова и им. В. М. Молотова

16 октября 1936

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 29. Д. 422. Л. 1–2. Подлинник. Автограф]

Если и приходили хорошие новости, как например в октябрьском письме Ворошилова показавшей себя на должном уровне военной технике во время маневров, то они сопровождались и другими сведениями, в том числе новыми оценками того же Пятакова и выявленными его ошибочными решениями.

Между тем близился 50-летний юбилей Серго Орджоникидзе. Вопрос, как его отметить, обсуждался на различных уровнях. Л. М. Каганович писал Сталину 12 октября: «В связи с 50-летнем Серго Севкавкрайком поставил вопрос о переименовании края и ж[елезной] д[ороги] именем т. Орджоникидзе. Просим сообщить Ваше мнение. Кроме того, мы думаем осветить соответственно в печати и дать приветствие от ЦК. Текст приветствия пришлем предварительно Вам»[1068]. В этот же день он написал новое письмо и Серго, в котором сообщил о благополучном состоянии в промышленности и возможности продолжения отпуска: «Торопиться тебе из отпуска не надо, погода здесь неважная. Пора тебе „остепениться“ в темпах работы, уже 50 годов. Надеюсь, что будем праздновать и 60-летний и 80-летний твой юбилей, Дорогой Друг»[1069].

Были и другие инициативы. На расширенном пленуме городского Совета совместно с общественностью Нижнего Тагила (присутствовали 3 тыс. человек) в октябре 1936 года было принято решение: «Просить Облисполком и Советское правительство утвердить ходатайство трудящихся Тагила о переименовании города в Орджоникидзевск». Отметим, что инициатором данного предложения был первый секретарь Нижнетагильского горкома ВКП(б), ранее парторг строительства Уралвагонзавода Ш. С. Окуджава, отец известного поэта-барда Булата Окуджавы. Сам Орджоникидзе не одобрил этой инициативы своего давнего друга и товарища.

Данные инициативы чаще оставались нереализованными. Но ряд переименований в эти октябрьские дни все же произошел, например 2 октября после опроса членов Политбюро было принято решение о присвоении имени Орджоникидзе Нижне-Салдинскому заводу «Стальмост» Свердловской области[1070].

29 октября законодательно было оформлено присвоение имени Серго Орджоникидзе комбинату «Запорожсталь», а также Горловскому азотно-туковому комбинату (Донецкая область, УССР).

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о присвоении имени Орджоникидзе Нижне-Салдинскому заводу Стальмост

2 октября 1936

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 29. Д. 245. Л. 1]

Праздновали юбилей и на Северном Кавказе, хотя Орджоникидзе одобрял не все мероприятия: «Приближалось пятидесятилетие Серго. За неделю до этого дня приехал к нам старый знакомый Серго — Хизир Орцханов. Серго хорошо знал его: Орцханов был нашим проводником, когда мы перебирались в 1919 году через Кавказский хребет в Грузию. Орцханов попросил у Серго разрешения снять с него мерку, чтобы по ней сшить ему в подарок черкеску. Серго весело рассмеялся: „Ну, ну, не выдумывай, пожалуйста!“ и перевел разговор на другую тему»[1071].

Сам юбилей Серго решил не праздновать. «27 октября в Пятигорске проходило торжественное заседание, посвященное пятидесятилетию Серго. Он отказался присутствовать на нем, и я отправилась туда одна. Вернувшись домой, я села у радиоприемника и до четырех часов утра слушала медленный голос диктора: он диктовал для газет всего Союза приветственные телеграммы, адресовавшиеся Серго. В день юбилея с утра товарищи, отдыхающие в соседних санаториях, стали присылать поздравительные письма и цветы.

В полдень Серго гулял по парку, когда на аллее показалась группа горцев. Это была делегация от Чечено-Ингушской Республики. Горцы преподнесли Серго подарок — огромную книгу, которая называлась „Освободителю и другу, родному Серго Орджоникидзе от ингушского народа“. В книге было напечатано письмо трудящихся Чечено-Ингушетии. Оно было заключено в прекрасный переплет с золотым тиснением; на рисунке был изображен древний ингушский аул, озаренный ярким светом солнца, подымавшегося из-за гор. Это письмо, эта огромная тяжелая книга обошла тысячи людей, перед тем как ее получил Серго, она была подписана 18 912 трудящимися Чечено-Ингушетии»[1072].

Ингуши не забыли помощь Орджоникидзе в решении земельного вопроса в послереволюционный период, помнили они и о той помощи в развитии края, которую оказывал горному краю Орджоникидзе.

Общение с делегацией продолжилось. «Наступил вечер. В бильярдной (это у нас была самая большая комната) накрыли стол и подали обед. За едой ингуши вели с Орджоникидзе нескончаемую беседу… Беседа с горцами была душевной и сердечной. К концу обеда с теплой речью выступил товарищ Димитров (он отдыхал вместе с нами в Кисловодске). После него поднялся Серго. Речь его была яркая и взволнованная. Он с большим подъемом говорил о беспросветной нищете в прошлом и радостном, лучезарном сегодня.

После обеда один из членов делегации ингушей прочел Серго текст приветственного письма. Это письмо было написано красочно, на основе богатого ингушского фольклора.

Оно заканчивалось следующими пожеланиями:

„Будь жив, покуда существует вселенная!“

„Будь жив, покуда наши горные реки не потекут вспять!“

„Будь жив, покуда у кошки рога не вырастут!“

Г. К. Орджоникидзе и его жена З. Г. Орджоникидзе (Павлуцкая) среди старых большевиков Закавказья

1935

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 76]

Вечер прошел очень сердечно. Горцы танцевали лезгинку. Серго был весел, много смеялся и вместе с танцующими хлопал в ладоши. В полночь делегация выехала в город Орджоникидзе, а на следующий день я уже собирала вещи, чтобы ехать в Москву»[1073].

В этот же день, 28 октября, газета «Правда» на первой полосе опубликовала сообщение о 50-летии Орджоникидзе, рядом были размещены фотография Сталина и Орджоникидзе, многочисленные телеграммы в адрес Серго. Вся первая полоса, а также полосы со второй по пятую были посвящены юбиляру. Помимо фотографии на первой полосе, в газете было еще несколько фотографий Орджоникидзе и картин с его изображением. Только на последней странице газета поместила материалы, посвященные другим событиям. На следующий день поздравительные сообщения на имя Орджоникидзе также были размещены в «Правде», но уже начиная со второй полосы.

Празднование юбилея Орджоникидзе прошло по всей стране. Например, в г. Орджоникидзе состоялась демонстрация, в которой приняло участие около 40 тысяч человек. После демонстрация в Пролетарском парке состоялся митинг, посвященный юбиляру. Под длительные овации участники митинга приняли приветственное письмо Серго.

Интерес представляет и дружеский шарж в журнале «Крокодил» (октябрь 1936 года), где на первой странице был размещен рисунок Бориса Ефимова с изображением рукопожатия Орджоникидзе и Алексея Стаханова с характерной надписью: «Если бы товарищ Серго пожал руку всем горячо приветствующим его в день пятидесятилетия, на это пришлось бы потратить не менее пятидесяти лет круглосуточной непрерывной рукопожательской работы. Ввиду практической невозможности и нецелесообразности этого товарищ Серго принимает привет миллионов в лице одного из лучших нашей родины — Алексея Стаханова. Желаем Вам, дорогой товарищ Серго, долголетия, исходя из интересов и лично Ваших и всей страны!»[1074]

Не менее важной для понимания уровня популярности Григория Константиновича и масштаба празднования его юбилея является заметка писателя А. С. Серафимовича в журнале «Октябрь»: «Выступаю ли на заводе машиностроения — да ведь это же товарищ Орджоникидзе. Толкую ли о выработках с шахтерами — да ведь товарищ Орджоникидзе. Наблюдаю ли за танками, самолетами, орудиями на маневрах нашей Красной армии — да ведь тут же товарищ Орджоникидзе. Куда бы ни пошел, куда бы ни поехал, откуда бы ни полетел, — товарищ Орджоникидзе. Я разворачиваю газету, одну, другую, третью — товарищ Орджоникидзе. Вот он заставляет снимать с единицы пода печи максимальную плавку. Вот он организует, вот он строит, вот он ведет густые шеренги пехотинцев. Ну, ладно. Я включаю громкоговоритель — чудесно поют. Товарищ Орджоникидзе. Он не только дает черный уголь, въедающуюся нефть, увесистый чугун, он дает и продукты тонкой культуры. Нет, от него никуда не уйдешь, с ним всегда встречаешься, его всегда видишь»[1075].

Обложка журнала «Крокодил» № 28

Октябрь 1936

[Из открытых источников]

Были отклики на юбилей Орджоникидзе и из-за рубежа. «50-летие Орджоникидзе. Наркому тяжелой промышленности СССР Орджоникидзе 28-го октября исполнилось 50 лет. В этот день все советские газеты отвели 50-летию „выдающегося соратника великого Сталина“ (так озаглавлена передовая статья „Правды“) значительную часть своих номеров (в „Правде“ из 6 страниц — 5, в „Известиях“ — из 4 страниц — 3). Во всех газетах страница за страницей пестрят заголовками: „Богатырь революции“, „Наш сталинский нарком“, „Большевик“, „Любимый Серго“ (Серго — революционная кличка Орджоникидзе, его настоящее имя Григорий) и т. д. Статьи, стихи, воспоминания, приветствия, снимки — без конца. Едва ли найдется читатель, который одолеет такой поток дифирамбов. Даже сам Серго, пожалуй, не справится»[1076].

Согласно утвердившейся точке зрения в отечественной исторической науке, в день своего 50-летия (или накануне) Орджоникидзе в Кисловодске получил известие об аресте старшего брата Папулии (Павла) Орджоникидзе. Характерна, при обращении к более позднему следственному делу М. Д. Багирова (1895–1956), ссылка на эту датировку в исследовании О. В. Хлевнюка: «Так, секретарь ЦК КП Азербайджана М. Д. Багиров, давая в 1953 г. показания по делу Берии, рассказывал: „За несколько месяцев до своей смерти Серго Орджоникидзе посетил в последний раз Кисловодск. В этот раз он позвонил по телефону и попросил приехать к нему. Я выполнил эту просьбу Орджоникидзе и приехал в Кисловодск […] Орджоникидзе подробно расспрашивал меня о Берии и отзывался при этом о нем резко отрицательно. В частности, Орджоникидзе говорил, что не может поверить в виновность своего брата Папулии, арестованного в то время Берией“»[1077].

Следует сразу отметить, что это указание Хлевнюка носит дискуссионный характер, так как от Багирова на допросе старались получить компромат на Берию и поэтому данные следственные материалы не отличаются особой достоверностью. Отметим также еще действительную дату приезда Багирова к Орджоникидзе и вопросы, которые при встрече обсуждались. Приезд Багирова, вместе с начальником Азернефткомбината Слуцким, Серго отметил в письме к Сталину от 1 октября 1936 года, где писал, что визит был «на днях» и был связан с арестами 750 человек в Баку, а также с обсуждением в целом состояния нефтепромышленности в регионе. Про Папулию в письме Серго ничего не писал, да и не мог, учитывая дату приезда Багирова: до ареста Папулии еще было много недель. Хотя в этом же письме Орджоникидзе упомянул самоубийство жены Н. П. Глебова-Авилова[1078], которая повесилась в Ростове, оставив письмо на имя Сталина о невиновности мужа[1079]. Отметим и другой момент. Цитируя показания Багирова, Хлевнюк сократил текст письма, оставив без внимания его указание, что он приехал в Кисловодск, когда там отдыхал известный болгарский коммунист Г. Димитров. Отметим, что он отдыхал там с 21 сентября, включая и октябрьские дни[1080]. Очевидно, что данные сведения Багирова, на которые часто ссылаются при указании на арест Папулии, следует считать недостоверным.

Между тем в ряде работ четко говорится о дате ареста брата Серго. Например, Л. Лурье и Л. Маляров, авторы одной из биографий Берии, пишут: «23 октября 1936 года в Тбилиси арестовали старшего брата Серго Орджоникидзе — заместителя начальника Закавказской железной дороги Папулию Орджоникидзе»[1081]. При этом арест Папулии связывается не только с инициативой Берии, он часто трактуется как акт, направленный непосредственно против Орджоникидзе со стороны Сталина, что выглядит как минимум странным, так как свидетельств охлаждения его отношений со Сталиным в период отпуска Орджоникидзе нет.

Следует сразу уточнить ряд моментов. Во-первых, Серго и Папулия, хотя и были родные братья, но уже давно практически не поддерживали отношений. Об этом есть много свидетельств. С. Л. Берия указывал в своих воспоминаниях об отце: «Я хорошо знал Папулию Орджоникидзе, ибо мы жили в одном доме. Он всегда занимал видные посты, но был больше известен как кутила, охотник и вообще прожигатель жизни. Серго он иначе, как, извините, дерьмо, не называл. Социализм он ругал на чем свет стоит… Серго хорошо был осведомлен о буйствах Папулии. Он обижался на него и, приезжая в Тбилиси, демонстративно останавливался у нас. Возможно, с сегодняшней точки зрения Папулию сочли бы демократом, но в те времена поношение существующего строя не прощалось даже брату того, кто этот строй возводил и возглавлял…»[1082] О том, что Орджоникидзе демонстративно не разговаривал с братом в последние приезды в Тбилиси и жил в квартире Берии, часто говорили в интервью и потомки Папулии.

При этом Папулия давно был известен не только как чрезмерно вспыльчивый, но и болезненно самолюбивый человек. В связи с этим странной и не обоснованной выглядит характеристика Папулии, данная А. В. Антоновым-Овсеенко: «Наделенный богатым чувством юмора, всегда приветливый, открытый, добрый, Папулия был наставником юности Серго»[1083].

Серго пытался помочь Папулии ранее, но старший брат не принимал эту помощь и отказывался от многих должностных назначений, считая их для себя неприемлемыми. Сошлемся для примера на письмо Лаврентия Берии к Серго Орджоникидзе от 2 марта 1933 года: «Два слова о Папулии. Говорил с ним несколько раз, даже людей посылал к нему повлиять на него. Предлагал ему самостоятельную работу наркома легкой промышленности, наркома труда, Закжелдорстроя (строительство Черноморки, Джульфинки и пр.). Может быть, правда, с ним несколько угловато вышло, но так уж случилось. Уговаривал его долго, но ничего не помогало: отказывался от всякой работы, дулся, ругался и грозил объявить голодовку. Сегодня говорил с ним снова, договорился с жел[езной] дорогой (т. Розенцвейгом[1084]), и Папулия согласился работать нач[альником] отдела контроля и исполнения Зак[авказских] жел[езных]дорог.

Думаю, что вопрос этим самым исчерпан.

Ваш Лаврентий Берия.

2/III 33 г.»[1085].

Однако и это назначение оказалось недолгим. На заседании Политбюро от 1 августа 1933 года среди прочих вопросов обсуждался и вопрос о работе П. К. Орджоникидзе. В результате было принято решение освободить Папулию Орджоникидзе от работы на железной дороге в Закавказье[1086]. Отметим, что вопрос был решен в отсутствии его младшего брата, члена Политбюро Серго Орджоникидзе. Григорий Константинович в этот период находился в командировке. 1 августа он был в Сталинске (сейчас — Новокузнецк). На заседании присутствовали члены Политбюро Андреев, Ворошилов, Каганович, Калинин, Куйбышев, Молотов, Сталин; кандидат в члены ПБ Микоян и другие партийные деятели. Возможно, что это решение было принято после проверки образа жизни и деятельности ряда грузинских коммунистов после заявления о невозвращении в СССР представителя берлинского торгпредства К. Д. Какабадзе[1087]. Однако это освобождение от должности не привело к опале старшего брата Орджоникидзе. Уже в сентябре 1933 года Политбюро утвердило решение Заккрайкома ВКП(б) и ЦК КП(б) Грузии о назначении Папулии Орджоникидзе уполномоченным Наркомсвязи по Грузии[1088]. В дальнейшем Папулия Орджоникидзе последовательно занимал еще ряд ответственных должностей. При этом он продолжал вести себя по-прежнему, критикуя не только брата, Берию, но и Сталина. Арестовали его в 1937 году, когда он числился председателем Торговой палаты Грузинской ССР. Обстоятельства этого ареста до сих пор неясны.

Указанные выше свидетельства о том, что Орджоникидзе был подавлен арестом старшего брата, плохо сочетаются с описанием женой Орджоникидзе пребывания в Кисловодске, его частого веселого настроения. Арест брата Серго Орджоникидзе принял как закономерное явление, в какой-то степени даже с возможным воспитательным моментом. Именно так трактуют это родственники Папулии, опять-таки называя дату ареста 23 октября[1089].

Вместе с тем есть ряд указаний, что арест старшего брата Орджоникидзе произошел позднее, уже после возвращения Серго с семьей в Москву, — в начале ноября. Так, об этом упоминается в докладе Генерального прокурора СССР Р. А. Руденко в Президиум ЦК КПСС от 5 ноября 1953 года о деле П. К. Орджоникидзе: «При расследовании дела по обвинению Берии и других установлено, что, стремясь скомпрометировать С. Орджоникидзе, преступники расправлялись с членами его семьи, ложно обвиняя их в совершении контрреволюционных преступлений. В ноябре 1936 года Берия арестовал брата С. Орджоникидзе — Папулия Орджоникидзе. П. Орджоникидзе был обвинен в ведении контрреволюционных разговоров и сослан на срок пять лет»[1090]. Как видим из этого документа, арест Папулии произошел в ноябре 1936 года.

Есть и другие свидетельства более позднего ареста. «НКВД Грузии то и дело обращался к Берии с просьбой дать разрешение на арест Папулия (он… принадлежал к партийной номенклатуре). К просьбам прилагались стопки доносов, где цитировались антисоветские высказывания пьяного Папулия. Берия довольно долго отклонял эти просьбы. В конце концов, дело дошло до Москвы. Во время одного из приездов Берии на правительственную дачу в сентябре 36-го года Сталин спросил его: „Ты еще долго с этим хулиганом нянчиться собираешься? Папулию, я имею в виду, Папулию!“

„Да он не опасен, товарищ Сталин, — осторожно ответил Берия. — Болтает все только лишнее…“

„Болтунов — на мороз! — твердо сказал Сталин. — Слышал такую русскую поговорку?“

Но Берия и тогда не стал арестовывать Папулию… И только перед самым Новым годом, когда ему снова доставили из НКВД Грузии агентурные записи высказываний Папулии, где брата Серго он называл „дерьмом“, а Сталина — „усатой свиньей“, Берия, махнув рукой, сказал чекистам: „Делайте, что положено“»[1091]. Эти воспоминания не выглядят очень достоверными, но отметим в них указание на более поздний арест старшего брата Г. К. Орджоникидзе.

На наш взгляд, ноябрьская дата ареста Папулии более достоверна, а перенос ее на дату, близкую к юбилею Орджоникидзе, преследует цель драматизировать ситуацию, и именно поэтому последняя дата получила распространение в хрущевское десятилетие.

Немного забегая вперед, скажем, что и арест другого брата — Ивана Орджоникидзе также произошел в ноябре. «Валико (Иван) Орджоникидзе работал ревизором финансово-бюджетной инспекции в финансовом отделе Тбилисского Совета. В начале ноября 1936 г. один из его коллег написал в партком заявление, в котором обвинил Ивана Константиновича в разговорах о невиновности Папулии Орджоникидзе и в дружбе с троцкистами. Партком Тбилисского Совета дал доносу ход. Валико вызвали „на ковер“, и он не только подтвердил все, что было написано в заявлении, но добавил: „Папулия Орджоникидзе не мог работать против своего брата тов. Серго Орджоникидзе и вождя народа тов. Сталина, которого лично знает… нельзя допустить подобные обвинения в отношении Папулии Орджоникидзе, и это все неправда“. На возражения членов парткома Валико ответил: „Вы сами убедитесь в невиновности не только моего брата, но и других, которые будут освобождены в скором времени“. За подобную дерзость его исключили из группы сочувствующих ВКП(б) и сняли с работы. Тогда в дело вмешался Серго. В середине декабря он позвонил Берии и попросил о помощи. Берия, в свою очередь, проявил оперативность: поговорил с обвиняемым, запросил объяснительную у председателя Тбилисского Совета, и уже примерно через неделю Серго получил пакет, в котором было объяснительное письмо председателя Тбилисского Совета Ниорадзе и сопроводительная записка Берии. Берия писал: „Дорогой товарищ Серго! После вашего звонка я немедленно вызвал к себе Валико, и он рассказал мне историю своего увольнения, подтвердил примерно то, что изложено в прилагаемом при этом объяснении председателя Тбилисского Совета т. Ниорадзе. В тот же день Валико был восстановлен на работе. Ваш Л. Берия“»[1092]. Представляется возможным, что арестами братьев ни отпуск Орджоникидзе, ни его юбилей омрачены не были. Орджоникидзе уехал в Москву в конце октября и уже 31 октября был на приеме у Сталина[1093].

«После возвращения в Москву Серго сразу же взялся за наркомовские дела», — указывала его жена[1094]. Был он задействован не только в Наркомате тяжелой промышленности. Отметим состоявшееся в кабинете Серго в эти дни совещание по вопросам самолетостроения. Участвовали в нем конструкторы Архангельский, Ильюшин, Поликарпов, Болховитинов и летчики Громов, Пионковский, Коккинаки. Совещание продолжалось более пяти часов, прерываясь на прием ряда делегаций в кабинете Орджоникидзе. Серго посетили представители инструментального завода, а позднее директор московского автозавода И. А. Лихачев, который сообщил, что во дворе стоят первые пять автомобилей ЗИС-101, и все спустились их смотреть и только после осмотра каждой из них вернулись обратно[1095].

