Научный консультант серии «Страницы советской и российской истории» А. К. Сорокин

Фигура Адмирала Флота Советского Союза Николая Герасимовича Кузнецова столь значительна, что, как ни замалчивали его заслуги с середины 50-х до середины 80-х годов ХХ века, о нем никогда не забывали ни в военно-морском флоте, ни в стране. Информация о нем, пусть не в виде отдельных книг, а лишь небольших статей, время от времени просачивалась на страницы советской печати.

Первая небольшая статья о Николае Герасимовиче появилась еще при его жизни, в 1971 году, в сборнике «Золотые Звезды северян» Северо-Западного книжного издательства (г. Архангельск). Однако первым прорывом в борьбе за возвращение ему доброго имени следует считать книжку известного писателя-мариниста В. А. Рудного «Готовность № 1: О Н. Г. Кузнецове», где рассказано о событиях весны — лета 1941 года. Примечательно, что книга вышла в 1982 году в главном партийном издательстве «Политиздат» (в серии «Герои Советского Союза»). При этом тираж был весьма немалым даже по меркам СССР — 200 тысяч экземпляров.

Учитывая, что «Политиздат» курировался непосредственно Отделом пропаганды и агитации ЦК КПСС и выход каждой книги утверждался в ЦК, на публикацию книги было, несомненно, дано разрешение свыше. Таким образом, можно предположить, что к 1982 году завеса молчания вокруг имени Кузнецова уже начала понемногу рассеиваться. Как известно, в декабре 1982 года ушел из жизни один из самых влиятельных недоброжелателей Кузнецова — Л. И. Брежнев. Может быть, именно поэтому книгу и выпустили?

На самом деле все было гораздо сложнее. Дело в том, что книги готовятся к изданию не один месяц, к тому же их еще надо написать. Автор Владимир Александрович Рудный стоял в ряду маститых писателей и не стал бы работать просто так, «в стол». То есть книга о Кузнецове была явно заказной. Не думаю, что в ЦК были озадачены восстановлением имени одного лишь Кузнецова. Скорее всего, в самом начале 80-х годов (а то и в конце 70-х) исподволь началась кампания по реабилитации целого ряда незаслуженно забытых политических и военных деятелей. И Кузнецов попал в этот список.

Книга Рудного имела успех, и в 1985 году «Политиздат» выпустил второй тираж. А годом раньше «Готовность № 1» вышла в ереванском «Айастане».

Настоящий бум публикаций о Кузнецове начался в период перестройки. Именно тогда вышло немало статей, посвященных опальному адмиралу как в журналах, так и в газетах. Тогда же началась публикация отрывков из его мемуаров в главном печатном органе КПСС газете «Правда» (29 июля 1988 года) под заголовком «Крутые повороты». Они носили ярко выраженный антисталинский характер. В центральной газете Министерства обороны СССР «Красная звезда» (29 июля 1988 года) вышла также его статья «Чему учила война».

В 1987 году в «Воениздате» вышел двухтомник «Герои Советского Союза: Краткий биографический словарь», включивший небольшой очерк о Кузнецове. На волне гласности адмирал зачастую представлялся как борец со сталинизмом и человек, пострадавший от тоталитаризма. Разумеется, определенная доля правды в этом была, но далеко не вся.

В 1995 году пришло время художественной книги о Кузнецове. В издательстве «Патриот» вышел роман писателя-мариниста А. М. Золототрубова «Тревожный колокол». Позже этот роман, в несколько сокращенном виде, был издан под названием «Опальный адмирал».

В 2003 году московское издательство «Унипринт» выпустило книгу «Адмирал Флота: Героические и драматические страницы жизни Н. Г. Кузнецова». Составитель книги и автор примечаний — невестка флотоводца Р. В. Кузнецова. Она же два года спустя опубликовала в московском издательстве «Садовое кольцо» сборник «Флотоводец: Материалы о жизни и деятельности Наркома Военно-Морского Флота Адмирала Флота Советского Союза Николая Герасимовича Кузнецова». Тогда же в Архангельске вышла в свет книга В. Н. Булатова «Адмирал Кузнецов: Архангельский Север в жизни и судьбе флотоводца».

Следует сказать, что «заговор молчания» вокруг себя Кузнецов пробивал и сам. Выдающийся флотоводец оказался еще и прекрасным писателем и журналистом. Первая его публикация на страницах центральной военной печати вышла еще в 1939 году. Тогда в журнале ВМФ «Морской сборник» (№ 4 за 1939 год) появилось его выступление 17 марта 1939 года на XVIII съезде ВКП(б), которое ознаменовало начало его феерического карьерного взлета.

И все же первая реальная проба пера состоялась намного позднее, когда он был уже в отставке. В 1959 году его статья «Испанский флот в национально-революционной войне 1936–1939 гг.» была опубликована в сборнике «Из истории освободительной борьбы испанского народа», вышедшем в издательстве Академии наук СССР. Интересно, что Кузнецов подписал ее псевдонимом Н. Николаев. Скорее всего, он не хотел привлекать к себе излишнее внимание, так как страсти относительно его скандального увольнения до конца в верхах еще не улеглись.

В последующие годы Кузнецов весьма активно печатался в различных литературных и военных журналах, публикуя статьи о гражданской войне в Испании, воспоминания о Л. М. Галлере, о встречах с маршалом В. Блюхером, с флагманами флота И. К. Кожановым и В. М. Орловым, с журналистом М. Кольцовым. Неоднократно появлялись его воспоминания о Ялтинской конференции и различных эпизодах Великой Отечественной войны.

Прекрасно владея английским языком, в 60-х годах он публикует в журнале «Военный зарубежник» целую серию переводных статей. Среди них «Будущее гидросамолета», «Освоение Арктики», «Являются ли подводные лодки-ракетоносцы полноценным оружием устрашения». В 1962 году он переводит с английского книгу Дж. Калверта «Подо льдом к полюсу».

Наконец, в 1966 году из-под пера мемуариста вышла книга «На далеком меридиане: Воспоминания участника национально-революционной войны в Испании». Впоследствии она неоднократно переиздавалась и в 1967 году вышла в издательстве «Прогресс» на испанском языке. Тогда же ее выпустили в Польше под названием «Под знаменем Испанской республики».

В том же 1966 году в «Воениздате» Кузнецов издает и свои воспоминания «Накануне». Учитывая, что издательство подчинялось Министерству обороны, можно предположить, что отношение к адмиралу там изменилось. Тогдашний министр обороны маршал Р. Я. Малиновский с ним лично ранее никогда не конфликтовал и никаких счетов к нему не имел.

Книга имела оглушительный успех и почти сразу стала библиографической редкостью. Отличала ее не только интереснейшая информация, но и хороший литературный язык, что для мемуаров большинства советских военачальников (несмотря на участие литзаписчиков) было большой редкостью. Она несколько раз переиздавалась в СССР и в России, а также в Болгарии, Чехословакии и ГДР.

После первого писательского успеха Кузнецов продолжил литературную работу. В 1971 году «Воениздат» выпустил его новую книгу «На флотах боевая тревога», посвященную первому периоду Великой Отечественной войны. Ее перевели на чешский, болгарский, немецкий, французский и венгерский языки.

А перед самой смертью он успел подготовить последнюю книгу — «Курсом к победе» — о завершающем этапе войны и участии в нем военных моряков. Она несколько раз выходила в «Воениздате», переводилась на польский и немецкий языки.

В 1995 году в издательстве «Молодая гвардия» вышла последняя часть трилогии Н. Г. Кузнецова — «Крутые повороты. Из записок адмирала», где рассказано о непростых коллизиях его службы в послевоенное время.

На этих воспоминаниях следует остановиться особо, ибо они мало вяжутся с его прижизненными книгами, относительно авторства которых сомнений быть не может. Кузнецов писал их лично, сам корректировал и сам подписывал в печать гранки. Характерная деталь: он везде избегал негативных оценок Сталина. Напротив, о Верховном он говорил, как правило, с большим уважением. Как, впрочем, и остальные полководцы Победы.

Известна история с мемуарами Г. К. Жукова. Тот также лично написал первый вариант своих воспоминаний, где исключительно положительно отзывался о Сталине. После смерти маршала известный редактор под видом «избавления от цензуры» вносила в каждое последующее переиздание все новые и новые «дополнения» и «улучшения», которые всякий раз удивительным образом отражали текущий политический момент.

Не могло ли случиться так, что «Крутые повороты» претерпели подобную обработку? В свет они вышли двадцать лет спустя после смерти адмирала и выдержаны полностью в духе «нового мышления»: с неустанными обличениями советского строя и критикой Сталина. Да и название напоминает клише перестроечной публицистики. Использовать (или не использовать) эту книгу в качестве достоверного источника можно лишь после тщательного изучения оригинальных черновых записей покойного — если, конечно, такая возможность будет предоставлена обладателями архива.

1904, 24 (11) июля — родился в деревне Медведки (Котласский район Архангельской области).

1919, 13 октября — поступил на военную службу в Северо-Двинскую флотилию. Участие в Гражданской войне.

1920, 6 декабря — 1922, 20 мая — курсант подготовительной школы при Военно-морском училище в Петрограде.

1922, 20 сентября — курсант Военно-морского училища.

1924, июнь — сентябрь — участник похода на крейсере «Аврора» вокруг Скандинавии.

1926 — окончание ВМУ имени М. В. Фрунзе с отличием.

1927, август — 1929, 1 октября — старший вахтенный начальник легкого крейсера «Червона Украина» Черноморского флота.

1929, 1 октября — 1932, 4 мая — слушатель Военно-морской академии имени К. Е. Ворошилова.

1932, 1 мая — 1933, 3 октября — старший помощником командира крейсера «Красный Кавказ».

1933, ноябрь — 1936, 15 августа — командир легкого крейсера «Червона Украина».

1934 — награжден орденом «Знак Почета» «за успешные летние учения крейсера „Червона Украина“».

1935 — награжден орденом Красной Звезды «за выдающиеся заслуги в деле организации подводных и надводных сил РККА и за успехи в боевой и политической подготовке краснофлотцев».

1936, август — 1937, 15 июля — военно-морской атташе, главный военно-морской советник и руководитель советских моряков-добровольцев в Испании.

1937, 3 января — награжден орденом Ленина «за активное участие в национально-революционной войне в Испании».

1937, 21 июля — награжден орденом Красного Знамени «за активное участие в национально-революционной войне в Испании».

1937, 15 августа — назначен заместителем командующего Тихоокеанским флотом.

1938, 10 января — назначен командующим Тихоокеанским флотом.

1938, 2 января — присвоено воинское звание «флагман 2-го ранга», что соответствует званию контр-адмирала.

1938, март — избран делегатом на XVIII съезд ВКП(б).

1938, май — избран депутатом Верховного совета РСФСР (первого созыва) от Приморского избирательного округа Дальневосточного края и членом Президиума Верховного совета РСФСР.

1938, 29 июля — 11 августа — организует переброску военных частей и грузов морем в район Посьета во время военного конфликта у озера Хасан.

1939, 13 марта — женится на Вере Николаевне Шехотиной.

1939, 18 марта — назначен первым заместителем народного комиссара ВМФ СССР.

1939, 28 апреля — назначен наркомом ВМФ СССР. Присвоено воинское звание «флагман флота 2-го ранга», что соответствует званию адмирала.

1939, 22 июня — по предложению Н. Г. Кузнецова принято постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) об установлении и праздновании ежегодного Дня Военно-морского флота СССР в каждое последнее воскресенье июля.

1939, 12–20 августа — участвовал в совещании СССР, Англии и Франции в Москве в качестве члена советской военной делегации.

1940, 4 июля — присвоено звание «адмирал».

1940, 8 сентября — руководил учениями на Балтийском флоте.

1941, 21 июня в 21.50 — приказ руководству Северного, Балтийского и Черноморского флотов перейти на высшую боевую готовность.

1941, 13 июля — вместе с И. В. Сталиным и Б. М. Шапошниковым подписал соглашение между правительствами СССР и Великобритании о совместных действиях против Германии.

1941, 8 августа — по предложению Н. Г. Кузнецова были нанесены первые бомбовые удары по Берлину самолетами морской авиации.

1941, 25 декабря — 1942, 2 января — участие в разработке и проведении Керченско-Феодосийской десантной операции.

1942, 3 апреля — приказом Н. Г. Кузнецова присвоены первые гвардейские звания крейсеру «Красный Кавказ», подводным лодкам М-171, M-174, Д-3, К-22, эсминцу «Стойкий», минному заградителю «Марат» и тральщику Т-205.

1942, 25 мая — приказом Н. Г. Кузнецова создана Соловецкая школа юнг ВМФ.

1942, 21 июня — утвердил гвардейский Военно-морской флаг СССР и гвардейский Краснознаменный Военно-морской флаг СССР.

1943, август — вылет в Сталинград и Саратов по поручению Ставки ВГК и ГКО для принятия решительных мер по обеспечению движения речных судов по Волге и очистки фарватеров от немецких мин.

1943, сентябрь — ноябрь — участие в разработке и проведении Керченско-Эльтигенской десантной операции.

1944, февраль — присвоено звание «адмирал флота».

1944, 31 мая — присвоено звание «Адмирал Флота Советского Союза», которое приравнено к званию Маршала Советского Союза.

1944, 21 июня — по ходатайству Н. Г. Кузнецова создано Нахимовское военно-морское училище в Ленинграде.

1944, июнь — участие в разработке и проведении Выборгской наступательной операции.

27 июня — награжден орденом Ушакова 1-й степени «За умелое и мужественное руководство боевыми операциями и за достигнутые успехи в результате этих операций в боях с немецко-фашистскими захватчиками». Участие в разработке и проведении Выборгской наступательной операции.

1944, октябрь — ноябрь — участие в разработке и проведении Петсамо-Киркенесской наступательной операции.

1945, 3 февраля — участие в конференции глав государств Антигитлеровской коалиции в Ялте.

1945, 28 июня — награжден орденом Ушакова 1-й степени «За образцовое выполнение боевых заданий».

1945, 17 июля — участие в составе советской делегации в конференции глав государств в Потсдаме.

1945, 14 сентября — присвоено звание Героя Советского Союза.

1945, сентябрь — представил в правительство десятилетнюю программу строительства ВМФ.

1946, январь — избран депутатом Верховного Совета СССР (второго созыва) по Севастопольскому избирательному округу Крымской области.

1946, 25 февраля — упразднение Наркомата ВМФ СССР и переподчинение ВМС объединённому Наркомату Вооруженных сил СССР. Назначение Н. Г. Кузнецова главнокомандующим ВМС — заместителем наркома (затем министра) Вооруженных сил СССР.

1947, январь — снят с поста главнокомандующего ВМС.

1947, февраль — назначен начальником Управления военно-морских учебных заведений.

1948, 12–15 января — вместе с группой адмиралов предан Суду чести Министерства Вооружённых сил СССР.

1948, 2–3 февраля — признан виновным Военной коллегией Верховного Суда СССР в предъявленных ему обвинениях. Разжалован до контр-адмирала.

1948, июнь — назначен заместителем главнокомандующего войсками Дальнего Востока по военно-морским силам.

1950, февраль — назначен командующим 5-м военно-морским флотом на Тихом океане.

1951, январь — присвоено воинское звание «вице-адмирал».

1951, 20 июля — назначен Военно-морским министром СССР.

1953, 13 мая — присвоено звание «адмирал флота».

1953–1956 — первый заместитель министра обороны СССР — главнокомандующий ВМФ.

1954 — вместе с В. А. Малышевым и А. П. Завенягиным рассматривал проекты атомной подводной лодки. Утвердил проект 627 будущей первой атомной подводной лодки ВМФ СССР.

1955, 3 марта — присвоено звание «Адмирал Флота Советского Союза».

1956, 17 февраля — понижен в звании до вице-адмирала и отправлен в отставку.

1966 — вышли книги Н. Г. Кузнецова «На далеком меридиане» и «Накануне».

1971 — выпущена книга Н. Г. Кузнецова «На флотах боевая тревога».

1974, 6 декабря — скончался в возрасте 70 лет и похоронен в Москве, на Новодевичьем кладбище.

1977, 28 января — военной секцией Союза писателей СССР проведен вечер памяти в связи с 75-летием со дня рождения Н. Г. Кузнецова в Центральном доме литераторов в Москве.

1988, 26 июля — посмертно восстановлен в звании «Адмирал Флота Советского Союза».

1989 — новому тяжелому авианесущему крейсеру присвоено имя «Адмирал Флота Советского Союза Кузнецов».

1999, 6 июля — подводной горе в Тихом океане присвоено наименование гора Адмирала Кузнецова.

2003, 27 января — учреждена ведомственная медаль Министерства обороны Российской Федерации «Адмирал Кузнецов».

«Память сохранила в моей душе воспоминания о родной деревне не суровые, а скорее нежные — цветущие заливные луга, аромат свежего сена» — именно так начинает свои воспоминания Николай Герасимович Кузнецов.

Герой нашей книги родился 24 (11) июля 1904 года в деревне Медведки Котласского района Архангельской губернии. В книге местного церковного прихода за 1904 год сохранилась запись: «В деревне Медведки сего прихода и волости у казенного крестьянина Герасима Федоровича Кузнецова и законной жены его Анны Ивановны, оба православные, родился сын Николай 11 июля 1904 г.».

Деревня лежала в низине между речкой Ухтомка, впадающей в Северную Двину, и густым вековым лесом. До ближайшего города, Котласа, — 25 километров.

Раннее детство Николая — что у миллионов крестьянских детей: труд с малолетства. Впрочем, родители желали видеть своего сына грамотным и на восьмом году определили в местную церковно-приходскую школу, где он окончил три класса.

А в 1915 году жизнь мальчишки круто изменилась. В июле умер отец, семья осталась без кормильца. Тот день врезался в память нашего героя: «Никогда не забуду: „Иди домой“, — сказала мне соседка, и я почему-то сразу понял, что случилось что-то непоправимое. „Умер-то не вовремя, в самую страдную пору“, — слышал я, когда мы двигались к деревне Выставка, где церковь Троицы».

На следующий год мать отдала 12-летнего сына в заведение чайного купца Попова в Котласе. Но половым Кузнецов пробыл недолго. Вскоре его забрал брат отца Павел Федорович Кузнецов и увез к себе в Архангельск помогать по хозяйству. При этом дядя отдал племянника в местную школу, где учился его сын.

В семье Кузнецовых взаимоотношения были добрые, так что дядя не только дал возможность племяннику выучиться, но и отпускал на лето к матери помогать по хозяйству.

Правда, в домашнем хозяйстве Николая, судя по всему, не слишком задействовали. Вернувшись осенью 1917 года от матери в Архангельск, он сразу же устраивается рассыльным в управление работ по улучшению Архангельского порта. «По моему росту мне всегда давали на 2–3 года больше, поэтому меня приняли на работу без больших расспросов, убедившись, что я отлично знаю город, а стало быть, в состоянии выполнять работу рассыльного».

Должность у юного Кузнецова была самая что ни на есть маленькая — беги, куда пошлют, передавая сообщения от одного начальника другому.

Однако же Архангельский порт — не прежнее захолустье. Именно через него шла вся военная и промышленная помощь Антанты в Россию. Днем и ночью там разгружались океанские суда, привозящие броневики и аэропланы, снаряды и взрывчатку, заводское оборудование и орудия.

Февральская революция мало что изменила. Сюда по-прежнему шли груженные вооружением и боеприпасами суда, работа кипела круглосуточно, и рассыльному дел хватало. Все поменялось после октября 1917 года. Новая власть в Архангельске утвердилась сравнительно мирно. Матросы нескольких десятков мелких кораблей флотилии Северного Ледовитого океана и полуэкипажа все настойчивее давили на местную власть и тянули на свою сторону 10-тысячный гарнизон.

Председателем исполкома городского Совета избирали матроса-большевика В. И. Ковицына. Затем матросы начали закрывать правоэсеровские газеты и всячески демонстрировали готовность отстаивать свои требования всеми средствами, «хотя бы это коснулось нежелательного кровопролития с буржуазией». Тогда же в Архангельске прошла первая волна арестов офицеров. Наш портовый рассыльный, по-прежнему бегавший по Архангельску с записками, был в курсе всех этих событий. А затем в Архангельске высадились первые отряды англичан. Это произошло 6 марта 1918 года, а к июню город был уже фактически в руках интервентов. Как раз в это время Кузнецов уволился и уехал в деревню помогать матери.

Архангельск в 1919 г. Из открытых источников

Осенью, правда, он попытался вернуться в Архангельск (не важно, что там за власть), но к этому времени между Архангельском и Котласом уже прошла линия фронта. Разгоралась Гражданская война. Идти воевать хоть за красных, хоть за белых желания Николай не испытывал. Надо было выживать и кормить семью. И чтобы подзаработать, он нанялся на деревенскую мельницу.

К осени 1919 года стало очевидным, что отсидеться дома молодому парню не удастся. Поэтому мать прибегла к помощи своего брата — бывшего балтийского матроса Дмитрия Пьянкова. Тот работал осмотрщиком вагонов в Котласе. Брат пообещал устроить племянника в депо, но уехал в рейс. На некоторое время мальчишка оказался предоставлен самому себе, что и решило его судьбу.

* * *

По воспоминаниям нашего героя, гуляя в ожидании дяди по берегу Северной Двины, он как-то познакомился с матросом, который посоветовал ему идти в Красную флотилию. Хороший оклад, продпаек, казенная форма… Ну и, конечно, всенародный восторг перед революционными матросами. Как писал поэт Александр Прокофьев:

…Встань, великое время,Девятнадцатый год!Бескозырка, тельняшка,Брюки клеш, брюки клеш,Парабеллум да фляжка,Клич иль окрик «Даешь!».

Реальность, конечно же, была далека от революционной романтики, хотя на севере России матросы и впрямь сыграли в установлении Советской власти не последнюю роль. Архангельские и вологодские крестьяне поначалу отнеслись к большевикам с недоверием, в союзниках же, напротив, видели защитников от возможного вторжения немцев из Финляндии. Вполне лояльно относились к ним и матросы флотилии Северного Ледовитого океана — как-никак недавние товарищи по оружию.

В июне 1918 года на заседании Северного областного комитета РКП(б) собравшиеся были вынуждены констатировать, что влияние большевиков в Архангельске практически незаметно. Местный губисполком пытался было заручиться поддержкой матросов флотилии Северного Ледовитого океана, но реальную опору нашел только в прибывших из Петрограда балтийцах.

В августе 1918 года заместитель председателя губисполкома большевик П. Ф. Виноградов наскоро сформировал в Котласе Красную Северодвинскую флотилию из кое-как вооруженных речных пароходов. Опираться ему пришлось на тех же немногочисленных матросов-балтийцев, поскольку местные речники (водники) постоянно митинговали, отказываясь считать себя мобилизованными, не подчинялись приказам и требовали повышения платы.

В конце августа 1918 года Виноградов во главе своей импровизированной флотилии двинулся вниз по Северной Двине навстречу белой. По итогам командующий войсками Северо-Восточного участка М. С. Кедров на радостях телеграфировал В. И. Ленину: «Наш отряд судов под командой товарища председателя Архангельского губисполкома Павлина Виноградова встретился с превосходными силами противника в устье Ваги и нанес противнику поражение. Из пяти неприятельских судов судно „Заря“ взято нами в плен со всеми припасами и грузами и четырьмя пулеметами». Вождь собственноручно начертал на телеграмме: «В печать. Крупная победа над англичанами и белогвардейской сволочью».

На самом деле пароход «Заря» выскочил на берег вследствие навигационной ошибки еще до начала боя и потерь в судовом составе у англичан и белых в этом бою не было. Однако их продвижению по рекам к Котласу и Вятке действительно удалось воспрепятствовать, так что первая операция справедливо расценивалась как успех.

Моряки Северодвинской флотилии. 1919 г. Архив журнала «Морской сборник»

Воодушевленный Виноградов предпринял явно авантюрную попытку прорваться с пятью пароходами и сухопутным отрядом к Архангельску, но в следующем же бою погиб. Большевики и матросы лишились харизматичного лидера и толкового организатора. Сразу же в отрядах возобновились пьянство, грабежи, дезертирство. Комиссар Северного фронта Н. Я. Кузьмин впоследствии признавал, что обстановка была довольно трудная. Моряки после успешных действий были обескуражены отступлением и драться не хотели. Привыкшие к чистой палубе корабля, они отвратительно чувствовали себя, когда им приходилось бороться на суше, иногда по колено в грязи, и на плохом пайке…

В сентябре 1918 года матросы просто бежали с Двинского фронта, чем фактически открыли дорогу противнику на Котлас. Создавшийся кризис удалось ликвидировать с огромным трудом. В том же сентябре анархиствующие матросы бросили охраняемую ими железную дорогу и отправились «гулять» в Вологду, где после серии грабежей устроили антисоветский мятеж, с трудом подавленный латышскими стрелками.

Бой кораблей Северодвинской флотилии с флотилией белогвардейцев и интервентов. 1919 г. Из архива журнала «Морской сборник». ЦГА ВМФ

Так что «революционные матросы» проявили себя далеко не лучшим образом. В декабре 1918 года командующий Северным фронтом И. П. Уборевич сообщал: «Моряки требуют обучения, пока это не стойкие роты, а толпа трусов…» Создается впечатление, что они больше бегали, чем воевали, зато практически все принимали участие в подавлении «антисоветских выступлений», то есть в карательных операциях.

В течение 1918 года боевые действия шли с переменным успехом. Решающую роль в войне на Севере сыграли разложение белой армии, полки которой почти полностью формировались из пленных красноармейцев, и нежелание англичан погибать за непонятные им интересы. После поражения в январе 1919 года у Шенкурска белые уже не наступали. А с лета 1919 года боеспособность английских и белых войск начала падать. Участились случаи перехода на сторону большевиков крупных соединений, убийства офицеров и солдат союзников. Симпатии местного населения, столкнувшегося с жестокостями интервентов и белых, также постепенно склонялись к Советской власти. Красные войска 6-й армии во взаимодействии с Северодвинской флотилией развернули наступление, практически не встречая сопротивления. В июне — октябре 1919 года английские интервенты отплыли восвояси. Боясь матросских и солдатских мятежей, военное командование Антанты было вынуждено в сентябре 1919 года покинуть Архангельск, а в начале октября — и Мурманск.

Красные войска вступили в Архангельск 21 февраля 1920 года, в Мурманск — 13 марта. На этом Гражданская война на Русском Севере завершилась.

* * *

Во всех этих перипетиях Кузнецов не участвовал, поскольку на службу в Северодвинскую красную флотилию он поступил 13 октября 1919 года. Для этого понадобилась только липовая справка о рождении. Сельсовет в Медведках пошел ему навстречу и указал в ней 1902 год рождения вместо 1904-го.

Начальники к юному краснофлотцу отнеслись с должным вниманием. Выяснив уровень грамотности новобранца, его определили делопроизводителем при штабе «перестукивать на грохочущем „Ундервуде“ секретные и совершенно секретные донесения с фронта. Только к концу года, — вспоминал Кузнецов, — я выпросился на канонерскую лодку в боевой экипаж».

К моменту его поступления на Северодвинскую красную флотилию боевые действия на реке были фактически закончены, и понюхать пороху ему не довелось. Служба в штабе флотилии и на канонерской лодке была недолгой. Вскоре после освобождения Архангельска флотилию расформировали за ненадобностью. Николая в числе других молодых матросов оставили продолжать службу сначала в Мурманске, затем в Архангельске. Там при флотском полуэкипаже Кузнецов прошел шестимесячную строевую подготовку.