Народный комиссар тяжелой промышленности СССР Г. К. Орджоникидзе (крайний справа) беседует с директором Автомобильного завода им. Сталина И. А. Лихачевым (крайний слева) во время осмотра новых автомобилей ЗИС-101

1936

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 88]

Перечислим еще некоторые мероприятия с участием Серго, отраженные в публикациях «Правды». 4 ноября в 12 часов Орджоникидзе вместе с начальником Главстроя С. З. Гинзбургом прибыл на строительство станции метро «Киевский вокзал». Григорий Константинович посетил подземный вестибюль, осмотрел отделку станции, проверил ее качество. Затем Серго побывал на станции «Смоленская». В середине того же дня Орджоникидзе среди прочих членов правительства (Сталин, Каганович, Ворошилов, Чубарь, Микоян, Ежов, Литвинов, Крестинский, Розенгольц и др.) был приглашен председателем СНК СССР Молотовым на торжественный обед в Кремле по поводу приема председателя СМ МНР А. Амора[1096].

Пригласительный билет на Пленум 4 ноября 1936 года

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 1. Д. 68. Л. 3]

Пригласительный билет на торжественный вечер 4 ноября

1936 года

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 1. Д. 68. Л. 1]

В тот же день Серго был приглашен в 17 часов в Государственный Большой театр на торжественный пленум Октябрьского райкома Москвы с участием стахановцев и ударников района[1097].

Однако напряженный график, вероятно, не позволил ему посетить это мероприятие, хотя он, судя по пометке на приглашении (карандашная надпись «за»), и имел намерение это сделать. Не посетил он в тот день и в Большом зале консерватории торжественный вечер Метростроя, который также был назначен на 17 часов[1098].

Но в данном случае важен факт наличия подобных многочисленных ноябрьских приглашений, свидетельствующих о роли и популярности наркома.

5 ноября Орджоникидзе находился на своем рабочем месте в наркомате, а вечером на приеме у Сталина[1099]. 6 ноября Орджоникидзе присутствовал на торжественном заседании, посвященном годовщине Октябрьской революции в Большом театре, после чего в газете «Правда» появилась его совместная фотография со Сталиным, Кагановичем и Ворошиловым[1100]. 7 ноября Орджоникидзе присутствовал на трибуне Мавзолея на Красной площади во время демонстрации, и фотография фиксирует его хорошее состояние[1101].

Затем несколько дней сообщения о нем в газетах отсутствуют, а 12 ноября приказ по Наркомтяжу издает уже заместитель Орджоникидзе — М. С. Рухимович[1102]. Это не случайно, так как в это время у него случился сердечный приступ, о чем свидетельствует письмо руководству партии врачей Каминского, Плетнева и Левина написанное в 20:00 9 ноября: «У тов. Орджоникидзе Г. К. 9-го ноября, в 16 ч. 15 минут, в его рабочем кабинете, произошел припадок сердечно-сосудистой слабости, сопровождавшейся очень кратковременной потерей сознания, похолоданием конечностей, ослаблением пульса. В настоящий момент, после спокойного сна (в течение 3 часов) пульс правильный, 80–84 в минуту, удовлетворительного наполнения и напряжения. Температура 35,2. Конечности теплые. Сознание совершенно ясное. В ближайшие три дня тов. Орджоникидзе должен оставаться дома, в условиях полного покоя»[1103]. Как позднее указывал один из его лечащих врачей Л. Г. Левин: «На волоске от смерти был Григорий Константинович в ноябре 1936 года, когда сердечный припадок застал его на работе»[1104].

Сообщений в газетах о болезни Орджоникидзе не было. Одно сообщение о Серго 13 ноября опубликовала «Правда». В нем говорилось, что Партиздат выпустил краткий биографический очерк «Серго Орджоникидзе» (объемом 114 страниц), составленный М. Д. Орахелашвили (его давнишним друг и соратник). То есть эта заметка являлась последствием празднования юбилея Орджоникидзе[1105], книга была подготовлена задолго до ноября, пройдя в том числе редактирование Сталиным. Кроме того, 18 ноября в Мариуполе стахановец-сталевар Макар Мазай получил приветственную телеграмму от Серго Орджоникидзе, текст которой был опубликован «Правдой»[1106]. Вероятно, что к этому периоду состояние здоровья Орджоникидзе улучшилось, но, учитывая отсутствие новых сообщений о его деятельности в газетах, оно оставалось еще неудовлетворительным. К активной деятельности он приступит немного позднее: 22 ноября присутствует среди прочих посетителей на приеме у Сталина[1107].

Через два дня Орджоникидзе участвует в работе Чрезвычайного VIII Всесоюзного съезда Советов (25 ноября — 5 декабря), который должен был утвердить сталинскую Конституцию 1936 года. 26 ноября он представлен на коллективной фотографии, напечатанной на страницах «Правды»[1108]. Орджоникидзе участвует в работе съезда; избирается в состав Редакционной комиссии для разработки окончательного текста Конституции Союза ССР (220 человек)[1109]. Входит в президиум VIII съезда (30 человек)[1110]. Однако его фотографии больше в газетах не появляются, хотя в «Правде» публиковалось много коллективных и индивидуальных фотографий других советских руководителей. И даже на одной из последних съездовских фотографий, где Сталин, Молотов, Ворошилов, Буденный и Литвинов голосуют за окончательный текст конституции, его тоже нет[1111]. Только 7 декабря «Правда» напечатала коллективную фотографию (сделана 5 декабря с его изображением среди прочих: Молотов, Ворошилов, Сталин, Микоян, Орджоникидзе[1112]. Григорий Константинович часто ранее выступал на различных собраниях, он был популярным трибуном, но в «Правде» ничего в эти дни не говорилось о выступлении Серго на съезде. Можно констатировать, что Орджоникидзе, при формальной задействованности в работе съезда, не был, как сейчас выражаются, медийной фигурой съезда. Явилось ли это следствием недавно перенесенной болезни или свидетельством охлаждения между Орджоникидзе и Сталиным?

Возможно, что Орджоникидзе в этот период действительно был еще не совсем здоров, но возможно и другое. В ноябре он получил известия об аресте его братьев Папулии и Ивана. С Папулией, согласно большинству источников, у него были сложные отношения. Иначе обстояло дело с Иваном. Его арест совпал с продолжением истории с Пятаковым и затем Бухариным, которые являлись на момент ареста подчиненными Серго Орджоникидзе. Осуждение Пятакова должно было сказаться на Орджоникидзе и в партийно-государственном отношении, и в личном. Понятно, что друг и соратник Серго Емельян Ярославский впоследствии это обстоятельство политизировал, но основания для таких выводов у него были: «Предательство Пятакова и других членов его банды, вредительские действия и двурушничество людей, обманувших доверие партии и правительства, сильно подорвали здоровье тов. Серго и ускорили смерть этого замечательного деятеля ленинско-сталинской эпохи»[1113]. Этому отчасти можно верить, так как Ярославский был хорошо осведомлен о состоянии здоровья Орджоникидзе, так как именно ему отправлялись врачебные отчеты о здоровье Серго.

Важным моментом было также то, что показания Пятакова отчасти бросали тень на Орджоникидзе, не заметившего в своем ведомстве подобного деятеля. Речь не шла о виновности Серго, но доверие к нему как руководителю ключевого госоргана, вероятно, было подорвано. Тем более что потом критике подвергся уже и Бухарин, который после того как покинул советский политический олимп, занял должность также в ведомстве Орджоникидзе. Не прекратившаяся подпольная деятельность Пятакова и Бухарина за его спиной стала ударом для Орджоникидзе, который считал, что они давно покинули ряды оппозиции. Но, возможно, что Орджоникидзе все же не был уверен в столь продолжительной вредительской деятельности своих бывших соратников. Очевидно, что у него были вопросы к членам Политбюро, тем более что в силу его длительного отсутствия во время осеннего отпуска он находился вне политических московских событий.

Многое решилось 7–8 декабря 1936 года. Приведем часть стенограммы очной ставки в ЦК ВКП(б) между Пятаковым и Бухариным от 7 декабря:

«ОРДЖОНИКИДЗЕ. С какого года вы начали работу?

ПЯТАКОВ. С возвращения из Берлина, с 1932 года.

ОРДЖОНИКИДЗЕ. Все эти годы вы были вредителем в Наркомтяжпроме?

ПЯТАКОВ. Очевидно да.

[…]

ПЯТАКОВ. Конкретно шел разговор о директивах Троцкого, переданных мне Седовым. Организационных вопросов с Бухариным мне не приходилось обсуждать.

ОРДЖОНИКИДЗЕ. Много вы насадили вредителей в промышленности?

ПЯТАКОВ. Список людей известен. Я их назвал на следствии.

[…]

БУХАРИН. …Пятакову я был непосредственно подчинен, работал в Наркомтяжпроме»[1114].

Характерно, что на следующий день после этого допроса был организован общесоюзный Наркомат оборонной промышленности во главе с М. Л. Рухимовичем, ранее заместителем наркома тяжелой промышленности Орджоникидзе по топливу[1115]. Туда же на работу переводился и М. М. Каганович. Это было сделано для разгрузки уже серьезно болевшего Орджоникидзе, но и одновременно для того, чтобы вывести из-под его контроля значительную часть предприятий тяжелой промышленности. Возможно, что и в данном случае за подобным действием стоял не Сталин, а Молотов, но согласовавший данное решение со Сталиным и Л. М. Кагановичем. Вместе с тем это было и требованием времени, которое диктовало новый подход к управлению оборонной промышленностью. Согласимся с исследователем истории ВПК А. К. Соколовым: «Смысл этого мероприятия очевиден: подчинить разрозненные главки и тресты единой системе управления отраслью, объединить их „под одной крышей“. Было образовано 11 главных управлений НКОП: 1-е — авиационное, 2-е — судостроительное, 3-е — артиллерийское, 4-е — боеприпасов, 5-е — электротехническое, 6-е — химическое, 7-е — броневое, 8-е — танковое, 9-е — оптико-механическое, 10-е — точная техника, 11-е — аккумуляторное. Наиболее крупные военные заводы находились в прямом подчинении НКОП. На начало 1938 г. в систему НКОП всего входило 219 промышленных предприятий, а число работающих приближалось к 1 млн человек. К 1937 г. валовая продукция НКОП составила примерно 10 % общего объема промышленного производства, из которых 3,2 % составляла продукция мирного назначения»[1116].

Между тем расследование деятельности Пятакова, а теперь уже и Бухарина продолжалось. «Самой убийственной для лидеров правой оппозиции частью показаний, данных арестованным Е. В. Цетлиным, был рассказ о том, как они намеревались решить вопрос о дальнейшей судьбе смещенных со своих постов руководителей партии и Советского государства. „Во время майского разговора в 1930 г. относительно возможности совершения ″дворцового переворота″, — сообщил Ефим Викторович, — присутствовавший при этом разговоре Сапожников поставил перед Бухариным вопрос о том, как представляет он себе дальнейшую судьбу арестованных во время переворота руководителей ВКП(б) и правительства. Вспоминаю, что на этот вопрос ответил Слепков, который сказал, что заключение руководителей ВКП(б) и правительства в политизолятор или высылка за границу — опасный шаг. Надо иметь в виду, подчеркнул Слепков, что Сталин, даже находясь в изоляторе или за границей, будет представлять для нас большую угрозу и единственно правильное решение этого вопроса будет заключаться в физическом уничтожении если не всего руководства, то по крайней мере Сталина“»[1117].

Это был сложный период жизни Орджоникидзе. Однако Григорий Константинович оставался по-прежнему открытым и отрывчатым человеком, который по-прежнему помогал людям. Приведем лишь один пример. У дочери помощника директора Одесского завода им. Январского восстания С. Фельдмана после тяжелой болезни парализовало ноги. На протяжении нескольких лет решить эту проблему не удавалось. Тогда жена Фельдмана обратилась к Орджоникидзе. Через несколько дней он ответил, что сделает все возможное для девочки. «7 декабря 1936 года жена выехала в Москву, утром 9 декабря позвонила в Наркомат, и в тот же день вечером тов. Орджоникидзе принял ее. Нарком обнадежил жену, обещал принять все меры для того, чтобы наша дочурка стала на ноги. Тут же тов. Орджоникидзе попросил пригласить профессора-орденоносца Бурденко, созвать консилиум. О результатах консилиума тов. Серго просил ему доложить. Консилиум, состоявшийся на следующий день, познакомившись с историей болезни, признал заболевание очень тяжелым, но врачи заявили, что все же можно попытаться вылечить ребенка. Тогда тов. Орджоникидзе распорядился доставить нашу девочку в Москву, в институт профессора Бурденко, причем предложил обязательно встретить ее на вокзале. Действительно, когда мы привезли дочь, на вокзале ее встретили врачи, преподнесшие ей лично от тов. Орджоникидзе цветы и конфеты. Не могу без волнения вспомнить о трогательной заботе, проявленной тов. Серго к нашему ребенку. Он поручил повезти ее на автомобиле по Москве — показать достопримечательности столицы, просил каждые два дня информировать его о ходе лечения, которое было принято на счет Наркомата. Операцию произвели 15 января этого года. Профессор Бурденко сообщил, что она прошла удачно, несмотря на то что по своей сложности является редкой в мировой хирургической практике. Директор поликлиники Наркомтяжпрома прислал мне в Одессу письмо, сообщая о здоровье дочки. 15 февраля состоялась вторая операция, которая также прошла вполне удовлетворительно. Сейчас наша девочка уже двигает пальцами одной ноги. Когда я узнал о смерти любимого Серго Орджоникидзе, я впервые в жизни заплакал. Не верится, что уже нет в живых этого светлого, обаятельного человека. Ведь только несколько дней тому назад тов. Серго обещал нашей дочке посетить ее в больнице, он заботился о ней, как родной отец, посылал в больницу гостинцы — конфеты, апельсины, книги. Тяжело перенести эту потерю всем нам, знавшим чарующую силу этого великого человека, его благородство, великодушие, нежность, доброту и любовь к детям. Никогда не забуду Серго Орджоникидзе!»[1118]

Этот случай характеризует отношение Орджоникидзе к обычным людям, но как он относился в этот период к Сталину? Преувеличивать степень «охлаждения» между Сталиным и Серго в конце 1936 года все же, на наш взгляд, не стоит. Подобные охлаждения в отношениях между ними были и ранее, но они всегда носили временный характер. Как мы далее покажем, в феврале 1937 года достоверных свидетельств прямого недоверия Сталина лично к Орджоникидзе нет.

В эти дни в советских периодических изданиях часто печатались заметки о деятельности Серго. Ставился Политбюро в декабре и вопрос о его здоровье, в том числе о возможности новых консультаций профессора Ноордена. С профессором по поручению партийных органов связался поехавший к нему в Вену в середине месяца М. Владимирский. При встрече он получил от профессора письмо, в котором тот писал: «Я прошу вас передать господину и госпоже ОРДЖОНИКИДЗЕ мой особый привет и пожелания хорошего успеха, и прежде всего супругам, насколько я рад, что мои советы, при очень тяжелом состоянии здоровья пациента, оказались полезными: прошу сделать это тотчас же, чтобы не забыть. Я очень был рад тому, что вы в своем письме сообщили мне, что в наступающем году вы снова рассчитываете на меня. Я придаю значение тому, чтобы возможно скорее, т. е. приблизительно в январе или феврале, знать то, что состоится ли моя поездка в Москву»[1119].

Между тем во второй половине декабря Орджоникидзе, несмотря на имеющиеся проблемы со здоровьем, вновь возвращается к активной работе и политической деятельности. Так, Г. Димитров в своем дневнике неоднократно фиксировал декабрьские встречи с Орджоникидзе и другими деятелями Политбюро по разным поводам, включая день рождения Сталина. При этом Димитров особо указывал на «пятерку» членов Политбюро в лице Сталина, Молотова, Орджоникидзе, Кагановича, Ворошилова[1120]. Указанные деятели, а также Межлаук, Литвинов, Андреев и Керженцев посетили вместе и премьеру пьесы К. Тренева «Любовь Яровая» в МХАТ СССР им. М. Горького 29 декабря[1121].

Вечером 30 декабря Орджоникидзе вновь, как и пять лет назад, принял участие в праздновании в Доме Советов уже 15-летия газеты «За индустриализацию». Отметим, что в своем выступлении он остановился и на политических моментах, причем в характерных для того времени выражениях. «Когда в конце своей речи товарищ Серго с негодованием говорит о троцкистских выродках, мерзавцах и предателях Пятакове, Радеке, Сокольникове и других осмелившихся пойти против великого 170-миллионого народа, весь зал, словно наэлектризованный, поднимается и бурно рукоплещет другу и соратнику великого Сталина, славному наркому тяжелой промышленности товарищу Орджоникидзе»[1122]. Данный текст в более поздней официальной публикации звучал следующим образом: «…никакая сволочь, никакая дрянь, вроде обанкротившихся, превратившихся прямо в каких-то чудовищ — Троцкого, Пятакова, Радека и всякой этой дряни, ни черта не может сделать, ни на секунду не может остановить эту движущуюся вперед огромнейшую армию 170-миллионного населения, вооруженную марксизмом-ленинизмом-сталинизмом… Могут найтись мерзавцы вроде Пятакова, вроде Радека, вроде Сокольникова, вроде всяких Шестовых, которые из-за угла по мерзости могут угробить одного, двух, трех рабочих, но пусть знают, что наша страна непобедима, наш рабочий класс непобедим, наша партия непобедима, ибо она возглавляется нашим Сталиным»[1123].

Но главным в его речи было все же иное. Он по-прежнему призывал добиваться новых успехов в индустриализации страны: «Сегодня мы с гордостью можем заявить, что нет такой силы, которая могла бы хоть на секунду приостановить наше движение вперед»[1124].

Нет никаких сведений о каком-либо разрыве Орджоникидзе со Сталиным в начале 1937 года. Серго был участником ключевых событий. Из журнала записи лиц, принятых Сталиным 9 января, видно, что он вместе с Молотовым, Ворошиловым, Ежовым, Калининым, Кагановичем, Литвиновыми, Крыленко присутствовал в сталинском кабинете при посещении его прокурором СССР А. Я. Вышинским, который вошел в кабинет Сталина в 14:10, а вышел в 15:35, т. е. находился на приеме у Сталина почти полтора часа. Вместе с Вышинским из кабинета вышли Орджоникидзе, Литвинов и Крыленко, остальные покинули кабинете через пять минут. Визит Вышинского был посвящен согласованию второго варианта обвинительного заключения готовящегося процесса против антисоветского троцкистского центра. Вечером того же дня вместе со Сталиным, а также Молотовым, Ворошиловым, Берией, Микояном, Косиором, Постышевым, Хрущевым, Межлауком, Шкирятовым и Керженцевым (глава комитета по делам искусств) Орджоникидзе посетил Большой театр, где слушал оперу З. П. Палиашвили «Абесалом и Этери», которую показывал Тбилисский театр во время декады грузинского искусства.

13 января Орджоникидзе вновь присутствовал на очных ставках Бухарина. К этому моменту он уже скептически относился к его попыткам оправдаться. «Сталин тебе правильно говорит, что ты отрицаешь то, чего не стоило бы отрицать», — заметил он[1125]. Очевидно, что у него не было сомнений и в антипартийной деятельности Пятакова. Вечером этого же дня Орджоникидзе и Сталин прежним составом посетили еще одну оперу Тбилисского театра, уже комического содержания, «Кето и Котэ»[1126].

15–18 января Орджоникидзе участвовал в работе Чрезвычайного XVII Всероссийского съезда Советов, утвердившего новую конституцию РСФСР. На съезде он был избран в президиум и редакционную комиссию. Интерес представляет оглашение списка президиума съезда, где рядом стояли две фамилии: Молотов и Орджоникидзе: «Молотов В.М (бурная овация, все встают, крики „ура!“)… Орджоникидзе Г. К. (все встают, крики „ура!“, бурные, долго несмолкающие аплодисменты)»[1127]. Очевидно особое отношение к Серго делегатов съезда.

По окончании работы съезда пошел обратный отсчет последних дней жизни Орджоникидзе. 23 января в Москве начался Второй московский процесс. Основными обвиняемыми были Пятаков, Радек, Серебряков, Сокольников, всего обвиняемых 17 человек. Как и во время предыдущего процесса, обвинение строилось в основном на признаниях подсудимых, но теперь, в дополнение к терроризму, добавились признания в политическом и экономическом саботаже. Орджоникидзе следил за ходом процесса, продолжая работу на своем посту. Так, днем 24 января он в очередной раз проинспектировал строительство второй очереди московского метро, посетив станцию «Киевская»[1128]. Второй московский процесс продолжался неделю и закончился 30 января приговором 13 обвиняемых к смертной казни, в том числе Пятакова и Серебрякова. Накануне, 29 января, А. А. Андреев, К. Е. Ворошилов, А. Я. Вышинский, Н. И. Ежов, Л. М. Каганович, В. М. Молотов, Г. К. Орджоникидзе, В. В. Ульрих были с 16:15 на приеме у И. В. Сталина, через 10 минут к ним присоединился А. И. Микоян. В 17:15. Вышинский и Ульрих покинули помещение. Остальные пробыли в кабинете до 20:15. Вопрос о судьбе подсудимых был с большой долей вероятности решен до 17:15[1129].