Из воспоминаний Н. Г. Кузнецова:

«Помню, как бывший ораниенбаумский стрелок Алабин водил нас строем по улицам Архангельска и учил старым флотским песням. „Пиллерсы, бимсы ломая, мостик и борт разрушал…“ — пели мы, налегая на каждое слово, подчас не понимая его значения»[1].

Обучали молодых матросов не военно-морским техническим специальностям, а самому элементарному — обращению с оружием, исполнению устава и т. п. Осенью 1920 года Кузнецова перевели в Петроград и зачислили в Центральный флотский экипаж. Должность осталась все та же — строевой. Перспективы дальнейшей службы были не слишком радостными, так как флот стоял на приколе, а строевых если на корабли и брали, то исключительно в боцманские команды, где нужна была физическая сила, а не техническая квалификация. Однако к этому времени Кузнецов уже твердо решает связать свою дальнейшую жизнь с военно-морским флотом. Притом перспектива до конца службы красить корабельные борта и вязать маты его не очень-то прельщала. Молодой и энергичный архангелогородец понимал, что сможет добиться большего.

Запись в личном деле Н. Г. Кузнецова о службе в годы Гражданской войны на Северодвинской флотилии. Из фондов ЦГА ВМФ. Публикуется впервые

В ноябре 1920 года, после эвакуации армии барона Врангеля из Крыма, закончилась в целом и Гражданская война в России. К этому времени военно-морской флот страны представлял собой жалкое зрелище. На Балтике корабли были небоеспособны: механизмы и орудия изношены, корпуса проржавлены, некомплект матросов и в особенности командных кадров катастрофический. Не было ни топлива, ни боезапаса. На Черном море современных кораблей не осталось совсем: часть пустили на дно под Новороссийском, другая в 1920 году была уведена белогвардейцами в Бизерту или затоплена в бухтах Севастополя. Пустынно было на Севере и Дальнем Востоке. Не в лучшем положении пребывала береговая оборона и морская авиация Советской России.

В октябре 1920 года была создана Особая комиссия для проверки состояния РККФ, которая пришла к заключению, что «флот нуждается не в частичных исправлениях, а в полной реформе». Фактически она констатировала отсутствие военного флота как такового.

Совет Труда и Обороны 23 октября 1920 года издал специальное постановление о первоочередном восстановлении Балтийского флота, где после Гражданской войны сохранился хоть какой-то корабельный состав и имелась судостроительная база. В феврале 1921 года Революционному военному совету был представлен разработанный Штабом Морских сил проект «Декрета о воссоздании морской силы РСФСР», намечавший меры по возрождению Северной, Владивостокской, Тихоокеанской и Амурской военных флотилий. Однако он остался на бумаге: средств для воссоздания не было.

К тому же с окончанием Гражданской войны наркомвоенмор и председатель Реввоенсовета РСФСР Л. Д. Троцкий потерял интерес к делам своего ведомства, предпочитая заниматься большой политикой и внутрипартийной борьбой.

В декабре 1920 года Кузнецов поступает в подготовительную школу при военно-морском училище (бывший Морской корпус). Судя по его мемуарам, для этого ему пришлось приложить немалые усилия и убедить приемную комиссию, состоявшую из бывших флотских офицеров, в твердости своих намерений. В заявлении Кузнецов написал: «Обязуюсь прослужить на флоте сверх обязательного срока, за каждый месяц обучения в школе — полтора месяца. Желаю изучить английский язык».

В 1921 году Николай вступил в комсомол, то есть определился не только профессионально, но и политически. Биографы флотоводца данный факт никогда не комментировали, а зря. Дело в том, что как раз в это время произошел знаменитый Кронштадтский мятеж.

Еще не остыли от стрельбы орудийные стволы кронштадтских фортов, когда на Х съезде РКП(б) был поднят вопрос о необходимости иметь боеспособный военно-морской флот. Съезд постановил «в соответствии с общим положением и материальными ресурсами Советской республики принять меры к возрождению и укреплению Красного военного Флота».

Уже в апреле 1921 года по указанию Центрального комитета РКП(б) на флот срочно было возвращено более 1200 коммунистов-матросов, работавших в партийных, советских и хозяйственных органах по всей стране. Одновременно всему личному составу флота устроили специальную проверку, чтобы удалить из его рядов антисоветские и морально неустойчивые элементы. Кузнецов эту проверку прошел.

В дополнение в 1921 году прошла весьма жесткая партийная чистка, которая серьезно укрепила партийные организации флота и помогла поднять дисциплину личного состава. Однако полностью переломить ситуацию так и не удалось. Матросская вольница жила своей жизнью.

Справка о годности Н. Г. Кузнецова к службе в РККФ. 1921 г. Из фондов ЦГА ВМФ. Публикуется впервые

Подписка военмора Н. Г. Кузнецова о службе в РККФ. 1921 г. Из фондов ЦГА ВМФ. Публикуется впервые

Для того чтобы кардинально переломить ситуацию в РККФ, требовались экстраординарные меры. И они были найдены. Официально считается, что взять шефство над флотом Российскому коммунистическому союзу молодежи посоветовал лично В. И. Ленин, хотя документальных подтверждений этого нет.

Шефство комсомола над флотом в реальности означало перенос борьбы с революционными матросами внутрь самого флота. Прежде те легко обращали в свою «анархистско-матросскую веру» молодых призывников, поскольку их авторитет действовал на малообразованную сельскую и мало чем от нее отличавшуюся окраинную городскую молодежь магически. Попав в Кронштадт, ребята буквально за несколько месяцев становились заправскими «иванморами», с широченным клешем и ухватками старых марсофлотов. И если море (а точнее, восточную оконечность Финского залива) они видели только с причалов кронштадтской Усть-Рогатки, то на суше они полностью подражали старшим товарищам. С каждым новым призывом картина в точности повторялась. После кронштадтских событий в Кремле пришли к выводу, что, сколько ни расстреливай старых матросов, новые призывники, попадая в атмосферу вольнолюбивого Кронштадта, быстро восполнят все понесенные братвой потери.

Перерегистрационная карта военмора Н. Г. Кузнецова. 1921 г. Из фондов ЦГА ВМФ. Публикуется впервые

Командование РККФ в 1922 г. В центре — начальник Морских сил Э. С. Панцержанский, второй справа — Л. М. Галлер. Из фондов ЦГА ВМФ. Публикуется впервые

Теперь вместо политически неграмотных городских и сельских парней на флот должны были идти исключительно комсомольцы. Причем далеко не все, а только самые активные и политически грамотные, уже сделавшие определенную комсомольскую карьеру, умевшие выступать и агитировать и прошедшие проверку на преданность большевизму.

Они, в отличие от предшественников, несли собственную романтику — комсомольскую — и не были настолько восприимчивы к анархической. Комсомол с самого рождения являлся политической молодежной организацией исключительно РКП(б), позиционировался как ее «помощник и резерв». Именно через него начали осуществлять идеологическое воспитание всей советской молодежи, реализовывать серьезные политические и социальные проекты. Одним из них стало шефство комсомола над Красным флотом.

Решение было принято 16 октября 1922 года на проходившем в Москве в Большом театре V Всероссийском съезде РКСМ. Первый секретарь союза Лазарь Шацкин выступил на съезде с большой речью, где прямо заявил, что только комсомольское влияние может избавить флот от «кронштадтского наследия».

Послужной список Н. Г. Кузнецова. Из фондов ЦГА ВМФ. Публикуется впервые

Представителям флота было вручено знамя с вышитыми на нем золотом словами: «Орлам революции — морякам Красного военного флота». А 19 октября особым приказом Реввоенсовета было объявлено: «В согласии с постановлением V-го Всероссийского съезда РКСМ полагать Российский Коммунистический Союз Молодежи шефом рабоче-крестьянского Красного флота». Сразу же по окончании съезда две тысячи лучших представителей комсомола были направлены в учебные отряды Кронштадта, еще триста наиболее идейно подготовленных — в военно-морские училища.

Николай Кузнецов, вступивший в комсомол сразу же после подавления Кронштадтского мятежа, тем самым продемонстрировал преданность партии большевиков. А окончив в сентябре 1922 года подготшколу, он естественным образом попал в число эти трехсот.

Руководство Советской республики начало предпринимать шаги к возрождению флота. После возвращения туда моряков-большевиков из советских учреждений и народного хозяйства, в 1922–1923 годах, была проведена реорганизация Военно-морского училища, созданы Высшие специальные курсы командного состава флота. Начались наборы и в Военно-морскую академию. Летом 1922 года из военно-морского училища были выделены кораблестроительный, механический и электротехнический отделы и образовано Морское инженерное училище. В этом же году Военно-морское гидрографическое училище стало готовить кадры специалистов-гидрографов. Общеобразовательную подготовку личному составу стали давать на двухгодичных общеобразовательных курсах и в Военно-морском подготовительном училище. Для морских специалистов открыли учебные классы электриков, мотористов, машинистов, кочегаров, минеров, комендоров, рулевых и сигнальщиков. Однако некомплект комсостава достигал на некоторых кораблях 80 процентов, и быстро преодолеть его было невозможно.

Николай Кузнецов становится слушателем военно-морского училища 20 сентября 1922 года. Для мальчишки из забытой богом и людьми архангелогородской деревни это уже само по себе было огромным достижением. «Итак, моя мечта — навсегда связать свою судьбу с флотом — обрела реальность, — вспоминал он на склоне лет. — Желтое здание бывшего Морского корпуса стало моим домом…» И он был полон решимости стать лучшим из лучших. С первого до последнего курса он всегда был первым по успеваемости, активно занимался общественной работой, на что обращали тогда особое внимание.

Начальники Военно-морского училища за время учебы Кузнецова менялись постоянно. В 1922–1924 годах им командовал Е. Ф. Винтер, в 1924–1926 годах — Н. А. Бологов, в 1926–1930 годах — Ю. Ф. Ралль. Все трое — из бывших царских офицеров флота. Причем последний впоследствии станет подчиненным у своего бывшего курсанта.

Военно-морское училище являлось преемником знаменитого Морского корпуса. Подавляющее большинство преподавателей составляли бывшие царские офицеры, которые, хочешь не хочешь, привносили в образование старые флотские традиции. Наставники были весьма опытные. Так, например, штурманское дело преподавали известные специалисты того времени Г. И. Шульгин и М. М. Безпятов. Общеобразовательные предметы в училище читали маститые профессора Петрограда, в их числе знаменитый математик профессор Ляскоронский. Выбор был большой, так как помимо зарплаты преподаватели училища получали еще и приличный продпаек. Да и сама атмосфера в училище побуждала не только к изучению героической истории флота, но и уважению к ней.

Военно-морское училище имени М. В. Фрунзе. Фото 20-х гг. Из фондов ЦГА ВМФ

Приведем выразительные воспоминания курсанта военно-морского училища 20-х годов:

«Актовый зал, один из самых больших залов Петрограда, сам по себе был произведением искусства. Стены украшены барельефами и росписями на темы военно-морского торжества с неизменной военно-морской атрибутикой. Зал завершался огромной моделью парусного брига, занимавшей всю короткую сторону зала и поднимавшей клотики мачт к потолку. В середине длинной стороны зала бронзовая фигура основателя училища — Петра I. Точно такая же статуя стояла в Шлиссельбурге, а может быть и сейчас стоит, и в Архангельске. В один прекрасный день на пьедестал этой статуи поставили бюст Ленина. Славы Владимиру Ильичу это не увеличило, но зал терял часть своей прелести. Над залом возвышались хоры. В мое время на этих хорах два раза в неделю во время обеда играл отличный духовой оркестр училища. Играли отнюдь не одни марши и вальсы, но и классическую музыку. При этом на столах обедавших курсантов выкладывались листочки с краткими разъяснениями и подробностями, относящимися к исполняемому произведению и к его автору. Так нам прививали хороший вкус и кое-какую музыкальную грамотность. В этом зале ежедневно в течение трех лет мы пили горячий обжигающий чай с горячими, только что из печки, сайками. Чай был горячий, потому что ждал он нас в медных тяжелых чайниках, отлично аккумулирующих тепло. В тяжелых медных бачках подавались и обеденные блюда — первое и второе. И тоже никогда они не были холодными. На чайниках и бачках неизменно красовался адмиралтейский якорь и год вступления чайника или бачка на службу. Недаром была поговорка — „служить вам, как медному чайнику — без срока!..“ Наше ротное помещение — это очень большой зал, в котором вдоль стен расставлено 120 конторок. Настоящих конторок, какие в свое время были в мелких лавочках. Конторка с наклонной откидной крышкой. На внутренней стороне крышки расписание занятий и портреты близких людей. В конторке вполне умещаются все учебники данного курса и вообще все личное имущество, не относящееся к одежде. Конторка — это твой дом в казенном помещении. За конторкой делались уроки, готовились к экзаменам, писали письма. Здесь же была и личная библиотечка, если она была»[2].

Курсант военно-морского училища имени М. В. Фрунзе Н. Г. Кузнецов. Из архива А. А. Раздолгина

Своя библиотека у Кузнецова была, причем едва ли не самая большая среди однокурсников. В ней имелись книги и на немецком, который он изучал и совершенствовал на протяжении всей жизни.

Курсанты Военно-морского училища. Фото 20-х гг. Из архива А. А. Раздолгина

Слушатели обучались по единой программе. При этом, ввиду их низкой общеобразовательной подготовки, преподавание велось в форме не лекций и семинаров, а обычных школьных уроков. Первый год считался подготовительным, программам высшего учебного заведения уделялось три последующих.

Зимой занимались в классах, летом — практика на кораблях. Ее Кузнецов со товарищи начинали с азов: драили палубу да медяшку и стояли несложные вахты. После первого года курсантов на три месяца направили в бригаду линкоров, которые только восстанавливались и в море пока не ходили. Поэтому на последний месяц практики их перевели на «Аврору». Крейсер уже ввели в строй, и он совершил плавание в водах Балтики и Финского залива. Тогда, в 1923 году, на «Авроре» Кузнецову пришлось пережить первый шторм. К радости, оказалось, что качку он переносит хорошо, а значит, путь в море открыт.

…Низвергнута ночь. Поднимается солнцеНад морем рабочих голов.Вперед, краснофлотцы, вперед, комсомольцы.На вахту грядущих веков!Вперед же по солнечным реямНа фабрики, шахты, суда!По всем океанам и странам развеемМы алое знамя труда.

Сверхпопулярный тогда «Космофлотский марш» поэта А. Безыменского стал своеобразным гимном матросов-комсомольцев 20-х годов. Пели его тогда и на смотрах, и на вечерних прогулках по городу…

В январе 1924 года Николай Кузнецов, как один из лучших слушателей училища, был откомандирован в составе питерской делегации на похороны Ленина. Слушатели несли почетный караул у гроба вождя в последний день перед похоронами. После возвращения Кузнецов получил комсомольское поручение — выступить на фабриках и заводах со своими впечатлениями. Тогда же он подал заявление о вступлении в партию и был принят кандидатом в члены ВКП(б) в ходе «ленинского набора» — масштабной кампании по омоложению ее рядов.

Надо отметить, что политическую активность Кузнецов проявлял отнюдь не в ущерб профессиональному развитию. На втором курсе он вступил в военно-научное общество, что позволило ему существенно расширить кругозор. После второго курса — практика по специальностям: штурманская — на «Ленинградсовете», по минно-торпедному делу — в Кронштадте. В июне — сентябре того же года он отправился во второе практическое плавание на «Авроре». На этот раз шли вокруг Скандинавии с заходом в порты Швеции и Норвегии: Гётеборг, Берген, Тронхейм. В Бергене корабль посетила тогдашний советский полпред и торгпред в Норвегии А. М. Коллонтай, которая произвела на юношу огромное впечатление умом и аристократическими манерами. А долгие стоянки в Мурманске и в Архангельске навеяли воспоминания о прошлом.

В октябре 1924 года Кузнецова временно допустили к исполнению обязанностей командира отделения. В характеристике отмечено: «Развитие выше среднего. Курс усваивает легко. Решителен, выдержан… Говорит коротко, толково, командирским языком. Связно, сжато и грамотно излагает мысль письменно… Был перегиб: изучал два языка в ущерб остальному, теперь поправился… Трайнин».

В военно-морских училищах большинству курсантов приклеивали клички, порою весьма меткие, подмечающие некую черту характера, привычку или увлечение. Кузнецов, как архангелогородец, обожал треску, за что и получил соответствующее прозвище — Коля-треска. Даже став наркомом, на встречах со старыми товарищами он обычно именно так себя и именовал, к немалому их смущению.

Учебный крейсер «Аврора» во время практического плавания из Кронштадта в Архангельск в 1924 г., в котором участвовал курсант Николай Кузнецов. Из архива журнала «Морской сборник»

Среди однокашников Кузнецова оказались известные в будущем советские адмиралы: В. Ф. Трибуц, В. А. Алафузов, Л. А. Владимирский, вице-адмиралы И. Д. Елисеев и В. Л. Богденко, контр-адмиралы Г. Г. Вдовиченко, С. С. Рамишвили. С. Г. Кучеров, известный подводник И. М. Зайдулин и другие.

Удивительно: привязанность к одним, как и неприязнь к другим, Кузнецов пронесет через всю жизнь. Ближайшим его другом стал Лев Владимирский, которого ему не раз приходилось выручать. А тот в свою очередь капитально «подставит» своего друга и покровителя перед Сталиным в 1943 году — совершенно того не желая. Весьма близкие отношения связывали нашего героя и с В. Ф. Трибуцем. В числе тех, с кем у Кузнецова отношения не сложились, были И. Г. Святов и П. С. Абанькин.

Послужной список Н. Г. Кузнецова на момент окончания Военно-морского училища в 1926 г. Из фондов ЦГА ВМФ. Публикуется впервые

Основные этапы учебы Н. Г. Кузнецова в ВМУ имени М. В. Фрунзе. Из личного дела Н. Г. Кузнецова. Из фондов ЦГА ВМФ. Публикуется впервые

В январе 1925 года по истечении кандидатского стажа Кузнецов стал членом ВКП(б). А в октябре по возвращении из отпуска его назначили командиром 1-го отделения 1-го взвода роты «А» первокурсников нового набора. Отметим это обстоятельство. Первая командная должность стала признанием как успехов Кузнецова в учебе, так и его авторитета.

* * *

В январе 1925 года председателем Реввоенсовета СССР и наркомом по военным и морским делам становится М. В. Фрунзе. Смена руководства немедленно сказалась и на флоте. Едва приняв должность, Фрунзе сразу же выделил необходимые средства на достройку двух легких крейсеров: в Николаеве — «Червоной Украины», в Ленинграде — «Профинтерна», а также нескольких более мелких кораблей.

В 1924 году по инициативе Фрунзе и с согласия Сталина сторожевой корабль «Воровский» совершил первый в советское время дальний переход из Архангельска до Владивостока южным путем. Через год состоялся учебный поход кораблей Морских сил Балтийского моря от Лужской губы до Кильской бухты. За семь дней корабли прошли 1730 миль. Начались дружественные визиты кораблей европейских государств в порты СССР и ответные советские.

Тогда же приказом Реввоенсовета был создан научно-технический комитет Управления Морских сил РККА. Один за другим в строй входили восстановленные и новые корабли.

Фрунзе сместил с должности начальника ВМС РККА Э. С. Панцержанского, который так и остался чужаком для «красных командиров», и поставил на его место В. И. Зофа (Шановича), прежде — комиссара при начальнике Морских сил. Новый глава являлся типичным «солдатом партии», не имевшим не только военно-морского, но и вообще какого-либо образования. До революции он работал слесарем, в 1917 году помогал Ленину бежать в Разлив. В годы Гражданской войны был комиссаром бригады и дивизии, занимаясь вопросами снабжения. В 1919 году недолгое время входил в Реввоенсовет Балтийского флота, участвовал в подавлении Кронштадтского мятежа.

Фрунзе скончался во время операции всего через девять месяцев после назначения, в октябре 1925 года. Для участия в его похоронах Кузнецова вновь направили в Москву. Вскоре Военно-морскому училищу было присвоено имя второго наркома. Тогда же было введено звание «курсант».

Наконец закончен и последний четвертый курс. В мае 1926 года состоялись государственные экзамены. По их итогам определялось «старшинство» оканчивающих. Право выбора из имеющихся вакантных мест предоставлялось по успеваемости. Однако прежде чем попасть на свой корабль, выпускник направлялся на другой, как правило, однотипный. Это помогало ему освоить материальную часть и «не ударить в грязь лицом» перед старослужащими матросами и старшинами, которыми придется руководить.

Линкор «Парижская Коммуна». Из архива журнала «Морской сборник»

С мая по конец сентября Кузнецов отправился в практическое плавание на линкоре «Парижская Коммуна».

Из аттестации на корабельного курсанта Н. Г. Кузнецова:

«Очень способный, общее развитие хорошее. Выдержан. Спокоен. Инициативен. Здоров. Выправка хорошая. Специальная подготовка отличная. Политическая подготовка хорошая. Будет хорошим артиллеристом»[3].

ВМУ имени М. Ф. Фрунзе Кузнецов оканчивает 5 октября 1926 года с отличием и с правом выбора флота. Приказом по РККФ № 5/6 он удостоен звания командира РККФ с зачислением в средний строевой командный состав ВМС РККА.

Оценочный лист за корабельную практику курсанта Н. Г. Кузнецова. Из фондов ЦГА ВМФ. Публикуется впервые

Поскольку во время предвыпускной стажировки на линкоре Кузнецов проявил себя с самой лучшей стороны, на него приходит запрос, подписанный начальником штаба Морских сил Балтики Л. М. Галлером, с предложением перспективной штабной должности. Командование бригады линкоров также было не прочь заполучить толкового выпускника. Служба на балтийских линкорах считалась тогда очень престижной. Но Кузнецов неожиданно отказался. Почему, так и осталось неизвестным.

Из воспоминаний однокашника Кузнецова Е. А. Чернощека:

«В 1926 году мы окончили Военно-морское училище. По успеваемости Николай Герасимович и я оказались в первом десятке, и нам в порядке поощрения было предоставлено право выбрать море и корабль. Он выбрал Черное море и крейсер „Червона Украина“, а я Балтийское море и линкор „Октябрьская Революция“. В октябре 1926 года мы разъехались по своим морям и на свои корабли»[4].

Постановление о присвоение выпускнику училища Н. Г. Кузнецову звания командира РККФ 1-й категории. Из фондов ЦГА ВМФ. Публикуется впервые

Сам Кузнецов вспоминал о своем выборе места службы так: «В последний день пребывания в училище мы собрались в нашем кубрике… Ожидали начальника курса В. И. Григорьева, который должен был зачитать приказ о распределении. В тот год курсанты, отлично окончившие училище, получили право сами выбирать место службы. Когда среди отличников назвали мое имя, я встал и, вытянувшись, доложил: „Желаю служить на Черном море“.

Список выпускников ВМУ имени М. В. Фрунзе 1926 г., кому было предложено продолжить службу на Балтийском флоте. Вторым в списке — Н. Г. Кузнецов. Из фондов ЦГА ВМФ. Публикуется впервые

— Куда ты, северный медведь? — тихонько потянул меня за руку сидевший рядом товарищ. — Ты там от жары ноги протянешь…

Но судьба моя была уже решена. В списке против моей фамилии стояло: Черноморский флот. Можно только гадать, как сложилась бы у меня служба, не откажись я от назначения на балтийские линкоры…»

Приказом по РККФ № 579 от 12 октября Н. Г. Кузнецов был назначен в Морские силы Черного моря и направлен в распоряжение начальника штаба МСЧМ. Вместе с ним туда отправились Л. А. Владимирский, Н. Г. Александров, Ф. С. Маглич, И. А. Рублевский, Е. Е. Полтавский и другие выпускники.

Кузнецов поездом прибыл из Ленинграда в Севастополь и сразу отправился в штаб флота. Никаких вопросов у кадровиков к молодому командиру не возникло, и 27 октября Кузнецов был назначен вахтенным начальником крейсера «Червона Украина». При этом по традиции кроме основной должности ему были вменены обязанности командира первого плутонга (батареи) и командира строевой роты. К этому времени крейсер еще только достраивался в Николаеве. Поэтому молодого выпускника отправили прямиком на судостроительный завод. Спустя полгода крейсер был принят в боевой состав РККФ.

Заложенный в 1913 году в Николаеве как легкий крейсер типа «Светлана», он и для середины 20-х годов оставался вполне современным. Для малочисленных Морских сил Черного моря ввод его в строй стал событием огромной важности.

К моменту прибытия Кузнецова командиром крейсера служил легендарный Н. Н. Несвицкий — бывший мичман императорского флота, принявший в 1917 году Советскую власть и командовавший всю Гражданскую войну эсминцем «Азард». Именно благодаря его профессионализму и мужеству «Азард» оказался единственным уцелевшим кораблем из отряда эсминцев, попавших в 1919 года на английское минное поле. В том же году «Азард» одним выстрелом уничтожил английскую подводную лодку L-55. У его командира было чему поучиться.

Севастополь. Приморский бульвар. Начало 30-х гг. Из открытых источников

Некоторые из сослуживцев Кузнецова по «Червоной Украине» впоследствии войдут в так называемую знаменитую «команду Кузнецова», когда тот возглавит ВМФ. Среди них будут его однокашники Вдовиченко, Владимирский, старший штурман Ю. А. Пантелеев. Да и самому Несвицкому Кузнецов также попытается в будущем помочь, назначив его на вице-адмиральскую должность, но… Несвицкий не доедет до нового места службы. Н. Г. Кузнецов так вспоминал о первых шагах на крейсере:

«Теперь надо было сделать из корабля настоящий боевой корабль. Постоянно на наших глазах и при нашем участии новый крейсер становился более слаженным организмом. Начались учебные стрельбы из пушек и торпедами. Мы совершали длительные плавания. Два года спустя „Червону Украину“ можно было уже считать боевым кораблем… На „Червоной Украине“ я понял, что подготовка хороших опытных командиров — сложный, длительный процесс. Чем стремительнее развивается техника, тем короче сроки постройки корабля. Зато подготовка офицеров становится более продолжительной: ведь им приходится осваивать более сложную технику»[5].

Служба на крейсере была нелегкой. По воспоминаниям штурмана Пантелеева, «крейсер был единственным на флоте современным кораблем этого класса и, естественно, привлекал внимание начальства. У нас на борту поселился штаб дивизиона, и его специалисты стали вникать во все наши дела. Командующий флотом, или, как тогда значилась эта должность, начальник Морских сил Черного моря, В. М. Орлов поднял на крейсере свой флаг и даже встал на учет в нашей партийной организации, чтобы ближе знать жизнь экипажа. Ну, а за комфлотом потянулись и флагманские специалисты, и работники политаппарата. Есть меткая народная пословица: „У семи нянек дитя без глазу…“ Так было и с нами. Мы сами еще не разобрались в своем хозяйстве, а тут с утра и до вечера только и знай встречай да провожай начальство и отвечай на его вопросы».

Крейсер «Червона Украина» на ходовых испытаниях. 1927 г. Из архива журнала «Морской сборник»

Большую часть времени крейсер находился в море, проводя то артиллерийские, то торпедные стрельбы, то исполняя роль флагмана на флотских учениях, то выполняя представительские функции.

При этом реальная боевая подготовка была не слишком обременительной. О примитивной тактике откровенно написал в своих мемуарах адмирал Ю. А. Пантелеев: «Считалось, что торпедами можно стрелять с дистанции 4–5 кабельтовых. Если расстояние оказывалось больше, атака признавалась плохой. При дистанции 10 кабельтовых вероятность попадания в цель принималась близкой к нулю. Стрелять полагалось только одной торпедой… Ни о каких совместных действиях подлодок тогда не могло быть и речи».

Сам же Кузнецов вспоминал, как «командование Черноморского флота разрешало в конце кампании походы в Батуми, Новороссийск, Сочи. В шутку их называли „мандариновыми“ — они совпадали со сбором цитрусовых (собственно, ради приобретения их все и организовывалось. — В. Ш.). Эти походы были неплановыми. Первое такое плавание состоялось у нас в 1927 году…»

Как мы знаем, незадолго до окончания Военно-морского училища Кузнецов женился. В Севастополь он приехал уже с молодой женой. Здесь она родила Кузнецову сына, названного Виктором, но семейное счастье оказалось весьма недолгим. Молодая жена закрутила роман с одним из флотских начальников. Вскоре после этого супруги развелись.

Работая над книгой, автор нашел любопытный документ, в котором бывшая жена Кузнецова (уже в бытность Н. Г. Кузнецова наркомом) обратилась к нему за помощью, сетуя на голодное существование. Как всегда, Кузнецов поступил достойно. Кстати, в мемуарах он удержался и от сведения посмертных личных счетов с разлучником. Хотя измена жены стала для него большой душевной травмой и Кузнецов надолго оставил мысли о создании семьи…

В море, как вахтенному начальнику, Кузнецову, приходилось почти ежедневно стоять две вахты, по четыре часа каждая. Сама по себе такая нагрузка не слишком велика. Однако к ней добавлялись самые разнообразные обязанности: командование артиллерийским плутонгом, пятой ротой (кочегаров). В его же ведении были часть верхней палубы и шлюпки. Ко всему этому на него возложили и обязанности дублера шифровальщика. Сам Кузнецов пишет об этом с определенной долей юмора:

«Ссылаться на загрузку не принято было: служебным временем считались круглые сутки. Если после „собаки“ (то есть вахты с 0 до 4 часов) до подъема флага удавалось три-четыре часика поспать, считалось вполне нормальным. И все же служба тогда казалась более легкой. Был я холостяком, денег хватало, и, выбравшись на берег, я отводил душу с такими же беззаботными друзьями. Ибо как только съезжал на берег — отвечал лишь за свои личные поступки да помнил о времени возвращения „домой“ — на корабль. А о службе беспокоился, только находясь на крейсере»[6].

Первый командир крейсера «Червона Украина» Н. Н. Несвицкий. Из архива журнала «Морской сборник»

Зато «беспокоился» Кузнецов как подобает, что было замечено командиром крейсера. Очень скоро его назначили старшим вахтенным начальником, притом что другие служили дольше его. В очередной аттестации Несвицкий отметил: «Заслуживает продвижения во внеочередном порядке».

Обзавелся ли он недоброжелателями из-за быстрого карьерного роста? Исключать такого нельзя, но отношение к себе заслужил самое что ни на есть доброе. В общении с людьми прост и даже бесхитростен, правдив, всегда готов в большом и малом помочь товарищам. Не угодничал перед начальством и не заискивал перед подчиненными. Бывший штурман крейсера Пантелеев отмечал, что Кузнецов «мог быть и груб в разговоре с товарищами, но я ясно видел и чувствовал, что это была какая-то искренняя, теплая грубость, и обижаться на нее никто не мог. Больше того, он не боялся и возражать начальству, если чувствовал себя правым». Он же вспоминал характерный эпизод. Штатные штурманы чувствовали себя хозяевами на мостике и сами нередко командовали рулевыми и сигнальщиками, хотя те состояли в подчинении вахтенного начальника. То же произошло и на вахте Кузнецова. После этого он отозвал штурмана «и не грубо, но очень четко и негромко сказал: „Послушай, Пантелеев, на вахте стою я и за движение корабля отвечаю по уставу… команды рулевому об изменении курса должен подавать я… иначе я здесь не нужен, да это требует и устав… если ты не согласен, придется доложить командиру“. Кузнецов был абсолютно прав… Отношения наши не испортились».

Подкупало сослуживцев и бесстрашие Кузнецова. Исполняя в последние месяцы службы на крейсере обязанности помощника командира, он ведал спуском на воду и подъемом гидросамолетов «Авро». Часто по собственной инициативе летал в качестве летчика-наблюдателя. Один из таких полетов едва не закончился трагедией: пилот Гурейкин, идя на посадку в бухте, чуть не зацепил мачты крейсера «Коминтерн». В другой раз Кузнецова спасла чистая случайность. Он вновь собрался вылететь с Гурейкиным и уже сидел в гидросамолете, когда его потребовал к себе командир корабля. Место Кузнецова занял штатный летчик-наблюдатель. Буквально через несколько минут гидросамолет упал в море, оба летчика погибли…

Несмотря на произошедшую на его глазах трагедию, Кузнецов еще несколько раз летал на корабельном гидросамолете, причем по собственной инициативе.

* * *

Между тем в РККА происходили серьезные изменения. После смерти Фрунзе новым наркомвоенмором стал его заместитель К. Е. Ворошилов. Разумеется, замена была неравноценная. Ворошилов не обладал ни интеллектом, ни опытом Фрунзе, не пользовался и особым авторитетом среди советской военной элиты. Единственным его достоинством была преданность Сталину. Впрочем, для 1925 года и это многого стоило. Если Фрунзе, состоявший в команде Сталина, пользовался определенной самостоятельностью, то Ворошилов был фигурой полностью управляемой. Так что все его последующие действия можно считать скрупулезным исполнением сталинских указаний.

На должность главного военно-морского начальника Ворошилов вместо откровенно слабого В. И. Зофа поставил Р. А. Муклевича. Увы, Муклевич, как и его предшественник, имел о флотских делах довольно слабое представление. На царском флоте Муклевич служил матросом. Однако настоящей корабельной службы не знал, так как после окончания школы мотористов остался там унтер-офицером, потом участвовал в штурме Зимнего, а в течение всей Гражданской войны состоял комиссаром в различных армиях. На должность начальника ВМС РККА он был назначен с сугубо сухопутной должности комиссара Военной академии РККА.

И. В. Сталин и начальник Военно-морских сил РККА Р. А. Муклевич

При этом несомненным достоинством Муклевича являлось то, что он состоял в партии большевиков с 1906 года и был в неплохих отношениях с большинством армейских военачальников, которых знал по Гражданской войне. Это позволяло отстаивать интересы флота, что он и делал весьма добросовестно и в коридорах власти, и в публичных выступлениях, и в прессе.

Именно при Муклевиче была принята вполне реалистичная программа строительства Военно-морских сил на 1926–1932 годы. К ее осуществлению привлекалось свыше 55 заводов и фабрик. Так что пока флот не набрал силу, Муклевич с задачами справлялся. Это позже отмечал и сам Кузнецов.

В июле 1926 года для более качественного руководства флотом и флотилиями было принято решение реформировать РККФ, создав Управление Военно-морских сил РККА с образованием Главного Морского штаба, подчинявшегося Наркомату по военным и морским делам и Реввоенсовету СССР. Это значительно повысило самостоятельность флота.

* * *

Кузнецов продолжал службу на «Червоной Украине». В сентябре 1927 года состоялся очередной поход в Сочи с командующим Морскими силами Черного моря В. М. Орловым и членом Военного совета Г. С. Окуневым. «Вышли мы в ночь на 12 сентября, — вспоминал об этом примечательном эпизоде Кузнецов. — Не успели скрыться маяки Южного берега Крыма и Ялта еще находилась в траверзе крейсера, как нас сильно тряхнуло, корабль будто выскочил на камни или ударился о какой-то тяжелый предмет. „Стоп машины!“ Что случилось? Ответа никто не мог дать. Вскоре пришло известие: в Крыму землетрясение. На следующий день корабль отдал якорь на открытом сочинском рейде. На корабль прибыл начальник Морских сил РККА Р. А. Муклевич, и „Червона Украина“ взяла курс на Крым».

Крейсер «Червона Украина» в 1930 г. Из архива журнала «Морской сборник»

В 1927 году крейсер посетил Ворошилов. Нарком обороны остался недоволен расхлябанностью команды: отдельные матросы вели себя с ним запанибрата. Оскорбленный нарком приказал командиру «Червоной Украины» немедленно навести уставной порядок. Кузнецову это происшествие крепко запомнилось.

В 1928 году «Червона Украина» совершила поход в Стамбул. «Нам предстояло встретить и эскортировать яхту „Измир“, на которой из Стамбула возвращался падишах Афганистана Аманулла-хан, посетивший нашу страну и Турцию… 3 июня готовились выйти из Стамбула… Возник пожар у котла… Долгое время пожар у действующего котла служил темой для тренировок и внезапных учений, которые устраивали на корабле», — вспоминал об этом походе Кузнецов. Причем, по скромности, упустил в рассказе о пожаре свое участие в его ликвидации. Об этом мы узнаем только из мемуаров Пантелеева: «…Поднялись на палубу. Кругом развернутые пожарные шланги. Краснофлотцы бегают с огнетушителями. Оказалось, это не учебная тревога, а настоящий пожар в одном из котельных отделений. Сейчас он уже побежден. Сказались распорядительность и энергия старшего вахтенного начальника Н. Г. Кузнецова, оставшегося за старпома, и котельного инженер-механика Н. Л. Лобановского. Ни на берегу, ни на стоявших на рейде турецких кораблях ничего не заметили. С рассветом мы подкрасили обгоревшую дымовую трубу, и последние следы ночного происшествия навсегда исчезли».

Служба на «Червоной Украине» много дала Кузнецову помимо военно-морской практики. Вольно или невольно ему приходилось часто находиться на ходовом мостике рядом с тогдашними руководителями РККФ и известными политическими деятелями.

Как-то в ходе учений на крейсере держал свой флаг черноморский командующий Орлов. Крейсер должен был развить полный ход. Стрелка указателя скорости ползла вверх и остановилась на цифре 30. Орлов не без ехидства обратился к командиру дивизиона:

— Товарищ Шельтинга, это что — предел скорости?

Не подумав или забыв, тот сразу ответил:

— Так точно.

Тогда Орлов обратился к вахтенному начальнику:

— Товарищ Кузнецов, а вы, помнится, на партсобрании говорили, что дали 31 узел, ведь один узел в бою может сыграть решающую роль. Комдив забыл или я не понял его?

Поставленный в достаточно неловкую ситуацию, Кузнецов поступил честно:

— Так точно, командир дивизиона, видимо, ошибся, крейсер может 31 узел.

Орлов снисходительно посмотрел на Шельтингу, ничего не сказав. Через несколько минут стрелка прибора полезла на 31-й узел…

В июле 1929 года крейсер совершил переход из Севастополя в Сочи. На борту в сопровождении Орлова и Окунева находились Сталин и Орджоникидзе. Во время перехода оба наблюдали за маневрами разнородных сил флота и имели продолжительную беседу с командующим и его заместителем о перспективах строительства ВМС. К этому моменту восстановление Черноморского флота в основном завершилось. Он уже представлял собой определенную силу, имея в составе 2 крейсера, 4 эсминца, 4 сторожевых корабля, 5 подводных лодок, 4 канонерские лодки, 6 торпедных катеров, ряд других мелких кораблей и вспомогательных судов. Однако он все еще серьезно уступал турецкому, не говоря уже о флотах европейских держав.

И. В. Сталин на крейсере «Червона Украина» с моряками в 1929 г. Из архива журнала «Морской сборник»

У вождя хорошее настроение. На крейсере «Червона Украина» в 1929 г. Из архива журнала «Морской сборник»

И. В. Сталин выступает перед военными моряками на крейсере «Червона Украина». 1929 г. Неизвестный художник. Из архива журнала «Морской сборник»

Плавание «Червоной Украины» прошло успешно, Сталин остался доволен увиденным и услышанным. Причем некоторое время он стоял на ходовом мостике во время вахты Кузнецова, интересовался устройством корабля и другими вопросами. И, похоже, обратил внимание на толкового флотского командира.

Главным же итогом перехода стало назначение Орлова членом Реввоенсовета СССР и начальником Морских сил РККА. Его помощником стал Окунев. Таким образом, в деле создания флота Сталин решил сделать ставку на черноморцев, которые произвели на вождя впечатление уровнем руководства флотом и видением перспектив ВМФ. Насколько в этом выборе Сталин оказался прав, показало время.

* * *

…Минуло три года службы нашего героя на крейсере, и он решился написать рапорт с просьбой отправить его на учебу в Военно-морскую академию. Выслуга совершенно недостаточная для поступления, но Несвицкий его поддержал.

В те годы в Военно-морскую академию принимали без экзаменов. Кандидатуры будущих слушателей утверждали на заседаниях флотских Реввоенсоветов. Как выяснилось, служба на «Червоной Украине», единственном на тот момент черноморском крейсере, имела неоспоримые преимущества. Флотское руководство прекрасно знало не только его командиров, но и вахтенных начальников, с которыми часами, бывало, находилось на ходовом мостике. Так что все члены Реввоенсовета Морских сил Черного моря знали Кузнецова лично и проголосовали за него единогласно.

Командующий Черноморским флотом И. К. Кожанов. Из архива журнала «Морской сборник»

Примечательно, что, уже имея на руках проездные документы в Ленинград, Кузнецов не отказался принять участие еще в одном учении. На этот раз «Червона Украина» в сопровождении двух эсминцев вышла в северо-западную часть моря для поддержки войск Одесского военного округа. Нанеся в открытом море ряд ударов по условному противнику, но не добившись решительного успеха, отряд кораблей вместе с сухопутными частями отразил десант «противника», когда тот высаживался на берег.

На этот раз на корабле снова присутствовал народный комиссар обороны Ворошилов. По плану учения требовалось быстро спустить баркас и высадить десант у Дофиновского лимана. Командир поручил это Кузнецову. Находившийся на мостике Ворошилов и сопровождающие его начальники следили за спуском. Погода была не штормовая, но с моря шла волна, крейсер без хода качало, и спустить баркас, посадить в него несколько десятков вооруженных моряков оказалось непросто. Кузнецов с задачей справился, и когда баркас вернулся с берега, нарком вызвал его на мостик и пожал руку:

— Товарищ Кузнецов! Вы уже стали опытным моряком, операцию провели успешно. Благодарю вас и передайте благодарность краснофлотцам!

Вечером после учений весь комсостав крейсера собрался на чай в кают-компании, организовав таким образом нечто вроде прощального ужина в честь убывающего в академию товарища.

За столом Кузнецов услышал немало теплых слов и пожеланий, вспоминали все, что вместе пережили. Поздно вечером он покинул корабль и отправился в Ленинград грызть «гранит военно-морской науки».

В Военно-морскую академию имени К. Е. Ворошилова, бывшую Николаевскую, Николай Кузнецов поступил в октябре 1929 года. Здесь действовали военно-морской, военно-морского оружия с классом подводного плавания, гидрографический, машиностроительный, кораблестроительный и электротехнический отделы. Руководил академией бывший капитан 1-го ранга царского флота профессор Б. Б. Жерве, специалист по военно-морской стратегии.

Практически весь профессорско-преподавательский состав академии также представляли бывшие офицеры императорского флота, имевшие за плечами огромный морской и боевой опыт, а также прекрасную теоретическую подготовку. Среди корифеев военно-морской науки того времени следует упомянуть профессора Л. Г. Гончарова, преподававшего боевое применение артиллерийского, минно-торпедного и трального оружия, специалистов по артиллерийскому, минному и торпедному оружию Б. Д. Яшнова, Б. Л. Пшенецкого и А. В. Трофимова, корифея минно-трального дела бывшего царского контр-адмирала П. П. Киткина и многих других.

Кузнецов поступил на командный — «оперативный факультет», учеба на котором длилась три года. По признанию нашего героя, весь период его пребывания в академии там происходила чехарда: «Вначале пытались перейти к полной программе. Но эта попытка не увенчалась успехом: половина курса была укомплектована товарищами, не имевшими нормального военно-морского образования. Поэтому командованию академии пришлось по некоторым предметам упростить программу, чтобы сделать ее посильной для всех. С первого же семестра те из нас, кто окончил в свое время военно-морское училище, почувствовали, насколько легка для нас эта программа, какие возможности представляются для самостоятельной работы. Использовали мы свободное время каждый по-своему: одни читали военно-морскую литературу, другие углубляли свои знания в той или иной науке. Мы с соседом по столу В. А. Алафузовым решили изучать иностранные языки, чтобы читать в подлинниках труды иностранных теоретиков военно-морского искусства».

Военно-морская академия в Санкт-Петербурге. Из открытых источников

Из воспоминаний адмирала Ю. А. Пантелеева, учившегося в Военно-морской академии практически одновременно с Н. Г. Кузнецовым:

«Рабочий день начинался в 8.45 утра, а кончался в 15.45, и мы расходились по домам, взяв необходимые учебники, благо большинство из них не были секретными. Словом, заниматься разрешалось где угодно, не исключая, конечно, и кабинетов академии… Все преподаватели излагали свой предмет блестяще. Я не могу вспомнить ни одного случая, чтобы преподаватель с кафедры монотонно читал по написанному. Мы и представить не могли себе такое… Бывало у нас другое: когда, например, В. А. Белли, читавший оперативное искусство, заканчивал свою последнюю фразу, в аудитории раздавались восторженные аплодисменты, настолько речь В. А. Белли была глубокой, яркой и красочной. Общую тактику читал С. П. Ставицкий. Я не встречал в жизни человека, более собранного и более экономного в изложении своих мыслей. Из напечатанной лекции С. П. Ставицкого нельзя было вычеркнуть ни одного слова или предлога, как нельзя вычеркнуть ни одной цифры из таблицы умножения. Шутки ради, мы пробовали это сделать. Ничего не выходило, сразу искажался смысл. Таким С. П. Ставицкий был и в жизни человеком дела. Болтать попусту не любил и не умел.

<..>

Нельзя забыть А. И. Вознесенского — впоследствии крупного политического деятеля нашего государства. У нас он преподавал политэкономию. Но как преподавал! Его четкие формулировки, логически краткие, порой резкие, но всегда убедительные обобщения до сих пор у меня в памяти. Оценки он нам ставил скупые, но справедливые, и, признаться, мы Вознесенского побаивались: в два счета можно было заработать двойку, а после двух-трех неудовлетворительных оценок слушателю грозило безрадостное возвращение на флот»[7].

* * *

Следует отметить, что Кузнецов попал в Военно-морскую академию в самый разгар затянувшейся дискуссии о перспективах развития советских ВМС. Обсуждался важнейший, принципиальный вопрос: какой именно флот нужен СССР? Какой должна быть стратегия действий ВМС, какие корабли строить под нее? Очень скоро определились две принципиально различные точки зрения на пути развития советского флота.

Большинство бывших офицеров царского флота ратовали за океанское направление. Эта группа получила условное наименование «старой школы». В нее входили В. А. Белли, Е. А. Беренс, А. К. Векман, Л. М. Галлер, Л. Г. Гончаров, А. В. Домбровский, Б. Б. Жерве, А. В. Немитц, Н. Н. Несвицкий, М. А. Петров, Ю. Ф. Ралль, Е. Е. Шведе, А. В. Шталь и другие. Они считали, что в первую очередь необходимо строить линейные корабли, крейсеры и эскадренные миноносцы, способные действовать в открытом море. Известный в те годы теоретик, начальник Военно-морской академии М. А. Петров сделал расчеты, что для войны с Великобританией Балтийский флот должен иметь в строю как минимум 8 линкоров, 16 крейсеров и три флотилии эсминцев (150–180 вымпелов). В целом «старая школа» высказывалась за создание наступательного сбалансированного океанского флота, ядро которого составят линкоры.

Против этого активно выступили революционные новаторы так называемой «молодой школы», которые предложили теорию «малой морской войны». Ее приверженцы отстаивали постройку не крейсерских, а небольших лодок-«малюток». Суть идеи была проста: большие подводные лодки необходимы для осуществления политики морской агрессии, которая идет вразрез с идеей мировой революции, малые же предназначены исключительно для самообороны, в ожидании начала той самой мировой революции.

Преподаватель Военно-морской академии контрадмирал Е. Е. Шведе. Из архива журнала «Морской сборник»

Начальник Военно-морской академии РККА флагман 1-го ранга И. М. Лудри. Из фондов ЦГА ВМФ. Публикуется впервые

Среди «младошкольников» были М. В. Викторов, К. И. Душенов, В. И. Зоф, И. К. Кожанов, С. В. Курков, И. М. Лудри, Р. А. Муклевич, В. М. Орлов, Ф. Е. Родин и прочее флотское начальство «пролетарского происхождения». Взгляды «молодой школы» разделял и тогдашний начальник Морских сил РККА Э. С. Панцержанский.

Одним из центров полемики стала Военно-морская академия. Адмирал Ю. А. Пантелеев вспоминал: «Характерными для нашей жизни тех лет были непрекращавшиеся дискуссии о том, какой нам нужен флот. Большая часть молодых преподавателей и слушателей продолжала ратовать за всемерное развитие подводного флота. Понадобилось время, чтобы все убедились, что нельзя иметь флот, состоящий из одних подводных лодок, как неверно ориентироваться только на крупные надводные корабли. Стране нужен сбалансированный, комбинированный флот, имеющий в своем составе все необходимые классы кораблей в соответствующей пропорции. При этом, конечно, должны учитываться реальные возможности экономики страны и задачи обороны. Так и решило наше правительство»[8].

* * *

Незадолго до выпуска Кузнецова академию возглавил К. И. Душенов — бывший революционный матрос-«авроровец». Отличаясь самонадеянным и властолюбивым характером, он начал немедленную перестройку академии, поменял учебные планы. Это вызывало возмущение и преподавателей, и слушателей. Причем делал все это Душенов исключительно по собственной инициативе и разумению. В результате разразился большой скандал, и новоявленного «перестройщика» отправили служить на Черноморский флот. Где, увы, вскоре Кузнецову предстоит снова с ним встретиться…

А пока наш герой активно продолжал изучать немецкий, осваивать французский и даже сдал экзамены на звание переводчика 3-го разряда по обоим языкам. Помимо морального удовлетворения это обеспечило существенную прибавку к зарплате — 15 рублей в месяц.

Вместе со своим другом Алафузовым Кузнецов зачитывался только что вышедшей из печати книгой преподавателя Военно-политической академии Л. Н. Иванова «Англо-американское морское соперничество». Ряд историков считает, что именно она произвела столь сильное впечатление на И. В. Сталина, что склонила его к необходимости строить океанский флот. Надо ли говорить, насколько она была интересна для флотских командиров! Эту книгу Кузнецов заберет с собой на флот и впоследствии выучит ее чуть ли не наизусть.

Не обремененный семьей, молодой офицер мог использовать отпуска по личному усмотрению, чем и пользовался. Летом 1931 года он отправился в плавание на торгово-пассажирском судне в Кильскую бухту, Гамбург, Гулль и Лондон. Вскоре после возвращения из плавания Кузнецов женится, а год спустя родится сын Николай.

В мае 1932 года Кузнецов окончил академию с отличием, а потому и с правом выбора дальнейшего места службы. Вдобавок, как один из лучших слушателей, он был награжден именным оружием — пистолетом системы Коровина с надписью: «Командиру-ударнику Николаю Герасимовичу Кузнецову за успешное окончание академии».

Командующий Северным флотом флагман 1-го ранга К. И. Душенов. Из фондов ЦГА ВМФ

Комната отдыха слушателей Военно-морской академии. Из фондов ЦГА ВМФ

Огромный дефицит профессионально образованных флотских командиров на фоне массовой малограмотности тогдашнего командного состава РККФ привел к тому, что выпускники академии были буквально нарасхват в центральном аппарате РККФ и штабах флотов. Это давало им хорошие возможности для быстрого продвижения по службе. В штабах можно было выбрать местечко поспокойнее, причем сразу же получить широкие нашивки категории К-5, соответствующие званию капитана 1-го ранга.

Партийная характеристика на слушателя Военно-морской академии Н. Г. Кузнецова. Из фондов ЦГА ВМФ. Публикуется впервые

Так как в РККФ (подобно РККА) воинских званий в то время не существовало, командиры флота именовались по своим должностям, а также по определенным, соответствующим им категориям от К-1 (боцман) до К-13 (главком Морских сил Республики). Как отличнику учебы, Кузнецову присвоили «восьмую служебную категорию», обозначавшуюся четырьмя золотыми нашивками на рукаве. Не мудрствуя лукаво Кузнецов решает вернуться на Черное море, где ему все знакомо, да и его тоже знают. При этом он стремится попасть именно на корабли. Он мечтал стать командиром корабля.

Кузнецов получает назначение старшим помощником командира новейшего крейсера «Красный Кавказ». В Севастополь направились и его однокашники — будущие известные адмиралы В. А. Алафузов, И. И. Шибаев, И. М. Васильев, А. П. Тихомиров и другие.

* * *

Пока Кузнецов «грыз гранит науки», в РККФ происходили серьезные изменения. В апреле 1926 года Ворошилов с подачи Тухачевского ликвидировал штаб РККФ. Вместо него в штабе РККА был создан морской отдел. Однако поскольку его укомплектовали исключительно командирами Красной армии, вреда от него было больше, чем пользы. Командовал отделом видный теоретик флота из военспецов М. А. Петров, но авторитет его среди красных командиров был невелик. Муклевич был низведен до уровня начальника одного из управлений и, несмотря на свою активность и строптивость, также мог немногое. Наркома обороны Ворошилова такая ситуация устраивала.

Суть рассуждений Тухачевского и его окружения была проста: целостность Советского Союза, как политическая, так и экономическая, не может быть нарушена морскими операциями противника. Противодействовать врагу мы будем на суше, а сравняться с «владычицей морей» Великобританией нам все равно не под силу. Так что тратить средства на флот — непозволительная роскошь.

По сути, Тухачевский пытался осуществить давно им задуманный разгром флота. Он откровенно саботировал все попытки обновить его корабельный состав. Схема была проста: управление ВМС разрабатывало ТТД нового корабля, которое передавалось в Наркомат тяжелой промышленности. Оценив затраты, тот направлял в Наркомат обороны документ с итоговой стоимостью разработки и постройки корабля по представленным ТТД. Эта бумага попадала на стол Тухачевскому, который неизменно клал ее «под сукно».

Аппаратное противодействие ему было немыслимо. Недовольство прорывалось насмешками, а то и издевками. На одной из записок Тухачевского о ненужности линейных флотов (аргумент: в ходе Первой мировой войны английский и германский флоты большую часть времени бесполезно простояли в своих базах) М. А. Петров не без сарказма отметил: «По мнению нашего многоуважаемого Михаила Николаевича, только тогда средства использованы, когда морда в крови». Профессор Военно-морской академии намекнул, что Тухачевский в силу ограниченности просто не понимает важнейший стратегический принцип «Fleet in being». То есть сила флота — в его наличии, он угрожает противнику и сковывает его действия уже самим фактором своего присутствия.