Остальных обвиняемых приговорили к длительным срокам заключения, трое из них получили 10 лет, в том числе Радек и Сокольников (в мае 1939 года они были убиты в заключении). В ходе процесса обвиняемые дали показания против Рыкова и Бухарина. Процесс определил содержание последующих выступлений государственных деятелей этого периода. Орджоникидзе не был исключением.

1 февраля, в день расстрела Пятакова и других осужденных на процессе, на приеме делегации инженерно-технических работников нефтеперегонной промышленности и их жен в Наркомтяжпроме Серго говорил, обращаясь к присутствующим: «В этой огромной борьбе ваш отряд социалистических борцов занимает самое почетное место. Вы знаете, сколько у нас „друзей“, не только — будь они прокляты — фашисты за границей, но вы имели возможность читать и слушать процесс этой дряни — агентов германского фашизма, которые пытались продать нашу родину японцам и германцам. Будь проклят этот враг нашей родины — Иудушка Троцкий и его представители — Пятаков, Радек, Сокольников и прочая сволочь! Вы видите врага, вы видите, насколько глубоко он проникает в нашу среду. Диверсанты, шпионы — это обычное явление во всех государствах, все государства посылают шпионов в другие страны, во всех странах стараются иметь диверсантов, чтобы во время войны взорвать тот или другой завод, то или другое предприятие. Речь идет о том, чтобы не допускать этих случаев, не допускать к себе диверсантов. В списках негодяев вы видите Пятакова, Радека, Сокольникова, Муралова и прочих шпионов. Это говорит о чем? Это говорит о том огромном напряжении сил, которые проявляет враг, чтобы побить нас. Враг всеми силами ловчится, чтобы найти своих агентов в нашей стране»[1130]. Эта речь была опубликована под характерным для того времени названием «Добить врага и следить, чтобы он к нам не проник!». В ней Серго указывал: «Вы, товарищи работники, товарищи работницы, жены инженеров и техников, должны следить за производством так, как следите за своим ребенком, когда смотрите, чтобы ему никто не выколол глаза. Вы должны следить за своим заводом, за своим резервуаром, за своей аппаратурой, чтобы враг не мог подойти к нам даже близко!»[1131]

Орджоникидзе участвовал в кампании по борьбе с вредительством и в последующие дни, хотя контроль (или помощь ему) со стороны Сталина имели место. В этом отношении интерес представляют замечания и правка И. В. Сталина 1 февраля в проекте тезисов доклада Орджоникидзе о задачах по ликвидации последствий вредительства в тяжелой промышленности[1132].

Отметим важные правки и замечания на полях доклада, внесенные Сталиным, например: вычеркнуты слова «под руководством Центрального комитета ВКП(б)» во фразе «Тяжелая промышленности, под руководством Центрального комитета ВКП(б), достигла за последние годы больших успехов, по-большевистски выполняя свою задачу реконструкции всего народного хозяйства и обеспечения обороноспособности страны» (Л. 1); вставлены слова «врага народа» перед фамилией Троцкого (Л. 2); слово «стремление» в отношении действий оппозиционеров, четырежды присутствовавшее рядом в докладе Орджоникидзе (Л. 3–4), Сталин в одном случае изменил на слово «потуги». В данном случае это обычная литературная правка. Знаменитое сталинское замечание «Ха-ха», часто упоминаемое в работах об Орджоникидзе, действительно присутствует, причем не единожды. Оно впервые появляется в отношении следующей фразы Орджоникидзе: «Этому особенно способствовало и то, что партийные организации считали, что [подчеркнуто Сталиным. — И. Р.] хозяйственники, директора и т. п., — это только „хозяйственники“, отвечающие за организацию производства, и выполнение планов, и их не привлекали вплотную [зачеркнуто Сталиным. — И. Р.] к партийным делам, оставляя их в стороне от политического воспитания кадров. Эти партийные организации забыли, что нам нужны ТАКИЕ командные инженерно-технические кадры, которые способны усвоить эту политику и готовы осуществлять ее на совесть». Последнее предложение выделено Сталиным вертикальной чертой и снабжено пометкой: «Ха-Ха. А может быть наоборот? Забыли сами хозруководители? Сказать резче и сделать резче» (Л. 6). Далее следует сталинское добавление: «он также должен быть политработником» (Л. 6). Отметим сталинский вопрос «Это что?» к словосочетанию, которое использовал Орджоникидзе в докладе: «ассимиляции заводов» (Л. 9). Лист 10 доклада — здесь вновь присутствует сталинское «Ха-ха» в отношении фразы «Считая первостепенной задачей полную ликвидацию случаев травматизма (подчеркнуто Сталиным. — И. Р.), предложить…». В данном случае со Сталиным можно согласиться. Ставить первостепенной задачей полную ликвидацию случаев травматизма — явный перебор. Закономерен сталинский вопрос «Что?» к неудачно сформулированной фразе Орджоникидзе «Поручить НКПТ в двухмесячный срок представить план ликвидации разрыва (последнее слово обведено Сталиным. — И. Р.) производства дефицитных химических продуктов…» (Л. 10). Знак вопроса Сталин ставит и в отношении фразы: «Под пожарами применить пневматическую закладку» (Л. 12). Третье сталинское «Ха. Слабо» присутствует в комментарии к фразе Орджоникидзе: «Считая, что советская шахта должна быть безопасной для рабочих, считать первейшей и безусловной обязанностью всего административно-технического персонала, и в первую очередь управляющих и главных инженеров, шахт и трестов, выполнение существующих планов техники безопасности» (Л. 13). Очевидна связь с прежним критическим замечанием по поводу техники безопасности. Далее Сталин сделал еще ряд комментариев, например уточняющий вопрос «Кому?» повторился четыре раза (Л. 14). Итоговая резолюция Сталина начертана на первом листе: «1) Какие отрасли затронуты вредительством и как именно (конкретные факты). 2) Причины зевка (аполитичный, деляческий подбор кадров, отсутствие политвоспитания кадров)», и здесь же: «А как их оборонпром? Рухимович».

Подобную сталинскую правку не стоит считать чрезмерной или сделанной с целью придать докладу Серго нужное направление. Принципиально эта правка не меняет содержание доклада, но улучшает его стилистически, делает его более понятным слушателям. На наш взгляд, эта правка Сталина была обусловлена скорее желанием помочь Орджоникидзе представить достойный доклад, а вовсе не желанием преодолеть сопротивление Орджоникидзе писать такой текст против вредительства в промышленности. Отметим, что ряд исследователей, например В. Ф. Солдатенков, в своих работах писал, что ранее помощь в редактировании текстов выступлений оказывал Орджоникидзе Пятаков. Логичной выглядит в таком случае и подобная — товарищеская, на наш взгляд, помощь Сталина. Этим же было вызвано и возобновление 2 февраля по его инициативе вопроса о новом приезде профессора Ноордена для лечения Орджоникидзе[1133].

При этом Серго демонстрировал в эти дни достаточно активную деятельность. Так, 2 февраля состоялся совместный доклад наркома тяжелой промышленности СССР Орджоникидзе и наркома оборонной промышленности СССР Рухимовича председателю СТО СССР Молотову о состоянии работ по вооружению кораблей. При этом 26 января, незадолго до их совместного выступления, на имя Орджоникидзе поступило письмо директора завода стальных конструкций им. Г. К. Орджоникидзе Верхней Салды Ф. Я. Иванова, в котором он сообщал о вредительстве на предприятиях в зоне ответственности наркомата Рухимовича в Донбассе и особенно в Кузбассе, в частности он писал: «Невольно возникает беспокойство за Наркомат оборонной промышленности. Еще раз простите и используйте по своему усмотрению эту мысль рядового партийца»[1134].

5 февраля Григория Константиновича выступил на совещании начальников главных управлений тяжелой промышленности с речью «Об отношении к кадрам в связи с антитроцкистскими процессами». Очевидно, что у Орджоникидзе не было принципиального расхождения с генеральной линией партии в этот период, в том числе по вопросу о вредительстве, что хорошо видно из этого выступления. Достаточно указать на его следующее высказывание: «20 числа будет пленум ЦК нашей партии, там стоит вопрос об итогах и уроках этой пакостной штуки. От НКТП я являюсь докладчиком. Что, я должен один отвечать за всех вас? На заводах вредительство идет — Орджоникидзе виноват — больше никто. А вы даете мне материал, как вы ликвидируете вредительство, какие мероприятия принимаете? Ни черта не даете. Вы сваливаете на химию, на уголь, пускай они отдуваются, нас это не касается. Нет, товарищи, переройте все, у нас наверняка имеются всюду большие или маленькие ячейки, которые пакостили»[1135]. Упоминал он и конкретные фамилии выявленных вредителей в промышленности — не только Пятакова, но и директора Россельмаша Н. П. Глебова-Авилова, начальника Главного управления химической промышленности НКТП С. А. Ратайчака[1136]. Доклад Серго показывает, что он считал вредительство реальным и распространенным явлением, в том числе на предприятиях, подчиненных его ведомству. Более того, он намеревался подготовить доклад об этом явлении на предстоящем пленуме, где был назначен одним из докладчиков.

«5 февраля Политбюро ЦК ВКП(б), в рамках подготовки к февральско-мартовскому пленуму, пришлось переработать и дополнить порядок дня пленума и привлечь дополнительных докладчиков. По второму пункту, который был теперь расширен, — „Уроки вредительства, диверсии и шпионажа японо-немецко-троцкистских агентов“ (скромно: Сталин со товарищи могли провести на эту тему мастер-класс) к Г. К. Орджоникидзе и Л. M. Кагановичу добавили Н. И. Ежова „по [линии] НКВД“»[1137]. Отметим еще один документ, связанный с датой 5 февраля 1937 года и Ежовым. Это спецсообщение Ежова за этот день членам Политбюро ЦК ВКП(б) о троцкистской организации в г. Шахты, в котором сообщалось, что «ЛЮБАРСКИЙ[1138] лично подготавливал террористический акт над тов. ОРДЖОНИКИДЗЕ, а непосредственное исполнение теракта было возложено на участника организации ЛУПАШКО. ЛЮБАРСКИЙ намечал осуществить теракт в феврале месяце 1936 года в Москве. Прием ЛУПАШКО к тов. ОРДЖОНИКИДЗЕ должен был устроить участник организации НЕПОМНЯЩИЙ А. М. — бывший директор треста „Шахтантрацит“»[1139]. День для Орджоникидзе выдался очень насыщенным.

В результате Орджоникидзе принял, как часто указывается, меры для того, что прояснить ситуацию с вредительством среди подчиненных его ведомству предприятий, инициировав выезд ряда комиссий на места. Командировки были организованы в значительной степени с целью определить состояние химической промышленности. Отметим в связи с этим, что на прошедшем недавно Втором московском процессе, помимо Пятакова, к смертной казни был приговорен и начальник Главхимпрома Наркомата тяжелой промышленности С. А. Ратайчик (арестованный 19 сентября 1936 года). Ему инкриминировалось руководство рядом вредительских актов в химической промышленности, что делало проверку предприятий указанного ведомства вполне логичной. Напомним и письмо Иванова по поводу ведомства М. Л. Рухимовича с указанием ряда возможных актов вредительства в Кемерове и Донбассе.

Всего было организовано три комиссии: комиссия технического директора треста «Союзазот» Н. И. Гельперина для поездки в Кемерово на строительство химкомбината, комиссия под руководством заместителя Орджоникидзе О. П. Осипова-Шмидта для выяснения состояния коксохимической промышленности Донбасса и комиссия начальника Главного управления строительства НКТП С. З. Гинзбурга и заместителя Орджоникидзе И. П. Павлуновского для инспекции Уралвагонстроя и ряда других заводов, расположенных рядом. Комиссии преследовали своей целью ревизию предприятий на предмет выявления возможного вредительства, в первую очередь в химической промышленности. Две первые комиссии провели свою работу за неделю и предоставили полученные результаты Орджоникидзе. Комиссия Гинзбурга — Павлуновского предоставила свои материалы позднее.

В отношении этих комиссий в современной историографии существует мнение об их однозначно отрицательных выводах о наличии вредительства в указанных регионах. Именно «данные выводы» часто трактуются как возможная причина «самоубийства» Орджоникидзе. При этом используются, как правило, мемуары участников комиссий уже послесталинского периода, при том что есть их же воспоминания более раннего периода с иным посылом и содержанием. Опять-таки цели и задачи комиссий сводятся к подготовке Орджоникидзе доклада о вредительстве на предстоящем пленуме и не увязываются с конкретными причинами создания каждой из них.

Рассмотрим комплексно результаты работы этих комиссий. Согласно воспоминаниям Гельперина 1937 года, Орджоникидзе попросил его отправиться в Кемерово на строительство химкомбината, напутствуя следующими словами: «Учтите… что вы едете в такое место, где был один из довольно активных вредительских центров. Все тамошние честные работники — а их подавляющее большинство — сильно переживают эту историю. Вы сами, наверное, тоже находитесь под впечатлением недавно прошедшего процесса. Так вот, помните, что у малодушных или недостаточно добросовестных людей может появиться желание все валить на вредительство, чтобы, так сказать, утопить во вредительском процессе свои собственные ошибки. Было бы в корне неправильно допустить это. Мы не получили бы точной картины того, что было, и, следовательно, не знали бы, что и как надо исправлять. Вы подойдите к этому делу как техник, постарайтесь отличить сознательное вредительство от непроизвольной ошибки — в этом главная ваша задача»[1140]. Касательно этой комиссии и итогов ее работы есть и более позднее свидетельство Гельперина об обсуждении ситуации в регионе в день накануне смерти Орджоникидзе, когда Серго принял его, после возвращения в Москву, в своем служебном кабинете в 22 часа 17 февраля. При этом следующая встреча была назначена на 10 часов утра 19 февраля.

Сами результаты комиссии Гельперина в современной российской историографии обычно подробно не приводятся. Однако «Правда» 11 февраля опубликовала «Приказ народного комиссара тяжелой промышленности тов. Орджоникидзе», в котором отмечались значительные нарушения в бывшем тресте «Кузбассуголь» и его Прокопьевском рудоуправлении. В приказе фиксировались нарушения финансовой дисциплины и плохая постановка учета в тресте и на его предприятиях. Заместителю управляющего бывшего треста «Кузбассуголь» т. Иванову за отсутствие с его стороны должного руководства был сделан выговор. Были в приказе и многочисленные указания об отстранении ряда работников от должностей. О вредительстве в приказе не указывалось, речь шла о финансовых нарушениях. Очевидно, что Гельперин еще до приезда в Москву информировал Орджоникидзе о выявленных злоупотреблениях.

Интерес представляют и результаты, полученные комиссией О. П. Осипова-Шмидта, которая выясняла состояни коксохимической промышленности Донбасса. В 1937 году руководитель комисии в большой правдинской статье «Последние указания Серго» писал: «Нам пришлось недавно объехать по поручению товарища Серго ряд заводов Донбасса. И надо откровенно признать: после беседы с наркомом сами выводы нашей поездки получили совершенно иную оценку: он дал нам ключ к решению сложнейших вопросов. — Вопросы химии должны разрешаться комплексно, — учил нас Серго»[1141]. Как и в случае с Гельпериным, Орджоникидзе встречался с Осиповым-Шмидтом около полуночи 17 марта. Очевидно, что речь шла как о поездке, так и в целом о состоянии химической промышленности. В последний день работы Серго также ознакомился с результатами обследования треста «Артемуголь», которые он воспринял с большой радостью. «Я считаю, — говорил нам тов. Серго 17 февраля около полуночи, перед своим последним уходом из здания наркомата тяжелой промышленности, — что наша основная задача сегодня — суметь поднять людей на завоевание новых высот техники. Для этого надо смело выдвигать новые, молодые, окрепшие кадры. К сожалению, главки знают только незначительную часть тех замечательных, способных, прекрасных людей, которые выросли за последние годы. Они не умеют поднимать новых хозяйственников, специалистов, рабочих. А ведь новые высоты техники надо взять руками именно этой растущей молодежи. В этом гвоздь. Новые кадры, овладевшие техникой, — это наш основной и лучший капитал. Беречь, растить, уважать его — вот центральная задача»[1142]. О вредительстве в статье опять-таки не говорилось, хотя и указывалось на выявленные в эти дни недостатки, в том числе в отношении смежников автозаводов.

Хорошо известна работа комиссия Гинзбурга — Павлуновского. Руководитель комиссии Гинзбург позднее, уже в постсталинский период, вспоминал: «В начале февраля 1937 г. Серго рассказал мне о событиях на нижнетагильском Уралвагонстрое… Он предложил мне вместе с Павлуновским… срочно выехать туда в наркомовском вагоне и детально разобраться в существе вредительской деятельности арестованных строителей… В середине февраля из Москвы позвонил Серго и спросил, в каком состоянии находится стройка, какие криминалы обнаружены. Я ответил, что завод построен добротно, без недоделок, хотя имели место небольшие перерасходы отдельных статей сметы. В настоящее же время строительство замерло, работники растерянны… На вопрос Серго: был ли я на других стройках? — я ответил, что был и что по сравнению с другими стройка в Н. Тагиле имеет ряд преимуществ. Серго переспросил меня: так ли это? Я заметил, что всегда говорю все, как есть. В таком случае, сказал Серго, разыщите Павлуновского и немедленно возвращайтесь в Москву. В вагоне продиктуйте стенографистке короткую записку на мое имя о состоянии дел на Уралвагонзаводе и по приезде сразу зайдите ко мне»[1143]. Данный текст свидетельствует опять-таки о финансовых нарушениях при строительстве, как и в Кемерове. Однако его следует как минимум дополнить свидетельством 1937 года управляющего трестом «Заводострой» НКТП, члена Совета при Наркомтяже Н. Е. Борисенко: «Только под выходной, всего два дня назад, я разговаривал с нашим любимым командармом товарищем Орджоникидзе о работе на Уралвагонстрое, куда я назначен начальником строительства. Есть обаятельные люди, каждое слово которых западает в душу, никогда не забывается. Таким был Серго! Долго беседовал товарищ Орджоникидзе со мной о мероприятиях, которые сейчас нужно предпринять, чтобы скорее восстановить законсервированные участки и ликвидировать последствия подлого вредительства троцкистского бандита Марьясина. Я записываю каждое слово, но и без карандаша они крепко запоминаются. Мы условились, что я поеду на площадку примерно на месяц и только после детального ознакомления на месте, после того как Специальная комиссия, еще ранее посланная туда наркомом, даст свои выводы, я предложу исчерпывающий план и график строительства Уралвагонстроя. Через четыре-пять дней еду на Урал принимать строительство. Как боец, проработавший под руководством своего командарма много лет, клянусь с честью выполнить задание нашего незабвенного Серго»[1144]. Тем самым свидетельство Гинзбурга о невыявлении вредительства можно поставить под большой вопрос.

Какие же были общие результаты комиссий? Безусловно, имели место финансовые нарушения, отдельные случаи нарушения при строительстве заводов и отчасти вредительство, как это понималось в то время, в первую очередь в области финансов, но не только. Говорить, что комиссии не выявили ничего из перечисленного, в том числе актов вредительства, как минимум упрощение. Результаты комиссий имели противоречивый характер. Орджоникидзе признавал наличие вредительства в промышленности, но сомневался в его масштабе. Очевидно, что данные комиссий не позволяют считать их основанием для сомнений в курсе проводимой политики и подоплеке самоубийства Орджоникидзе.

Сам Серго в эти дни вел обычную жизнь, продолжая активно участвовать в различных мероприятиях. 8 февраля в 12 часов дня Орджоникидзе с Ворошиловым посетили автозавод ЗИС. Директор завода И. А. Лихачев вспоминал: «Как всегда, и этот приезд его был внезапен. Таков стиль Серго. Он всегда без предупреждения приезжает на завод, идет в цех, минуя всякие кабинеты». Орджоникидзе с Ворошиловым посетили все четыре этажа прессовочного цеха, потом перешли в инструментальный. «Он весело здоровался со всеми и с большой теплотой расспрашивал о делах каждого». Далее он посетил другие цеха и главный конвейер, а также рабочую столовую завода[1145]. «Завод, который носит имя величайшего человека современности, имя великого Сталина, — неоднократно говорил нам тов. Серго, — должен строиться безупречно», — вспоминал начальник строительства завода А. Прокофьев[1146]. Как писала газета «Правда»: «Товарищи Орджоникидзе и Ворошилов особое внимание обратили на подготовку завода к серийному выпуску легковых автомобилей, а также на ход строительства заводской теплоэлектроцентрали, дав ряд конкретных указаний. Товарищи Орджоникидзе и Ворошилов пробыли на заводе свыше 2 часов»[1147]. Следил Орджоникидзе за ситуацией в автомобильной отрасли и позднее. 16 февраля он заслушал своего зама А. Д. Брускина[1148] о работе смежников, обслуживающих автомобильные заводы. По воспоминаниям Осипова-Шмидта, «Орджоникидзе подверг резкой критике работу Главного управления автотракторной промышленности, потребовал от нас умения глубже подходить к делу, умения распознавать подлинную подоплеку отсутствия дисциплины»[1149].

1937 год — год А. С. Пушкина, год столетия со дня его трагической смерти. Это события широко освещались в периодике, проводились памятные мероприятия. Участвовал в них и Орджоникидзе. Вечером 10 февраля с 18 часов он вместе со Сталиным, Молотовым, Кагановичем, Ворошиловым, Андреевым, Микояном и другими руководителями партии и правительства присутствовал в Большом театре на торжественном заседании, посвященном столетию со дня смерти А. С. Пушкина[1150]. Впоследствии этот юбилей оказал определенное влияние на восприятие неожиданной смерти Серго.

В эти же дни Орджоникидзе, уделявший особое внимание внедрению новой техники в промышленность, просмотрел ряд документальных и технических фильмов. «Одной из важных форм пропаганды новой техники он считал научно-технические фильмы. В феврале 1937 года Г. К. Орджоникидзе лично просмотрел все фильмы, подготовленные к отправке на места. Он остался недоволен тем, что фильмы эти были еще мало понятными для масс. Нарком потребовал, чтобы научно-технические фильмы впредь делали более доступными и интересными для рабочих»[1151].

Присутствовал он и на митинге в честь прибытия в Москву на подмосковную станцию Лосиноостровскую 12 февраля в 11:30 экспериментального паровоза с конденсатором, который совершил пробег в 2080 км по маршруту Москва — Владивосток — Москва. Прибывший паровоз СО17–635 украшал барельеф с изображением Кагановича и Орджоникидзе и лозунг «Вперед к новым победам!». Митинг, посвященный пробегу, открыл нарком путей сообщения Л. М. Каганович[1152]. 15 февраля Орджоникидзе уже руководил работой совещания паровозостроителей и участников пробега на паровозе с конденсатором. Машинист Валентин Макаров отчитался о совершенном двадцатитысячном пробеге. В ответ Орджоникидзе сказал: «Вы же знаете, что всякое новое дело встречает сопротивление. Яркий пример — мощный паровоз ФД. Говорили, что ничего из него не выйдет, что паровоз — плохой. Его хотели угробить. Так и теперь с тендером-конденсатором. Но что, у нас — все вредители? Конечно, нет… И вот вас, которых я сильно люблю, приходится „колотить“. Приходишь с плохим настроением домой, и думаешь, как тот отец: черт возьми, я их как будто бы родил, а теперь бить приходится»[1153].

Есть очень подробные сведения о последнем рабочем дне Орджоникидзе — о 17 февраля, так как секретарь А. Жилин составил через десять дней после смерти Серго справку с описанием рабочего дня Орджоникидзе накануне его смерти[1154].

Текст достаточно лаконичен: «Справка. 17/II 37 г. тов. СЕРГО с квартиры прибыл в Наркомат в 12 ч. 10 мин., из наркомата уехали к тов. Молотову 14 ч. 30 мин. в Кремль, 15 час. был на Политбюро. 16 ч. 30 мин. пошли к тов. Поскребышеву с тов. Кагановичем Л. М., в 19 час. вышли от т. Поскребышева. Прошли по Кремлю в прогулке с т. Кагановичем Л. Дошли до квартиры т. Серго. Тов. Серго с тов. Каганович распрощался за руку. Тов. Каганович пошел к своему дому, а т. Серго пошел на квартиру к себе в 19 час. 15 м.»[1155]. Дома Орджоникидзе пообедал (такой поздний обед был характерен для Серго и ряда других советских деятелей). После этого он вновь поехал на работу. «В 21 час. 30 мин. выехали в Наркомат, где пробыли до 0:20 мин. 18/II 37 г. вернулись домой на квартиру»[1156].

Справка секретаря Жилина с описанием рабочего дня Г. К. Орджоникидзе накануне его смерти

17 февраля 1937

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 1. Д. 143. Л. 1. Подлинник. Автограф]

Таково, пусть и краткое, но точное описание деятельности Орджоникидзе в последние сутки его жизни. Все остальные реконструкции указанных событий основываются на мемуарных свидетельствах различной степени достоверности с гипотетическими выводами на их основании. В качестве примера приведем часто приводимое указание на продолжительный разговор 17 февраля по телефону Орджоникидзе с неизвестным лицом на грузинском языке. Был ли это Сталин, был ли это приехавший в Москву директор Макеевского металлургического завода Георгий Виссарионович Гвахария или кто-то другой, неизвестно. Согласимся с О. В. Хлевнюком, что все события до возвращения Серго домой ночью 18 февраля «свидетельствуют о том, что работа Орджоникидзе протекала в обычном русле». Каких-либо причин для самоубийства не было.

Орджоникидзе не стало 18 февраля 1937 года.

Неожиданная смерть Серго, ее обстоятельства до сих пор неоднозначно освещаются в исторических исследованиях и требуют уточнения. Рассмотрим несколько версий событий.

Сразу отметим, что имеются прямые свидетельства о том, что в этот день с утра Орджоникидзе почувствовал себя плохо, например об этом пишет вернувшийся в Москву его сотрудник С. З. Гинзбург. «Рано утром 18 февраля, едва войдя в свою квартиру, — вспоминает С. Гинзбург, — я позвонил Григорию Константиновичу. Трубку взяла Зинаида Гавриловна и сказала, что Серго плохо себя чувствует, заснул, но что он несколько раз спрашивал, приехал ли я»[1157]. Очевидно, что именно плохое самочувствие Орджоникидзе было причиной того, что он остался дома, а не поехал, как обычно, утром в наркомат. Подтверждает это и интересное свидетельство его старшего внука С. А. Орджоникидзе, который во время встречи с автором книги сказал, что в тот день личного водителя деда Александра Самуиловича Черкасского (1913–1992), когда Г. К. Орджоникидзе стало плохо, срочно послали за льдом, но он не смог сразу его достать, о чем впоследствии переживал: «Я так разволновался, что поехал через Спасские ворота, а надо был через Троицкие». Лед он привез, его забрал другой охранник и приказал ему сидеть в машине.

Г. К. Орджоникидзе в гробу

19 февраля 1937

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 90]

Вдова Г. К. Орджоникидзе З. Г. Орджоникидзе (Павлуцкая) у гроба мужа

18 февраля 1937

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 95]

Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) И. В. Сталин, члены Политбюро ЦК ВКП(б) А. А. Жданов, Л. М. Каганович, А. И. Микоян, К. Е. Ворошилов у гроба Г. К. Орджоникидзе

18 февраля 1937

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 96]

Отметим и тот известный факт, что Серго затем отдыхал днем на диване, как и после приступа в ноябре 1936 года. Однако в этот раз он произошел дома, поэтому, возможно, Орджоникидзе и не обратился к врачам. Скорее всего, он решил сам справиться с очередным обострением болезни.

Узнав о смерти Орджоникидзе, Сталин и ряд других членов Политбюро приехали к нему домой, где пробыли продолжительное время.

Сообщение о смерти Г. К. Орджоникидзе, медицинское заключение и соболезнования Политбюро ЦК ВКП(б), опубликованные в газете «Правда»

19 февраля 1937

[РГАСПИ]

По официальным источникам, Серго Орджоникидзе умер естественной смертью — от кровоизлияния в мозг. Именно такая версия была опубликована в периодической печати. На следующий день все советские газеты разместили «Врачебное заключение о смерти товарища Григория Константиновича Орджоникидзе»: «Тов. Орджоникидзе Г. К. страдал артериосклерозом с тяжелыми склеротическими изменениями сердечной мышцы и сосудов сердца, а также хроническим поражением правой почки, единственной после удаления в 1929 году туберкулезной левой почки. На протяжении последних двух лет у тов. Орджоникидзе наблюдались от времени до времени приступы стенокардии (грудной жабы) и сердечной астмы. Последний такой припадок, протекавший очень тяжело, произошел в начале ноября 1936 года. С утра 18-го февраля никаких жалоб т. Орджоникидзе не заявлял, а в 17 часов 30 минут, внезапно, во время дневного отдыха почувствовал себя плохо, и через несколько минут наступила смерть от паралича сердца»[1158].

Похожую информацию давал и лечащий врач Л. Г. Левин: «18 февраля 1937 г. смерть настигла Григория Константиновича во сне…»[1159] Ему вторил профессор Р. М. Фронштейн: «Почти 10 лет назад я был вызван к тов. Серго в качестве врача и с тех пор периодически встречался с ним как в больничной, так и в домашней обстановке. Тяжелое заболевание почки туберкулезом было успешно ликвидировано путем оперативного вмешательства. Но у Серго было больное сердце, надорванное годами тюрьмы и ссылки, и теперь оно перестало биться. Мы, врачи, наблюдавшие тов. Орджоникидзе, постоянно указывали ему на необходимость щадить сердце, поменьше работать, периодически отдыхать. Но провести это в жизнь было нелегко. Верный солдат социализма, энергичный организатор, неутомимый энтузиаст, тов. Серго не отдыхал даже во время своего отпуска — он превращал свой отдых в поездку, в обследование фабрик и заводов или собирал у себя совещания периферийных работников. — Ну, какая же это работа, говорил нам обычно тов. Серго»[1160].

Эта же версия смерти Орджоникидзе звучала на траурных собраниях. Опять-таки многочисленные дневники, воспоминания 1930-х годов также в большинстве своем фиксируют эту версию, хотя были и исключения, что мы рассмотрим далее.

«Для организации похорон члена Политбюро ЦК ВКП(б), Народного Комиссара Тяжелой Промышленности товарища ОРДЖОНИКИДЗЕ Г. К. образована комиссия в составе тт. Акулова И. А. (председатель), Антипова Н. К., Хрущева Н. С., Булганина Н. А., Гуревича А. И., Стецкого А. И., Гамарника Я. Б.»[1161]. Длительный период после смерти Орджоникидзе никто из этой комиссии не оспаривал вердикта врачей. Эта версия являлась после смерти основной, да и в настоящий период многое говорит в ее пользу.

Прощание с Серго состоялось 19–20 февраля. Мимо выставленного в Колонном зале Дома Советов гроба с телом Г. К. Орджоникидзе прошло около 250 тыс. жителей Москвы и прибывших из других городов. Рядом с гробом Серго первоначально находились жена Зинаида Гавриловна и дочь Этери, его близкие друзья Каганович, Ворошилов и Микоян (позднее последние трое вышли). В первых сменах почетного караула стояли члены похоронной комиссии Акулов, Антипов, Хрущев, Булганин, Гуревич, Стецкой, Гамарник, а также Шкирятов, Мехлис, Любимов, Бубнов. Затем их сменили Угаров, Шварц, Рухимович, Крестинский, М. И. Ульянова, Лобов, Владимирский, Орахелашвили, Мусабеков, Алкснис, Халепский, Берия, Уншлихт, Шверник, Элиава, Карахан и другие известные советские деятели. Почетный воинский караул сменялся каждые пять минут: летчик, танкист, кавалерист, пехотинец. Это было признанием заслуг Серго в строительстве и вооружении Красной армии. В 16:55 в зал вошло руководство страны: Сталин, Молотов, Ворошилов, Каганович, Калинин, Микоян, Андреев, Чубарь. Симфонический оркестр Большого театра под управлением народного артиста республики С. А. Самосуда исполнил траурный марш. Руководители СССР встали в почетный караул. Через пять минут их сменили руководители Коминтерна: Димитров, Мануильский, Эрколи, Пик, Куусинен, Ван Мин, Москвин, Флорин. Потом произошел еще ряд смен. После Литвинова, Стомонякова, М. Кагановича и Я. Агранова, в почетный караул становятся Жданов, Ежов, Шкирятов, Межлаук, Гамарник, Хрущев, Сулимов, Бауман, Антипов и Косарев. В 18:20 в почетный караул вновь становятся Сталин, Молотов, Ворошилов, Каганович, Калинин, Микоян, Андреев и Чубарь. Сталин явно переживал потерю друга. «Горе наложило печать на родное лицо товарища Сталина. Скорбно сложены его руки»[1162]. Затем состоялась новая смена почетного караула. У гроба академики и стахановцы, директора заводов и командиры Красной армии. Среди них маршал Буденный, академики Крижановский, Пятницкий, художники Грабарь и Юон. Прощание с Серго продолжалось до 24 часов 20 февраля.

Члены Политбюро ЦК ВКП(б) А. А. Андреев, К. Е. Ворошилов, В. М. Молотов, Л. М. Каганович, генеральный секретарь ЦК ВКП(б) И. В. Сталин несут по Красной площади урну с прахом Г. К. Орджоникидзе

Москва, 21 февраля 1937

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 97]

Ночью 21 февраля в 1:30 тело Орджоникидзе кремировали. Урна с прахом Серго была выставлена 21 февраля в Колонном зале Дома Советов, куда был открыт доступ с 6:00 до 14:00. После завершения процедуры прощания, в 14:30, урну торжественно вынесли из Колонного зала Дома Советов и переместили на Красную площадь.

Захоронение урны в Кремлевскую стену на Красной площади состоялась в 15:00. Шел снег. С траурной речью выступил Молотов. В ней он акцентировал внимание на роли оппозиции, которая была причастна к ухудшению здоровья Орджоникидзе: «Враги нашего народа и всех трудящихся, троцкистские выродки фашизма и иные подлые двурушники, изменническая работа которых на службе обреченной на скорую гибель буржуазии вызывала такие и острые и всем нам понятные переживания товарища Орджоникидзе, несут ответ за то, что во многом ускорили смерть нашего Серго… Мы знаем, как на это ответить»[1163]. В дальнейшем эта речь неоднократно приводилось в статьях, посвященных годовщинам со дня смерти Орджоникидзе.

Траурные мероприятия прошли во всей стране. 22 февраля московской студией кинохроники был смонтирован экстренный выпуск киножурнала, посвященный Серго Орджоникидзе. Киножурнал создал выдающийся документалист Дзига Вертов, текст озвучивали артисты В. И. Качалов и А. И. Шварц. В фильм вошли фрагменты выступлений Орджоникидзе, а также материалы съемок прощания с ним и похорон на Красной площади[1164].

Позднее началась череда переименований. 20 февраля 1937 года в целях увековечивания памяти Григория Константиновича Орджоникидзе было принято постановление объединенного заседания пленумов Кемеровского горисполкома ВКП(б) и горсовета, посвященного памяти тов. Г. К. Орджоникидзе, о переименовании улицы Набережной в улицу Орджоникидзе. В этот же день на основании решения ЦИК СССР Западно-Кангаласский район Якутской АССР был переименован в Орджоникидзевский район. 13 марта Северо-Кавказский край был переименован в Орджоникидзевский край[1165]. 10 марта было принято решение об издании трудов Г. К. Орджоникидзе.

Был решен в эти дни и вопрос о назначении государственных пенсий членам семьи Серго.

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о назначении комиссии по изданию трудов Г. К. Орджоникидзе

19 марта 1937

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1141. Л. 26]

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о создании комиссии в составе А. И. Микояна (председатель), Л. З. Мехлиса, А. Д. Семушкина и Л. П. Берии для формирования архива Г. К. Орджоникидзе и приведения его в порядок

21 февраля 1937

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1138. Л. 47]

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о назначении персональной пенсии членам семьи Г. К. Орджоникидзе (жене, дочери, воспитаннику), закреплении за ними права занимать квартиру в Кремле и оказании им медицинской помощи в Санитарном управлении Кремля

8 апреля 1937

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1141. Л. 17]

В честь Орджоникидзе называли детей, родившихся в 1937 году. Так, в честь Серго назвали уроженца с. Кубачи (Дагестан), в будущем известного художника России, Орджоникидзе Измайлова (1937–2016)[1166].

В эти же дни сложилась и определенная традиция памяти Серго Орджоникидзе. В сталинский период 18 февраля станет траурной датой, ее будут отмечать длительный период. Особо отмечалась первая годовщина со дня его смерти. 18 февраля 1938 года в «Правде» было размещено множество материалов о годовщине смерти Орджоникидзе[1167]. В течение дня по радиостанции им. Коминтерна транслировалось несколько передач о Серго. Также в эти дни в Музее Революции открылась обширная выставка, посвященная Орджоникидзе. В московских кинотеатрах демонстрировался документальный фильм «Серго Орджоникидзе». В цехах и заводах Москвы 18 и 19 февраля проводились читки и беседы об Орджоникидзе. На предприятиях Донбасса 18 февраля состоялись траурные митинги и собрания, посвященные памяти Серго Орджоникидзе. Шахтеры и металлурги г. Орджоникидзе возбудили ходатайство о сооружении на городской площади памятника Серго. Позднее здесь состоялся траурный пленум городского Совета[1168]. По всей стране проходили вахты памяти Орджоникидзе. Новый символический рекорд установил Алексей Стаханов, вырубив 321 тонну угля[1169].

В 1938 году ростовские кинооператоры Л. Голод и Б. Щупляк сняли документальный фильм о походе группы бойцов, командиров и политработников N-ской части Северо-Кавказского военного округа по боевому пути, проделанному во время Гражданской войны отрядами Серго Орджоникидзе. Фильм показывал, как бойцы и командиры в условиях бездорожья, по снегу и льду, в полном боевом вооружении совершили переход через Кавказский хребет, одолев два перевала, высота которых достигала почти трех тысяч метров над уровнем моря. Музыку к фильму написал лауреат Всесоюзного конкурса М. Паверман[1170]. На 1939 год намечался выход художественного фильма, посвященного Орджоникидзе. «Для обеспечения планомерного запуска в производство кинокартин в 1939 г. предложить Комитету по делам кинематографии представить к 1-му августа тематический план по производству кинокартин на 1939 год, немедленно обеспечив разработку, в частности, следующих историко-революционных тем (сценариев): „Свердлов“, „Дзержинский“, „Киров“, „Куйбышев“ и „Серго Орджоникидзе“»[1171]. К двухлетию со дня смерти Орджоникидзе центральные газеты вновь разместили подробные материалы о жизни и деятельности Серго Орджоникидзе.

Статья, посвященная памяти Г. К. Орджоникидзе по случаю двухлетней годовщины его смерти, и портрет, опубликованные в газете «Правда»

18 февраля1939

[РГАСПИ]

В дальнейшем эта традиция сохранилась, при этом соблюдались определенные правила. Как пример можно привести большую статью о Г. К. Орджоникидзе в газете «Правда» от 18 февраля 1941 года к 4-летию со дня его смерти[1172]. Даже Великая Отечественная война не прервала эту традицию. Интересно в этом отношении свидетельство писателя Ильи Эренбурга: «В „Красной звезде“ как-то ночью начался переполох: „Увлеклись войной, а про даты забыли! Завтра пятая годовщина смерти Орджоникидзе…“»[1173] При этом весь период до 1953 года в советских изданиях указывалось на естественный характер смерти Орджоникидзе в результате сердечного приступа. Традиционные материалы были размещены в «Правде» и в 1953 году, когда состоялись памятные мероприятия в Тбилиси и Кисловодске, в котором выставку в трех залах санатория им. Орджоникидзе, посвященную его деятельности, посетили за год 25 тыс. человек[1174]. Небольшая заметка «Памяти Г. К. Орджоникидзе» была размещена в «Вечерней Москве». В ней рассказывалось о московских мероприятиях, связанных с 16-летием со дня смерти Серго. Беседы, посвященные памяти Серго, были проведены в Московском инженерно-экономическом институте им. Орджоникидзе, подобная лекция-беседа состоялась и во Дворце культуры метрополитена[1175].

Первые намеки на иной характер смерти Орджоникидзе встречаются у Л. Д. Троцкого, который в своих работах, написанных в эмиграции, не упускал возможности «лягнуть» И. В. Сталина. В чрезвычайно субъективной биографии Сталина он писал: «Таинственно погиб в свое время Фрунзе, ставший после меня во главе Красной армии, таинственно погибла жена Сталина Аллилуева; об отравлении говорили в связи со смертью Орджоникидзе, затем Максима Горького: оба они выступили в защиту старых большевиков от истребления. Если Сталин не сверх-Наполеон, то он, несомненно, сверх-Борджия»[1176]. Кто говорил, а главное, кто передал Троцкому содержание этих разговоров в далекую Мексику, Троцкий не указывает. Возможно, что это было отзвуком московских слухов, в том числе и об убийстве или самоубийстве Орджоникидзе. Действительно, такие слухи отчасти фиксировались спецорганами в информационных сводках, например ленинградский научный сотрудник Тугай говорил в эти траурные дни: «Орджоникидзе, очевидно, застрелился в связи с вредительством в его наркомате, а нам сообщают, что он скоропостижно умер. Наверное, новым нарком будет Мих. Каганович. Так как он родня Сталину и тогда будет родная семейка»[1177]. Фиксируются подобные слухи и в творческой среде. Приведем ряд примеров (используя электронный ресурс «Прожито»):

Александр Соловьев, 19 февраля: «Ужасное событие. Вчера вечером на квартире застрелился Орджоникидзе. Рассказывают, что арестовали как врага народа его родственника. Он запротестовал перед т. Сталиным, сказал, что ручается за невиновность, но безрезультатно. Стал обвинять т. Сталина в произволе и беззаконии. Отказался нести за это как член Политбюро ответственность. Тов. Сталин вспылил, произошла крупная ссора. Орджоникидзе сказал, что будет решительно протестовать, и ушел. А вечером застрелился. Это очень тяжелое событие. Ведь Орджоникидзе любимец партии»[1178].

Александр Гладков, 21 февраля: «Спектаклей нынче нет — день траура. Сегодня в передовой „Правды“ говорится: „За преждевременную смерть нашего родного Серго ответственность несет трижды презренная свора троцкистских двурушников. Она нанесла его нервам и его сердцу непоправимый удар. Это ускорило роковую развязку“. Что это значит? Тут есть намек на нечто реальное. Говорили, что Орджоникидзе очень доверял Пятакову и пытался защищать его. Еще какие-то смутные слухи о родственниках, подвергшихся репрессии… Напечатано большое фото: у гроба Сталин, Ворошилов, Молотов, Каганович, Микоян, Гамарник, Полонский и Якир. Никто не смотрит на покойника, а Гамарник искоса глядит на Сталина». Он же в другом месте своих дневников: «„Фигаро“ пишет, что Орджоникидзе умер не то на заседании, не то сразу после заседания политбюро, где он безуспешно пытался защищать арестованного в Грузии своего двоюродного брата и ряд друзей-земляков. Все может быть… В передовой „Правды“ был на это намек»[1179].