И все же у моряков нашлись защитники и среди грамотных военачальников РККА. Против упрощенных взглядов Тухачевского решительно выступил бывший генерал Генштаба, профессор А. А. Свечин. Он утверждал, что РККФ является важнейшей частью Вооруженных сил страны и должен использоваться для достижения общей стратегической цели, стоящей перед Вооруженными силами СССР. Его поддержали такие видные военачальники, как А. И. Егоров и С. М. Буденный. Судя по всему, именно они донесли до Сталина суть проблемы. Он приказал Ворошилову провести специальное заседание Реввоенсовета СССР по статусу РККФ. При этом, скорее всего, Ворошилов понял, куда дует ветер.

Заседание Реввоенсовета состоялось 8 мая 1928 года. Фактически от его итогов зависело, быть советскому флоту или не быть. В повестке стоял вопрос «О роли, значении и задачах морского флота в системе Вооруженных Сил СССР». На заседание были приглашены члены Реввоенсовета, руководители штаба РККА, Управления ВМС, командующие войсками округов, командующие и члены Реввоенсоветов Морских сил Балтийского и Черного морей. Таким образом, морская фракция на заседании получилась достаточно солидной. Следует отметить, что моряки готовились выступить против Тухачевского сплоченной группой и рассчитывали отстоять будущее флота, хотя и не имели права решающего голоса.

Основной доклад на заседании делал Тухачевский. Он заявил, что военно-морской флот является дорогой и ненужной игрушкой для пролетарского государства и даже в сегодняшнем его состоянии избыточен. По расчетам маршала, было вполне достаточно иметь на Балтике один крейсер, 6 эсминцев и 9 подводных лодок, на Черном море — 2 крейсера (один из которых учебный), 6 эсминцев и 8 подводных лодок. Таким образом, часть восстанавливаемых эсминцев типа «Новик» оказывались даже «лишними» и подлежали консервации или утилизации. Что касается подводных лодок, Тухачевский предполагал ограничиться только старыми, типа «Барс», и новых не строить. Так же он рассуждал в отношении тральщиков и сторожевых кораблей. Фактически план Тухачевского означал полное уничтожение военного флота страны.

Главный оппонент Тухачевского — ведущий теоретик флота М. А. Петров — вынужден был оправдывать само существование ВМФ: «Все предложения Управления ВМС и намечающаяся программа судостроения никогда не преследовали и не преследуют идеи создания „большого флота“… Что касается сил подводных, минных, минно-позиционных средств крепостной береговой обороны, то таковые предположены к развитию в минимальном размере, далеко не удовлетворяющем условиям действительной боевой потребности… Мы будем иметь возможность создать флот, и это непременно будет, потому что мы создаем мощную технику и стремимся к экономическому развитию страны, которое потребует выхода на пути мировой торговли и т. д. Поэтому разрешите не так безнадежно смотреть на перспективы будущего нашего флота…»[9]

От программы создания Большого флота Петров и вовсе открестился: «Задачей Морских Сил является обеспечение действий сухопутной армии со стороны морских театров… Вышеуказанное определяет курс на строительство „малого“ (не решающего главных задач, действующего на второстепенном направлении, имеющего ограниченные цели) флота». Однако концепцию развития разнородных сил флота при сохранении крупных кораблей в качестве главной ударной силы он после бурного обсуждения отстоял. Это вызвало такой прилив гнева у Тухачевского, что, по одной из версий, он тут же, в зале заседания, написал рапорт о нежелании занимать должность начальника Штаба РККА, после чего был перемещен командующим Ленинградским округом. По другой — написать рапорт об уходе с должности ему помог Сталин.

Битва за советский флот была выиграна. При этом строительство РККФ было ориентировано преимущественно на создание легких надводных и подводных сил, укрепление береговой и минно-позиционной обороны, а также на создание морской авиации берегового базирования, причем в достаточно ограниченном количестве.

Проведенная после демонстративного ухода Тухачевского с поста начальника Штаба РККА инспекция выявила полную небоеспособность и запущенность береговой обороны СССР. Получив доклад о столь удручающей ситуации, Сталин приказал Ворошилову строжайше наказать виновных и навести порядок. Стрелочников, разумеется, назначили быстро и осудили. Притом что главная вина за развал береговой обороны лежала на самом Ворошилове и Тухачевском, доведших береговую оборону до такого состояния.

Вернувшись на Черное море после окончания академии, Кузнецов принимает должность старшего помощника крейсера «Красный Кавказ». Корабль того же типа («Светлана»), что и знакомая ему «Червона Украина», был заложен на заводе «Руссуд» в Николаеве в октябре 1913 года. Достройка его возобновилась только в 1926 году. При этом крейсер серьезно модернизировали, вооружив новыми 180-мм дальнобойными орудиями. В 1931 году, еще не войдя в боевой строй, он уже был награжден орденом Трудового Красного Знамени Закавказской СФСР. Военно-морской флаг на нем подняли лишь в конце января 1932 года. Так что Кузнецов снова попал служить на совершенно новый корабль. В Севастополь он прибыл вместе со своим однокашником по академии В. А. Алафузовым, который получил назначение в штаб Черноморского флота.

«Красный Кавказ» входил в бригаду крейсеров, включавшую «Червону Украину», «Профинтерн» и устаревший «Коминтерн» (бывший «Кагул»). Возглавлял бригаду бывший царский офицер Ю. Ф. Ралль, командиром крейсера был бывший балтийский матрос Н. Ф. Заяц, имевший неплохой практических опыт, но не получивший должного образования. Разумеется, прибытие толкового специалиста-старпома решило для него много проблем. Убедившись, что Кузнецов вполне справляется со своими обязанностями, он не только не стал вмешиваться в его дела, но и переложил на его плечи старпома львиную долю своих, оставив за собой, по сути, представительские функции. А так как Кузнецов по этому поводу не роптал, то всех, включая командование бригады и флота, такое положение дел на «Красном Кавказе» устраивало. Не важно, кто именно работает, важно, что все делается как надо!

Крейсер «Красный Кавказ», на котором в 1932–1933 гг. Н. Г. Кузнецов служил старшим помощником командира. Из архива журнала «Морской сборник»

Кстати, опыт военно-морской службы показывает: для любого корабля огромное значение имеет именно первый экипаж. Какие традиции будут им заложены, такие и будут передаваться из поколения в поколения до конца службы. Будут эти традиции нездоровыми — и что бы кто в дальнейшем ни предпринимал, первичная червоточина всегда будет проявляться. И напротив, если первый экипаж сложится образцовым, то и дальнейшие дела пойдут благополучно. А ведущая роль в формировании профессиональных навыков экипажа и морального климата принадлежит именно первому старпому. Забегая вперед, отметим, что с этой непростой задачей Кузнецов справился блестяще. Командовавший впоследствии «Красным Кавказом» А. М. Гущин вспоминал о нем с благодарностью.

Сам Кузнецов в мемуарах с теплотой отзывался о первом экипаже корабля: подобран он был на редкость удачно и работать с ним было удивительно легко. Из командного состава ближе всех он сошелся со старшим артиллеристом К. Д. Сухиашвили, с которым вместе учились в Военно-морском училище.

Должность старпома традиционно считается самой хлопотной и сложной. Даже в Корабельном уставе ВМФ СССР ему посвящена особая статья, гласящая, что должность не совместима с частым отсутствием на корабле. Это означает, что он практически не должен вообще покидать корабль…

Сам Кузнецов к обязательным качествам старшего помощника командира относил умение не терять равновесия, сочетать строгость с поощрительными мерами, не унывать, когда не клеится дело. Бодрость духа и хорошее настроение должны чувствоваться во всех распоряжениях старпома. И еще — у него должны быть стальные нервы.

По итогам 1932 года в аттестации Кузнецова было записано: «Проявляет любовь и заботу к крейсеру. В походной обстановке вынослив… Оставить в должности ст. помощника ввиду короткого практического стажа для накопления опыта, после чего может быть повышен в категории… Должности вполне соответствует. — Ралль, Лаухин, Душенов, Гугин».

В следующем году крейсер вошел в состав боевого ядра Черноморского флота. Штаб флота при проверке «Красного Кавказа» установил, что организация службы на крейсере отработана значительно лучше, чем на других кораблях, отметив особую заслугу старшего помощника командира. В марте 1933 года в РККФ были введены новые звания для командного состава, а точнее, восстановлены старые, дореволюционные. В соответствии с занимаемой должностью Кузнецову было присвоено звание капитана 2-го ранга.

В течение всего года «Красный Кавказ» интенсивно плавает.

Об этом периоде Н. Г. Кузнецов вспоминал:

«Из заграничных походов „Красного Кавказа“ запомнился один, относящийся к 1933 году. Отряд советских кораблей в составе крейсера и двух эсминцев побывал в портах Турции, Греции и Италии. Это был ответный визит на посещение Черного моря итальянскими подводными лодками. Как обычно, настроение личного состава было приподнятым. Приятно после напряженной учебы в море совершить заграничное плавание. Пройдя Босфорский пролив, наш отряд отдал якоря, как несколько лет назад „Червона Украина“, против бывшего султанского дворца Долма Бахча… Три дня спустя на флагмане взвился сигнал — корабли снялись с якоря и построились в кильватерную колонну. К вечеру того же дня прошли узкие Дарданеллы… В Греции мы остановились на открытом рейде Фаллеро, неподалеку от Афин и Пирея… Едва мы успели встать на свою бочку у Павловского мыса, как из штаба флота поступили указания об очередном выходе в море»[10].

Крейсер «Красный Кавказ» в учебном походе. 1933 г. Из архива журнала «Морской сборник»

Службой Николая Герасимовича были довольны и командование бригады, и командир крейсера. В аттестации Кузнецова по итогам года он отметил: «Заслуживает продвижения по службе во внеочередном порядке».

Последним аккордом службы на «Красном Кавказе» стали для Кузнецова традиционные общефлотские учения, подводившие итог боевой подготовки за год. И «Красный Кавказ», и его старший помощник показали себя на этих учениях более чем достойно. Именно тогда командующий Черноморским флотом И. К. Кожанов и решил, что настала пора выдвигать молодого и перспективного старпома «Красного Кавказа» на самостоятельную должность.

В соответствии с тогдашней практикой старпомы крейсеров обычно назначались командирами эсминцев, чтобы приобрести опыт самостоятельного командования на менее сложных кораблях и только после этого им доверялся крейсерский мостик. Но Кожанов сделал исключение, и Кузнецов получил назначение, о котором мог только мечтать любой старпом…

* * *

В ноябре 1933 года Кузнецов стал командиром крейсера «Червона Украина». Если все ранее занимаемые им должности находились в ведении командующего флотом, то должность командира крейсера уже входила в номенклатуру Реввоенсовета СССР. Сам он так описал свое назначение командиром крейсера:

«…Вдруг в поздний вечерний час меня вызвали на „Червону Украину“. „Зачем бы это?“ — раздумывал я, пока катер шел, раскачиваясь на волне, поднятой в бухте злым северным ветром.

На трапе меня встретил командир корабля А. Ф. Леер. Он как-то таинственно улыбнулся, но ничего не сказал. Я тоже промолчал и пошел следом за ним в салон. По пути заметил: корабль готовится к походу. Гудят вентиляторы котельных отделений, изо всех труб струится легкий дымок. В салоне — командующий флотом Иван Кузьмич Кожанов. Перед ним — карта, на которой тонкой линией, по-штурмански, проложен курс от Севастополя до Батуми.

— Сейчас все станет ясно, — сказал он, очевидно заметив мое недоумение.

Жду, пока он закончит работу.

— Вы назначены командовать „Червоной Украиной“, — подняв голову от карты, промолвил Кожанов и посмотрел на меня.

По-флотски коротко отвечаю:

— Есть!

Совершаем спешный поход в Батуми. Комфлота использовал его для обстоятельной передачи крейсера старым командиром новому, как и полагается по уставу»[11].

Н. Г. Кузнецов — командир крейсера «Червона Украина». 1935 г. Из архива А. А. Раздолгина

Безусловно, назначение именно на «Червону Украину» было для Кузнецова большой удачей. Корабль он прекрасно знал. Знал и часть экипажа, прежде всего сверхсрочнослужащих. Это во многом облегчило его становление как командира.

Автор этой книги не был знаком с Н. Г. Кузнецовым, зато имел возможность общаться с теми, кто знал его лично. Мой отец, отслуживший немало лет на атомных подводных лодках Северного флота, видел Кузнецова всего один раз, когда тот в ранге министра ВМФ обходил строй курсантов ВВМИУ имени Ф. Э. Дзержинского. Поразительно, как именно он это делал. Он медленно шел вдоль стоящих навытяжку курсантов и внимательно смотрел в глаза каждому. Так не делал больше никто из начальников на протяжении не только всей его последующей службы, но и моей. Память о взгляде Кузнецова отец сохранил на всю жизнь…

Объяснение этому «феномену» находится в записках Кузнецова, относящихся как раз к началу командования им крейсером «Червона Украина»:

«В один из первых дней я обходил строй личного состава корабля. Медленно шел по шкафутам, стараясь разглядеть каждое лицо. В памяти крепко засели слова Ю. Ф. Ралля, командира бригады крейсеров: проходя строй, никогда не смотрите мимо людей. Помните, что все они смотрят на вас. Старайтесь и вы взглянуть на каждого. Так учил нас, молодых командиров, Ю. Ф. Ралль, бывший офицер царского флота, учил, будучи глубоко убежденным в своей правоте. Потому и врезались в память его слова. Некоторые командиры, особенно молодые, из-за смущения норовят пробежать побыстрее строй, смотрят не на людей, а куда-то в сторону. Для команды такое равнодушие и безразличие всегда оскорбительны. Да и что толку, если командир увидит одни фуражки, форменки и ботинки? „Ведь главное-то — матрос“, — как говорил Нахимов. Обходя строй, я вглядывался в лица не только из желания быть внимательным к каждому. Я хотел знать, как относятся моряки ко мне, новому человеку. И читал на лицах доброжелательный интерес: „Ну, ну, посмотрим, какой из тебя получится командир…“ Вот тогда я почувствовал, как много значат самые первые шаги командира. Он на виду, за ним пристально следят сотни глаз. Несколько промахов в самом начале — и доверие будет подорвано надолго, а то и навсегда. Что значит быть вообще хорошим командиром? На такой вопрос не ответить двумя словами. Я видел начальников, которые начинали с высокомерных поучений: „Покажу вам, как надо служить!“ — а потом выяснялось, что служба-то и не ладится. Вместо поддержки такие командиры встречали со стороны подчиненных глухое, скрытое сопротивление. Это уже настоящая беда, винить в ней некого, кроме самого себя… Бывает, что командиру приходится действовать круто, говорить резко, но и тогда в его словах и поступках не должно быть и тени высокомерия, безразличия к людям. Этого никогда и никому не прощают. Обойдя строй и воспользовавшись тем, что собралась вся команда, я рассказал о себе: как рос, где учился и служил. Старался говорить менее официально, вспоминал различные случаи из своей службы и даже ошибки, которые совершил в свое время, и то, чему они меня научили. Такой разговор с командой был не совсем обычным, но по тому, как люди слушали меня, я понял, что поступаю правильно. Думаю, именно тогда протянулась между нами первая ниточка той связи, которая так важна, так облегчает службу»[12].

Такие командиры на флоте всегда были в особой цене. Кузнецов быстро освоился с кораблем и вскоре был допущен к самостоятельному управлению. Как всегда, он сразу же развил активную деятельность по наведению порядка на корабле и совершенствованию его боеспособности. С осени 1933 по осень 1934 года под его руководством была разработана система боевой готовности одиночного корабля, которую, став наркомом ВМФ, он впоследствии внедрит на всех флотах СССР.

* * *

Середина 30-х годов ХХ века было временем трудовых подвигов и трудовых рекордов. По всей стране ширилось стахановское движение. Но это шахтеры могли перевыполнять нормы добычи угля в пять и десять раз. Заставить же корабль ходить быстрее, чем предусмотрено проектом, а орудия стрелять дальше дистанции, на которую они рассчитаны, нельзя. Поэтому командиры-передовики изыскивали «скрытые резервы», чтобы идти в ногу со временем, выжимая из техники все, на что она способна. Летчики совершали сверхдальние, на грани возможного, перелеты, подводники за счет урезания продовольственных рационов и рационального расхода топлива перекрывали в полтора раза сроки автономного плавания. Что касается Кузнецова, то он вместе с инженерами-механиками внедрил на «Червоной Украине» метод экстренного прогревания турбин, позволивший готовить их за 15–20 минут вместо четырех часов. Разумеется, данный метод использовался и раньше, но Кузнецов, во-первых, смог его надежно отработать, а во-вторых, убедительно обосновать.

«Червона Украина» отличалась и хорошими результатами стрельбы главного калибра на больших скоростях хода и на предельной дальности обнаружения цели. На крейсере было начато движение под лозунгом «Борьба за первый залп». Говоря языком более позднего времени, Кузнецов вместе с экипажем выступили инициаторами социалистического соревнования на флоте и возглавили его. Разумеется, полезное начинание тут же получило пропагандистское обрамление. Как писала газета «Красный флот», «чисто артиллерийское понятие „первый залп“ превратилось в общефлотское, стратегическое, позволившее значительно повысить боеготовность соединений ВМФ и распространившееся на все флоты СССР; впервые артиллеристы стали использовать самолет для корректировки невидимой цели. На флоте заговорили о методах организации боевой подготовки „по системе Кузнецова“, только сам командир утверждал, что он ничего нового не создал».

В данном случае Кузнецов абсолютно прав, так как стрельба по корректировке самолета давно уже использовалась на многих флотах мира. Для этого, собственно, линкоры и крейсера и снабжались специальными гидросамолетами. Да и на нашем флоте первые такие опыты проводились еще в годы Первой мировой войны. Все это, впрочем, не умаляет заслуги Кузнецова, который находил и использовал лучшее в отечественном и зарубежном опыте.

В своих воспоминаниях он подробно описывает артиллерийские стрельбы на предельной дистанции в сложных метеоусловиях, на которых присутствовал Кожанов. Старшим артиллеристом на «Червоной Украине» был впоследствии хорошо известный в ВМФ А. В. Свердлов. Несмотря на все сложности, и командир, и старший артиллерист отработали прекрасно и с первого же залпа накрыли буксируемый щит-мишень. Командующий флотом, усомнившись в поражении цели, пожелал лично осмотреть щит. Когда крейсер подошел ближе, на нем были отчетливо видны огромные пробоины. После этого Кожанов дал радиограмму по флоту. Она начиналась так: «Впервые я видел…» Дальше подробно описывалась обстановка, во время которой «Червона Украина» совершила залп.

Крейсер «Червона Украина» на внутреннем рейде Севастополя. 1936 г. Из архива журнала «Морской сборник»

Успехи в командовании крейсером, а также роль инициатора нового общефлотского почина принесли Кузнецову признание. О молодом талантливом флотском командире начали писать не только флотская и армейская пресса, но и центральные газеты. Уже осенью 1934 года, по итогам летних маневров Черноморского флота, командир «Червоной Украины» был удостоен ордена «Знак Почета». Для того времени, не слишком щедрого на награды, это был ошеломительный успех. Отныне в печати Кузнецова именовали не просто «командир крейсера „Червона Украина“», а «командир-орденоносец».

Привлекалась «Червона Украина» и для выполнения экстренных, не вполне свойственных ей задач. Когда в Москве скоропостижно скончался турецкий посол Васфыф Чинар, командиру было поручено перевезти тело посла в Стамбул. При этом Кузнецов продемонстрировал туркам свой профессионализм (и, если хотите, определенный флотский шик), решив выходить из Босфора ночью, да еще без лоцмана. Оттуда корабль направился для участия в очередных флотских маневрах.

В конце 1934 года «Червону Украину» посетил Георгий Димитров. Кузнецов встречал и сопровождал его по кораблю, угощал в адмиральском салоне, рассказывал о флотской службе. Так ему впервые довелось общаться с зарубежным политическим деятелем.

Между тем социалистическое соревнование на флоте набирало силу, и по итогам за 1935 год «Червона Украина» заняла первое место в РККФ в своем классе кораблей. Напомним, крейсеров было тогда пять единиц, включая учебный «Аврора».

В начале 1935 году командира бригады крейсеров Ю. Ф. Ралля сменил командир крейсера «Красный Крым» И. С. Юмашев, начавший службу матросом в царском флоте. Впоследствии судьба еще не раз будет сводить и разводить Юмашева с Кузнецовым, и они попеременно будут командовать друг другом.

Кузнецов вспоминал, что летом 1935 года боевая подготовка бригады крейсеров шла особенно напряженно. Отрабатывали сложные стрельбы по берегу, совместно с сухопутными частями проводили дневные и ночные учения. «Лишь ненадолго зайдем в базу — и снова в море…»

А один случай стоил ему первых седых волос. На выходе в море начался сильный шторм, и «Червону Украину» едва не выбросило на берег в Туапсе. Развернуть корабль в тесной бухте и выйти в открытое море удалось в самый последний момент.

* * *

Вскоре «Червоной Украине» выпала честь перевезти больного Г. К. Орджоникидзе с женой и наркомом здравоохранения Каминским из Туапсе в Ялту для лечения после операции. Во время этого перехода Кузнецов постоянно общался с наркомом, и тот остался очень доволен молодым и энергичным командиром. О Кузнецове он не забыл и вскоре наградил его легковым автомобилем ГАЗ-А. О судьбе этой машины Кузнецов в своих мемуарах умалчивает. Не иначе ее прибрали к рукам вышестоящие начальники…

К «Червоной Украине» как флагманскому кораблю флота внимание со стороны большого начальства всегда было повышенным. И если командир соответствует должности, то и контакты перерастают рамки чисто формальных. Такие, доверительные и близкие, отношения сложились у Кузнецова с командующим Черноморским флотом Иваном Кузьмичом Кожановым. Далеко не столь гладко выстраивались контакты с начальником штаба флота, знакомым ему по Военно-морской академии, неутомимым «перестройщиком» Душеновым. «Костя-авроровец», в отличие от Кожанова, и здесь был явно не на своем месте, отличался непостоянством, бессистемными метаниями и набегами в части и на корабли. Судя по всему, Кузнецову он потрепал немало нервов, но в своих воспоминаниях Николай Герасимович отзывается о нем примирительно-сдержанно.

Во время одного из летних выходов в море в 1935 году помимо Кожанова с его штабом на «Червоной Украине» разместился и прибывший из Москвы с проверкой Э. С. Панцержанский. Судя по воспоминаниям Кузнецова, тот сохранил к нему сдержанно-благожелательное отношение. Хотя начало работы комиссии было тревожным: опытный Панцержанский вывернул крейсер наизнанку и, разумеется, вскрыл массу недостатков.

Затем крейсер участвовал в учениях, которые были сорваны сильным штормом. Вот как описал Кузнецов финальный выход в море:

«Э. С. Панцержанский весь день стоял рядом со мной на мостике. Он не вмешивался в мои распоряжения, изредка вытаскивал из кармана свой „колдун“ и что-то в него записывал. Когда крейсер входил в гавань, а нам предстояло в темноте и при довольно сильном ветре встать на бочку, Панцержанский зорко следил за каждой моей командой. Мы тогда считали позорным освещать бочку прожекторами и при любой погоде вставали в полной темноте. Этот маневр был отработан всеми крейсерами отлично. Он удался и на этот раз. Вся операция заняла не более десяти минут.

— Браво, кэптен! — воскликнул Панцержанский и крепко пожал мою руку.

Это была последняя встреча с замечательным человеком и моряком»[13].

Трудно найти в мемуарах наших военачальников положительные высказывания о тех, кто когда-то чем-то им навредил…

В ноябре 1935 года на очередных учениях на борту «Червоной Украины» снова присутствует Кожанов. Кузнецову пришлось в тот раз нелегко. Комфлота подверг корабль всесторонней проверке: приказал обеспечить экстренный прогрев турбин и выход в море по тревоге, лично проверил организацию службы на общекорабельном учении, приказал командиру имитировать бой с противником, совмещенный с борьбой за живучесть. Все прошло успешно, и Кузнецов получил очередную благодарность.

Вне всяких сомнений, Кузнецов был любимцем Ивана Кузьмича. Едва в ноябре 1935 года он получает звание капитана 1-го ранга, как в «Красной звезде», праздничном номере за 7 ноября 1935 года (!), тот публикует статью «Капитан 1-го ранга», где называет Кузнецова «самым молодым капитаном 1-го ранга всех морей мира». Много ли найдется примеров того, чтобы командующие флотами лично писали статьи о подчиненных, да еще публиковали их в центральной военной прессе, на всю страну? Надо сказать, что и Кузнецов никогда не забывал о своем покровителе и искренне переживал, когда тот был репрессирован в 1937 году. В своих мемуарах он отвел Ивану Кузьмичу целую главу, которую назвал «Матросский флагман».

Год 1935-й «Червона Украина» закончила успешно: по боевой подготовке крейсер занял первое место на Черноморском флоте. Кожанов представил Кузнецова к очередной награде, и постановлением ЦИК СССР от 22 декабря капитан 1-го ранга был удостоен ордена Красной Звезды «за выдающиеся заслуги в деле организации подводных и надводных морских сил РККА и за успехи в боевой и политической подготовке краснофлотцев». Два ордена за два года флотской службы в мирное время — факт сам по себе уникальный.

В феврале 1936 года группа черноморцев выехала в Москву. В Свердловском зале Кремля собрались представители всех флотов. М. И. Калинин вручил награды.

— Пришло время флоту принять большее участие в обороне страны! — сказал он многозначительно, когда церемония была окончена.

Летом 1936 года Кожанов доверительно сообщил Кузнецову, что того ожидает перевод на новое место службы. Скорее всего, он сам приложил к этому определенные усилия.

В середине августа, когда бригада крейсеров находилась на Евпаторийском рейде, занимаясь торпедными стрельбами, Кузнецову вручили телеграмму командующего флотом с приказом немедленно выехать в Москву.

* * *

В период службы Кузнецова старшим помощником командира и командиром крейсера произошли серьезные изменения не только в структуре РККФ, но и в отношении правительства и руководства ВКП(б) к военно-морскому флоту. Было очевидно, что отныне ему будет уделяться гораздо больше внимания, а потому и средств на развитие.

Уже в конце первой пятилетки Сталин начал предметно заниматься стратегическим аспектом морской обороны СССР. Для этого надо было, насколько возможно, преодолеть стратегическую разобщенность морских театров. Если Черноморский, Балтийский и Северный морские театры можно было соединить судоходными речными каналами (прежде всего Беломорско-Балтийским и Волго-Донским), то Северный и Тихоокеанский театры могли связать только активное и быстрое освоение Арктики и создание Северного морского пути.

Первым делом в 1931 году началось строительство Беломорско-Балтийского канала, которое проходило в невиданных темпах с широким использованием труда осужденных.

XVII съезд ВКП(б), оставшийся в памяти современников как «съезд победителей», прошел в Москве 26 января — 10 февраля 1934 года. Он утвердил второй пятилетний план развития народного хозяйства СССР и в числе приоритетных задач объявил завершение технической реконструкции всего народного хозяйства СССР, опережающий рост тяжелой промышленности и дальнейшее укрепление оборонной мощи страны. Эти задачи имели самое непосредственное значение для дальнейшего развития ВМФ.

Заметим, что военные моряки на съезде практически не были представлены. Помимо самого наркомвоенмора Ворошилова в число делегатов попали лишь командующий Морскими силами Черного моря Кожанов и бывший нарком по морским делам П. Е. Дыбенко, давно перешедший в РККА и потерявший всякую связь с флотом. Столь скудное представительство, увы, точно отражало место и авторитет РККФ в советской государственной системе начала 1930-х годов. В дальнейшем такая картина не повторится.