Нина Покровская, 15 апреля: «Записывать слухи, может быть, и не стоило бы, но все равно. Говорят, что Орджоникидзе не умер скоропостижно, а застрелился»[1180].

Что же касается Л. Д. Троцкого, то это, воможно, было лишь следствием его критического настроя в отношении Сталина, пересказом понравившихся ему московских слухов. Так или иначе, впервые версию о насильственной смерти Орджоникидзе «запустили» Троцкий и его сторонники.

Отметим и прямо противоположное мнение по поводу смерти Орджоникидзе — о виновности в смерти Серго Троцкого и его сторонников. А. А. Жданову вскоре после похорон поступило письмо (от 25 февраля) горьковских связистов, в котором говорилось: «Григорию Константиновичу еще бы надо жить много лет, ведь он на вид был очень здоровый и жизнерадостный. Если он имел болезнь, то невольно приходит мысль, почему его должным образом не лечили, своевременно не предупредили все эти болезни, дабы тем самым продлить на несколько лет его дорогую жизнь. Андрей Александрович, нам хочется с Вами поделиться одним вопросом и мыслью, правда, быть может, для Вас на первый взгляд покажется несколько странным, но факт, а факты упрямая вещь, против не пойдешь. Почему большинство наших великих вождей тт. Ленин, Дзержинский, Куйбышев, Фрунзе, Орджоникидзе и др. умерли почти от одних и тех же болезней? Напрашивается мысль, нет ли и здесь террористических действий врагов народа антисоветск[ого] троцкистского центра — путем постепенного отравления организма наших дорогих великих вождей — через врачей, подачей ненужных лекарств, через отравления пищи и т. п. Враг коварен, он в своей преступной работе не брезгует никакими средствами, это нам показал проходивший в январе тек[ущего] 1937 года процесс над троцкистскими бандитами — реставрата[ра]ми капитализма в СССР. Ясно, что эти бандиты ускорили смерть дорогого всем нам тов. Орджоникидзе. Желая на большее время оберечь жизнь [так в оригинале] Вас — наших дорогих вождей, тт. Сталина, Молотова, Ворошилова, Кагановича и др., мы просим принять все необходимые меры предосторожности в указанных нами направлениях»[1181]. Похожее высказывание пожарного Первого ЛМИ Назарова зафиксировано в эти же дни в информационных сводках Ленинграда: «Не являлась ли смерть следствием вредительства и покушения со стороны врагов?»[1182]

Очевидно, что подобные мнения как троцкистов, так и их противников были лишь проявлением практики демонизации политических оппонентов. Вместе с тем подобный подход с указанием «виновности Сталина» и без ссылки на мнение Троцкого встречается и позднее.

Эстафету от Троцкого уже после смерти Сталина подхватил новый руководитель СССР Н. С. Хрущев. Именно с его подачи начала утверждаться новая официальная версия смерти Орджоникидзе. Выступление Никиты Сергеевича на XX партийном съезде с разоблачением культа личности Сталина сопровождалось рядом ярких примеров конфликтов Сталина с известными революционерами-большевиками. Одним из таких примеров стал Серго. Хрущев следующим образом охарактеризовал ситуацию: «Берия учинил также жестокую расправу над семьей товарища Орджоникидзе. Почему? Потому что Орджоникидзе мешал Берии в осуществлении его коварных замыслов. Берия расчищал себе путь, избавляясь от всех людей, которые могли ему мешать. Орджоникидзе всегда был против Берии, о чем он говорил Сталину. Вместо того чтобы разобраться и принять необходимые меры, Сталин допустил уничтожение брата Орджоникидзе, а самого Орджоникидзе довел до такого состояния, что последний вынужден был застрелиться»[1183].

Тем самым впервые на самом высоком партийном уровне было заявлено о самоубийстве Орджоникидзе в результате конфликта со Сталиным — Берией. Воспринято это было не столь однозначно, как часто пишется в исторических работах. Корней Чуковский записал в дневнике: «8 марта… Вечером пришла ко мне Тренева-Павленко[1184]. У нее двойной ущерб. Ее отец был сталинский любимец, Сталин даже снялся вместе с ним на спектакле „Любови Яровой“, а мужа ее, автора „Клятвы“, назвал Хрущев в своем докладе подлецом. И вот она говорит теперь, что многое в сообщении Хрущева неверно, что Орджоникидзе никогда не стрелялся, а умер собственной смертью, что снимок „Ленин — Сталин“ не фальшивка и т. д.»[1185].

Отметим, что данное заявление Н. К. Треневой-Павленко, на наш взгляд, имеет основание. Дело в том, что выступление Хрущева по поводу Орджоникидзе на XX съезде никак не соотносится со ставшими известными после смерти Сталина данными 1953 года. С этой точки зрения представляет интерес июльский пленум 1953 года, на котором неоднократно упоминались смерть Орджоникидзе и моральная ответственность за это Берии, который довел его до преждевременной смерти. Однако на этом пленуме не говорилось ни о самоубийстве Орджоникидзе, ни тем более о его убийстве. Так, Микоян упоминал только ухудшившиеся отношения между Сталиным и Орджоникидзе вследствие действий Берии: «О его интригах я впервые узнал от Серго. Я помню, разговаривал с ним за несколько дней до его смерти. Он очень взволнованный ходил. Он меня спрашивал: „Не понимаю, почему товарищ Сталин мне не доверяет. Я абсолютно верен товарищу Сталину и не хочу с ним драться, хочу поддержать его, а он мне не доверяет. Здесь большую роль играют интриги Берия. Берия из Тбилиси дает Сталину неправильную информацию, а Сталин ему верит“»[1186]. Из этого следует, что о самоубийстве Орджоникидзе в речи Микояна не упоминалось. То же характерно для выступления Ворошилова: «Я вспоминаю, как в свое время, это известно и товарищам Молотову, Кагановичу, и в особенности тбилисцам-грузинам, в частности и тем, которые здесь присутствуют, какую гнусную роль сыграл в жизни замечательного коммуниста Серго Орджоникидзе Берия. Он все сделал, чтобы оклеветать, испачкать этого поистине кристально чистого человека и большевика перед Сталиным. Серго Орджоникидзе рассказывал не только мне, но и другим товарищам страшные вещи об этом человеке, уже тогда видя в нем самого настоящего врага. Он так и говорил, что это и наглец, и враг, который себя еще покажет»[1187]. Также показательно выступление члена Политбюро в 1932–1952 годах, а в 1953 году члена Президиума Верховного Совета А. А. Андреева: «Берия рассорил товарища Сталина и Орджоникидзе, и благородное сердце т. Серго не выдержало этого: так Берия вывел из строя одного из лучших руководителей партии и друзей товарища Сталина»[1188]. Таким образом, в ходе июльского пленума 1953 года неоднократно упоминалась смерть Орджоникидзе, но нигде не ставился под вопрос ее естественный характер.

Подобный момент характеризует и расследование дела Берии в следующие месяцы 1953 года. Тема травли Орджоникидзе со стороны Берии будет неоднократно упоминаться в указанных следственных документах. В ходе следствия рассматривались действия НКВД СССР и Грузии по отношению к родственникам Орджоникидзе, действительно имевшие место после смерти Серго. Однако нигде не упоминалось ни доведение его до самоубийства, ни насильственный характер смерти Орджоникидзе. Сошлемся и на более позднюю правленую стенограмму выступления Генерального прокурора Р. А. Руденко на собрании актива ленинградской партийной организации 6 мая 1954 года о постановлении ЦК КПСС по «Ленинградскому делу», где говорилось об интригах Берии против Орджоникидзе, но не более того[1189].

Таким образом, можно утверждать, что возникновение версии о самоубийстве Орджоникидзе имело причиной более поздние политические мотивы, то, как подавал материал Хрущев, а не реальные факты, которые ранее не были известны. Очевидно, что курс на десталинизацию советского общества Хрущева оказал влияние на последующую трактовку февральских событий 1937 года. С этого периода вводится официальная практика отрицания естественной смерти Орджоникидзе. Согласно новым веяниям критики Сталина и сталинизма, смерть Серго произошла в результате самоубийства или действия третьего лица (убийство). Часто объединяемые вместе, они подаются как одинаково возможные.

В заключительном слове на XXII съезде КПСС Хрущев утверждал: «Вспомним Серго Орджоникидзе. Я верил сказанному тогда, что он скоропостижно скончался, так как мы знали, что у него больное сердце. Значительно позже, уже после войны, я совершенно случайно узнал, что он покончил жизнь самоубийством. Брат Серго был арестован и расстрелян. Товарищ Орджоникидзе видел, что он не может больше работать со Сталиным, хотя раньше был одним из ближайших его друзей. Орджоникидзе занимал высокий пост в партии. Его знал и ценил Ленин, но обстановка сложилась так, что Орджоникидзе не мог уже дольше нормально работать и, чтобы не сталкиваться со Сталиным, не разделять ответственность за его злоупотребления властью, решил покончить жизнь самоубийством»[1190]. Никаких подтверждений этих «фактов» Хрущев в тот период не приводил. Только впоследствии, уже в мемуарах, он указал источник сведений — слова члена Политбюро Маленкова: «Однажды в выходной день я был на даче. Мне звонят и говорят, чтобы я позвонил в ЦК. Там мне сказали: „Товарищ Хрущев, умер Серго. Политбюро создает комиссию по похоронам, вас включают в эту комиссию. Прошу к такому-то часу приехать к председателю комиссии, будем обсуждать вопросы, связанные с похоронами Серго“. Утром Серго похоронили. Прошло много времени. Я всегда отзывался о Серго с большой теплотой. Однажды (это уже, по-моему, было после войны) я приехал с Украины. У Сталина на обеде, который тянулся целую ночь, видимо, я попал в ненормальное состояние. Вспомнил я вдруг о Серго, начал говорить о нем добрые слова: лишились мы такого человека, умного, хорошего, рано он умер, а мог бы еще и пожить, и поработать. Смотрю, сразу за столом такая реакция, как будто я сказал что-то неприличное. Правда, никто мне ничего не сказал, и такое, знаете ли, повисло молчание. Я это увидел, а потом, когда мы с Маленковым вышли, я говорю ему: „В чем дело?“ — „А что, ты разве ничего не знаешь?“ — „Да о чем ты?“ — „Ведь Серго-то не умер, а застрелился, Сталин его осуждает, а ты по-доброму сказал о нем, поэтому и возникла пауза, которую ты заметил“. — „В первый раз слышу! Вот так-так…“»[1191] Характерно, что часто эта цитата приводится по-разному. Например, В. Л. Бобров в своей статье о смерти Серго цитирует Хрущева по неотредактированному варианту, где фраза выглядит иначе: «Я приехал с фронта. У Сталина на обеде, который тянулся целую ночь, видимо, я попал в ненормальное состояние»[1192].

Также Хрущев в мемуарах ссылался и на сведения, которые он получил от Микояна: «О смерти Орджоникидзе мне подробно рассказал Анастас Иванович Микоян, но значительно позже, после смерти Сталина. Он говорил, что перед его смертью (тот покончил с собой не в воскресенье, а в субботу или раньше) Серго сказал, что дальше не может так жить, Сталин ему не верит, кадры, которые он подбирал, почти все уничтожены, бороться же со Сталиным он не может и жить так тоже больше не может. А правду я узнал совершенно случайно, причем во время войны»[1193].

Таким образом, источником для Хрущева, с его слов, послужили послевоенные сведения А. И. Микояна. Отметим, что многие мемуарные свидетельства и Хрущева, и Микояна вызывают сомнения. Для Хрущева характерно, что данные о том или ином событии он получил значительно позднее. Речь идет не только об обстоятельствах смерти Орджоникидзе, эту особенность хрущевских мемуаров особенно подчеркивают его слова о том, что сведения о голоде на Украине он также получил позднее: «Уже значительно позже я узнал о действительном положении дел».

Что касается воспоминаний Микояна, то для них характерны зачастую вольная датировка и трактовка событий. Например, Папулия Орджоникидзе в его воспоминаниях будет расстрелян в 1936 году, а не годом позднее. При этом Микоян называет его «Пачулия», вместо «Папулия», а также младшим, а не старшим братом Серго. Три ошибки рядом характеризуют уровень данных сведений[1194]. Отметим еще один момент, о котором упоминает О. В. Хлевнюк: «Важно отметить также, что опубликованные мемуары Микояна были в некоторых частях искажены его сыном, готовившим рукопись к изданию. Он произвольно, без принятых в таких случаях оговорок, включал в подлинный текст диктовок свои дополнения и исправления, якобы основанные на более поздних рассказах отца»[1195].

Заявления задним числом Хрущева и Микояна вроде бы подтверждают некоторые другие соратники Сталина. Молотов в одной из бесед с Ф. И. Чуевым (содержание которой было опубликовано уже после смерти Молотова) заявил: «Есть разные мнения об Орджоникидзе. Хотя я думаю, что интеллигентствующие чересчур его расхваливали. Он последним своим шагом показал, что он все-таки неустойчив. Это было против Сталина, конечно. И против линии, да, против линии. Это был шаг очень такой плохой. Иначе его нельзя толковать»[1196]. Этим же автором упомянуты и другие зафиксированные им высказывания Молотова по поводу смерти Серго: «Семья Орджоникидзе считает, что Сталин виноват в его смерти. — Так будут говорить, потому что если последний толчок к самоубийству был из-за репрессии его брата — так могут сказать, — будут валить на Сталина. Если мой брат будет вести антисоветскую агитацию, что я могу сказать, что, если его арестуют? Я не могу ничего сказать.

— Когда Серго застрелился, Сталин был очень злой на него?

— Безусловно.

— А могли бы Серго исключить из Политбюро? Могло бы до этого дойти?

— Едва ли… Серго не во всем разбирался. Хороший человек. Душевный. К нему ловко приспособлялись такие ловкачи, как Радек, Зиновьев»[1197]. Приведем и другое высказывание Молотова, зафиксированное Чуевым: «Следовательно, версия Хрущева о том, что якобы Серго застрелился из-за невозможности совместной работы со Сталиным, это такая же „правда“, как и утверждение Хрущева, что И. В. Сталин войной руководил… по глобусу. Каждый честный человек поймет, почему в официальном сообщении не было сказано, что Г. К. Орджоникидзе застрелился, а сказано, что он умер от приступа боли в сердце, ибо это было бы оскорблением Серго. И каждому ясно, почему Серго хоронили с высочайшими почестями»[1198].

Тем самым Молотов соглашался с версией Хрущева о самоубийстве Орджоникидзе (за исключением вины в этом Сталина), однако никаких данных, на которые он опирался, не указал. Более того, в разговорах он ссылается на неких родственников Орджоникидзе, возможно, имея в виду «интервью» вдовы Серго, которое появилось уже после ее смерти и было сфальсифицировано.

Очевидно, что эти высказывания Молотова носят чрезмерно субъективный характер, как и указанные выше мемуары Хрущева и Микояна. Во-первых, мы имеем дело с пересказом нигде документально не зафиксированной беседы с Молотовым (то есть не должны априори верить Ф. И. Чуеву). Во-вторых, «пересказаны данные» человека, имевшего, мягко выражаясь, очень сложные отношения с Орджоникидзе. И наконец, эти сведения опубликованы через десятилетия после смерти Орджоникидзе. И в-третьих, как эти высказывания Молотова соотнести с его же более ранним письмом в ЦК КПСС 1964 года: «Серго Орджоникидзе. Я верил сказанному тогда, что он скоропостижно скончался, так как мы знали, что у него больное сердце. Значительно позже, уже после войны, я совершенно случайно узнал, что он покончил жизнь самоубийством»[1199]. Очевидно, что свидетельство Молотова основывается на послевоенных «новых данных», при том что Молотов и Микоян пользовались доверием Сталина и посетили квартиру Орджоникидзе в день его смерти.

Таким образом, вдруг появившиеся спустя десятилетия сведения некоторых соратников Орджоникидзе о самоубийстве Серго не имеют подтверждающей их основы. Более того, «данные указания соратников Серго» находятся в явном меньшинстве. Так, «в известных сегодня источниках нигде не зафиксировано, что уход из жизни Г. К. Орджоникидзе Маленков связывал с самоубийством. Не оставили таких свидетельств Жданов и Ворошилов, не выявлены они пока в архивных материалах Ежова и Сталина»[1200].

При этом не анализируется и реакция Сталина на смерть Серго. Между тем в пользу отрицания версии о самоубийстве Орджоникидзе говорит отношение к этому Сталина. Для Иосифа Виссарионовича тема самоубийства была очень болезненной. Сначала, в 1928 году, пытался покончить с собой его старший сын Яков, который за два года до этого женился на Зое Ивановне Гуниной (1908–1957), своей однокласснице и дочери священника. Сталин и его жена были категорически против этого брака, поэтому бракосочетание было тайным. Отношения Якова и четы Сталиных стали натянутыми, ситуация усугублялась и неопределенностью отношений молодых супругов. Яков предпринял попытку застрелиться. 9 апреля 1928 года в письме к жене Сталин написал: «Передай Яше от меня, что он поступил как хулиган и шантажист, с которым у меня нет и не может быть больше ничего общего. Пусть живет, где хочет и с кем хочет»[1201]. Отношение к подобному поступку сына у Сталина было резко отрицательным. Согласно воспоминаниям дочери Сталина Светланы Аллилуевой: «…отец нашел в этом повод для насмешек: „Ха, не попал!“ — любил он поиздеваться. Мама была потрясена. И этот выстрел, должно быть, запал ей в сердце надолго и отозвался в нем…»[1202] Данное свидетельство следует рассматривать критически, учитывая особенности создания мемуаров дочери Сталина. Воспоминание вступает в явное противоречие с дневником М. А. Сванидзе, близкой подруги Надежды Аллилуевой о Якове (уже после смерти Н. Аллилуевой): «И. опять вспомнил его отвратительное отношение к нашей Надюше, вновь его женитьбу, все его ошибки, его покушение на жизнь, и тут И. сказал: „Как это Надя, так осуждавшая Яшу за этот его поступок, могла сама застрелиться. Очень она плохо сделала, она искалечила меня“»[1203]. На наш взгляд, Н. Аллилуева заняла схожую с мужем позицию по отношению к попытке самоубийства пасынка. Однако впоследствии, 9 ноября 1932 года, сама застрелилась, что стало для Сталина двойным предательством. При этом Орджоникидзе был среди тех, кто по-человечески поддержал Сталина после смерти жены. После самоубийства Надежды Аллилуевой именно Орджоникидзе и Киров провели ночь в доме Сталина. Поэтому Серго знал его отношение к самоубийствам и самоубийцам.

Важным моментом были обстоятельства попытки самоубийства в 1935 году друга Серго В. В. Ломинадзе, который после этого долго и мучительно страдал от тяжелого ранения на глазах жены и детей, а затем умер на операционном столе. Представляется маловероятным, что Орджоникидзе предпринял бы попытку самоубийства, зная ее возможные последствия, особенно в присутствии в квартире других людей, в том числе жены.

Самоубийство Серго Орджоникидзе было бы для Сталина не только личным, но и политическим предательством. Известно отношение Сталина и к другим известным самоубийцам — Скрыпнику, Ханджяну, Томскому. Вспомним отношение Сталина и к самоубийству, которое произошло 16 сентября 1936 года, ранее работавшего в Донбассе заведующего культпросветом МК и МГК ВКП(б) В. Я. Фурера (1904–1936). Приведем ответ Сталина Хрущеву на прочитанное им 15-страничное письмо покончившего с собой Фурера[1204]: «Тов. Хрущеву. Письмо Фурера путанное и вызывает сомнения насчет искренности автора. Самоубийство Фурера непонятно и необъяснимо, если Фурер был верным сыном партии. И наоборот: оно вполне объяснимо, если предположить, что у Фурера были грехи в отношении партии, возможность обнаружения которых пугала его и довела его до самоубийства. 10.Х. И. Сталин»[1205]. Говоря о возможных грехах Фурера материального плана, можно указать на его склонность к различным благам в период его работы в Донбассе. В этом отношении характерно письмо секретарей Донецкого обкома В. Фурера и К. Коваля к Орджоникидзе с просьбой дать всем секретарям обкома по машине, чтобы «на этом этапе развития Донбасса пересесть с „фордика“ на „лимузины“». Г. К. Орджоникидзе резюмировал: «Сколько раз я должен давать по одной машине „бедным секретарям“»[1206].