В своем выступлении на съезде Ворошилов остановился на состоянии флота, повторив аргументы «молодой школы»: «…Север и Дальний Восток. У нас нет там линкоров и авианосцев, этих средств морского нападения. Но ведь мы, как известно, и не собираемся ни на кого нападать на море, так же как и на суше. Мы хотим только защитить наши берега и границы и убеждены, что те легкие морские силы и береговая оборона… и главным образом наша морская авиация и подводные лодки основательно покалечат нападающего врага».

«Изрядно покалечить» в реальности означало нанесение противнику определенных потерь, но никак не его полное уничтожение. Ворошилов говорил съезду правду — на большее РККФ был тогда не способен. И хотя в оперативных задачах флота на 1933 год сам нарком требовал отразить нападение с морского направления, особых иллюзий на этот счет, видимо, он не питал. Однако самое интересное содержала концовка его выступления.

Ворошилов впервые публично увязал достижения индустриализации с ожиданием того, что «мы сможем создать нашу судостроительную промышленность и вскоре создадим наши флоты, которые станут самыми мощными среди рабоче-крестьянских военно-морских флотов». С какими флотами он собирался равняться, непонятно, однако ясно направление мысли наркома обороны, а значит, и стоящего за его спиной Сталина.

«Заканчивая о наших Морских Силах, — заявил с трибуны съезда Ворошилов, — я еще раз считаю нужным отметить, что товарищ Сталин взялся по-настоящему, по-сталински (аплодисменты) и за этот участок, и я не сомневаюсь, что окрепшая на базе побед индустриализации судостроительная промышленность поможет нам быстро сделать наши флоты настоящими могущественными рабоче-крестьянскими флотами». Далее в протоколе съезда — «долгие аплодисменты»[14].

В июне 1934 года Сталин провел реформирование структуры РККФ, передав ранее подчинявшееся Реввоенсовету Управление Военно-морских сил РККА непосредственно под руководство Наркомата обороны. Через полгода Морские силы Дальнего Востока были преобразованы в оперативно-стратегическое объединение — Тихоокеанский флот. Появились Краснознаменный Балтийский флот и Черноморский флот. Новые оперативно-стратегические объединения были созданы с перспективой на создание оперативных соединений: бригад, дивизий и эскадр.

В СССР началась постройка первых легких крейсеров. И пусть проекты были разработаны с помощью итальянцев, это было уже начало крупного советского военного судостроения. Головной крейсер проекта 26 был заложен в октябре 1935 года в Ленинграде на Балтийском заводе имени Серго Орджоникидзе. Сталин распорядился назвать корабль в честь погибшего год назад своего ближайшего соратника С. М. Кирова. Второй крейсер этого проекта, заложенный тогда же в Николаеве, был назван в честь Ворошилова.

Практически одновременно с первыми легкими крейсерами приступили к проектированию новых эсминцев, получивших обозначение «проект 7», и подводных лодок типа «С». Это значило, что РККФ начал серьезно обновляться.

К середине 30-х годов резко обострилась военно-политическая ситуация в мире. В 1931 году японцы захватили Маньчжурию и вплотную подошли к советским границам. Не за горами было их масштабное вторжение в Китай. В 1933 году в Германии к власти пришли нацисты во главе с Гитлером. Мир быстро скатывался к новой мировой войне. Возобновилась гонка военно-морских вооружений.

До 1934 года ведущие морские державы придерживались Вашингтонского соглашения 1922 года, определившего квоты на строительство линейного флота. Наибольшие достались Англии и США. В 1930 году на 2-й Лондонской конференции они были пересмотрены, но сдержать недовольных уже не могли. Исчерпав к 1934 году свою квоту на строительство кораблей, Япония дополнительно ввела в строй сразу 5 линкоров, 5 авианосцев, 20 тяжелых и 17 легких крейсеров, а также 76 эсминцев. Это был неслыханный вызов всему миру.

Президент США Ф. Рузвельт обратился к конгрессу с просьбой срочно выделить 380 миллионов долларов на усиление флота и развитие морской авиации. Узнав об американских контрмерах, японцы официально вышли из Вашингтонского соглашения. В октябре 1934 года на совещании в Лондоне глава японской делегации адмирал Ямамото объявил, что его страна выступает за отмену системы квот и выходит из всех международных соглашений об ограничении ВМС.

На 3-ю международную в Лондоне в декабре 1935 года японцы все же приехали, но только для того, чтобы хлопнуть дверью. Итальянцы же и вовсе ее игнорировали. Они тоже вышли далеко за пределы своих квот, заложив два линкора, новые крейсера и подводные лодки, а также приступили к созданию мощной морской авиации.

Сразу же после провалившейся конференции британское адмиралтейство, в дополнение к уже строящемуся авианосцу «Арк Ройял», потребовало пять новых мощных линейных кораблей и сразу две серии легких крейсеров.

Германия с приходом к власти Гитлера также стала стремительно наращивать свои военно-морские силы. Сначала в их состав вошли три «карманных линкора», а вскоре германские власти уведомили английского посла в Берлине о намерении довести тоннаж своих кригсмарине до 400 тысяч тонн. Это составило бы 4: 5 по отношению к английскому флоту и 2: 1 — к французскому.

Французы, разумеется, в стороне не остались и взялись за строительство четырех супердредноутов и реконструкцию трех старых линкоров.

Это не могло не встревожить американцев, внимательно отслеживавших баланс сил в Юго-Восточной Азии. Их новые линкоры обещали превзойти все существующие корабли этого класса, причем США намеревались закладывать по кораблю ежегодно.

В свою очередь, японцам удалось разработать тип крейсера, намного превосходивший все существующие аналоги. В пяти башнях «Микумы» было установлено пятнадцать 6-дюймовых орудий. И это при водоизмещении всего 8500 тонн! Внушительный вес вооружения не мешал крейсеру развивать скорость хода в 33 узла. Такого же чуда они добились с «экономичными» авианосцами. «Рюдзио», при водоизмещении всего 7600 тонн, был способен нести 50 самолетов. На прежних четырех могло разместиться по 60 самолетов — при втрое большем водоизмещении. А в конструкторских бюро кипела работа по созданию сверхсекретных суперсуперлинкоров типа «Ямато» с главным калибром 460 мм!

В мае 1935 года Лига Наций осудила Японию за разбойничье нападение на Китай. В знак протеста она вышла из Лиги. Для милитаристских устремлений Токио открылся широкий путь. Работа на японских верфях кипела днем и ночью.

Вслед за Японией осенью 1935 года перешла к захватническим действиям Италия. Над Средиземноморьем заклубились грозовые тучи надвигающейся войны. В итальянских портах на военные транспорты спешно грузились войска, отбывающие в африканские владения Италии. Муссолини готовил вторжение в одну из последних независимых стран Африканского континента — Абиссинию (Эфиопию).

Занялись усилением своих флотов и граничившие с СССР лимитрофы — Польша, Румыния и Турция. При этом поляки закупали новые эсминцы во Франции, а румыны и турки — в Италии.

Начавшаяся кораблестроительная лихорадка ведущих морских держав была плохим известием для советского руководства. На вызов потенциальных противников надо было реагировать, и незамедлительно. Мощный флот — слишком дорогое удовольствие, чтобы создавать его просто так, ради престижа, он строится с единственной целью — для ведения реальных боевых действий. Ну а если этим заняты одновременно все ведущие морские державы, это значило только одно: мир неумолимо скатывается к новой мировой войне.

Едва позволило состояние экономики, Сталин сразу же санкционировал увеличение вложений в военное кораблестроение. В 1933 году они составили уже 19 % от всех военных расходов, в 1934 году — 28 %, в 1935 году — 27 %. Но одно дело — выделить деньги, а совсем другое — обеспечить производство. Судостроительная промышленность только становилась на ноги и смогла реально освоить 67 % ассигнований в 1933 году, все 100 % — в 1934-м и только 63 % — в 1935-м.

В июне 1933 года под руководством нового начальника Морских сил РККА В. М. Орлова были подготовлены «Основные соображения по развитию Военно-Морских Сил РККА на вторую пятилетку (1933–1937 гг.)». В этом важном документе говорилось: «При учете удельного веса трех основных элементов ВМС — флот, авиация и береговая оборона — необходимо в целях реального осуществления… задач исходить из следующего: а) основа программы строительства ВМС — развитие флота (в первую очередь и главным образом — подводного) и тяжелой авиации, обладающих мощными маневренными свойствами…»

«Соображения» были в принципе одобрены Комиссией обороны при Совнаркоме СССР и легли в основу постановления СТО «О программе военно-морского судостроения на 1933–1938 гг.» от 11 июля 1933 года.

В том же месяце было принято постановление Политбюро ЦК ВКП(б) и СТО «О программе военно-морского судостроения на 1933–1938 гг.», корректируемой ежегодными планами. Суть сводилась к следующему:

Идея, положенная в основу новой программы, была вполне обоснована политическими и оперативно-тактическими факторами, но в ней не были должным образом учтены реальные возможности. В результате даже по подлодкам она оказалась выполненной только на треть.

К этому времени, несмотря на приоритет строительства подводных лодок и авиации, Сталин наметил и дальнюю перспективу. Еще в июле 1931 года на заседании Комиссии обороны при Совнаркоме СССР он заявил: «Начать постройку большого флота надо с малых кораблей. Не исключено, что через пять лет мы будем строить линкоры». Тогда же он одобрил и «Программу строительства военно-морского флота», рассчитанную на все 30-е годы.

Так фактически впервые прозвучало упоминание будущего океанского флота. А пока скорректированная и дополненная программа предусматривала ввод в строй к концу 1938 года 679 боевых кораблей, в том числе 8 легких крейсеров, 50 лидеров и эсминцев, 369 подводных лодок разных типов и 252 торпедных катера. Судостроительные заводы полностью переходили на военное кораблестроение.

В декабре 1933 года в системе Наркомата тяжелой промышленности СССР было образовано Главное управление морской судостроительной промышленности (Главморпром), подчиненное непосредственно наркому тяжелой промышленности СССР Г. К. Орджоникидзе. Руководителем Главморпрома был назначен Р. А. Муклевич. Управление осуществляло планирование, производство, финансирование, опытно-конструкторские и научно-исследовательские работы, обеспечение кадрами всей отрасли военного судостроения. Ему напрямую были подчинены крупнейшие заводы и верфи.

В целом кораблестроительная программа 1933 года была откровенно оборонительной. Это был своеобразный асимметричный ответ потенциальным противникам. Тяжелые корабли океанской зоны были отечественной судостроительной промышленности еще не по зубам, именно поэтому Сталин и сделал упор на легкие и подводные силы. Две с половиной сотни торпедных катеров (которых в те годы наши моряки шутливо именовали «москитами») и почти четыре сотни подводных лодок должны были продемонстрировать любому агрессору, что легкой победы на море у него не будет.

Так как для выполнения новой кораблестроительной программы нужны были большие производственные мощности, практически сразу началась реконструкция старых судостроительных заводов и создание новых. Масштаб подготовительных работ для строительства нового флота был огромен.

Итак, Кузнецов спешно прибывает в Севастополь и направляется к командующему Черноморским флотом Кожанову. О причинах вызова в Москву тот ничего сказать не может, и больше с Кожановым Кузнецов уже не увидится.

В Управлении ВМС его принимает сам начальник Морских сил РККА. Но и Орлов ничего определенного не сообщает, кроме одного: надо ждать вызова от самого Ворошилова.

Однако вместо наркома Кузнецова принимает начальник Разведывательного управления РККА С. П. Урицкий, который и объявляет, что ему предложено отправиться в Испанию в качестве военно-морского атташе. Как известно, в военном ведомстве предложение — это вежливая форма приказа, и Кузнецов, вполне ожидаемо, ответил согласием.

О событиях в Испании говорил тогда весь мир. Февральские выборы 1936 года в кортесы принесли победу Народному фронту, объединявшему республиканскую, социалистическую, коммунистическую и анархистскую партии. В ответ реакционные элементы подняли вооруженный мятеж, который возглавил генерал-губернатор Канарских островов генерал Франко. В генштабах Германии и Италии были созданы специальные отделы, поддерживавшие связь с заговорщиками, занимавшиеся детальным планированием и материальной подготовкой мятежа. В испанские порты вошли немецкие корабли. На территории соседней Португалии создавались склады оружия и боеприпасов. На многих кораблях и во многих гарнизонах в заговоре участвовали все офицеры. Это было неудивительно, если учесть, что военные кадры формировались из представителей аристократических семейств.

Мятеж начался в ночь на 18 июля 1936 года. Однако франкистам удалось захватить власть лишь в Марокко и нескольких районах севера и юга. Положение их было критическим. Увы, республиканцы ситуацией не воспользовались и дали противнику оправиться. Еще более сильный отпор фашисты получили на флоте. В целом он встал на службу республике, хотя верность правительству сохранили лишь 10 % офицеров, причем многие — лишь внешне. Республиканские корабли сосредоточились в Картахене, которая отныне стала главной базой республиканского флота.

Кузнецову предстояло действовать в Испании не в привычной роли морского офицера, а военного дипломата. После нескольких инструктажей 23 августа 1936 года он вылетел в Испанию с пересадками в Каунасе, Кенигсберге, Берлине и Париже.

В столице Франции Кузнецова принял советский посол В. П. Потемкин, который ознакомил его с обстановкой и рассказал новости. Оказалось, что регулярного сообщения с Мадридом нет и придется ждать оказии. Там же, в Париже, Кузнецов встретился с Б. Ф. Свешниковым, только что получившим аналогичное назначение по авиационной части.

Через несколько дней оба перелетели в Мадрид на попутном транспортном самолете. Там их принял посол М. И. Розенберг. Кратко обрисовав политическое и военное положение в стране, он подчеркнул, что нуждается в помощи военных специалистов, так как ему надо иметь ясное представление о республиканской авиации и флоте. Тогда же Кузнецов принял псевдоним — дон Николас Лепанто, в честь самой великой морской победы Испании в 1671 году.

К этому времени ситуация в Испании обострилась. Пал город Оропеса, франкисты получили возможность наступать на Мадрид. Неутешительными были сведения и о положении на севере. Мятежники атаковали город Ирун и перерезали последнюю дорогу к Франции. Однако огромная территория на востоке страны все еще контролировалась республиканцами.

Советские добровольцы-республиканцы. Из открытых источников

В испанском руководстве царила полная неразбериха. Лидеры ведущей в стране республиканской партии М. Асанья и X. Хираль растеряли былой авторитет, вторая по значению социалистическая партия тоже не имела ясной программы и к тому же раскололась на две враждующие фракции. Лидер левого крыла Кабальеро готовился сформировать свой кабинет. Довольно значительной силой были анархисты. Однако из-за неорганизованности, нежелания соблюдать дисциплину и порядок они приносили больше вреда. Единственной сплоченной силой являлись коммунисты во главе с Хосе Диасом и Долорес Ибаррури, но авторитета этой молодой партии еще не хватало. Флотскими делами занимается социалист Прието, который готовился занять пост морского министра в будущем правительстве Кабальеро.

Находясь в Мадриде, все свободное время Кузнецов тратил на изучение испанского языка. Там же познакомился с журналистом Михаилом Кольцовым и кинооператором Романом Карменом. Наконец Розенберг предложил Кузнецову поехать с ним в морское министерство. Там его познакомили с будущим министром Индалесио Прието и членом Центрального комитета флота Педро Прадо, который фактически руководил республиканской эскадрой. Прадо пригласил Кузнецова на главную базу республиканского военно-морского флота в Картахену, а по дороге обрисовал ситуацию на флоте. Собеседники общались на французском, которым оба сносно владели.

Главный военно-морской советник в Испании Н. Г. Кузнецов. 1937 г. Из архива А. А. Раздолгина

По наблюдениям Кузнецова, корабли республиканцев выглядели весьма запущенными, при этом офицеры практически оставили командование, и матросы были предоставлены самим себе. Проведя на базе несколько дней и познакомившись с реалиями республиканского флота, Кузнецов вернулся в Мадрид, чтобы доложиться послу и заручиться разрешением на более длительное пребывание в Картахене.

К этому моменту правительство сменилось, новым премьер-министром стал Кабальеро, а морским — Прието. От последнего Кузнецов узнал, что готовится поход республиканского флота на север в Бискайский залив для помощи баскам и астурийцам. После того как мятежники захватили Сан-Себастьян и Ирун, провинции Астурия и Бискайя оказались отрезаны от Франции и уже не могли получать оттуда продовольствие и боеприпасы.

Кузнецов вызвался участвовать в рискованной операции, которую впоследствии называл большой ошибкой. В реальности флот мало чем мог помочь защитникам северных провинций, а покидая Средиземное море, республиканские корабли переставали блокировать порты Гибралтара и этим облегчали мятежникам переброску войск из Африки в Испанию. Говорили, что решение о переброске флота было политическим, а не военным, так как северные провинции традиционно являлись опорой социалистической партии. Приказ о выходе был получен эскадрой в середине сентября. План перехода разрабатывался в Центральном комитете флота с участием командиров. Детально обсуждали строй кораблей, их курсы, время прорыва через Гибралтар.

Докладная справка на находящегося в командировке в Испании Н. Г. Кузнецова. 1937 г. Из фондов ЦГА ВМФ. Публикуется впервые

К 20 сентября вся эскадра сосредоточилась в Малаге — самом южном порту республиканцев на Средиземном море. В поход отправлялись линкор «Хайме Первый», крейсера «Либертад» и «Сервантес» и шесть эсминцев, под командованием М. Буиса. При нем на флагманском крейсере «Либертад» находился и Кузнецов. Переход прошел успешно, и эскадра без потерь прибыла в астурийский порт Хихон. С кораблей разгрузили привезенное оружие, боеприпасы и продовольствие. В это время упорные бои с мятежниками шли уже за столицу Астурии Овьедо.

Пользуясь случаем, Кузнецов посетил столицу басков Бильбао, где скопилось много испанских торговых судов, не решающихся выходить в море. В Мадрид он вернулся самолетом, причем лететь пришлось над территорией, занятой мятежниками.

По прибытии в столицу его ждала неприятная новость — под ударами франкистов пал важный промышленный центр Толедо. Тогда же его известили о том, что в ближайшее время из СССР должны прийти транспорты с оружием. Кузнецову вменялось в обязанность организовать их прием в Картахене или другом порту на Средиземном море. Одновременно стало известно, что вскоре обратный переход в Картахену совершит республиканская эскадра, которая в Хихоне сделалась объектом налетов авиации противника. Первые же транспорты начали подвергаться атакам самолетов и кораблей франкистов, поэтому они нуждались в надежном прикрытии. Отныне главной задачей республиканского флота стало именно конвоирование транспортов с военными грузами.

Как будут развиваться дальнейшие события в Испании, теперь в большой степени зависело от доставки республиканцам оружия. Этим Кузнецов и занимался совместно с командиром Картахенской военно-морской базы Антонио Руисом. При этом он постоянно был на телефонной связи с морским министром.

Первая партия советских танков была доставлена из Одессы на транспорте «Комсомол». За ним последовали другие. Кузнецов с коллегами для секретности именовали их между собой «игреками». В конце октября 1936 года в Картахену прибыл большой транспорт «Курск», доставивший истребители, бомбы и бензин. Пришел очень вовремя, так как начинались решительные бои за Мадрид. При разгрузке в порту судно едва не потопили франкистские бомбардировщики, но все обошлось, и вскоре истребители уже участвовали в боях.

Порой Кузнецову приходилось решать и совершенно неожиданные задачи. Суда надо было разгружать как можно быстрее, но анархистский профсоюз с этим совершенно не считался. В самый горячий момент его деятели начинали митинговать, уводили грузчиков, и работа прекращалась. В результате в порту вырастали целые горы из ящиков с боеприпасами, танки и пушки подолгу стояли на причалах. Их даже не охраняли. Не было порядка и на железнодорожной станции. Между тем налеты вражеской авиации усилились. Кузнецову самому порой приходилось уговаривать анархистов прекратить митинговать и продолжать разгрузку.

Положение республиканцев все более осложнялось. К ноябрю завязались жестокие бои под самим Мадридом. На Средиземном море активно действовал крейсер мятежников «Канариас». Теперь транспорты, шедшие из Черного моря, могли прорваться в Картахену лишь при наличии внушительного конвоя. Требовалась максимальная скрытность движения «игреков». Поэтому Кузнецов обращался к командующему флотом Мигелю Буису лишь в самый последний момент, когда надо было уже высылать корабли для встречи транспортов.

Кузнецов вспоминал: «Мое положение как главного морского советника было довольно сложным. Занимаясь разнообразными флотскими делами, я не имел права кем-либо командовать: должен был давать только рекомендации, влиять на командующего флотом, добиваться точного соблюдения совместно разработанных планов».

Кстати, Кузнецов был не единственным военно-морским специалистом, посланным в Испанию. В ноябре 1936 года туда прибыли капитаны 1-го ранга С. С. Рамишвили и В. П. Дрозд. Первый из них стал советником командира Картахенской военно-морской базы, второй — советником командира флотилии эсминцев.

К этому времени республиканская армия благодаря советской помощи оружием и участию интербригад остановила наступление мятежников на Мадрид, а также разгромила итальянский корпус под Гвадалахарой. В Мадриде снова сменилось правительство, которое теперь возглавил Хуан Негрин, более решительный и последовательный. Республиканские войска готовились к контрнаступлению, хотя Германия и Италия посылали мятежникам не только сотни самолетов, танков, но и целые воздушные и армейские соединения.

* * *

Для республиканской армии оружие продолжало поступать преимущественно через Картахену. Встреча «игреков», их разгрузка, отправка вооружения на фронт оставались главной повседневной заботой Кузнецова, с которой он успешно справлялся. Как старший военно-морской специалист, занимался он и «трудоустройством» прибывающих из СССР командиров ВМФ, распределял их по соединениям республиканского флота и кораблям.

Так как республиканское правительство и советское посольство покинули Мадрид, Кузнецову теперь приходилось ездить с отчетами к послу в Валенсию. Помимо этого, он должен был докладывать обстановку и морскому министру И. Прието, встречаться с представителями ЦК Компартии Испании, информировать их о работе советников из СССР. Теснее всего он был, разумеется, связан с главным военным советником. Вначале этот пост занимал Я. А. Берзин, затем его сменил Г. М. Штерн. Тесно взаимодействовал Кузнецов со старшими советниками по родам войск: Д. Г. Павловым (танковые), Н. Н. Вороновым (артиллерия), Я. В. Смушкевичем (авиация), которых интересовали сроки прибытия соответствующей техники.

Случались и неприятные инциденты. 31 мая 1937 года республиканская эскадра вышла встречать лайнер «Магеланес». Операция планировалась при участии Кузнецова. Так как у острова Мальорка были обнаружены крейсера франкистов, республиканцы решили провести отвлекающую операцию — обстрелять порт на острове Ивиса. В это время там стоял немецкий линкор «Дойчланд». Испанские летчики, полагая, что это корабль мятежников, атаковали его и тяжело повредили. Разразился крупный международный скандал. Немцы нанесли удар возмездия по незащищенному испанскому порту Альмерия, где погибло много мирных жителей.

В апреле 1937 года в Бискайском заливе, около Сантандера, подорвался на мине франкистский линкор «Эспания». Кузнецову об этом с гордостью сообщил морской министр Прието. В ответ мятежники начали все чаще и сильнее бомбить Альмерию, а затем их диверсанты взорвали старый республиканский линкор «Хайме Первый». Периодически случались столкновения между эскадрами. Одно из них произошло в ночь на 6 марта 1938 года. Самое активное участие в разработке операции принимал Кузнецов. Столкновение завершилось победой республиканцев — эсминцы «Санчес», «Антекера» и «Лепанто» торпедным залпом потопили флагманский крейсер «Балеарес». После этого противник ретировался. К сожалению, республиканцы не предприняли попыток продолжить ночной бой, чтобы закрепить успех. Тогда же на испанских подводных лодках командирами начали выходить в море на выполнение боевых задач наши капитаны 2-го ранга И. А. Бурмистров и Н. П. Египко.

Советский грузовой пароход «Курск» на разгрузке военных грузов в испанском порту Картахена. 1937 г. Из архива журнала «Морской сборник»

Н. Г. Кузнецов и Г. М. Штерн. Из архива А. А. Раздолгина

К концу 1937 года в результате прямого вмешательства немцев и итальянцев соотношение сил на море резко изменилось. Теперь советским транспортам пользоваться коммуникациями в Средиземном море стало почти невозможно. У берегов Алжира мятежники потопили советский транспорт «Комсомол». Весь экипаж во главе с капитаном Г. А. Мезенцевым попал в застенки Франко. Приходилось искать другой путь — из Балтики во французские порты Гавр и Шербур, а уже оттуда по железной дороге через Францию в Испанию. По мнению Кузнецова, именно политика Франции сыграла роковую для республики роль на последнем этапе войны.

Что касается авторитета Кузнецова среди испанских моряков, то он сумел добиться, казалось, невозможного в условиях тогдашней анархии в республиканском флоте: его «рекомендации» принимались к безусловному исполнению.

Из воспоминаний адмирала Н. А. Питерского:

«Бывало, какой-либо испанский командир корабля заупрямится в выполнении моих рекомендаций, я тогда говорю ему: „Хорошо, не делайте, я только доложу Николасу“. Испанец брал меня за рукав и экспансивно говорил: „Не надо, не надо, я подумаю“. В результате делал так, как было нужно»[16].

В начале августа 1937 года Кузнецова отозвали в Москву. К этому времени правительство СССР было вынуждено прекратить регулярные рейсы своих транспортов в Испанию. Если корабли германского и итальянского флотов демонстративно прикрывали перевозку войск и вооружения для мятежников, то советский ВМФ был лишен возможности защитить даже собственные транспорты, направлявшиеся в испанские порты. Корабли франкистов 86 раз (!) безнаказанно нападали на советские суда. Три транспорта: «Комсомол», «Благоев» и «Тимирязев» — были потоплены, еще четыре захвачены.

Почему же Сталин не направил к испанским берегам военно-морской флот? Причина банальна: посылать было просто нечего. Крупных кораблей было наперечет, и в случае открытого военного выступления Германии и особенно Италии они были бы легко уничтожены. Боевая устойчивость тихоходных и слабо защищенных линкоров типа «Марат» вызывала большие сомнения. Имеется информация, что Сталин все же намеревался организовать поход кораблей Черноморского флота в Средиземное море и находившийся в Картахене Кузнецов даже получил на этот счет некие указания. Однако начальник Морских сил Орлов, понимая, к чему это приведет, доказал бесперспективность мероприятия. Тот факт, что тогдашний советский флот оказался практически бесполезным для решения даже локальных внешнеполитических задач, судя по всему, произвел глубокое впечатление на Сталина.

Н. Г. Кузнецов после возвращения из Испании. 1938 г. Из архива журнала «Морской сборник»

Перед отъездом Кузнецов встретился в Барселоне с консулом В. А. Антоновым-Овсеенко. На этом испанская командировка нашего героя завершилась. Наградой за выполнение интернационального долга были сразу два ордена — Ленина и Красного Знамени. А главное, в Испании Кузнецов обрел опыт руководства на серьезном оперативном уровне.