На проблеме этого и других самоубийств руководящих работников Сталин специально остановился на декабрьском пленуме 1936 года: «Более того, бывшие оппозиционеры пошли на еще более тяжкий шаг для того, чтобы сохранить хотя бы крупицу доверия с нашей стороны и еще раз демонстрировать свою искренность, — люди стали заниматься самоубийствами. Ведь это тоже средство воздействия на партию. Ломинадзе кончил самоубийством, он хотел этим сказать, что он прав, зря его допрашивают и зря его подвергают подозрению. А что оказалось? Оказалось, он в блоке с этими людьми. Поэтому он и убился, чтобы замести следы. Так это политическое убийство — средство бывших оппозиционеров, врагов партии сбить партию, сорвать ее бдительность, последний раз перед смертью обмануть ее путем самоубийства и поставить ее в дурацкое положение. Фурер. Какое письмо он оставил тоже после самоубийства, прочтя его можно прямо прослезиться. (Косиор: Как бы не так.) А человек мало-мальски политически опытный поймет, что здесь дело не так. Мы знаем Фурера, на что он был способен. И что же оказалось? „Он прав, он любит партию, он чист, но при мысли о том, что кто-либо в партии может подумать, что он, Фурер, когда-то смыкался с троцкистами, нервы его не выдерживают, честь его не позволяет остаться ему жить“. (Косиор: Оклеветали его!) А что оказалось? Оказалось — хуже не придумаешь. Томский. Я бы вам посоветовал, т. Бухарин, подумать, почему Томский пошел на самоубийство и оставил письмо — „чист“. А ведь тебе видно, что он далеко был не чист. Собственно говоря, если я чист, я — мужчина, человек, а не тряпка, я уж не говорю, что я — коммунист, то я буду на весь свет кричать, что я прав. Чтобы я убился — никогда! А тут не все чисто. (Голоса с мест: Правильно!) Человек пошел на убийство потому, что он боялся, что все откроется, он не хотел быть свидетелем своего собственного всесветного позора. И Фурер, и Ломинадзе… (Микоян: и Ханджян) и Ханджян, и Скрыпник, и Томский. Вот вам одно из самых последних острых и самых легких средств, которым перед смертью, уходя из этого мира, можно последний раз плюнуть на партию, обмануть партию. Вот вам, т. Бухарин, подоплека последних самоубийств»[1207]. И Орджоникидзе знал об этих взглядах Сталина, так как он присутствовал на том заседании пленума.

Отметим вклад в версию о самоубийстве Серго ряда деятелей хрущевского периода. Опять-таки, случайно или нет, многое исходит из ближайшего окружения Микояна. Необходимо в этом отношении кратко остановиться на особенностях биографии и воспоминаний Ольги Григорьевны Шатуновской (1901–1990). Член РСДРП с 1916 года, она в 1918–1920 годах была на подпольной работе в Закавказье. Позднее, в период правления Хрущева, находилась в «окружении» Микояна, с которым была связана партийной работой. В 1930-х годах она — заместитель заведующего и заведующая орготделом МГК ВКП(б), секретарь парткома аппарата МГК ВКП(б), являлась членом ЦКК ВКП(б). В 1937 году Шатуновская была арестована. В мае 1938 года ее осудили по обвинению в «контрреволюционной троцкистской организации» на 8 лет ИТЛ. Реабилитирована 24 мая 1954 года Комиссией по пересмотру дел осужденных и высланных на поселение, восстановлена в КПСС. В 1956–1962 годах член КПК при ЦК КПСС, где занималась вопросами, связанными с реабилитацией репрессированных. В 1960 году была назначена Хрущевым в комиссию Н. М. Шверника — расследовать убийство Кирова. Назначение произошло в год смерти вдовы Орджоникидзе, что позволило, на наш взгляд, использовать это обстоятельство для фальсификации ею ряда событий. С 1962 года персональный пенсионер.

Шатуновская известна своими мемуарами, история которых имеет ряд особенностей. Отрывочные воспоминания (уже в преклонном возрасте) были записаны детьми и внуками. «10 февраля 1990 г. Шатуновская направила в „Известия“ письмо, где коротко и четко изложила основные неопровержимые результаты расследования и указала на главные подлоги, совершенные сталинистами. Это было последним делом ее жизни. Вскоре она умерла. Однако часть рассказов Шатуновской записывались ее дочерью Джаной Юрьевной и внуками. Эти рассказы совпадают с тем, что я сам от нее слышал и с ее письмом в „Известия“», — впоследствии писал участник диссидентского движения Г. С. Померанц[1208]. Изначально путанные и противоречивые, изданные за рубежом мемуары Шатуновской[1209] стали в отредактированном варианте еще менее достоверными. Позднее их использовал и прокомментировал Померанц, который ранее публиковался в «Посеве»[1210]. Отметим, что Померанц философ, исторических навыков работы с источниками у него не было, но очевидным был политический посыл, схожий с тем, которым руководствовалась Шатуновская. Померанц делал акцент на тех же очень спорных моментах в воспоминаниях Шатуновской: «Она нашла свидетелей, знавших о совещании на квартире Орджоникидзе, когда несколько членов ЦК, совесть которых вопила против голодомора крестьян, предлагали Кирову заменить Сталина (а Киров отказался, боясь, что не управится с Гитлером). Она разыскала члена Счетной комиссии XVII съезда, забытого расстрельщиками и оставшегося в живых, и узнала тайну о 292 бюллетенях, в которых вычеркнуто было имя Сталина. Она выяснила, как в Ленинград был направлен чекист Запорожец с заданием убить Кирова, как Леонида Николаева убедили взять на себя эту роль, как его трижды задерживала личная охрана Кирова — и как трижды убийце возвращали портфель и оружие. Ей удалось восстановить картину первого допроса Николаева, кричавшего, что он выполнял волю партии»[1211]. Согласно Померанцу, но без всяких ссылок на подтверждающие данные сведения источники, выявленные Шатуновской документы были впоследствии уничтожены в архиве: «Сразу же после выхода Ольги Григорьевны на пенсию (из-за ссоры с Сердюком, фактически возглавлявшим Комиссию Партконтроля КПК) в 1962 г., дело в 64 томах стали потихоньку потрошить, а после октября 1964 г. его выпотрошили до основания. Улики и справки исчезли или подменялись другими. И правда осталась только в памяти пенсионерки, связанной подпиской о неразглашении, но твердо помнившей все основные факты»[1212]. Указанная цифра в 64 тома присутствует и в работе А. В. Антонова-Овсеенко: «64 тома документов, показаний жертв и свидетелей сталинского произвола собрала Комиссия ЦК»[1213]. Данный экскурс в биографию Шатуновской необходим, так как многие версии о самоубийстве или убийстве Орджоникидзе, так или иначе, сводятся к ее публикациям и мемуарам.

Шатуновская в своих мемуарах «Об ушедшем веке» приводит следующую версию смерти Орджоникидзе якобы «со слов его жены Зинаиды Гавриловны»: «Как-то он с утра не встал. Орджоникидзе иногда поднимался, в нижнем белье, в кальсонах подходил к столу, что-то писал и опять ложился. Я просила его встать поесть, но он не вставал. Вечером приехал его племянник Георгий Гвахария, начальник макеевской стройки. Он предложил мне накрывать стол и, сделав это, сказать Серго об его приходе, убеждая меня, что согласно грузинским обычаям приема гостей он обязательно к нему выйдет. Я так и сделала; накрыла стол и пошла звать Григория Константиновича. А чтобы пройти в спальню, надо пройти прежде гостиную, и я подошла к выключателю зажечь свет, зажгла и не успела сделать пару шагов, как раздался выстрел. Видимо, он увидел сквозь щель в двери, что зажегся свет, понял, что сейчас будут звать… Он выстрелил себе в сердце. Я вбежала, и в эту минуту его рука с револьвером опустилась на пол. На комоде лежало его письмо, он написал все, что он думал, что он не может больше жить, не знает, что делать, — это можно только думать, потому что никто этого письма не видел…»[1214] При этом Шатуновская ссылалась и на более поздние встречи с вдовой Орджоникидзе, в том числе на подобный «ее рассказ» в присутствии Л. С. Шаумяна[1215].

Впоследствии на основании «воспоминаний различного периода» Шатуновской в подобном духе о самоубийстве и убийстве Орджоникидзе писал А. В. Антонов-Овсеенко. Первоначально в американском издании своей книги о Сталине он был относительно краток. «Малодушный сталинский нарком покончил с собой 18 февраля, за пять дней до открытия пленума, ослабив и без того робкий „фронт“ недовольных бойней»[1216]. Позднее, уже в перестройку, это издание резко увеличилось в объеме, в том числе за счет текста, посвященного Орджоникидзе и взятого из материалов Шатуновской. Очевидно, что именно в этот период окончательно сложилось преобладающее мнение в отечественной и зарубежной историографии о «самоубийстве Орджоникидзе».

Не меньший «вклад» в версию о самоубийстве Орджоникидзе внес и Р. А. Медведев. При этом его источник — также преимущественно воспоминания Шатуновской, правда, уже в отредактированном варианте. Схожесть их текстов легко заметить, у Роя Медведева изъяты явно ошибочные моменты[1217].

Отметим, что порой ситуация доходила до абсурда. Так, в третьем издании известной работы под ред. М. Н. Гернета, в отличие от прежних изданий, указывалось: «Когда в период культа личности Сталина Г. К. Орджоникидзе понял, что он не сможет дальше нормально работать, потому что начал постоянно сталкиваться со Сталиным, когда он узнал о беззакониях, которые стал допускать Сталин, он покончил жизнь самоубийством»[1218]. И это при том что сам Гернет умер 16 января 1953 года, еще до смерти Сталина, но соавторы вставили политически верный текст при переиздании.

Были ли в дальнейшем найдены подтверждения в пользу версий самоубийства или убийства Орджоникидзе? Нет, только фантазии и новые порции воспоминаний спустя многие десятилетия.

Упомянем в этом отношении и насквозь политизированную перестроечную сталинскую биографию Д. А. Волкогонова, где это событие характеризовалось следующим образом: «покончил с собой Орджоникидзе», «18 февраля, за неделю до открытия Пленума, Серго застрелился», «Свой шанс совести Орджоникидзе использовал, хотя и не лучшим способом, но в той обстановке, пожалуй, единственно достойным»[1219]. Оказали свое влияние на подобное освещение и работы В. З. Роговина, который продолжил традиции Л. Д. Троцкого, указывая на Сталина как виновника по большей части естественных смертей членов большевистского руководства: от Фрунзе до Орджоникидзе.

В определенной степени данная версия закрепилась также благодаря авторитету известного российского историка О. В. Хлевнюка, в работах которого отрицается естественный характер смерти Орджоникидзе. Впервые он подробно изложил обстоятельства смерти Орджоникидзе и свою версию о самоубийстве в работе 1992 года[1220]. Характерен авторский вывод: «Разные мнения высказываются и о самой гибели Орджоникидзе: одни придерживаются версии самоубийства, другие доказывают, что Сталин подослал убийц… Но в любом случае — и это главное, с точки зрения темы настоящей работы, — мы можем с уверенностью зафиксировать факт: Орджоникидзе погиб не случайно. Пытаясь противостоять растущему террору, он стал одной из первых жертв 1937 г.»[1221]. Потом, практически без изменений, этот текст вошел в книгу 1993 года[1222].

В более поздних работах Хлевнюк также придерживается этого мнения. В документальном сборнике, посвященном переписке Сталина и Кагановича (2001, авторский коллектив во главе с О. В. Хлевнюком), упомянуто: «Из-за конфликта со Сталиным покончил самоубийством (или был убит) Г. К. Орджоникидзе»[1223]. Правда, далее в этом сборнике документов авторы-составители все же более склонны к версии о самоубийстве: «18 февраля 1937 г. эти конфликты привели к самоубийству Орджоникидзе)»[1224]. В работе 2015 года о Сталине Хлевнюк пишет: «В феврале 1937 года Орджоникидзе покончил жизнь самоубийством, что стало широко известно только после смерти Сталина». И далее: «Между Сталиным и Орджоникидзе возник конфликт, завершившийся самоубийством Орджоникидзе»[1225]. В другой книге этого же года он дает похожую информацию: «Один лишь нарком тяжелой промышленности Г. К. Орджоникидзе продолжал защищать своих сотрудников от арестов. Между ним и Сталиным возник конфликт, завершившийся самоубийством Орджоникидзе»[1226]. Соглашусь, что Григорий Константинович действительно защищал своих сотрудников, но его жизнь, однако, закончилась в результате не самоубийства, а сердечного приступа.

Таким образом, этот историк на протяжении многих лет четко указывает на факт самоубийства Орджоникидзе и ответственность за это возлагает на Сталина. Парадоксально, но это напоминает ситуацию, когда Сталин заявлял о моральной ответственности Каменева и Зиновьева за убийство Кирова 1 декабря 1934 года. В данном случае подобным образом ответственность приписывается Сталину.

Впрочем, указание на самоубийство Орджоникидзе присутствует в работах и многих других известных российских исследователей-историков. Чаще это констатация «факта», не требующего доказательств. В документальном сборнике 1999 года об июльском пленуме 1953 года (составители В. Наумов, Ю. Сигачев) в именном указателе об Орджоникидзе без ссылок на какие-либо документы отмечается, что он покончил жизнь самоубийством[1227]. Упомянуто «самоубийство Орджоникидзе» и в исследовании С. С. Хромова «По страницам личного архива Сталина»[1228]. Похоже высказывался в книге 2004 года А. В. Шубин: «Орджоникидзе не был настолько сильным лидером, чтобы бросить прямой вызов Сталину на пленуме. Но и поддерживать террор против товарищей не желал. 19 февраля, накануне пленума, он погиб от пулевого ранения. Версия об убийстве Орджоникидзе пока не получила достаточных доказательств, однако его гибель произошла внезапно, причем неожиданно для него самого. Весьма вероятна высказанная Р. Конквестом версия самоубийства под давлением Сталина, например под угрозой ареста»[1229].

Есть упоминание о самоубийстве Орджоникидзе в более поздней работе К. А. Абрамяна, посвященной деятельности Н. С. Хрущева в 1937 году: «Г. К. Орджоникидзе через несколько месяцев последовал примеру Фурера»[1230].

Указание на самоубийство Орджоникидзе практически обязательно и в современной зарубежной исторической литературе. В работе Магали Делалой, посвященной в значительной степени семейной истории партийного руководства СССР, это упоминается многократно, как рефрен навязчивой идеи: «Серго Орджоникидзе покончил с собой 17 февраля, то есть менее чем за неделю до начала пленума»[1231]; «Серго Орджоникидзе покончил с собой за несколько дней до открытия пленума»[1232]; «Еще одного друга и поддерживающего товарища он потерял, когда Орджоникидзе покончил с собой накануне публичного обвинения Бухарина»[1233]; «Орджоникидзе покончил с собой»[1234]; «Серго Орджоникидзе выбрал самоубийство, чтобы избежать постыдного ареста»[1235]; «Самоубийство Орджоникидзе»[1236]; «Серго Орджоникидзе, который на фоне чисток в его комиссариате покончил с собой 18 февраля 1937 г., за несколько дней до открытия пленума»[1237]; «О его болезненном состоянии было хорошо известно, поэтому самоубийство, совершенное в феврале 1937 г., было легко замаскировать под сердечный приступ. Самоубийство осталось тайной, не вышедшей за пределы кремлевского круга. Известно о нем стало значительно позже»[1238]; «Орджоникидзе покончил с собой в 1937, в том же году расстрелян Енукидзе»[1239]; «Орджоникидзе покончил с собой»[1240]; «Серго Орджоникидзе покончил с собой в ночь на 18 февраля 1937 г., через несколько дней после ареста своего друга Авеля. Это самоубийство было политическим жестом»[1241]; «Он не выдержал преследований своих ближайших друзей — ареста брата Пачулии [вновь Пачулия, а не Папулия. — И. Р.] и расстрела своего заместителя в Наркомате тяжелой промышленности Пятакова по итогам Второго Московского процесса (январь 1937) — старого большевика и отличного экономиста. Самоубийство Орджоникидзе, форма самоисключения из круга, стало сильным политическим актом против Сталина: это была еще и потеря друга. После его смерти в окружении Сталина не осталось человека, который проявлял хотя бы минимум независимости в отношениях с Хозяином, — его вспышки гнева были легендарными»[1242]. При этом исследовательница знакома с медицинскими документами Серго Орджоникидзе, которые свидетельствует о долговременных проблемах со здоровьем у Григория Константиновича[1243].

Подобный подход характерен и для других известных зарубежных исследователей. Например, в одной из последних работ Шейлы Фицпатрик, авторитетного австрало-американского автора, посвященной ближнему окружению Сталина, прямо указывается: «Отношения со Сталиным испортились в последние годы жизни Орджоникидзе, и его самоубийство в 1937 году произошло сразу после серьезного разногласия со Сталиным»[1244]. Про самоубийство Орджоникидзе вскользь упомянуто и на других страницах книги[1245].

Между тем фактическое обоснование подобных утверждений об обстоятельствах смерти Орджоникидзе в указанных работах отсутствует. Очевиден факт того, что подобная трактовка обстоятельств смерти Орджоникидзе основывается только на мемуарных свидетельствах заинтересованных лиц. На наш взгляд, все имеющие факты жизни Орджоникидзе, включая последний день, говорят в пользу естественной смерти Серго.

Смерть Г. К. Орджоникидзе и ее последствия для его семьи и окружения — отдельная тема научных исследований. Многие его родственники и соратники в дальнейшем были репрессированы. Вместе с тем целый ряд последующих событий, особенно в хрущевский период, подверглись либо откровенной фальсификации, либо искусственно привязывались к последствиям ухода из жизни Орджоникидзе. Масштаб репрессий ближайших родственников Орджоникидзе и его окружения преувеличивался.

Жена Орджоникидзе Зинаида Гавриловна, в девичестве Павлуцкая (1894–1960), в 1920-х годах работала в отделе народного образования по делам беспризорных детей в Тифлисе и затем в Москве. Часто она сопровождала своего мужа в разъездах, где инспектировала детские учреждения при заводах. В начале 1930-х годов она окончила Московский пединститут им. А. С. Бубнова и позднее работала заведующей образцовыми ведомственными детскими садами московских заводов.

В различных исследованиях часто говорится о репрессиях в отношении Зинаиды Гавриловны спустя некоторое время после смерти ее мужа. В различных интервью и статьях можно встретить упоминание о ее десятилетнем тюремном сроке, например в работе Л. Я. Лурье и Л. Малярова, посвященной биографии Берии: «В 1938 году жену Серго Орджоникидзе — Зинаиду Гавриловну Орджоникидзе — приговорили к 10 годам заключения»[1246]. Подобные «сведения» присутствуют и в работах исследователя истории правительственных санаториев и дач А. Е. Артамонова. Так, в работе 2017 года, без каких-либо ссылок на источник информации, он пишет: «В 1938 году жену Орджоникидзе — Зинаиду Гавриловну Павлуцкую — приговорили к 10 годам заключения»[1247]. Характерно, что эта фраза — дословный повтор текста книги Л. Лурье и Л. Малярова 2015 года и, очевидно, заимствована оттуда. В другой книге, уже 2019 года, он корректирует даты заключения: «…она в начале 1939 года была репрессирована по явно надуманной причине и после освобождения в 1947 году жила в Тбилиси, а через некоторое время (по личному разрешению И. В. Сталина) возвратилась на постоянное жительство в Кавалерский корпус Московского Кремля, где проживала с мужем и падчерицей до пребывания в ГУЛАГе»[1248]. Подобное авторское уточнение сроков ареста, вероятно, связано с тем, что Артамоновым «обнаружил» известное историкам декабрьское письмо 1928 года З. Г. Орджоникидзе Сталину, которое было написано ею явно не из мест заключения. Для Артамонова это последнее письмо, написанное вдовой Орджоникидзе на свободе[1249].

Подобные утверждения, без ссылок на источники, формируют определенный образ Сталина, который не пощадил жену своего близкого и давнего друга, хорошо ему знакомую ранее. Важным моментом является и то, что данное обстоятельство часто используется некоторыми авторами для подтверждения различных версий событий жизни Серго: о ссоре Орджоникидзе и Сталина, ссоре Орджоникидзе и Берии, о причине смерти Орджоникидзе и так далее. Однако многое заставляет сначала сомневаться, а затем и отвергнуть утверждение о десятилетнем или каком-либо вообще сроке заключения вдовы Орджоникидзе.

Во-первых, отметим, что имеются прямые указания внуков Зинаиды Орджоникидзе, что репрессий в ее отношении не было: ни ареста, ни тюремного заключения[1250]. Во-вторых, Зинаиды Гавриловны Орджоникидзе нет в электронных базах репрессированных лиц различных российских общественных организаций, в том числе и под ее девичьей фамилией (Павлуцкая), при том что целый ряд других представителей многочисленного рода Орджоникидзе там есть. В-третьих, и во время хрущевской оттепели З. Г. Орджоникидзе никогда не говорила о своем тюремном заключении.

Наконец, есть многочисленные газетные публикации 1930–1950-х годов, где упоминается деятельность З. Г. Орджоникидзе в указанный период. Также можно отметить ее журнальную публикацию 1938 года, посвященную якутской ссылке Орджоникидзе[1251]. В том же году выходит и первое многостраничное издание воспоминаний Зинаиды Орджоникидзе о муже. И это издание не было единственным до смерти Сталина. Воспоминания регулярно выходили в СССР и других странах соцлагеря в сталинский период: в 1938, 1939, 1940, 1941, 1945, 1948, 1949, 1950, 1953 годах. При этом они издавались на разных языках: например, в 1940 году в Киеве на немецком языке[1252]. Отметим, что их печатали и после смерти Сталина, правда, с серьезной редактурой.