В своих мемуарах Кузнецов написал об испанской миссии далеко не все. Помимо прочих обязанностей у него имелось и особое секретное поручение — переправка в СССР испанского золота. Сталин не был таким простаком, чтобы снабжать республиканцев современным вооружением за «спасибо», и большая часть поставок оплачивалась золотом. Кроме того, республиканцы вывозили его и как страховку на случай поражения в гражданской войне. Первое время оно переправлялось на возвращавшихся в Одессу «игреках». Именно так удалось вывезти большую его часть. Однако затем из-за утечки информации этот путь был отрезан. По некоторым свидетельствам, последнее золото вывезли наши подводники И. А. Бурмистров и Н. П. Египко на испанских подводных лодках из северных портов в Кронштадт. Именно за эту тайную операцию обоим было присвоено звание Героя Советского Союза.

Поскольку вывоз золота курировал лично Сталин, он, безусловно, снова обратил внимание и на Кузнецова. Кандидатура Николая Герасимовича как нельзя лучше подходила для реализации его далекоидущих стратегических планов. И с этого момента его карьеру будет определять лично Сталин. Но об этом сам Кузнецов узнает гораздо позже.

По прибытии в Москву Кузнецов лично доложил наркому К. Е. Ворошилову о выполненной работе в Испании. Тот остался докладом доволен. Он предложил Кузнецову отдохнуть в санатории, прежде чем решится вопрос о новом назначении. В августе 1937 года Кузнецов поехал в Сочи. В санатории имени Фабрициуса он встретил друзей по Испании: Я. В. Смушкевича, Д. Г. Павлова, И. И. Копца. От них он и услышал о массовых арестах среди высшего комсостава РККА.

Как следует отдохнуть Кузнецову не удалось, так как его срочно вызвали в Москву. Там он узнал, что приказом наркома он был назначен заместителем командующего Тихоокеанским флотом.

Рывок в карьере был просто головокружительным. С должности командира корабля 1-го ранга, минуя должности командиров соединений всех уровней, — сразу на вице-адмиральскую должность! И пусть Тихоокеанский флот был пока весьма небольшим, это было отдельное соединение, причем самое отдаленное и, следовательно, позволявшее действовать самостоятельно. К тому же находившееся на самом опасном тогда направлении — японском.

Безусловно, Кузнецов был энергичен и талантлив, но таких, как он, в советском ВМФ было немало. В мемуарах о причинах своего стремительного взлета Кузнецов умалчивает. Пишет просто — вдруг неожиданно назначили, и все… На самом деле никого просто так на высокие должности не назначают. Если кто-то вдруг делает стремительную карьеру, значит, кто-то его двигает. Кто же двигал Кузнецова? Реально хорошо знали его деловые и командные качества бывшие начальники по Черноморскому флоту Э. С. Панцержанский и И. К. Кожанов.

Подводные лодки Тихоокеанского флота рядом с плавбазой Владивосток. 1938 г. Из архива журнала «Морской сборник»

Однако Панцержанскому выдвигать Кузнецова не было никакого резона, а Кожанов к моменту начала его бешеной карьеры был уже арестован. Больше никто из больших начальников Кузнецова по службе близко не знал. Влиятельных родственников у крестьянского сына из архангельской деревни тоже не было.

Кто же буквально гнал галопом Кузнецова по карьерным ступеням? Ответ лежит на поверхности — Сталин. Чем именно приглянулся он вождю, мы уже никогда не узнаем. Но факт налицо. Созданный в ходе реформы флота Наркомат ВМФ собрал в своих руках нити управления. Первый нарком создал административный аппарат, второй занялся зачисткой руководящих рядов от троцкистов и прочих «врагов народа». Третий тем временем ускоренно проходил «командные университеты» на Дальнем Востоке.

В августе 1937 года, после возвращения из Испании, Кузнецов сразу же получает звание капитана 1-го ранга. Повышение закономерное, так как в Испанию Кузнецов уехал с должности командира корабля 1-го ранга. А вот до новой должности, заместителя командующего Тихоокеанским флотом, он еще явно не созрел даже с учетом того, что в только что созданном Наркомате ВМФ царила кадровая чехарда.

Приказ народного комиссара обороны СССР об образовании Наркомата ВМФ. 1938 г. Из фондов ЦГА ВМФ

Перед отъездом Николай Герасимович побывал у нового начальника Морских сил М. В. Викторова и у начальника Главного Морского штаба Л. М. Галлера. Если первый ограничился дежурным пожеланием, то со вторым состоялась долгая обстоятельная беседа. Галлер посвятил Кузнецова в проблемы Тихоокеанского флота, рассказал о корабельном составе, объяснил задачи боевой подготовки, охарактеризовал командиров соединений. Первые впечатления Кузнецова о Дальнем Востоке таковы:

«Новые просторы открывались передо мной. Я не боялся этих малообжитых в то время мест, у меня тогда не было семьи, для которой подобные перемены обычно бывают трудны. Наоборот. Увлекала перспектива освоения огромного морского театра. Тихоокеанскому флоту в те годы уделяли много внимания. Поэтому он развивался очень быстро. К тому вынуждала международная обстановка… Сознавая все это, я испытывал большой подъем. И вместе с тем в сердце жило тревожное чувство: как справлюсь с новой работой, как пойдут здесь мои дела. Представления тогда о Дальнем Востоке у многих были довольно смутные и, прямо скажу, неправильные… Дальневосточный край, признаться, мне сразу пришелся по душе… Уже в первые дни, знакомясь по морским картам с Дальневосточным театром, я поражался обилию бухт, заливов, островов близ Владивостока. Но еще более сильное впечатление произвели они на меня при осмотрах их с мостика небольшого сторожевика»[17].

Первый нарком ВМФ П. А. Смирнов. Из открытых источников

Командный состав Морских сил РККА. В центре — командующий М. В. Викторов, третий слева — начальник Главного Морского штаба флагман флота 2-го ранга Л. М. Галлер. Начало 1938 г. Из архива журнала «Морской сборник»

Приказ о назначении П. А. Смирнова наркомом ВМФ. Из фондов ЦГА ВМФ

Первое, что сделал Кузнецов, приняв дела, — это отправился в плавание на сторожевом корабле вдоль побережья для ознакомления с вверенным ему военно-морским театром.

Тихоокеанским флотом в ту пору командовал флагман 1-го ранга (что соответствовало званию вице-адмирала) Г. П. Киреев, старый революционный матрос, член Центробалта и участник Гражданской войны. В 20-х годах Киреев состоял членом Реввоенсовета Морских сил Черного моря, начальником Политуправления Морских сил Балтийского моря, окончил курсы усовершенствования высшего начальствующего состава при Военно-морской академии. Затем командовал Каспийской флотилией, после чего в 1937 году был назначен командующим на Тихий океан. Имел орден Ленина. Киреев был достаточно опытен, но образования ему все же не хватало. При этом все современники отмечают его отменные человеческие качества. Молодого заместителя командующий принял по-доброму и сразу начал посвящать во флотские дела.

А дел хватало. Много беспокойства доставляли японцы. Пользуясь преимуществами огромного военно-морского флота, они буквально терроризировали наши воды.

Из спецдонесений:

«7 июня 1930 года в 15 милях от нашего берега против рыболовного участка № 201 стали на якорь 4 японских военных судна: 2 миноносца, 1 канонерская лодка и 1 транспорт. В 13 ч. 30 мин. канонерская лодка полным ходом подошла на 0,5 мили к берегу и, круто повернувшись, ушла обратно. 8 июня в 6 ч. канонерская лодка вторично зашла в нашу зону, останавливала тресколовные кавасаки акционерного общества и встала на якорь в 1,5 мили от берега».

«27 июня 1930 года сторожевой корабль ОГПУ „Воровский“ пытался воспрепятствовать браконьерству в районе реки Сопочная — реки Ича. Но тут в трехмильную зону советских вод вошел эсминец типа „Хатакадзе“ и помешал „Воровскому“».

«29 июня 1930 года на рейд села Усть-Большерецк прибыли и встали на якорь два эсминца типа „Хатакадзе“».

«29 июля 1930 года катер рыбнадзора задержал на краболовном участке № 27 две кавасаки, которые занимались незаконной ловлей крабов. При их конвоировании рыбнадзор был обстрелян пулеметным огнем с другого катера-хищника, таким образом, арестованные кавасаки были японцами отбиты».

«4 июля 1932 года японский миноносец зашел в советские территориальные воды и встал на рейде у советского берега, напротив устья реки Сопочная. Затем стал обстреливать из пулеметов дозор советских пограничников, после этого ушел в южном направлении»[18].

В связи с большой вероятностью нападения Японии Политбюро ЦК ВКП(б) 21 января 1936 года одобрило предложение Ворошилова об усилении Особой Краснознаменной Дальневосточной армии и Тихоокеанского флота. Результатом стало постановление СТО «О морском судостроении на Дальнем Востоке». В целях «скорейшего создания наводного боевого флота на Тихом океане» оно предусматривало ускоренную постройку шести эсминцев и двух эсминцев-лидеров в 1937 году. Части кораблей доставлялись из Николаева по железной дороге, сборку было решено развернуть на Владивостокском Дальзаводе и на Амурской судоверфи. Там же запланировали на 1937–1939 годы и постройку двух крейсеров из уральской и запорожской стали. Одновременно Политбюро приняло и проект постановления СТО «О судоремонтных базах на Дальнем Востоке».

Кузнецов вспоминал, что после Черного моря служба на Тихом океане была для него «очень трудной, сложной и суровой». Основу тогдашнего флота составляли подводные силы, поэтому особое внимание он уделял подводникам, из рядов которых вышла впоследствии целая плеяда выдающихся советских адмиралов: Г. Н. Холостяков, И. И. Байков, В. А. Касатонов, С. Е. Чурсин, М. С. Клевенский, Л. А. Курников и другие. Подлодки на Тихом океане несли непрерывную боевую службу летом и зимой, во время жестоких тихоокеанских штормов, намного превышая установленную продолжительность пребывания в море.

Из командиров надводных соединений Тихоокеанского флота также вышли известные в будущем адмиралы: А. Г. Головко, С. Г. Горшков, Ф. С. Октябрьский, В. А. Андреев, В. Л. Богденко.

Морской авиацией командовал будущий маршал авиации С. Ф. Жаворонков, береговой обороной — не менее знаменитый впоследствии генерал А. Б. Елисеев. Членами Военного совета флота были корпусные комиссары Я. В. Волков и П. И. Лаухин.

Кузнецов познакомился и с командующим Особой Краснознаменной Дальневосточной армией маршалом В. К. Блюхером.

Вскоре после прибытия Кузнецова начались большие флотские учения, потом еще одни… Работать молодому заместителю командующего приходилось и днем и ночью.

А всего через полгода — новый поворот в судьбе. В январе 1938 года неожиданно был арестован, а затем расстрелян командующий флотом Г. П. Киреев.

* * *

Тогда же, в январе 1938 года, Кузнецова назначают командующим Тихоокеанским флотом, на должность полного (трехзвездного) адмирала. Буквально через неделю ему присваивают звание флагмана (контр-адмирала). И это при том, что ничего выдающегося Кузнецов на Дальнем Востоке еще не совершил — только освоился в должности заместителя командующего. И вдруг снова очередной взлет. То, что лифт вознес его наверх слишком стремительно, Кузнецов понимал прекрасно.

Из воспоминаний Н. Г. Кузнецова:

«…Совершился новый и довольно крутой поворот. Вызов в Москву „для доклада“, кратковременный отпуск в Сочи и назначение на Дальний Восток. И снова, не сдавая дел своему заместителю, я спешно выехал во Владивосток. Резкий подъем, как у водолаза, всегда опасный и связанный с большой нагрузкой, совершился не по моей воле. Мне ничего не оставалось, как выполнять приказ. Всего несколько месяцев пробыл я в должности замкомфлота, и состоялось назначение на должность командующего огромным Тихоокеанским флотом. А тут еще напряженное положение на границе с Японией. Конечно, опыта и знаний было недостаточно. Пришлось компенсировать количеством рабочих часов…»[19]

Командующий Тихоокеанским флотом флагман 2-го ранга Н. Г. Кузнецов. Владивосток, 1938 г. Из фондов ЦГА ВМФ. Публикуется впервые

Кузнецов вспоминал, что на Дальнем Востоке создание самостоятельного Наркомата ВМФ почувствовали далеко не сразу. Оперативно флот оставался под командованием Особой Краснознаменной Дальневосточной армии. Разделение армии и флота началось с передачи тяжелой авиации, базировавшейся на прибрежных аэродромах, из флотского подчинения в армейское. Как итог сразу резко ухудшилось взаимодействие сил на море. При этом Кузнецов не оставлял контроль над вылетами.

Главное же, что ему предстояло, — огромное строительство по всему побережью от Владивостока до бухты Провидения — на нескольких тысячах километров. Базы, аэродромы, береговые батареи. Помимо возведения новых Кузнецов начал восстанавливать заброшенные дореволюционные укрепления.

Между тем отношения с Японией ухудшались с каждым днем. В воздухе ощутимо запахло войной. Тихоокеанский флот перешел в состояние повышенной боеготовности, на подходах к Владивостоку были развернуты дозоры подводных лодок. Кузнецов с тревогой отмечал, что взаимодействие с ОКДВА оставляло желать лучшего.

В конце февраля 1938 года во Владивосток прибыл Блюхер, но Кузнецову с ним встретиться не удалось, так как маршал находился в состоянии длительного запоя и даже не вышел из вагона. Поезд постоял сутки и убыл с невменяемым командующим обратно в Хабаровск. В июне уже сам Кузнецов прибыл туда. И снова ему не удалось увидеть Блюхера: тот был в очередном запое. Пришлось ограничиться встречей с начальником штаба ОКДВА Г. М. Штерном, хорошо знакомым по Испании. Ряд вопросов они решили, но далеко не все.

Кузнецову оставалось сосредоточиться на собственных задачах. По распоряжению нового командующего учения стали проводиться в составе соединений, что было совершенно ново для молодого Тихоокеанского флота. В конце июня Кузнецов провел и первое небольшое учение со статусом общефлотского. На эти учения он пригласил Блюхера, но тот, вполне предсказуемо, вновь отказался. Так что действия корабельных соединений и авиации совместно с частями Сучанского сектора береговой обороны по отражению высадки японского десанта Кузнецов отработал самостоятельно.

А вскоре выдался небольшой праздник — встреча прилетевшего во Владивосток известного летчика В. К. Коккинаки, который производил очередной рекордный полет. В феврале 1938 года произошло еще одно приятное событие — Кузнецова наградили медалью «XX лет РККА». Сегодня никого не удивишь юбилейными медалями, но тогда они вручались лучшим из лучших.

Помимо своих прямых обязанностей, Кузнецову пришлось заниматься неизбежной общественно-политической деятельностью. В марте на 1-й краевой партийной конференции Приморья он был избран делегатом на XVIII съезд ВКП(б). Часто выступал перед избирателями. В мае его выдвинули кандидатом в депутаты Верховного совета РСФСР по Приморскому избирательному округу. И снова — встречи с людьми. Разумеется, депутатом он стал. И не рядовым, а членом Президиума Верховного совета РСФСР.

В марте постановлением Совнаркома СССР Кузнецова ввели в состав только что созданного Главного военного совета при Наркомате ВМФ. Третьего июня он открыл 3-ю партийную конференцию Тихоокеанского флота во Владивостоке, где выступил с обычным для командующих флотов докладом «Об итогах и задачах боевой и политической подготовки кораблей, частей и соединений флота».

* * *

Советско-японский конфликт у озера Хасан разразился в конце июля 1938 года. Столкновения на границе происходили тогда часто, японские вылазки были обычным делом, и то, что произошло теперь, в штабах Дальневосточного округа и ТОФа расценили как очередную провокацию. Однако японцы заняли сопки Заозерная и Безымянная, откуда могли прямо угрожать Владивостоку, а затем ввели в действие крупные силы.

Флагманский корабль Тихоокеанского флота эсминец «Сталин». 1938 г. Из архива журнала «Морской сборник»

Тихоокеанский флот под руководством Кузнецова осуществлял переброску морем в район Посьета воинских частей и грузов, обратными рейсами корабли и суда вывозили раненых, число которых с каждым днем увеличивалось.

Через несколько суток район боев наконец-то решил посетить и Блюхер, который добирался до Хасана через Владивосток. Там маршала встречал Кузнецов, деликатно отметивший в мемуарах большую «утомленность» Блюхера. В Посьет его переправляли на эсминце.

Бои у озера Хасан шли более двух недель. Все это время существовала опасность, что приграничное столкновение может превратиться в полномасштабную войну, в которой слабый Тихоокеанский флот не имел никаких шансов противостоять огромному японскому. Кузнецов так вспоминал этот тревожный момент:

«Я видел скопление наших кораблей в бухте Владивостока и понимал, какую беду может причинить внезапный налет вражеских самолетов. Конечно, с самого начала конфликта мы принимали некоторые меры предосторожности, но ограничиваться только ими не могли: ведь в случае налета в последний момент просто не успели бы отдать нужные распоряжения. Мы должны были заранее позаботиться о каждом корабле, воинской части, о городе, его людях. Требовалась общая четкая система, которая сразу вступила бы в действие по определенному сигналу, переданному одним словом… Сама идея оперативной готовности флота не была для нас каким-то открытием. О ней я слышал и раньше, еще на Черном море. Но теперь она нуждалась в практических разработках, в воплощении в жизнь. Начальник штаба флота капитан первого ранга В. Л. Богденко, побывавший в Испании, тоже знал, чего может стоить внезапное нападение авиации на корабли и базу. Он энергично включился в работу. Но наибольшая заслуга в этом деле принадлежала, пожалуй, начальнику оперативного отдела М. С. Клевенскому. Ему пришлось много потрудиться»[20].

В разгар боев Кузнецов разослал по кораблям и частям директивы по оперативной готовности. Они определяли действия каждого корабля и каждого соединения по условному сигналу. Первые проверки показали, что все это далеко не просто и одними директивами вопроса не решить. Нужна была слаженная работа оперативных отделов, кораблей, тыловых органов. Особую трудность представляло быстрое рассредоточение кораблей, много времени занимало и затемнение базы.

Практически ежедневно Кузнецов объявлял учебную воздушную тревогу отдельным частям, выезжая на командный пункт ПВО. Командующий ВВС флота С. Ф. Жаворонков поднимал части ПВО и истребительную авиацию. Соединения кораблей покидали обычные стоянки и расходились по местам рассредоточения…

Учения учениями, но на море хозяевами были японцы. В один из дней целая эскадра японский боевых кораблей в составе крейсера, 14 эсминцев и 15 торпедных катеров демонстративно вошла в территориальные воды СССР — в устье реки Тумень-Ула. Воспрепятствовать вторжению Кузнецов не мог. На Камне Опасности в проливе Лаперуза японцы выключили маяк, что повлекло за собой гибель парохода «Сучан». В те же дни они пиратски захватили советские суда «Кузнецкстрой» и «Рефрижиратор № 1». В советских территориальных водах у Камчатки весь период конфликта несли боевое дежурство вооруженные орудиями японские шхуны. И здесь командующий флотом был бессилен. Любой бой на море мог перерасти в крупномасштабное столкновение с предсказуемым исходом…

Н. Г. Кузнецов, Г. М. Штерн и П. В. Рычагов с экипажем эсминца «Войков». 1938 г. Из архива А. А. Раздолгина

К счастью, в середине августа бои у озера Хасан закончились. Японцы получили хороший урок, и граница была восстановлена. Одновременно спала и напряженность на море.

Кузнецов вернулся к разработке системы оперативных готовностей. Любопытно, что, когда он доложил о своих разработках в наркомат, свеженазначенный наркомом Фриновский потребовал немедленно объясниться в этом «самоуправстве». Кузнецов отписался. Некоторое время он ожидал нагоняя, но ответа из наркомата так и не последовало. Вполне возможно, что, прочитав бумагу, Фриновский ни черта в ней не понял, а потому просто «положил под сукно».

К этому времени Блюхер был уже арестован и в командование Дальневосточным округом вступил Г. М. Штерн. Вместе с Кузнецовым они разработали план обороны Дальнего Востока с моря в случае японского десанта. Для этого на флангах береговой обороны в Посьете и Сучане Кузнецов ускорил строительство батарей. а Штерн подтянул туда дополнительные полки.

Кузнецов вспоминал: «Штерн частенько приезжал ко мне во Владивосток. Его обычно сопровождали начальник штаба армии комбриг М. М. Попов (будущий известный военачальник Великой Отечественной войны, генерал армии. — В. Ш.) и мой друг командующий ВВС П. В. Рычагов. К флоту Штерн проявлял живой интерес».

* * *

В ноябре 1938 года на Тихоокеанском флоте произошло событие, едва не поставившее точку в стремительной карьере Кузнецова, а может быть, и в его жизни. В самый день годовщины Октябрьской революции на выходе из Амура погиб на камнях новейший эсминец «Решительный».

После окончания основных кораблестроительных работ, включая установку вооружения, он буксировался гидрографическим судном «Охотск» из Комсомольска-на-Амуре во Владивосток. Старшим буксировки был командир бригады эсминцев капитан 3-го ранга С. Г. Горшков — будущий адмирал флота Советского Союза и главком ВМФ. Однако на выходе из устья у мыса Золотой эсминец и буксировщик попали в сильнейший 11-балльный шторм. Буксирный трос лопнул, и корабль выбросило на камни в 90 милях от Советской гавани. Потом «Решительный» разбило волнами на три части, так что восстановить его уже не представлялось возможным. Для малочисленного Тихоокеанского флота потеря была очень серьезной. Скорый на расправу нарком Фриновский сразу же заподозрил заговор «врагов-вредителей». Судьба руководителя перехода, да и самого Кузнецова повисла на волоске. Сам он не исключал самого печального исхода расследования и заранее подготовил прощальное письмо матери, которое передал своему товарищу — секретарю Приморского крайкома партии Н. М. Пегову.

На этом неприятности Кузнецова не закончились. Вскоре после гибели эсминца наркомат организовал инспекцию Тихоокеанского флота. Возглавил ее командующий Амурской флотилией Ф. С. Октябрьский. Надо отметить, что Октябрьский также являлся одним из выдвиженцев Сталина. Чтобы угодить вождю, он даже сменил «рядовую» фамилию Иванов и всегда именовал себя не иначе как «сталинский командующий». Амбициозный и склонный к интригам, он мечтал о карьере и видел в Кузнецове главного конкурента. В ходе инспекции он повел себя самым неприглядным образом. В штабе флота ограничился несущественными замечаниями, в Москву же на имя наркома и на имя Сталина послал столь разгромный отчет, что Кузнецова впору было объявлять очередным «врагом народа» и ставить к стенке.

Второй нарком ВМФ М. П. Фриновский. Из открытых источников

Октябрьский, однако, старался напрасно. Сталин к этому времени с выбором будущего наркома уже определился, и донос ничего изменить не мог. Что же касается дальнейших взаимоотношений Кузнецова и Октябрьского, то до конца жизни они останутся предельно враждебными.

* * *

В декабре 1938 года Кузнецова вызвали в Москву на заседание Главного военного совета ВМФ. Проходило оно в Андреевском зале Большого Кремлевского дворца в присутствии Сталина, Молотова, Жданова, Ворошилова.

Обсуждались как тактические вопросы (о «сложных формах боя»), так и стратегические. И важнейший из них — подготовка кадров для флота. Высказывались предложения о введении сверхсрочной службы, о специальном подборе на флот призывников из приморских районов и вообще людей, связанных с морем еще до призыва. Сталин подчеркнул, что подготовка кадров — это девять десятых создания Большого флота и необходимо больше внимания уделить практической учебе будущих командиров — возможно, даже закупить за границей несколько учебных кораблей. Обсуждалось, естественно, и строительство военно-морских баз, вспомогательного флота, судоремонтных заводов.

На Военном совете выступали М. П. Фриновский, И. С. Юмашев, Г. И. Левченко, В. П. Дрозд и другие. По воспоминаниям участников, Сталин слушал очень внимательно, задавал много вопросов, бросал реплики по ходу заседания. Чувствовалось, что он хочет узнать мнение флотских руководителей о различных классах кораблей. Впервые, хотя и косвенно, встали вопросы о морской доктрине в связи со строительством Большого флота и о тех изменениях, которые понадобится внести в уставы и наставления ВМФ.

Кузнецов выступил на заседании 19 декабря. Опираясь на опыт Испании и Дальнего Востока, он поделился соображениями о боевой готовности флотов, об организации противовоздушной обороны кораблей. Поставил и конкретные вопросы: о необходимости вывода из Владивостока торгового порта в бухту Находка и превращения города в закрытую военную базу. Говорил о подготовке кадров на иностранных флотах, о сверхсрочниках. Комментируя выступление Кузнецова, Сталин поддержал его во всем.

Критический момент наступил, когда Фриновский в ходе своего выступления поднял вопрос о необходимости наказания виновных в гибели «Решительного». Далее произошло немыслимое.

Из воспоминаний адмирала В. И. Платонова:

«…с места поднялся молодой командующий флотом Н. Г. Кузнецов и, перебив оторопевшего от неслыханной дерзости докладчика, бросил ему в лицо:

— Корабль погиб не по вине личного состава, а из-за внезапно налетевшего урагана. Вам надо сначала позаботиться о том, чтобы Дальневосточный морской театр был оснащен необходимой сетью метеостанций и постов наблюдения за погодой, а уж потом бросать такие обвинения. И еще, если бы вы не вмешивались, сидя в Москве, в мои распоряжения и не путали их, может быть, эсминец и удалось бы спасти.

Видимо, потому, что в запальчивых словах Кузнецова прозвучала правда, смелый его выпад понравился правительству. Ни командира погибшего эсминца, ни возглавлявшего переход комдива в тот раз судить не стали. А командующего Тихоокеанским флотом вскоре призвали сменить Фриновского в должности наркома. В новой же своей роли Николай Герасимович отношение к командирам, корабли которых потерпели аварию, резко изменил»[21].

Текст присяги военнослужащих ВМФ СССР. 1938 г. Из архива А. А. Раздолгина

Свидетельство Платонова весьма любопытно. Каким бы ни был Фриновский профаном, он спрашивал со своего подчиненного за потерю новейшего корабля вполне справедливо. И Николай Герасимович, как видим, действовал в дальнейшем точно так же. В данной же ситуации он проявил себя как прекрасный психолог. Пока Фриновский, путаясь, зачитывал текст доклада, Кузнецов по выражению лица Сталина понял, что тот крайне им недоволен, поэтому и решился на вопиющую дерзость. А не ориентировавшийся в ситуации Фриновский не нашелся что ответить.

Конечно же, демарш был рассчитан не на наркома, а на Сталина. Кузнецов демонстрировал ему свое мужество и компетентность, зная, что вождь любит умных и смелых. И расчет оправдался. Он сумел не только выйти сухим из воды, но и обратить свое поражение в блестящую победу, заработав у Сталина «призовые очки».

В результате Сталин обратился к нему самому:

— Вы считаете, что было предпринято все для спасения корабля?

— Да, товарищ Сталин. Руководитель перехода капитан 3-го ранга Горшков — опытный командир и в трудные минуты действовал умело. Винить его в случившемся нельзя. Если кто и виновен в случившимся, то только я как командующий флотом.

Зал замер в ожидании реакции Сталина. Он же ответил спокойно: в море, мол, всякое бывает… На этом вопрос о виновниках гибели эсминца «Решительный» был закрыт, и Сталин больше к нему не возвращался.

Стало ясно, что на молодого командующего Тихоокеанским флотом у него планы столь серьезные, что их не может поколебать даже гибель новейшего боевого корабля, не говоря уже о доносе.

На следующий день состоялся прием для руководства ВМФ в Грановитой палате. Сталин хвалил молодых командиров и персонально Кузнецова, говорил, что перед флотом открываются необычайно широкие перспективы. Провозглашались тосты: за Сталина, за моряков, за каждого из командующих флотами — включая нашего героя.

Вскоре Президиум Верховного Совета СССР утвердил новый текст военной присяги для Красной армии и ВМФ и новое положение о порядке ее принятия. Кузнецов принял ее одним из первых.

Вопрос о репрессиях 1937–1938 годов остается одним из самых сложных в изучении сталинской эпохи. Отношение общества к ним прошло несколько этапов от их полной и безусловной поддержки до столь же полного и безусловного осуждения, после чего настала пора дискуссий. Больше всего споров — на тему, был ли в реальности заговор против Сталина и его политического курса. До сих пор в нашем обществе нет единого взгляда на причины репрессий, их неизбежность, личную ответственность определенных руководителей, а также на последствия репрессий для наших Вооруженных сил и государства в целом. Поэтому автор выскажет личную точку зрения по данном вопросу.

Ненависть старой «большевистской гвардии» к Сталину во многом была вызвана продвижением во власть молодых управленцев, способных заниматься не бесконечными дискуссиями и формированием оппозиционных групп, а вопросами народного хозяйства и государственного строительства. Большинство соратников Ленина и Троцкого прекрасно владели навыками конспирации и подпольной работы, умели агитировать массы, карать несогласных, но заниматься повседневным созидательным трудом не умели. При этом старый партийный и военный аппарат был потрясающе безграмотен. Число людей с высшим образованием среди партийного и военного руководства не превышало 7 процентов. Начинать с ними индустриализацию страны и готовиться к надвигающейся войне было просто немыслимо. К тому же большая часть этой «элиты» открыто выступала против индустриализации и милитаризации экономики.

Зрело недовольство региональных партийных лидеров, которые, ссылаясь на рост контрреволюционных настроений, требовали не допускать к выборам «белогвардейскую сволочь» и усилить репрессии. Сталину и его группе был фактически поставлен ультиматум. Он ответил энергичными кадровыми перестановками и жестокими чистками партийно-государственной и военной верхушки. Расправы с политическими противниками — вполне в духе времени и методов, унаследованных от времен Гражданской войны. Впрочем, исследователям еще предстоит разобраться, какие именно группировки сводили счеты с противниками под предлогом «очищения рядов». К середине 30-х годов многие из них стали приобретать черты законспирированных организаций со сложившейся внутренней иерархией и программой действий. Они интриговали и враждовали между собой, переманивали друг у друга наиболее значимых военачальников, вели переговоры и заключали соглашения о временном сотрудничестве и взаимной поддержке.

Несомненно, репрессии среди высшего руководства армии и флота были санкционированы лично Сталиным и его ближайшим окружением. Однако на среднее командное звено их обрушили в большинстве своем те военачальники, которые сами им подверглись. Демонстрируя беспощадность к подчиненным, многие стремились таким образом доказать свою лояльность, а заодно избавиться от неугодных.

Первыми уничтожались командующие высшего звена, связанные в прошлом с Троцким, причем не только по службе. Практически все они находились в 1918–1924 годах в его подчинении как наркома по военным и морским делам. Однако в условиях внутрипартийной демократии в 20-х годах немалая их часть принимала сторону Троцкого и в борьбе фракционных групп. Можно с уверенностью утверждать, что в большинстве случаев поддержка имела чисто карьерный смысл, реально в серьезных политических баталиях никто из них не участвовал.

То, что в последующем эти руководители официально раскаялись в старых ошибках и стали верными ленинцами-сталинцами, никакой роли уже не играло. По ним и пришелся основной удар. Командиров среднего звена, как правило, изгоняли из армии и флота или отправляли в лагеря. Когда волна схлынула, некоторое их количество было оправдано и возвращено в строй.

Разумеется, кровавый молох обрушился на множество совершенно невинных, оклеветанных людей, уничтожив одних и исковеркав судьбы других. Именно поэтому трагедия 1937–1938 годов до сегодняшнего дня является незаживающей раной нашего общества.

Большинство историков считает, что Сталин в подборе высших руководителей был очень недоверчив, полагая, что лучше перестраховаться от бывших троцкистов, чем ошибиться. При этом, обладая феноменальной памятью, он последовательно менял «старую гвардию», подбирая на ее место молодых выдвиженцев, не имевших троцкистского прошлого и не связанных ни с какой политической оппозицией. Пик этого нового набора пришелся как раз на 1937–1938 годы. Похоже, Кузнецов попал именно в эту обойму.

Сигнал к массовым репрессиям прозвучал на февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б) 1937 года, где Сталин сделал доклад «О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистов и иных двурушников». Фактически репрессии на флоте и в судостроении были начаты летом того же года, когда на совещании руководящих работников НКВД нарком внутренних дел Н. И. Ежов заявил, что, по мнению Сталина, «военно-фашистский заговор имеет ответвления и в руководстве Военно-Морских сил». Это стало сигналом к широким арестам и последующему уничтожению видных флотских начальников, включая наркомов ВМФ и командующих флотами.

При этом в связи со строительством Большого флота с июля 1937 по март 1939 года штатная численность командно-начальствующего состава ВМФ возросла с 9640 человек до 28 540, то есть почти в три раза.

Сразу же после пленума в Главном управлении кадров РККА был составлен список из 95 представителей комначсостава, включая семерых флотских руководителей. Это были те военачальники, кто активно поддерживал Троцкого в 1923–1925 годах, голосовал за его резолюции. Практически все арестованные флагманы дали показания о своем участии в деятельности подпольных троцкистских организаций.

С мая 1937 по сентябрь 1938 года в ВМФ были расстреляны, арестованы или уволены более 3000 человек. Пять раз сменилось высшее командование. Среди репрессированных в 1937–1938 годах было два последних начальника Морских сил, два первых наркома ВМФ и заместитель начальника ВМС — замнаркома ВМФ. Были арестованы и изгнаны с флота 8 начальников отделов и управлений центрального аппарата, 6 командующих и 5 начальников штабов флотов и флотилий, десятки командиров и специалистов более низких рангов.

Расстреляны были оба флагмана флота 1-го ранга (адмиралы) В. М. Орлов и М. В. Викторов. Из пяти флагманов флота 2-го ранга (адмиралов) расстреляны трое: И. К. Кожанов, Р. А. Муклевич и П. И. Смирнов-Светловский. Из 18 флагманов 1-го ранга (вице-адмиралов) репрессировано было десять. Из 41 флагмана 2-го ранга (контр-адмиралов) репрессировали 16 человек, из которых десятерых расстреляли.

Одним из первых был арестован флагман флота 1-го ранга В. М. Орлов. В своих прегрешениях он сознался очень быстро и начал давать показания, которые заняли сто страниц с перечнем большого числа участников заговора. Было ли его признание искренним раскаянием или бредом сломленного человека, неизвестно. Но так или иначе, массовые аресты командиров РККФ начались с показаний Орлова, и почти все арестованные по его списку подтвердили свое участие в заговоре. Самого его расстреляли 28 июля 1938 года.

Начальник Морских сил РККА флагман флота 1-го ранга В. М. Орлов. Осужден и расстрелян в 1938 г. Из архива журнала «Морской сборник»

Иначе повел себя Кожанов, некогда считавшийся любимцем Троцкого. Несмотря на все усилия следователей, он так и не признался в участии в троцкистском заговоре и не назвал ни одного имени. На фоне остальных флотских начальников, которые в первый же день ареста начинали строчить покаянные письма и составлять пространные списки соучастников своих «преступлений», Кожанов стоял до конца. Такое поведение вызвало уважение к нему даже у следователей.

Из воспоминаний Н. Г. Кузнецова:

В 1939 году в частной беседе К. Е. Ворошилов спросил меня, знаю ли я Кожанова. «Да, — ответил я, — он в течение трех лет во время учений плавал на крейсере „Червона Украина“, которым мне пришлось командовать». «Я не думаю, что он был врагом народа», — довольно определенно высказался К. Е. Ворошилов… чем просто ошеломил меня. Я был подчиненным Кожанова (командовал крейсером и не больше), а Ворошилов был много лет наркомом и его ближайшим начальником. Теперь он сказал, что не верит в его виновность, а мне казалось, что он знает обстоятельно, за что посадили Кожанова. Кому же, как не ему, твердо знать и ответственно сказать: «Да, он виновен, я в этом убежден». Или: «Нельзя сажать, пока не доказана виновность».

…Подумайте, как можно спокойно спать, когда сотни и тысячи его подчиненных были арестованы и он знал, что это неправильно. Пример, приведенный с Кожановым, убеждает меня, что он не только сомневался, как сказал осторожно мне, — был убежден в его невиновности… Я был поражен… откровенным признанием Ворошилова, что Кожанов не враг, когда Кожанова уже не стало! А ведь на совести Ворошилова не один Кожанов, а сотни[23].

Кузнецов постфактум ставит вопрос, который не решился задать Ворошилову напрямую. Совершенно ясно, что сам он ни на миг не усомнился в своем наставнике, но обозначать свою позицию все же не рискнул, даже когда нарком вызывал его на откровенность. Примечателен и другой разговор Кузнецова на эту тему — с Андреем Ждановым: «О многих руководителях флота говорили мы тогда. „Вот уж никогда не думал, что врагом народа окажется Викторов“, — сказал Андрей Александрович. В его голосе я не слышал сомнения, только удивление. Викторова, бывшего комфлота на Балтике и Тихом океане, а затем начальника Морских сил — я знал мало. Всплывали в разговоре и другие фамилии — В. М. Орлова, И. К. Кожанова, Э. С. Панцержанского, Р. А. Муклевича… О них говорили, как о людях, безвозвратно ушедших. Причины не обсуждались…»

Обсуждать причины было опасно, а во многих случаях и бессмысленно. В сплетении оговоров и самооговоров отличить правду от лжи было чрезвычайно непросто. А раскручивали маховик репрессий, как мы видели, сами флотские начальники.

Так, Панцержанский начал давать «чистосердечные показания» уже на второй день после ареста. Он назвал ряд фамилий, причем именно тех, кто давал показания на него. Подтвердив таким образом свое участие «в антисоветском военном заговоре», он был обвинен также в проведении «вредительской работы по занижению темпов боевой подготовки морских сил и ослаблению боеготовности флота». Военная коллегия Верховного Суда 26 сентября 1937 года приговорила его к высшей мере наказания.

Последний начальник Морских сил РККА М. В. Викторов после ареста написал два покаянных письма Сталину с просьбой лично выслушать его объяснения. Они остались без ответа — возможно, потому, что за несколько месяцев до того Викторова принимал Ворошилов, который предложил «честно рассказать ему об участии в заговоре и тем самым сохранить себя в РККА». Сначала на допросах Викторов свою вину в антисоветской деятельности полностью отрицал, но затем признал, что «в заговорах он был завербован Гамарником в 1933 году» и вел «подрывную работу по флоту». Через три месяца его расстреляли.

Бывший начальник Военно-Морских сил РККА, член Реввоенсовета СССР Р. А. Муклевич. Репрессирован и расстрелян в 1938 г. Из фондов ЦГА ВМФ

Начальник Морских сил СССР флагман 1-го ранга Э. С. Панцержанский. Осужден и расстрелян в 1937 г. Из фондов ЦГА ВМФ

Начальник Морских сил РККА флагман флота 1-го ранга М. В. Викторов. Осужден и расстрелян в 1938 г. Из фондов ЦГА ВМФ

Роль «железной метлы» поначалу взял на себя первый нарком ВМФ П. А. Смирнов. В письме на имя Сталина и председателя Совнаркома В. М. Молотова от 17 июня 1938 года он обратил внимание и на Тихоокеанский флот, где служил Николай Герасимович. Поводом послужил донос первого секретаря Дальневосточного крайкома ВКП(б) И. М. Варейкиса: «Значительно слабее развивается работа (по поиску „врагов народа“. — В. Ш.) в Тихоокеанском флоте. До последнего времени здесь имелось даже некоторое распространенное такое мнение, что вообще военно-фашистский заговор вскрыт в армии, а во флоте обстоит все благополучно. Военный Совет Тихоокеанского флота при нашей помощи развернул политическую работу по выкорчевыванию шпионов, троцкистов и бухаринцев. Но в этом отношении предстоит еще много поработать Военному совету Тихоокеанского флота…»

Смирнов с готовностью подхватил инициативу, указал на «засоренность кадров… врагами народа». Последовал инспекционный «визит» наркома на Дальний Восток, по итогам которого из РККФ сразу уволили 25 командиров, а еще 24 арестовали. Все арестованные были обвинены в принадлежности к военно-троцкистской организации Дальневосточной армии и Тихоокеанского флота.

Через два месяца такая же участь постигла и самого Смирнова. В тюрьме он начал давать признательные показания, что его не спасло.

Из воспоминаний Н. Г. Кузнецова:

«Через несколько месяцев в Москве был арестован П. А. Смирнов. Вместо него наркомом назначили М. П. Фриновского. Никакого отношения к флоту он в прошлом не имел, зато раньше был заместителем Ежова… Уже работая в Москве, я пробовал узнать, что произошло со Смирновым. Мне дали прочитать лишь короткие выдержки из его показаний. Смирнов признавался в том, что „как враг умышленно избивал флотские кадры“. Что тут было правдой — сказать не могу. Больше я о нем ничего не слышал. Вольно или невольно, но он действительно выбивал хорошие кадры советских командиров. Будучи там, на месте, он действительно решал судьбы многих, и если он действительно не занимался умышленным избиением кадров, то почему не хотел прислушаться к „обвиняемым“ или даже ко мне, комфлоту, и сделать объективные выводы?»[24]

Первый нарком ВМФ П. И. Смирнов-Светловский. Осужден и расстрелян в 1939 г. Из открытых источников

Командующий Тихоокеанским флотом флагман 1-го ранга Г. П. Киреев. Осужден и расстрелян в 1938 г. Из фондов ЦГА ВМФ

Фриновский продолжил дело своего предшественника. По итогам их бурной деятельность на глазах Кузнецова Тихоокеанский флот был фактически обезглавлен. Под каток репрессий попали командующий флотом Г. П. Киреев, начальник политического управления и член Военного совета флота Г. С. Окунев, начальник штаба О. С. Солонников, начальник ВВС Л. И. Никифоров, командир бригады подводных лодок А. И. Зельтин, начальник оперативного отдела флота М. Н. Орлов, заместитель начальника Политуправления М. В. Лавров, военный комиссар Главного военного порта Д. А. Сергеев…

По данным историков С. С. Близниченко и Ю. М. Зайцева, в 1936–1939 годах с Тихоокеанского флота было уволено около 1700 командиров и военкомов, из них 500 арестовано, а 400 впоследствии осуждено «за политические преступления». С Амурской военной флотилии, по подсчетам С. С. Близниченко, в 1936–1939 годах было уволено около 700 представителей комначполитсостава, из них арестовано не менее 200.

Всего же за 1938 год на Тихоокеанском флоте сменилось 85 процентов руководящего состава, до командиров кораблей включительно. В ходе политических репрессий 1937–1938 годов штаб, отделы и службы потеряли не менее 58 руководителей. Штаб флота поредел практически наполовину. Один из основных отделов штаба — разведывательный — потерял более половины командно-начальствующего состава. При этом начальник разведотдела С. В. Ребров, его заместитель П. И. Католичук и другие были приговорены к расстрелу.

Из воспоминаний Н. Г. Кузнецова:

«Аресты на ТОФе, которые мне пришлось наблюдать, пожалуй, были первым толчком к критическому отношению ко всему происходящему вокруг… Нельзя было не задуматься. Правда, сначала не вызывали сомнения действия властей и необъяснимыми оставались только поступки знакомых мне людей. Не мог, скажем, я объяснить арест Н. И. Николайчика, который работал начальником штаба Амурской флотилии и с которым я был близко знаком еще в стенах училища. Как-то в конце 1937 года я приехал в Хабаровск на доклад к маршалу Блюхеру и провел вечер у Николайчика. Командующий флотилией был уже арестован, последний побаивался того же. Печальный, он поделился со мной: „Вот ни в чем не виноват, а боюсь, как бы не пришлось пострадать“. — „Ну если я не виноват, то чего же мне бояться?“ — убеждал я его и сам действительно искренне так думал. В его невиновности я убежден и сейчас, а между тем он был арестован и погиб в Магадане. Подобных случаев потом стало больше, и они уже казались не исключением, а системой»[25].

А попадал ли сам Кузнецов в разработку НКВД в бытность командования Тихоокеанским флотом? Ни сам Кузнецов в своих мемуарах, ни его сослуживцы никогда ничего об этом не писали. Скорее всего, Николай Герасимович не знал о том, что его биографию тщательно изучали.

Лучшей защитой Кузнецова от происков НКВД была его молодость. Благодаря ей он не был причастен к модной в 20-х годах фракционной борьбе между различными «течениями», «платформами» и «уклонами», участие в которых впоследствии являлось главным основанием для репрессий. Даже в Испании Кузнецов вел себя очень осторожно и осмотрительно, не имея никаких контактов с тамошними троцкистами, социалистами и анархистами.

И все же НКВД нашло маленькую зацепку. В Центральном государственном архиве ВМФ есть любопытный документ на этот счет — служебная записка заместителя начальника особого отдела ГУГБ, адресованная некоему Зеленцову:

«Прошу доложить Наркому о быв. (бывшей) жене Командующего ТОФ Кузнецова. 1. Она живет в Ленинграде, нигде не работала; получает алименты от Кузнецова — это и является источником к существованию. Сейчас поступила чертежницей в Военно-Морскую Академию. Имеет двух детей (один от Кузнецова, один от Кожанова). Держит себя не замкнуто, много ухажеров — гл. обр. из состава В-М. Академии. 2. Письмо Кожановой к сестре и протокол допроса характеризуют взаимоотношения Кузнецовой с Кожановым, частично — ее самою и, пожалуй, расшифровывают причины развода Кузнецова с женой. Документы прошу вернуть нам».

Отметим, что к моменту появления 8 ноября 1938 года записки командующий Морских сил Черного моря И. К. Кожанов был уже репрессирован и расстрелян.

Судя по всему, даже следователям НКВД из допроса его бывшей жены было очевидно, что с Кожановым связать Кузнецова никак не получится. Бытовой характер развода был очевиден, сам командующий Тихоокеанским флотом в щекотливой ситуации вел себя более чем достойно. Поэтому данная записка никаких последствий для Кузнецова не имела. Вполне вероятно, что он о ней даже не знал.

Какие-либо другие документы на Кузнецова, которые могли его скомпрометировать в те страшные годы, в архивах отсутствуют. Сразу же отметим, что лично Кузнецов доносов не писал и арестам никак не содействовал. По тем временам это было не так уж и мало — оставаться честным перед самим собой среди творящейся вокруг кровавой вакханалии. Более того, он предпринимал попытки к спасению флотских командиров, за которых мог поручиться.

Его положение осложнялось, однако, тем, что на Тихоокеанском флоте, в отличие от Черноморского, он не знал практически никого, за исключением однокашников по училищу и Военно-морской академии. Их-то он и пытался вытащить в первую очередь. Но даже в этих случаях приходилось соблюдать осторожность. Ведь под Кузнецова тоже «копали». По воспоминаниям его арестованного товарища Е. А. Краснощека, следователь усиленно пытался добиться у него информации о преступных контактах Кузнецова с Блюхером, который к этому времени сидел под арестом.

Служебная записка особого отдела НКВД об отношениях Н. Г. Кузнецова с бывшей женой. Из фондов ЦГА ВМФ. Публикуется впервые

Когда Кузнецов перебрался в Москву и стал наркомом, он наводил справки по своим репрессированным товарищам, и кого-то ему удалось вытащить. Спасенных и амнистированных он старался пристроить на достойные, но не слишком заметные должности, чтобы они пришли в себя. Упомянутый Е. А. Краснощек был одним из них. Его по распоряжению Кузнецова разыскал начальник особого отдела Наркомата ВМФ в особой тюрьме Владивостока. Нарком добился его освобождения и приказал доставить лично к нему. Такое могли позволить себе немногие.

Очень скоро Кузнецову пришлось напрямую столкнуться и с другой проблемой. Вслед за руководителями, командирами и политработниками ВМФ волна преследований докатилась до представителей военно-морской науки и преподавателей. Волна политических репрессий коснулась десятков ученых, конструкторов и организаторов судостроения, что негативно сказалось на темпах и качестве выполнения Большой кораблестроительной программы. В НИИ Военного кораблестроения Морских сил РККА в связи с полным «изъятием» руководящих кадров дело дошло почти до полного паралича…

Только после смещения Ежова в ноябре 1938 года сменивший его Л. П. Берия свернул «большой террор». На состоявшемся в марте 1939 года ХVIII съезд ВКП(б) к теме борьбы с «врагами народа» Сталин уже не возвращался, а в дальнейшем порою проявлял труднообъяснимую снисходительность. Так, например, случилось, когда 2 сентября 1939 года на достраивавшемся в Ленинграде легком крейсере «Максим Горький» произошла тяжелая трагедия — во время стоянки корабля в доке после митинга обвалилась сходня, в результате чего погибло 37 человек. Казалось бы, за столь серьезное ЧП, повлекшее за собой массовую гибель людей, Сталин имел все основания отправить в лагеря и флотских, и заводских руководителей, но отделался лишь серьезным внушением.

Действительно, спрашивать с новоиспеченных начальников по всей строгости было невозможно. Массовые репрессии отбросили флот по уровню боеготовности далеко назад, резко возросла аварийность. Новые командующие и штабы флотов, командиры кораблей вынуждены были начинать чуть ли не с нуля. Однако они сразу усвоили: главное — избегать плохих оценок по боевой подготовке и тем более аварий. Любая инициатива наказуема. А чтобы обезопаситься, лучше максимально упрощать задачи. Дошло до того, что подводники практически прекратили погружения и сдавали все задачи в надводном положении, обозначая в отчетах, что «погружались условно». Аналогичная ситуация была и в ВВС ВМФ, где летчики летали только в дневное время и в хорошую погоду. Результатом этого стало резкое снижение уровня боевой подготовки всех категорий военнослужащих ВМФ от адмиралов до краснофлотцев.

Произошло резкое омоложение, лучше сказать — «озеленение», комсостава. Участник Великой Отечественной войны на Севере контр-адмирал в отставке М. П. Бочкарев рассказывал автору этих строк о малоизвестном эпизоде. В 1942 году в Полярный дивизион пришли две английские подводные лодки. По результативности они сразу оставили далеко позади себя советских подводников. Ситуация вызвала зависть, раздражение, а также пристальный интерес особых органов. Когда начали разбираться, выяснилось: оба английских командира начали службу в подплаве еще в Первую мировую войну, прослужив, таким образом, на подводных лодках почти четверть века. Командир дивизиона всю Первую мировую прошел в должности командира подводной лодки. А вот среди командного состава Северного флота не было ни одного человека, включая самого командующего флотом А. Г. Головко, кто имел бы опыт Первой мировой войны и участия в масштабных боевых действиях с серьезным противником.

В декабре 1938 года Кузнецов направляется в столицу на XVIII съезд партии как делегат от Приморья. Ехал он вместе с Григорием Штерном, которого только что назначили командующим Дальневосточным округом вместо арестованного Блюхера.

На съезде, открывшемся 10 марта 1939 года, станет ясно, что Фриновский полностью потерял доверие Сталина. Впрочем, это было понятно и раньше, так как буквально перед съездом тот написал Сталину рапорт, в котором просил освободить его от должности наркома ВМФ «ввиду незнания морского дела». Добровольной отставкой он рассчитывал сохранить себе жизнь.

Хотя Фриновский на съезде присутствовал, в президиум его не выбрали и даже не предоставили слова. Вместо него в президиум попал Кузнецов, и он же, единственный из моряков, выступил перед делегатами.

Делегаты XVIII съезда ВКП(б). Из открытых источников

Как прокомментировать его речь? Обычные заверения в преданности партии и укреплении обороноспособности, разве что с попыткой политического каламбура. Однако большего и не требовалось. Появление на трибуне съезда — это обозначение определенного политического статуса. В данном случае Сталин представил партии своего нового избранника. Мало того, в перерыве между заседаниями он вызвал Кузнецова к себе на беседу и как бы между прочим ознакомил его с рапортом Фриновского.

Дальше — больше. По итогам съезда Кузнецов был избран в состав ЦК ВКП(б). При этом, несмотря на то что кампания по обмену партийных билетов закончилась в 1936 году, Кузнецову, как новому члену ЦК, выдали новый партбилет за № 34. Таким образом, было фактически определено его место в партийной иерархии. Отметим, что ни нарком ВМФ Фриновский, ни один из его заместителей (не говоря уже о командующих флотами) в члены ЦК не вошли. Теперь уже ни у кого не оставалось сомнений, что именно Кузнецов в ближайшее время возглавит Наркомат ВМФ. Не мог этого не понимать и мастер закулисных интриг, старый чекист Фриновский.

Далее события развивались стремительно. После съезда Кузнецов заторопился было во Владивосток, но уехать не успел. Замещавший наркома П. И. Смирнов-Светловский приказал ему задержаться.

Ночью пришел приказ срочно прибыть в Кремль. Там Николая Герасимовича принял Сталин. Кузнецова он встретил, стоя у длинного стола, за которым сидели несколько членов Политбюро, и некоторое время молча смотрел на прибывшего, как бы изучая. После этого начал задавать вопросы о службе на Тихом океане, о работе наркомата. И спросил:

— Как вы смотрите на работу в Москве?

— В центре я не работал, да и не стремился к этому, — честно ответил Кузнецов.

На этом визит завершился.

На следующее утро Кузнецова вызвали на экстренное заседание Главного военного совета ВМФ. Заседание открыл П. И. Смирнов-Светловский, сразу предоставивший слово А. А. Жданову.

— Предлагаю обсудить, соответствует ли своей должности первый заместитель наркома Смирнов-Светловский, — объявил неожиданно Жданов.

Председательствующий помрачнел и опустил голову. Прений не получилось. После паузы Жданов продолжил:

— В Центральном комитете есть мнение, что руководство наркоматом следует обновить. Предлагается вместо Смирнова-Светловского первым заместителем наркома назначить товарища Кузнецова.

Несколько голосов не очень уверенно поддержали предложение Жданова.

В тот же день Кузнецову вручили красный пакет с постановлением о его назначении на новую должность. Принять дела у Смирнова-Светловского не получилось, так как через день того арестовали.

Став первым заместителем народного комиссара Военно-морского флота, Кузнецов не увидел и самого наркома. Говорили, что Фриновский… отдыхает на даче. Не зная, с чего начинать, Кузнецов поехал к Жданову посоветоваться, как быть.

— Решайте сами, а по наиболее крупным или сомнительным вопросам звоните мне, — ответил тот. — Если будет надо, поможем.

Постановление СНК о присвоении очередных званий флотским командирам. Из фондов ЦГА ВМФ. Публикуется впервые

Буквально спустя неделю, 3 апреля 1939 года, Кузнецову присваивают внеочередное воинское звание флагмана флота 2-го ранга. Иначе говоря, из контр-адмиралов он шагнул сразу в полные адмиралы, минуя звание вице-адмирала. Еще один карьерный рекорд. Как и прежде, воинское звание он получил не по выслуге и не за какие-то особые заслуги, а в соответствии с новой должностью. И если во многих аналогичных случаях офицеры годами ждут повышения в звании, то Кузнецов получал их молниеносно. Ясно, что обеспечивать подобный взлет вопреки всем положениям о прохождении воинской службы мог только Сталин.