18 февраля 1939 года в СССР широко отмечалось двухлетие со дня смерти Орджоникидзе, и Зинаида Гавриловна активно участвовала в этих мероприятиях. Интерес с этой точки зрения представляет известный и вполне доступный сборник статей и речей Г. К. Орджоникидзе, изданный ко второй годовщине со дня его смерти. Он вышел под редакцией А. И. Микояна, Л. З. Мехлиса, Л. П. Берии и З. Г. Орджоникидзе. Более того, в том же году З. Г. Орджоникидзе присутствовала на траурных мероприятиях, связанных со смертью Н. К. Крупской[1253]. Ее статьи с воспоминаниями о муже часто появлялись в различных периодических изданиях, например в газете «Вечерняя Москва» в 1939 году была опубликован очерк о походе минских студентов, посвященном памяти Серго Орджоникидзе. Предварительно они написали письмо Зинаиде Гавриловне, а она в своем ответе подробно рассказала, на какие участки Западного фронта выезжал Серго[1254]. Упомянем и публикацию ее воспоминаний в газете «Марийская правда» 18 февраля 1940 года. В отличие от предыдущих, она была посвящена событиям уже 1930-х годов[1255]. 13 февраля 1941 года «Комсомольская правда» опубликовала статью Зинаиды Гавриловны «За равенство в труде и быту»[1256]. Таким образом, вплоть до начала Великой Отечественной войны вдова Орджоникидзе продолжала активную деятельность по увековечиванию памяти о Серго.

З. Г. Орджоникидзе (Павлуцкая) во время работы в военном госпитале в период Великой Отечественной войны

1942–1944

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 100]

Юный боец Красной армии В. А. Печенкин, за которым З. Г. Орджоникидзе (Павлуцкая) ухаживала в госпитале

26 ноября 1943

[РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 32. Д. 123]

В советских газетах есть упоминания и о деятельности Зинаиды Гавриловны в период войны. Так, она была участницей митинга в защиту детей от фашистского варварства, который состоялся в Колонном зале Кремлевского дворца 19 апреля 1942 года, и подписала среди прочих известных советских женщин обращение «К женщинам всего мира!»[1257]. В майской статье 1944 года «Комсомольской правды» также упоминалась ее деятельность в период войны: «В палатах отделения, над которым шефствуют жены ученых Академии наук СССР, сегодня с раннего утра у постелей тяжелораненых неотступно дежурят Зинаида Гавриловна Орджоникидзе и Тамара Михайловна Грекова[1258]. Для каждого раненого у них находится сердечное, ласковое слово. — Ну, как здоровье, дорогой? — спрашивает Зинаида Гавриловна офицера Федорова, заботливо поправляя постель раненого. — Это якут — мой земляк, — добавляет она, обращаясь к присутствующим. Зинаида Гавриловна уже успела обойти всю палату, побеседовать с ранеными, узнать, что они ели, каково самочувствие. Зинаида Гавриловна приносит раненым подарки. По просьбе бойцов и офицеров Зинаида Гавриловна принесла в палату патефон с пластинками и передала его в пользование раненых. Весь свой досуг Зинаида Гавриловна посвящает заботам и уходу за ранеными. С первых дней Великой Отечественной войны она ведет эту благородную работу»[1259].

Отметим, что многие из раненых бойцов тепло вспоминали Зинаиду Гавриловну. В личном фонде Г. К. Орджоникидзе хранятся десятки фотографий рядовых красноармейцев и офицеров со словами благодарности З. Г. Орджоникидзе.

В послевоенный период также есть свидетельства ее активной общественной деятельности. В марте 1946 года, во время празднования 60-летия со дня рождения С. М. Кирова, она посетила его музей-квартиру в Ленинграде, где выступила в юбилейный день перед группами посетителей: рабочими и служащими завода «Электросила», ветеранами Кировского завода, курсантами и офицерами Ленинградского артиллерийского училища, воспитанниками ленинградского Нахимовского училища[1260].

В феврале 1947 года газета «Сталинской сокол» опубликовала ее статью о муже «Друг советской авиации»[1261]. Летом 1947 года она вместе с вдовой Емельяна Ярославского Клавдией Кирсановой посетила в качестве почетной гостьи мероприятия, посвященные 25-летию создания Якутской Автономной Советской Социалистической Республики (образована 27 апреля 1922 года). Позднее они вместе с участником вооруженного выступления ссыльных в Якутске в 1889 году[1262] Марком Брагинским прибыли на пароходе «Краснояров» в Покровск, место пребывания Серго в якутской ссылке. Обстоятельства летнего пребывания вдовы Орджоникидзе на якутской земле подробно изложены Т. Кротовой[1263].

Об отдыхе Зинаиды Гавриловны на Северном Кавказе в октябре 1950 года упоминает Константин Симонов. Вспоминая о своих встречах в Кисловодске с Г. К. Жуковым, когда он брал у него интервью о Халхин-Голе, он отметил, что одна из встреч прошла в санатории у Зинаиды Гавриловны[1264]. Исходя из всего изложенного, можно сделать вывод, что Зинаида Гавриловна не являлась жертвой сталинских репрессий, а ее «десятилетний срок заключения» — не более чем продукт мифотворчества хрущевского, а позднее перестроечного периодов.

В послесталинский период Зинаида Гавриловна оставалась хранительницей памяти о своем муже. Умерла она в октябре 1960 года. Похоронена на Новодевичьим кладбище в Москве.

Следует сразу отметить, что род Павлуцких сталинские репрессии практически не затронули. Мать Зинаиды Гавриловны — Агапия Константиновна Павлуцкая (1865–1944) по приглашению Серго переехала в Москву. Умерла она в 1944 году, похоронена на Новодевичьем кладбище[1265]. Про нее не так уж много известно. Упомянем лишь ходивший в 1930-е годы анекдот, зафиксированный еще до смерти Серго Орджоникидзе профессором-медиком Л. Н. Николаевым, о том, как Сталин, призвав Крупскую, сказал ей: «Ты, бабушка, не бузи, а то на место вдовы Ленина я назначу тещу Орджоникидзе…»[1266]

Ее старший брат Иннокентий Гаврилович Павлуцкий (1883–1959), в последние годы своей деятельности служащий, умер своей смертью в 1959 году, похоронен на Новодевичьем кладбище[1267].

Сестры Зинаиды Гавриловны также не пострадали, одна из них даже оставила воспоминания о Серго Орджоникидзе.

Единственным исключением был ее другой брат — Иван Гаврилович Павлуцкий (1891–1930), расстрелянный в 1930 году. Однако это произошло задолго до смерти Орджоникидзе и никак не было связано с ним. Иван имел достаточно насыщенную биографию. Он окончил два класса Якутского духовного училища. Позднее служил в царской армии, а после революции 1917 года занимался извозом в Якутске. Далее он некоторое время служил в колчаковской милиции, затем вновь вернулся к извозу и занимался им до 1921 года. Согласно более поздним данным тройки при Якутском отделе ОГПУ, в 1922–1923 годах он находился в рядах антисоветской банды, вел контрреволюционную работу, направленную на свержение советской власти. Некоторое время был священником (период требует уточнения), но на момент ареста 7 декабря 1929 года вновь занимался извозом в Якутске. Обвинялся в связях с участниками якутского антисоветского выступления П. Ксенофонтова. Проходил по делу «якутской контрреволюционной группировки» (Якутск, 1930). По статье 58–2, 58–10, 58–11 УК РСФСР был приговорен к расстрелу. Виновным себя не признал. 12 апреля 1930 года был расстрелян. Г. К. Орджоникидзе в период рассмотрения дела находился в командировке на Украине. Реабилитировали И. Г. Павлуцкого в январе 1992 года.

Дочь Григория Константиновича и Зинаиды Гавриловны, Этери Орджоникидзе, родившаяся в 1923 году, в год смерти отца училась в 7 классе московской школы им. П. Н. Лепешинского. В этой школе в дни похорон Орджоникидзе также прошли траурные мероприятия, о чем сообщалось в газетах[1268]. В 1939 году Этери окончила школу. В конце Великой Отечественной войны она вышла замуж за Александра Сергеевича Пирадова (1922–1996), сына работника прокуратуры С. К. Пирадова (1893–1975), участника Международного военного трибунала в составе следственной группы при Главном обвинителе от СССР, и медработника Тамары Константиновны Пирадовой (Джапаридзе) (1897–1973). В этом браке 14 марта 1946 года родился известный советский и российский дипломат Сергей Александрович Орджоникидзе.

Свидетельство о рождении Э. Г. Орджоникидзе 11 июня 1923 г.

[Из открытых источников]

Во втором браке Этери была замужем за Эдуардом Максимовичем Барклаем (1925–1984), сыном заместителя руководителя Московского уголовного розыска Максима Борисовича Барклая (1899–1965). Архитектор по профессии, Эдуард познакомился с Этери при оформлении памятника Серго Орджоникидзе в Кисловодске в 1949 году (автор памятника Г. В. Нерода). Там же Э. М. Барклай участвовал в оформлении музея Серго Орджоникидзе. 23 января 1952 года в этом браке родился Георгий Эдуардович Орджоникидзе, как и его старший брат, ставший известным отечественным дипломатом. Брак продлился недолго в силу разных характеров. Позднее Э. М. Барклай состоял в браке с известной советской эстрадной певицей Майей Кристалинской. Как и ее мать, Этери Орджоникидзе будет хранительницей памяти об отце, в 1977 году она издала для детей небольшую книгу рассказов о Г. К. Орджоникидзе[1269].

Сразу укажем на намеренную фальсификацию биографии Этери в ряде публикаций. Многие авторы отрицают, что она является родной дочерью Г. К. и З. Г. Орджоникидзе. Этери родилась 11 июня 1923 года, на что указывает свидетельство о ее рождении, выданное 25 июня 1939 года к моменту получения ею аттестата о школьном образовании. В свидетельстве указаны ее родители: Григорий Константинович (Серго) Орджоникидзе и Зинаида Гавриловна Орджоникидзе. Правда, сама фамилия Орджоникидзе в документе напечатана с ошибкой: «Оржоникидзе» (с пропуском первой буквы «д»), как при упоминании Этери, так и ее родителей[1270]. Более ранних документов о рождении нет.

Первые зафиксированные на данный момент упоминания об Этери содержатся в личной переписке ее отца в 1926 году. Так, она упоминается в письме от 22 июня 1926 года Г. К. Орджоникидзе к его близкому другу С. М. Кирову: «У нас дела ничего — как сажа бела, как выражается наша Этерка… Привет от Этерки. Гипс уже сняли, и дело уже удалось. Она такая у нас болтушка выросла»[1271]. Последняя фраза показывает возраст Этери: именно в три года у детей начинается период вопросов-почемучек. Текст также свидетельствует о любви родителей к дочери, которые следили за ее развитием. В целом дата первых упоминаний об Этери (1926 год), выявленных на данный момент, представляется неслучайной. Именно в том году семья Орджоникидзе переезжает из Тбилиси сначала в Ростов-на-Дону, а затем в Москву. Семья Серго становится известна московским жителям (Этери уже три года). Отметим, что в переписке 1926 года и последующих лет нет указания на удочерение Этери.

Клим Ворошилов в письме от 22 мая 1923 года упоминает сына Орджоникидзе: «Привет Зинаиде Гавриловне и сыну»[1272]. Иногда в интернете, без указания источника, указывается имя мальчика (Александр) и то, что он умер до «удочерения» Этери. О нем практически ничего не известно.

Однако есть одно свидетельство, которое, возможно, уточняет обстоятельства его рождения. В период Гражданской войны Серго Орджоникидзе был близок ингуш Ини Джончурович Пошев. У него в селении Галашки некоторое время скрывался Орджоникидзе и его жена. Согласно его свидетельству, Зинаида Гавриловна вскоре забеременела. «Накануне родов Ини благополучно провез Зинаиду через все посты белоказаков и доставил ее в назрановскую больницу, предварительно предупредив роженицу, чтобы она молчала и кивала головой, когда кивает он, и улыбалась вслед за ним, если на постах начнут задавать вопросы. Так и провез он ее через все посты, объясняя, что она ингушка и русского языка не знает. Уже позже Ини помог Серго перейти через горы в Грузию»[1273]. В воспоминании упомянуто рождение Этери Орджоникидзе, но она родилась позднее в 1923 году. Очевидно, что в данном случае речь может идти о рождении сына Орджоникидзе. Не зная пола родившегося ребенка и последующей его судьбы, автор данных сведений мог спутать его с Этери. В остальном это свидетельство выглядит достоверно: Зинаида Гавриловна действительно впоследствии проживала в Тифлисе до воссоединения с Серго весной 1919 года. Однако отметим, что в воспоминаниях З. Г. Орджоникидзе никаких упоминаний о рождении сына нет, и, возможно, это ошибочные данные, но вероятно и иное: вспоминать смерть сына ей было тягостно.

Возвратимся к Этери. Указания на то, что она является приемной дочерью Серго, опять-таки появляются только после смерти его супруги. И здесь вновь в основе мифа — воспоминания О. Г. Шатуновской. Именно она станет одним из «первоисточников» слухов об удочерении Этери, позднее ей будет вторить А. В. Антонов-Овсеенко. Также существует подобное утверждение А. И. Микояна. Однако никаких документальных свидетельств, подтверждающих мнение Микояна, нет. Опять, как и в случае с «самоубийством» Орджоникидзе, Микоян (или его сын, который правил его мемуары) упоминает об этом в своих более поздних воспоминаниях.

Случаи усыновления детей лидерами большевиков были распространенным явлением, особенно это касалось детей погибших (умерших) товарищей. Однако по отношению к Этери таких данных нет, что вызывает определенные вопросы к авторам, которые гораздо позднее подняли тему «удочерения Этери». Это подтверждается и материалами данного исследования.

Впоследствии перечисленные свидетельства без должного критичного отношения к ним стали основой новых публикаций. Так, без всяких на то оснований Н. А. Зеньковский в своей работе 2005 года о родственниках руководителях СССР пишет о семье Орджоникидзе: «Своих детей не было. Взяли на воспитание в семью мальчика, однако приемный сын заболел и умер, когда ему было четыре года. Удочерили девочку Этери»[1274]. Упоминает об удочерении Этери, без указания на источник информации, и французская исследовательница Магали Делалой в своей работе 2018 года: «В 1923 г. родились Майя Каганович и Этери Орджоникидзе. Последняя была приемной дочерью, и появилась в Кремле чуть позже»[1275]. Об этом кратко она упоминает и на следующих страницах своего исследования: «Зинаида Орджоникидзе также полностью удочерила Этери, родившуюся в 1923 г., а Лазарь и Мария Кагановичи усыновили Юрия»[1276]. Очевидно, что все эти факты об «удочерении» Этери того же уровня достоверности, как и факты «самоубийства» Серго.

Непосредственно семья Г. К. Орджоникидзе и его жены не подверглась репрессиям после его смерти. Если рассматривать близких родственников Серго по отцовской линии, то следует сказать о репрессиях в отношении его двоюродных и троюродных братьев, а также их жен, что однако определялось не их близостью к Орджоникидзе, а фактами биографий перечисленных лиц. Отметим, что братья Орджоникидзе в период Гражданской войны находились в Грузии и в большинстве своем принадлежали к меньшевистской партии, шестеро из братьев (сводных, двоюродных, троюродных) служили в армии меньшевистской Грузии. В дальнейшем они вполне успешно советизировались, но в 1920-х годах многие из них находились в рядах оппозиции, что затем имело трагические последствия.

Были арестованы его родной брат Папулия, сводные братья Иван и Константин, двоюродный брат Дмитрий Георгиевич Орджоникидзе (1897–1937, обвиненный в связях с Папулией и в выдаче ему бесплатно остродефицитных запчастей, а также двоюродный брат Иван Георгиевич Орджоникидзе, троюродный брат Савва Валерианович Орджоникидзе (1900–1938) и др. Арестам подверглись и большинство их жен. Многих из них позже расстреляли.

Обычно все эти события связывают с действиями Л. П. Берии, направленными против родственников Г. К. Орджоникидзе. Подобная версия существует с 1953 года и, на наш взгляд, нуждается в уточнении. Например, заметим, что арестованный в 1936 году Иван Орджоникидзе был освобожден по ходатайству Серго именно Берией. Впоследствии Иван будет вновь арестован, но связь с Берией здесь не прослеживается. Арест в 1941 году Константина Орджоникидзе (и дальнейший приговор — пять лет тюремного заключения) был произведен с ведома наркома госбезопасности В. Н. Меркулова. В 1946 году срок заключения был увеличен новым наркомом госбезопасности В. С. Абакумовым до 10 лет. После истечения этого срока в 1951 году Константин продолжал находиться в тюрьме, и 4 марта 1953 года Особое совещание при МГБ СССР вновь приговорило его к пяти годам заключения. В дальнейшем, уже после смерти Сталина, ставился вопрос об освобождении и реабилитации Константина Орджоникидзе, но он был решен уже после ареста Л. П. Берии. Таким образом, арест и заключение Константина Орджоникидзе, а также неоднократное продление ему срока были инициативой не Берии, а его соперников в борьбе за контроль над органами госбезопасности Меркулова и Абакумова.

Отметим еще один момент. Серго, а позднее Зинаида Гавриловна оказывали помощь семьям арестованных. В частности, в семье Орджоникидзе воспитывался сын Папулии — Гиви Павлович Орджоникидзе, в будущем генерал-майор советской армии. При этом дача Орджоникидзе (осталась закреплена за его семьей) соседствовала с дачей Берии. Берия часто посещал соседей. В отношении Гиви Павловича Лаврентий Павлович никаких действий не предпринимал. Поэтому версия о причастности Берии к истреблению рода Орджоникидзе как минимум нуждается в уточнении, в том числе требует изучения дел арестованных лиц.

Российский государственной архив социально-политической истории (РГАСПИ)

Ф. 2. Ленин (наст. фам. Ульянов) Владимир Ильич (1870–1924).

Ф. 17. Фонд ЦК РКП(б) — ВКП(б) — КПСС.

Ф. 62. Среднеазиатское бюро ЦК ВКП(б) (Средазбюро) (1922–1934).

Ф. 74. Ворошилов Климент Ефремович (1881–1969).

Ф. 80. Киров (наст. фам. Костриков) Сергей Миронович (1886–1934).

Ф. 83. Маленков Георгий Максимилианович (1901–1988).

Ф. 85. Орджоникидзе Григорий Константинович (1886–1937).

Ф. 124. Всесоюзное общество старых большевиков (ВОСБ) (1922–1935).

Ф. 558. Сталин (наст. фам. Джугашвили) Иосиф Виссарионович (1878–1953).

Ф. 583. Центральное бюро агитации и пропаганды среди тюркских народов при ЦК РКП(б) (1918–1921).

Абрамян К. А. 1937 год: Н. С. Хрущев и московская парторганизация. М.: РОССПЭН, 2018. 286 с.

Авторханов А. Происхождение партократии. Т. 1. 2-е изд. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1981. 728 с.

Аношкин М. Про город Кыштым. Челябинск: Южно-Урал. кн. изд-во, 1968. 99 с.

Антонов-Овсеенко А. В. Портрет тирана. М.: Грэгори-пэйдж, 1994. 478 с.

Антонов-Овсеенко А. В. Портрет тирана. Нью-Йорк: Хроника, 1980. 390 с.

Апальков Д. И. Внутрипартийная борьба в ВКП(б): от «коллективного руководства» к сталинской диктатуре. М.: АИРО-XXI, 2022. 192 с.

Апальков Д. И. К вопросу о роли Г. К. Орджоникидзе во внутрипартийной борьбе 1920-х гг. // Вестник Пермского университета. 2022. Серия: История. Вып. 3. С. 193–198.

Арманд Р. П. Наша бабушка Инесса Арманд. Драма революционерки. М.: Вече, 2018. 270 с.

Артамонов А. Е. Госдачи Кавказских Минеральных Вод. М.: Центрполиграф, 2017. 477 с.

Артамонов А. Е. Госдачи Крыма. История создания правительственных резиденций и домов отдыха в Крыму: правда и вымысел. М.: Центрполиграф, 2016. 445 с.

Артамонов А. Е. Госдачи Черноморского побережья Кавказа. Недавно рассекреченные документы и бумаги из личного архива И. В. Сталина об истории возникновения и функционирования данных правительственных резиденций. М.: Центрполиграф, 2018. 606 с.

Бардадым В. Жизнь генерала Шкуро. Краснодар: Сов. Кубань, 1988. 94 с.

Барсукова А. К. Грани жизни // Первопроходцы: в 2 кн. Кн. 1. Владимир: Индекс, 1999. 383 с.

Белковец Л. П., Белковец С. В. Пять лет «красной дипломатии»: Советская Россия на международной конференции в Генуе // Международные отношения. 2017. № 2. С. 60–88.

Биюшкина Н. И. Проекты образования СССР: спорные проблемы дефинирования и экспертные оценки // Юридическая техника. 2022. № 16. С. 83–87.

Близниченко С. С. Красные военморы в Персии: попытка экспорта революции // Военно-исторический журнал. 2021. № 1. С. 46–54.

Бобров В. Л. Смерть Орджоникидзе: вопросы историографии // Русский сборник: исследования по истории России. Т. XXV. М., 2018. С. 378–428.

Бодрова Е. В., Калинов В. В. Нефтяная отрасль СССР в конце 1920-х — 1930-е годы: противоречивые результаты развития // Научный диалог. 2020. № 7. С. 314–327.

Большая советская энциклопедия. 1-е изд. М.: Советская энциклопедия, 1939. Т. 43. 416 с.

Большая советская энциклопедия. 2-е изд. М.: Большая советская энциклопедия, 1955. Т. 31. 648 с.

Борисенко И. Советские республики на Северном Кавказе в 1918 году. Т. 2. Ростов н/Д.: Северный Кавказ, 1930. 269 с.

Булат П. Л., Свердлин С. Л. Борьба за технико-экономическую независимость СССР. Л.: Леноблиздат, 1935. 134 с.

Бугаев А. М. Сталинские проекты самоопределения народов Северного Кавказа (к вопросу об исторической судьбе Горской АССР) // История: факты и символы. 2017. № 1. С. 96–109.

Бугров К. Д. Дискурс о новом городе и советская градостроительная практика 1930-х гг.: случай Верхней Салды // История: факты, символы. 2020. № 4 (25). С. 8–20.

Быкова Н. Н. История Александровского централа (1900 — февраль 1917 гг.): дис. … канд. ист. наук. Иркутск, 1998. 280 с.

Васильев В., Виола Л. Коллективизация и крестьянское сопротивление на Украине. Винница: Логос, 1997. 536 с.

Ватлин А. Ю., Малашенко Л. Н. История ВКП(б) в портретах и карикатурах ее вождей. М.: РОССПЭН, 2007. 143 с.

Верхотуров Д. Н. Сталин. Экономическая революция. М.: Олма-Пресс, 2006. 345 с.

Войтиков С. С. За фасадом сталинской конституции. Советский парламент от Калинина до Громыко. М.: Вече, 2021. 464 с.

Войтиков С. С. Профсоюзная дискуссия и внутрипартийная борьба в РКП(б) в 1919–1921 гг. // Российская история. 2016. № 1. С. 44–66.

Волкогонов Д. А. Триумф и трагедия: политический портрет И. В. Сталина: в 2 кн. Кн. 1. Ч. 2. М.: Изд-во Агентства печати «Новости», 1989. 331 с.

Володин С. Ф., Володина Т. А. Советская историография о стахановском движении // Тульский научный вестник. Серия: История, языко- знание. 2021. № 1. С. 45–61.

Воробьев А. Каганович в Учредительном собрании // Родина. 2010. № 1. С. 93.

Гандаур-Эги М. Х. Дом-музей Г. К. Орджоникидзе в с. Мужичи: история создания // Вестник Ингушского научно-исследовательского института гуманитарных наук им. Ч. Э. Ахриева. 2017. № 1. С. 154–164.

Ганин А. В. Советская военная разведка в Грузии в 1920–1921 годах. Миссия Павла Сытина // Государственное управление. Электронный вестник 2014. Апрель. Вып. № 43. С. 206–250.

Генкина Э. Б. Борьба за Царицын в 1918 году. М.: Политиздат, 1940. 220 с.

Генкина Э. Б. Государственная деятельность В. И. Ленина. 1921–1923. М.: Наука, 1969. 520 с.

Гернет М. Н. История царской тюрьмы: в 5 т. 3-е изд. Т. 5: Шлиссельбургская каторжная тюрьма и Орловский каторжный централ. 1907–1917. М.: Политическая литература, 1963. 340 с.

Гинзбург М. Я. Архитектура санатория НКПТ в Кисловодске. М.: Изд-во Акад. архитектуры СССР, 1940. 86 с.

Гинзбург С. З. О гибели Серго Орджоникидзе // Вопросы истории КПСС. 1991. № 3. С. 88–98.

Головко Г. В. Зиновий Яковлевич Табаков. Штрихи к портрету // Горное сердце Евразии. Челябинск, 2022. С. 138–145.

Голот Д. С. Организационно-правовые основы возникновения и деятельности рабоче-крестьянской инспекции в советском государстве в 1918–1923 гг.: дис. … канд. юрид. наук. Краснодар, 2005. 194 с.

Гугов Р. Х. Совместная борьба народов Терека за Советскую власть. Нальчик: Эльбрус, 1975. 495 с.

Даудов А. Х. Горская АССР (1921–1924 гг.): очерки социально-экономической истории. СПб.: Изд-во СПбГУ, 1997. 231 с.

Даудов А. Х. Государственное устройство Горской АССР // Вестник СПбГУ. Сер. 2. 2012. Вып. 1. С. 31–41.

Даудов А. Х., Месхидзе Д. И. Национальная государственность горских народов Северного Кавказа (1917–1924 гг.). СПб.: Изд-во СПбГУ, 2009. 222 с.

Делалой М. Усы и юбки: гендерные отношения внутри кремлевского круга в сталинскую эпоху (1928–1953) / пер. с фр. П. С. Бавина. М.: РОССПЭН, 2018. 374 с.

Дубинский-Мухадзе И. Орджоникидзе. М.: Мол. гвардия, 1963. 383 с.

Дэвис Р. У., Хлевнюк О. В. Вторая пятилетка: механизм смены экономической политики // Отечественная история. 1994. № 3. С. 92–108.

Елфимов Ю. Н. Маршал индустрии: биографический очерк о А. П. Завенягине. Челябинск: Юж. — Урал. кн. изд-во, 1991. 174 с.

Емельянов Ю. Заметки о Бухарине: Революция. История. Личность. М.: Мол. гвардия, 1989. 318 с.

Еронин Н. М. Проблема нефтедобычи Грозненского района во второй пятилетке (1933–1937 гг.) // Нефтяное хозяйство. 2005. № 9. С. 46–51.

Жирнов Е. Немецко-кремлевская диета // Коммерсантъ Власть. 2007. 23 апреля.

Жуков Ю. Н. Оборотная сторона НЭПа. Экономика и политическая борьба в СССР. 1923–1925 годы. М.: Аква-Терм, 2014. 445 с.

Зенькович Н. Самые секретные родственники. М.: Олма-Пресс, 2005. 510 с.

Иванов В. М. Борьба партии против антиленинских течений и групп в период строительства социализма (1921–1929 гг.). Л.: Изд-во ЛГУ, 1973. 132 с.

Иванова Г. М. История ГУЛАГа, 1918–1958: социально-экономический и политико-правовой аспекты. М.: Наука, 2006. 437 с.

Иголкин А. А., Соколов А. К. Нефтяной штурм и его последствия // Экономическая история: ежегодник. М., 2006. С. 385–438.

Измозик В. С. Николай Павлович Комаров // Петербургский исторический журнал. 2020. № 4 (28). С. 36–58.

Исаева С. В. Исторический портрет Алексея Стаханова // Война и мир в отечественной и мировой истории: материалы международной научной конференции: в 2 т. Т. 2. СПб., 2020. С. 371–374.

История Коммунистической партии Советского Союза. Т. 4. Кн. 1: 1921–1929. М.: Политиздат, 1964. 663 с.

Ищенко О. А. Роль С. М. Кирова в развитии промышленности и укреплении обороноспособности СССР. 1926–1934 гг. (на примере Северо-Западного района): дис… канд. ист. наук. М., 2001. 183 с.

Квашонкин А. В. Технология «красных революций» в Закавказье в начале XX века // Политика и общество. 2016. № 5. С. 432–456.

Новодевичий мемориал. Некрополь Новодевичьего кладбища / авт. и сост. С. Е. Кипнис. М.: Пропилеи, 1995. 430 с.

Кирилина А. Неизвестный Киров: мифы и реальность. СПб.; М.: Олма-Пресс, 2001. 542 с.

Кириллов В. С., Свердлов А. Я. Григорий Константинович Орджоникидзе (Серго): биография. М.: Госполитиздат, 1962. 323 с.

Киров С. М. и Орджоникидзе Г. К. на Северном Кавказе: сборник статей / сост. А. Г. Кучиев; предисл. Ю. Кониева. Орджоникидзе: Ир, 1986. 197 с.

Корниенко Е. А. Революционная деятельность Г. К. Орджоникидзе (1903–1912 гг.): дис. … канд. ист. наук. М.: [б. и.], 1952. 256 с.

Корчин М. Н. Серго Орджоникидзе в Азово-Черноморье. Ростов н/Д.: Ростиздат, 1937. 198 с.

Корчин М., Раенко Я., Семернин П. Серго Орджоникидзе на Дону. Ростов н/Д.: Ростовское обл. кн. изд-во, 1940. 85 с.

Красильников С. А. Инсценирующая диктатура. 90 лет Шахтинскому процессу 1928 г. // ЭКО. 2018. № 6. С. 153–174.

Краснознаменный Черноморский флот. 2-е изд., испр. и доп. Минск: Воениздат, 1979. 311 с.

Кротова Т. Зинаида Павлуцкая — якутянка, давшая пощечину Берии. — URL: https://tvtn.ru/culture/zinaida-pavluczkaya- yakutyanka-davshaya-poshhechinu-berii/

Крушельницкий А. Диктатура по телеграфу // Родина. 1989. № 11. С. 30–39.

Кудрявцев Ф. А. Александровский централ: из истории сибирской ссылки. Иркутск: Вост. — Сиб. краев. изд-во,1936. 97 с.

Кузнецова С. «Разнузданные представители грузинских хозорганизаций» // Коммерсант Власть. 2009. 20 апреля.

Кун М. Бухарин и его друзья и враги. М.: Республика, 1992. 478 с.

Кутузов В. А. Питерский рабочий-революционер — Николай Павлович Комаров // Вестник СПбГУ. Сер. 2. Вып. 2. СПб., 2007. С. 92–102.

Кушнир А. Г. Первая Конституция СССР (к 60-летию принятия). М.: Знание, 1984. 64 с.

Лазарев С. Е. Взлет и падение командарма И. П. Уборевича // Известия Самарского научного центра Российской академии наук. Т. 13. № 3 (2). 2011. С. 410–415.

Лайпанов К. Т. Октябрь в Карачаево-Черкессии. Борьба большевиков за власть Советов. (1917–1920). Черкесск: Ставроп. кн. изд-во, Карачаево-Черкес. отд., 1971. 192 с.

Лейберов И. П. Цебельдинская находка: истории революционных связей между Петербургом и Кавказом. 2-е изд., доп. М.: Политиздат,1980. 320 с.

Летопись Пятигорска / [авт. — сост. Польской Л. Н.]. Пятигорск: Б. м., 1993. 122 с.

Лобанов В. Б. История антибольшевистского движения на Северном Кавказе 1917–1920 гг.: на материалах Терека и Дагестана. СПб.: Полторак, 2013. 424 с.

Лобанов В. Б. Терская советская республика, март 1918 — февраль 1919 // Культура и история народов Кавказа: вчера, сегодня, завтра. Магас, 2021. С. 270–276.

Лурье Л., Маляров Л. Лаврентий Берия. Кровавый прагматик. СПб.: БХВ-Петербург, 2015. 623 с.

Лысенков Н. А. «Моя болезнь, болезнь потерять доверие партии, почти неизлечима». Предсмертное письмо В. Я. Фурера в ЦК и МК ВКП(б) 1936 г. // Исторический архив. 2015. С. 106–116.

Магомедов А. Дж. Русский и дагестанский художник // Вестник Института языка, литературы и искусства им. Г. Цадасы ДФИЦ РАН. 2022. № 29. С. 66–74.

Макаров Е. М. Отец заводов: очерки из истории Уралмашзавода. М.: Сов. Россия, 1960. 151 с.

Мансуров И. И. Физическая культура и спорт в Карачаево-Черкессии. Ставрополь: Ставропольское кн. изд-во, 1987. 109 с.

Маргулёв И. «Хотелось бы всех поименно назвать» в истории советского авиастроения. Б. м., 2002. 139 с.

Марьина В. В. Дневник Г. Димитрова // Вопросы истории. 2000. № 7. С. 32–55.

Матвейчук А. А., Евдошенко Ю. В. Истоки газовой отрасли России. 1911–1945: исторические очерки. М.: Граница; Российское газовое общество, 2011. 591 с.

Мельчин А. Григорий Константинович Орджоникидзе: краткий биографический очерк. М.: Мол. гвардия, 1939 г. 94 с.

Меркачева Е. Последняя дочка Кремля // Московский комсомолец. 2009. 19 октября.

Мозохин О. Б. Право на репрессии: внесудебные полномочия органов государственной безопасности, 1918–1953. М.: Кучково поле, 2006. 479 с.

Морозов Л. Ф., Портнов В. П. Органы ЦКК — НК РКИ в борьбе за совершенствование советского государственного аппарата (1923–1934 гг.). М.: Юрид. литература, 1964. 220 с.

Муханов В. М. Советизация Армении в 1920 году и Серго Орджоникидзе // Международная аналитика. 2017. № 1. С. 89–98.

Никонов В. Молотов. Наше дело правое. Кн. 1. М.: Мол. гвардия, 2016. 469 с.

Павлюченков С. А. «Орден меченосцев». Партия власти после революции 1917–1929 гг. М.: Собрание, 2008. 463 с.

Павлюченков С. А. Военный коммунизм в России: власть и массы. М.: История, 1997. 270 с.

Парамонов И. Учиться управлять: мысли и опыт старого хозяйственника. 4-е изд. М.: Экономика, 1983. 168 с.

Папков С. А. Чистка управленческих кадров угольной промышленности Кузбасса в 1937 г. // Вестник Кемеровского государственного университета. 2017. № 1. С. 59–63.

Петрушак В. Л. Образование СССР как политический проект партийно-государственной элиты советских республик // Проблемы модернизации современного российского государства: сборник материалов VIII Всероссийской научно-практической конференции / отв. ред. Г. А. Иванцова. Уфа, 2019. С. 104–108.

Померанц Г. С. Следствие ведет каторжанка. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2004. 256 с.

Прудникова Е. Берия. Последний рыцарь Сталина. СПб.; М.: Нева, 2005. 625 с.

Разгон И. Э. Орджоникидзе и Киров и борьба за власть Советов на Северном Кавказе. 1917–1920. М.: Госполитиздат, 1941. 330 с.

Разгон И. Товарищ Орджоникидзе — руководитель борьбы за власть Советов на Северном Кавказе // Борьба классов. 1936. № 11. С. 2–15.

Ратьковский И. С., Самоходкин В. Н., Синин Е. Ю., Малюченко Д. А. Сталин, Троцкий, Дзержинский… советские вожди и их здоровье. СПб.: Наше завтра, 2022. 496 с.

Ратьковский И. С. А. А. Сольц и Ф. Э. Дзержинский: история взаимоотношений // Евреи Европы и Ближнего Востока: история, социология, культура: материалы Международной научной конференции. Серия: История и этнография. 2014. СПб., 2015. С. 273–279.

Ратьковский И. С. Арон Александрович Сольц — судьба революционера и советского государственного деятеля (1873–1945) // Научный диалог. 2020. № 7. С. 405–416.

Ратьковский И. С. Дзержинский: от «Астронома» до «Железного Феликса». М.: Алгоритм, 2017. 462 с.

Ратьковский И. С. Здоровье «Железного Феликса» // Политематический сетевой электронный научный журнал Кубанского государственного аграрного университета. 2014. № 98. С. 884–904.

Ратьковский И. С. Сталин: 5 лет гражданской войны и государственного строительства. 1917–1922 г. СПб.: Питер, 2023. 352 с.

Роговин В. 1937. М., 1996. 459 с.

Рохацевич Е. Б. К 90-летию ММК: записки Якова Гугеля о Магнитострое // Архивы Урала. 2022. № 26. С. 350–359.

Рубинчик О. Е. Аркадий Андреевич Мухин и «Праздник Конституции» // Сюжетология и сюжетография. 2018. № 1. С. 168–189.

Самоходкин В. Н. Политическая и государственная деятельность Г. Е. Зиновьева в ходе Великой Российской революции: 1917 — март 1918 г.: дис… канд. ист. наук. СПб., 2017. 264 с.

Сахаров В. А. Г. К. Орджоникидзе во главе борьбы за технический прогресс (1930–1935 гг.) // Вопросы истории. 1986. № 9. С. 81–91.

Сейранян Ф. Г. Партийная публицистика Г. К. Орджоникидзе. Тбилиси: Сабчота Сакартвело, 1980. 159 с.

Серго (Григорий Константинович) Орджоникидзе: сборник, посвященный пятидесятилетию тов. Серго Орджоникидзе / под ред. Л. Берии, М. Д. Багирова и др. Тбилиси: Заря Востока, 1936. 203 с.

Серго Орджоникидзе: биографический очерк / сост. М. Д. Орахелашвили. М.: Партиздат ЦК ВКП(б), 1936. 144 с.

Селицкий В. Начало стахановского движения в Ленинграде (сентябрь — ноябрь 1935 г.) // Вопросы истории. 1951. № 11. С. 28–56.

Смирнова В. В. Товарищ Серго. Л., Гос. учеб. — пед. изд-во, 1941. 120 с.

Соколов А. К. От военпрома к ВПК: советская военная промышленность. 1917 — июнь 1941 г. М.: Новый хронограф, 2012. 523 с.

Солдатенко В. Христиан Раковский в революционных событиях в Украине (1919–1923 гг.): поиск современных научных акцентов // Россия XXI. 2019. № 3. С. 84–97.

Солдатенко В. Ф. Георгий Пятаков: оппонент Ленина, соперник Сталина. М.: РОССПЭН, 2017. 422 с.

Суровцева Е. В. Мариэтта Шагинян: переписка с вождями // Филология и лингвистика. 2016. № 2. С. 1–4.

Титов Ю. П. Создание ВЧК, ее правовое положение и деятельность. М.: ВЮЗИ, 1981. 61 с.

Товарищ Серго // Советская молодежь. 1960. 23 октября.

Томсинов В. А. Андрей Януарьевич Вышинский (1883–1954): государственный деятель и правовед. Ч. 5: Процесс антисоветского троцкистского центра 23–30 января 1937 года. — URL: tomsinov_v.a-vyshinskij-chast_5.pdf; Ч. 7. — URL: tomsinov_v.a-vyshinskij-chast_7.pdf

Ульянова О. Родной Ленин (Владимир Ильич и его семья). М.: ИТРК, 2002. 222 с.

Уралов А. (Авторханов А.). Убийство чечено-ингушского народа: народоубийство в СССР. Мюнхен: Свободный Кавказ, 1952. 69 с.

Фандо Р. А. «Чудеса» доктора Н. И. Казакова: научные и политические споры вокруг лизатотерапии // Вопросы истории естествознания и техники. 2021. Т. 42. № 2. С. 258–295.

Фельдман М. А. Власть, ученые, хозяйственники, рабочие СССР в годы Первой пятилетки: проблема взаимоотношений. Екатеринбург: РАНХиГС, 2022. 314 с.

Фельдман М. А. Второй пленум Совета при наркоме тяжелой промышленности СССР: Ретроспектива (25–29 июня 1936 г.) // Вопросы теоретической экономики. 2022. № 4. С. 177–192.

Фельдман М. А. Второй пятилетний план: эволюция подходов к реализации в период 1933–1936 гг. // Вопросы теоретической экономики. 2021. № 3. С. 127–144.

Фицпартик Ш. О команде Сталина: годы опасной жизни в советской политике. М.: Издательство Института Гайдара, 2021. 522 с.

Фишер Л. Жизнь Ленина. Т. 2. М.: Книжная лавка — РТР, 1997. 496 с.

Хавин А. Ф. Капитаны советской индустрии. 1926–1940 годы // Вопросы истории. 1966. № 5. С. 3–14.

Хавин А. Ф. У руля индустрии. М.: Политиздат, 1968. 232 с.

Холловей Д. Атомоход Лаврентий Берия. М.: Эксмо; Алгоритм, 2011. 240 с.

Хлевнюк O. B. 1937-й: Сталин, НКВД и советское общество. М.: Республика, 1992. 268 с.

Хлевнюк О. В. И. В. Сталин: портрет на фоне эпохи: пособие для учителей общеобразовательных школ. М.: Просвещение, 2015. 64 с.

Хлевнюк О. В. Политбюро: механизмы политической власти в 1930-е годы. М.: РОССПЭН, 1996. 294 с.

Хлевнюк О. В. Сталин. Жизнь одного вождя: биография. М.: АСТ; Corpus, 2015. 461 с.

Хлевнюк О. В. Сталин и Орджоникидзе: конфликты в Политбюро в 30-е годы. М.: Россия молодая, 1993. 141 с.

Хлевнюк О. В. Хозяин: Сталин и утверждение сталинской диктатуры. М.: РОССПЭН, 2010. 478 с.

Хлевнюк О. В. Центр-региональные отношения в 1930-е годы: лоббирование и клиентелизм в сталинской системе управления // Вестник Московского университета. Серия 21: Управление (государство и общество). 2004. № 3. С. 1–17.

Хромов С. С. По страницам личного архива Сталина. М.: Изд-во МГУ, 2009. 367 с.

Худайкулов М. Из истории борьбы большевистской партии с анархистами. Ташкент: Узбекистан, 1984. 182 с.

Шпотов Б. М. Бизнесмены и бюрократы: американская техническая помощь в строительстве Нижегородского автозавода, 1929–1931 гг. // Экономическая история: ежегодник. М., 2003. С. 191–232.

Шпотов Б. М. Использование опыта США при организации и управлении строительством в СССР в 1920–1930-е гг. // Российский журнал менеджмента. 2005. № 1. С. 145–162.

Шпотов Б. М. Переплатил ли Советский Союз компании Форда? (К вопросу о цене индустриализации) // Экономическая история: ежегодник. М., 2004. С. 160–180.

Шубин А. Вожди и заговорщики. М.: Вече 2000, 2004. 396 с.

Эдельман О. Битый/небитый вождь. Сталин, книжка Маркса и бакинская тюрьма в сталиниане // Неприкосновенный запас. 2017. № 2. С. 171–186.

Эдельман О. Сталин, Коба и Сосо: молодой Сталин в исторических источниках. М.: ИД Высшей школы экономики, 2016. 121 с.

Экономическая история СССР: очерки / рук. авт. кол. Л. И. Абалкин. М.: ИНФРА-М, 2007. 495 с.