Тогда же был арестован как враг народа Фриновский. Новым командующим Тихоокеанским флотом стал бывший черноморец И. С. Юмашев, а новым членом Военного совета — работник ЦК ВЛКСМ С. Е. Захаров.

* * *

Оставляя Дальний Восток, Кузнецов сумел доказать, что Владивосток следует полностью отдать военным морякам, а для гражданского флота построить новый порт в Находке. Поэтому, едва вступив в должность заместителя наркома, в марте 1939 года Кузнецов отправился вместе со Ждановым в Приморье. Вернувшись, они подтвердили правильность решения о разделе военного и гражданского портов. Седьмого октября 1939 года ЦК ВКП(б) и Совнарком приняли постановление № 1646–399 «О перенесении Владивостокского торгового и рыбного портов в бухту Находка». После этого в Находке приступили к возведению порта и города. Строились они силами заключенных. Одновременно начались работы по превращению Владивостока в полноценную главную базу океанского военно-морского флота.

В судьбе Кузнецова поездка на Дальний Восток вместе со Ждановым сыграла решающую роль. Тот являлся куратором ВМФ от ЦК ВКП(б), и практически вся верхушка флота образца 1939 года состояла из его протеже. Будущих руководителей он, как правило, проверял в должности командующего Балтийским флотом. И. С. Исаков, Л. М. Галлер, флагман 1-го ранга Г. И. Левченко — все они прошли эту должность и тесно взаимодействовали с секретарем Ленинградской парторганизации. Забегая вперед, скажем, что карьера командовавшего Балтийским флотом в годы Великой Отечественной войны адмирала Трибуца закатилась именно после преждевременной смерти Жданова в 1948 году. Из ЦК «внезапно» поступила справка по старым «грехам»: отец-полицейский, анархистское матросское прошлое и протестный выход из РКП(б) в 1920 году…

Совместная поездка на Дальний Восток была своеобразными «смотринами» нашего героя. Кузнецов был не единственным кандидатом на должность наркома. Имевший троцкистский скелет в шкафу Смирнов-Светловский был уже репрессирован. Начальник Главного Морского штаба Л. М. Галлер, как бывший офицер царского флота, при всем его профессионализме, также не годился. Командующий Черноморским флотом флагман 2-го ранга И. С. Юмашев был значительно опытнее Кузнецова и вдобавок учился в той же семинарии, где ранее Сталин (правда, ни один ни другой ее не окончили). По этой причине Сталин Юмашеву всегда симпатизировал особо. Однако, видимо, не нашел в нем качеств, необходимых наркому.

Секретарь ЦК ВКП(б) А. А. Жданов, курировавший в предвоенные годы ВМФ. Из открытых источников

Реальный соперник у Кузнецова был один — 1-й заместитель наркома И. С. Исаков. Он был относительно молод, блестяще образован, имел за плечами большой практический и теоретический опыт. Кузнецов вспоминал, что в марте 1939 года Сталин «настойчиво интересовался» его мнением об Исакове: «Не исключено, что Исаков являлся одним из кандидатов на этот пост».

Впрочем, отдав предпочтение Кузнецову, Сталин расположения к Исакову не утратил и в ноябре 1940 года назначил его начальником Главного Морского штаба, оставив за ним должность 1-го заместителя наркома.

Вернувшись из Владивостока, Кузнецов в отсутствие наркома срочно собрал Военный совет ВМФ для обсуждения критически важного вопроса — подготовки кадров, особенно рядового и младшего начальствующего состава, об удлинении срока службы на флоте, повышении заработной платы личному составу.

Докладная заместителя наркома ВМФ Н. Г. Кузнецова на имя И. В. Сталина за несколько дней до его назначения наркомом. 1939 г. Из фондов ЦГА ВМФ. Публикуется впервые

И тут же пришло новое известие.

Из воспоминаний Н. Г. Кузнецова:

«Из Кремля заехал домой. Когда вернулся на службу, на столе обнаружил красный пакет с Указом Президиума Верховного Совета СССР о моем назначении Народным комиссаром Военно-Морского Флота СССР (указ был подписан 28 апреля 1939 года. — В. Ш.). Со смешанным чувством радости и тревоги читал я этот документ. Быстрый подъем опасен не только для водолазов. Столь быстрое повышение по служебной лестнице тоже таит в себе немало опасностей. Я это хорошо понимал еще в молодые годы, потому и просил после академии назначить меня на корабль старпомом, чтобы двигаться по службе последовательно. Мечтал, конечно, командовать кораблем. О большем не думал. Но за последние годы мое продвижение стало уж очень стремительным. Его можно было объяснить в то время лишь бурной волной вынужденных перемещений… Однако время не ждало, следовало приступать к выполнению своих обязанностей и не рассчитывать на скидки. А что новые мои обязанности были нелегки, я понимал хорошо. В тот вечер долго сидел в своем новом кабинете, все думал: с чего начинать? Что главное?»[27]

Одна из первых фотографий Н. Г. Кузнецова после его назначения наркомом ВМФ. Из архива А. А. Раздолгина

Заметим, что на тот момент Кузнецову было всего 35 лет (официально 37), и он был самым молодым наркомом в СССР. Несколькими месяцами позднее наркомом текстильной промышленности станет ровесник Кузнецова А. Н. Косыгин. В июне 1941 года рекорд молодости обновит назначенный наркомом вооружения Д. Ф. Устинов. Что же, все три выдвиженца Сталина оказались личностями выдающимися.

Первым делом Кузнецов встретился с начальником Главного Морского штаба Л. М. Галлером, чтобы подробно расспросить о высшем комсоставе, о положении на флотах. Тот обстоятельно и откровенно обрисовал обстановку и посоветовал максимально использовать так называемые «медовые месяцы», когда новому наркому многое будет прощаться по неопытности, а предложения будут быстро рассматриваться.

Предложение Н. Г. Кузнецова о продлении срока службы в ВМФ. Апрель 1939 г. Из фондов ЦГА ВМФ. Публикуется впервые

Действительно, поначалу Кузнецов чуть ли не ежедневно бывал «наверху» и оперативно разрешал неотложные задачи. Сталин же практически каждую неделю проводил совещания по кооперированным поставкам для судостроения. Требовал срочно представить на утверждение правительства проекты кораблей, планы создания военно-морских баз, судоремонтных заводов, доков, складов — всего, что необходимо Большому флоту. В одном из первых документов, направленных Сталину, он предлагал также увеличить срок прохождения службы в ВМФ.

Н. Г. Кузнецов проводит смотр кораблей ЧФ. 1939 г. Из архива А. А. Раздолгина

В мае Кузнецов прибыл в Севастополь, где возглавил флотские учения. После этого он провел осмотр кораблей. И начал его с трюмного помещения родного крейсера «Красный Кавказ»…

Следует признать, что предшественники Кузнецова Смирнов и Фриновский, натворив на флоте немало бед, наркомат все же сформировали и административную вертикаль выстроили. Однако Кузнецов столкнулся уже с новой реальностью. В январе 1939 года из Наркомата оборонной промышленности был выделен самостоятельный Наркомат судостроительной промышленности (Наркомсудпром), который получил равный статус с главным заказчиком — Наркоматом ВМФ. Возглавил его бывший 1-й заместитель наркома оборонной промышленности И. Ф. Тевосян, опытный и авторитетный организатор промышленности. Именно они с Кузнецовым по замыслу Сталина и должны были составить тандем в создании Большого флота.

Любопытный факт. Тевосян занимал должность всего лишь год, с января 1939 по март 1940-го, после чего возглавил Наркомат черной металлургии. Это и понятно, он был профессиональным металлургом. Но почему именно его назначили первым наркомом судостроения? Имея огромный опыт организации и налаживания работы различных наркоматов, их кооперации, здесь он должен был создать новую государственную структуру, выстроить связи со смежниками, сформировать административный аппарат. Выполнив задачу, Тевосян ушел, и его место занял судостроитель И. И. Носенко. Перед нами весьма эффективная и апробированная кадровая схема. На старте Сталин ставил хорошего администратора и организатора, а затем, когда дело было налажено, менял его на подготовленного специалиста.

Страница краснофлотского альбома. Новый нарком ВМФ Н. Г. Кузнецов и цитата из его выступления. Из архива А. А. Раздолгина

Заметим, что и заместителей Кузнецову подобрал лично Сталин.

Начальником Главного Морского штаба (ГМШ) до октября 1940 года являлся адмирал Л. М. Галлер — прекрасно образованный и с большим практическим опытом. Он служил еще в царском флоте и перешел на сторону Советской власти после Октябрьской революции. Исполнительный до педантичности, Галлер не нуждался в контроле. Его недостатком являлась лишь излишняя осторожность, свойственная многим старым специалистам. Об этом знал Сталин, который предложил вместо него назначить адмирала Исакова, прежнего заместителя наркома по кораблестроению. Адмиралов поменяли должностями. На своем месте был и заместитель начальника ГМШ контр-адмирал Алафузов. При этом и Галлер, и Исаков умели подбирать наиболее грамотных, дисциплинированных и трудолюбивых офицеров и адмиралов, обеспечивавших хорошую работу штаба в целом.

Заместитель наркома ВМФ по кораблестроению и вооружению адмирал Л. М. Галлер. 1940 г. Из фондов ЦГА ВМФ. Публикуется впервые

Н. Г. Кузнецов в своем рабочем кабинете. 1939 г. Из архива А. А. Раздолгина

Сталин же лично занялся подбором и назначением новых командующих и начальников штабов всех четырех флотов. Балтийский возглавил В. Ф. Трибуц (39 лет), Черноморский — Ф. С. Октябрьский (40 лет), а Северный — А. Г. Головко (34 года). На должность командующего Тихоокеанским флотом Кузнецов рекомендовал своего прежнего сослуживца Юмашева, командующего Черноморским флотом.

Отныне Кузнецову предстояло заниматься не только военной, но и государственной деятельностью, причем на одном из приоритетных направлений. Прежде, по его собственному признанию, он только краем уха слышал о готовящейся грандиозной программе создания Большого флота. Теперь именно ему предстояло ее осуществлять.

Что и говорить, задача Кузнецову досталась непростая. Дело в том, что, когда к середине 30-х годов успехи индустриализации в СССР были уже неоспоримы, Сталин принял решение о создании большого океанского флота, который в документах так и стали именовать — Большой флот.

Создание его требовало не только огромных вложений, но и серьезных организационных мероприятий, а также создания фактически новой отрасли, способной строить современные океанские боевые корабли. Именно для руководства будущим Большим флотом был создан отдельный самостоятельный Наркомат ВМФ, началось строительство новых заводов в Молотовске (ныне Северодвинск), Комсомольске-на-Амуре, расширение и модернизация судостроительных заводов в Ленинграде и Николаеве. Для линкоров нужна была особая сталь, для ее выплавки возводились сталелитейные гиганты. Для океанских кораблей нужны были мощные двигатели, поэтому строились специализированные машиностроительные заводы. Для Большого флота нужны были высокообразованные специалисты, поэтому срочно создавалась целая сеть специализированных военно-морских училищ. Именно под будущий Большой флот создавалась и система судоходных каналов в европейской части СССР: Беломорско-Балтийский, Москва — Волга, а позднее и Волго-Донской.

Основу будущего океанского флота должны были составлять линейные корабли типа «Советский Союз» (водоизмещение 65 тысяч тонн), тяжелые крейсера типа «Кронштадт» (водоизмещение 35 тысяч тонн), легкие крейсера типа «Чапаев». При этом технические характеристики кораблей и их количество несколько раз пересматривались. Наконец началось массовое строительство.

Докладная наркома Н. Г. Кузнецова о реорганизации Наркомата ВМФ. 1939 г. Из фондов ЦГА ВМФ. Публикуется впервые

Предвоенный плакат, посвященный строительству океанского флота. 1940 г. Из архива журнала «Морской сборник»

Бытует мнение, что на момент своего назначения наркомом Кузнецов вообще не имел устойчивого мнения насчет Большого флота. Однако последующая его деятельность на посту наркома, да и мемуары позволяют прояснить его позицию. По своим теоретическим убеждениям он являлся типичным представителем «молодой школы». На годы его учебы в Военно-морской академии пришелся расцвет противников линейного океанского флота. Кузнецов лишен был возможности посещать лекции изгнанного из академии Петрова, зато вдоволь наслушался ярого поборника войны малыми силами и подводными лодками Александрова и его единомышленника Муклевича. Отсюда, видимо, и исходная нелюбовь Кузнецова к большим океанским кораблям и, в позднейших мемуарах, ирония в адрес Сталина с его приверженностью линкорам и тяжелым крейсерам.

Конечно же, в 1939 году твердых взглядов на будущее ВМФ у Кузнецова еще не сложилось, поскольку никаких серьезных оперативных и штабных должностей он до этого не занимал. Да, он был образцовым командиром легкого крейсера, но серьезным опытом организации взаимодействия родов сил ВМФ не обладал, чего, собственно, и не скрывал в своих воспоминаниях. Разумеется, по характеру свой службы Кузнецов до апреля 1939 года никак не сталкивался и с большой кораблестроительной программой. Когда же он стал наркомом, вникать ему пришлось прямо на ходу — как в корректировку кораблестроительной программы, так и непосредственно в строительство кораблей. Помимо этого, надо было заниматься решением множества других вопросов, о которых прежде никакого представления он не имел. На все это надо было время, а времени у молодого наркома и не было: «Требовалась разработка нового Боевого устава Военно-Морских Сил и Наставления по ведению морских операций. Подготовиться к приему Большого флота, освоить его, научиться управлять им — дело было не из легких. К тому же начались массовые перемещения, выдвижение молодых руководителей… Одним словом, было над чем поработать»[28].

Так должны были выглядеть линкоры типа «Советский Союз» и тяжелые крейсера типа «Кронштадт». Художник А. Ю. Заикин. Из архива журнала «Морской сборник»

Первые месяцы «правления» Кузнецова были отмечены несколькими символическими решениями, которые сразу повысили его авторитет на флоте. Уже в первый месяц работы в новой должности он издал приказ о восстановлении кают-компаний как традиционных мест для встреч командного состава, что с радостью восприняли на флотах. Тогда же Кузнецов специальной директивой разрешил всем командирам соединений, дивизионов, кораблей 1-го и 2-го рангов, желающим получить академическое образование, направлять рапорты начальнику Военно-морской академии или непосредственно ему.

Приходилось заниматься и нескончаемыми бытовыми вопросами. Так, в сентябре 1940 года он пишет бумагу в Совнарком о критическом положении сотрудников наркомата с жильем: 430 человек не имеют перспектив его получения, а тяжелое бытовое положение сказывается на качестве их службы и вредит делу. Надо оговориться, что оба его предшественника таких «мелочных» вопросов просто не касались. Судя по сохранившейся переписке, борьба за жилье была нелегкой[29]. Но в конце концов Совнарком обязал Моссовет выделить необходимое жилье Наркомату ВМФ в ближайшее время. Надо ли говорить, что с решением этого вопроса авторитет Кузнецова среди сотрудников центрального аппарата Наркомата ВМФ значительно вырос.

Очень важным шагом молодого наркома стало учреждение Дня ВМФ. Произошло это буквально через пару месяцев после назначения его на должность. Причем Сталин не ограничился тем, чтобы военные моряки имели свой ведомственный профессиональный праздник, а сразу же придал ему общегосударственный масштаб.

Из воспоминаний Н. Г. Кузнецова:

«Впервые мысль о празднике моряков я высказал в 1939 г. во время первомайского парада на Красной площади. Помню, когда шеренги курсантов Ленинградского военно-морского училища имени М. В. Фрунзе, чеканя шаг, проходили перед Мавзолеем, я сказал И. В. Сталину:

— А не мешало бы нам учредить специальный праздник военных моряков.

Сталин взглянул на меня и ничего не ответил. Но через несколько дней мне позвонил А. А. Жданов:

— Есть указание насчет Дня Военно-Морского Флота. Не теряйте времени и вносите конкретное предложение»[30].

Приказ наркома ВМФ Н. Г. Кузнецова, характеризующий его внимание к подчиненным. Из фондов ЦГА ВМФ. Публикуется впервые

Постановление Совнаркома СССР о праздновании Дня ВМФ в 1939 г. Из фондов ЦГА ВМФ

Вопрос о Дне ВМФ Кузнецов обсудил с тогдашним начальником Главного Морского штаба Л. М. Галлером, первым заместителем наркома И. С. Исаковым и начальником Главного политического управления ВМФ И. В. Роговым.

Через три дня был утвержден проект доклада. Суть была такова: в целях пропаганды среди населения идеи строительства сильного морского и океанского флота руководство ВМФ просит Советское правительство учредить День Военно-Морского Флота. Далее следовал перечень мероприятий, которые предлагалось приурочить к празднику.

Газета «Красный флот», посвященная первому празднованию Дня ВМФ в 1939 г. Из архива А. А. Раздолгина

Никаких споров по поводу нового праздника в правительстве не возникло, и День Военно-Морского Флота был учрежден решением Совета Народных Комиссаров СССР от 23 июня 1939 года. Дату праздника Сталин предложил определить самим морякам. Кузнецов выбрал конец июля, когда погода наиболее устойчивая. Даже Северный флот в это время может рассчитывать на теплый день. К тому же флоты к этому времени успевали обучить новое пополнение. Таким образом, можно собраться на парад в полной готовности.

Празднование первого дня ВМФ 24 июля 1939 г. в Севастополе. Из архива А. А. Раздолгина

На очередном докладе в Кремле Кузнецов доложил, как он представляет себе празднование Дня Военно-Морского Флота. По его мнению, он должен отмечаться на всех флотах и флотилиях как смотр достижений моряков в боевой и политической подготовке, сопровождаться парадами кораблей, массовыми гуляньями.

Первый День Военно-Морского Флота пришелся на воскресенье 24 июля. За пять минут до подъема флага на кораблях был сыгран «Большой сбор», команды выстроились в парадной форме.

Праздник повсюду прошел с большим подъемом. Широко он был отмечен и в Москве. В Химках устроили водное представление. Так в жизнь нашей страны вошел новый праздник — День ВМФ, который отныне ежегодно отмечается всенародно.

Кстати, Кузнецов умолчал о том, что предложил учредить праздник всего два дня спустя после своего назначения наркомом. Сталин же, выбирая дату, остановился на 24 июля — дне рождения Николая Герасимовича. Таким образом вождь преподнес ему невиданный подарок. Отныне каждый день рождения своего наркома ВМФ встречал флагами расцвечивания и парадами. В нашей, да и мировой истории такого, пожалуй, не бывало. Лишь в 1980 году День ВМФ решено было отмечать в последнее воскресенье июля.

Картина «И. В. Сталин принимает делегацию ВМФ». Неизвестный художник. 1939 г. Слева от Сталина в белом кителе Н. Г. Кузнецов. Из архива А. А. Раздолгина

На первом праздновании Дня Военно-Морского Флота Кузнецов выступил с докладом перед собранием актива общественных организаций Москвы в Зеленом театре парка имени Горького. А затем Сталин устроил торжественный прием в Кремле для командования всех флотов и флотилий.

Наконец, в череде мероприятий по укреплению авторитета РККФ Кузнецов предложил комиссии по присвоению генеральских званий одновременно ввести и адмиральские. И здесь его поддержали. Вскоре в советском флоте вместо малопонятных флагманов различных рангов появились адмиралы, а самому Кузнецову было присвоено звание «адмирал», с чем Сталин поздравил его лично.

Благорасположение вождя подкреплялось его ближайшим окружением. В июле 1939 года Кузнецов вместе с куратором ВМФ от ЦК ВКП(б) Ждановым отправился в Ленинград. На верфях ознакомился с ходом строительства новых кораблей, затем занялся военно-морскими училищами, которым после расширения уже не хватало старых помещений. Найти новые в центре Ленинграда было непросто, помог авторитет Жданова. Кузнецов добился также передачи здания Фондовой биржи на Васильевском острове военно-морскому музею.

Затем оба посетили Кронштадт, где Жданов выразил желание посмотреть учения Балтийского флота. Вместе с Галлером и командующим эскадрой Несвицким они вышли в море на линкоре «Октябрьская революция». В недолгом походе обсуждали перенесение главной базы Балтийского флота ближе к устью Финского залива — в Таллин. После подписания договора с Эстонией о размещении на ее территории частей РККА и ВМФ СССР базирование Балтийского флота значительно расширилось, а пребывание штаба флота в Кронштадте усложняло управление. Жданов с мнением моряков согласился и обещал поддержать Кузнецова. Позже, в мае 1940 года, Сталин его предложение принял.

Оценку учений Кузнецов дал на обсуждении в Доме флота. Отметил немало недостатков и вновь обратил внимание на доктрину «первого залпа». Она подразумевала упреждение противника в артиллерийской дуэли, причем на уровне не только отдельных кораблей, но и соединений. С тех пор борьба за «первый залп» не сходила с повестки дня всех флотов. Так началось введение знаменитой «кузнецовской» системы боеготовности.

Первые шаги нового наркома продемонстрировали, что он хорошо представляет круг первостепенных задач и серьезно взялся за их решение. В числе важных его достижений следует отметить тот факт, что ему удалось отстоять подчинение морской авиации флоту. Начальником управления назначили генерал-лейтенанта С. Жаворонкова, с которым Кузнецов служил на Черноморском и Тихоокеанском флотах.

Вскоре после своего назначения наркомом ВМФ Кузнецов женился. Избранницей его стала молодая девушка-москвичка Вера Николаевна Шитохина, которая будет ему верным другом до конца жизни. В 1940 году у них родился первенец Николай.

* * *

После своего образования Наркомат ВМФ занял особое положение. Если остальные наркоматы, за исключением НКО, НКИД и НКВД, замыкались на одного из заместителей предсовнаркома, то этот подчинялся непосредственно Сталину. Это было и хорошо и плохо. Хорошо, потому что некоторые важные вопросы решались быстро в самой высшей инстанции, а плохо потому, что никто, кроме Сталина, даже Молотов, решать их не мог. При этом вопрос создания Большого флота, которым Сталин много занимался до осени 1939 года, был отложен до лучших времен.

Один из первых докладов наркома ВМФ на имя И. В. Сталина об учебном походе кораблей Балтийского флота с его резолюцией. 1939 г. Из фондов ЦГА ВМФ. Публикуется впервые

Первое время после назначения наркомом Сталин относился к Кузнецову с особой заботой — учил, поддерживал, объяснял и поправлял, помогал «встать на крыло». Кузнецов же был в это время предельно послушен и беспрекословно исполнителен. Впоследствии этот период он назовет «медовым месяцем» их отношений. Спустя некоторое время Сталин, посчитав, что молодой нарком уже освоился с делами, перестал его опекать и стал относиться так же, как и ко всем другим наркомам, — предельно требовательно, взыскующе и сурово.

Перемена в отношении Сталина Кузнецова задела. Видимо, он полагал, что особое отношение вождя к нему сохранится навсегда. Поэтому в ответ молодой нарком порой фрондировал, излишне категорично отстаивая свою позицию по вопросам, в которых считал себя правым. Иногда это ему удавалось, иногда нет. Прямой (и даже дерзкий) характер Кузнецова Сталину импонировал, но когда тот переходил границы, вождь его осаживал, порой весьма резко.

Разумеется, Кузнецов знал, чего хотел. Уже с начала работы в Москве его, как моряка-профессионала, озадачивали некоторые сталинские решения. Так, выслушав доклад, в котором Кузнецов доказывал большое значение зенитного вооружения для современных кораблей, Сталин заявил, что «драться возле Америки мы не собираемся», и отверг его предложения по усилению ПВО кораблей.

Отправив вождю очередной документ, Кузнецов обычно оставлял копию в своем портфеле на тот случай, если сумеет попасть к нему и доложить суть вопроса устно. Порой таких копий у него скапливалось по пять-шесть. Вызванный в Кремль по какому-нибудь стороннему вопросу, Кузнецов брал их с собой. Обычно в кабинете Сталина находилось несколько человек из его окружения, всегда торопивших Кузнецова, но он все равно выбирал момент и просил разрешения обратиться к Хозяину по «срочным и важным» вопросам. Тот обычно соглашался выслушать. Сидевшие рядом начинали коситься на Кузнецова: дескать, что лезешь с какими-то посторонними делами. Но адмирал, достав свои копии, уже докладывал. Сталин выслушивал и тут же накладывал свою визу-резолюцию. После этого все вопросы решались без задержки. Хуже, когда Сталин поручал кому-нибудь разобраться. Это означало, что предстоит длинный путь согласований и утрясок.

К концу 1940 года Кузнецов уже закончил «сталинские университеты», и вождь отправил его в «самостоятельное плавание». Так, в журнале посещений за декабрь 1940 года Кузнецов отметился у Сталина всего один раз в течение 30 минут. Прибыл, доложил, получил указания и убыл. Обычная рабочая ситуация и обычные рабочие взаимоотношения начальника и подчиненного.

При этом все оперативные вопросы и вопросы боевой готовности были в предвоенное время фактически поручены Сталиным наркому обороны Тимошенко и начальнику Генштаба Жукову, которые, к сожалению, ограничивали свои функции и ответственность делами исключительно собственного Наркомата обороны. Моряки оставались в подвешенном состоянии.

Когда однажды Кузнецов затронул вопрос совместного оперативного планирования Генштаба и ГМШ, Сталин ответил, что «когда будет нужно, вы получите указания». Возможно, он боялся раскрыть секреты и не ждал скорой войны…

Что касается Молотова, то он по возможности помогал Кузнецову, решая определенные вопросы, но большинство важных дел обязательно докладывал Хозяину. Так же поступал и Жданов. Впрочем, порой бывало, что, обещая вначале поддержать Кузнецова, они меняли свое мнение прямо в кабинете Сталина.

Когда Кузнецов начинал надоедать своими просьбами Молотову или Жданову, те прямо говорили ему, что он, как нарком, должен добиваться приема у Сталина. Однако чем ближе к войне, тем дальше Сталин уходил от текущих флотских вопросов. Данная ситуация, при всей ее неоднозначности, приучила Кузнецова к определенной самостоятельности и вынуждала в ряде случаев принимать ответственные решения на свой страх и риск.

В целом, несмотря на сетования в своих мемуарах, Кузнецов работал с курировавшими ВМФ Молотовым и Ждановым достаточно плотно и продуктивно.

* * *

Едва ли не ключевая проблема, которую пришлось решать молодому наркому, — кадровая. Еще раз обратим внимание, что начало создания Большого океанского флота совпало с массовыми репрессиями и в стране, и в ВМФ. В 1935 году укомплектованность РККФ была почти стопроцентной, теперь же он испытывал небывалый кадровый голод. Нехватка опытных командиров на кораблях была огромной. А ведь на стапелях уже были заложены целые эскадры.

Приказ наркома ВМФ Н. Г. Кузнецова о преобразовании военно-морских училищ в высшие учебные заведения в рамках создания Большого флота. Из фондов ЦГА ВМФ. Публикуется впервые

Общий некомплект командного состава достигал 30 процентов, в штабах — больше двадцати. И хотя уровень образования командиров на флоте был все же выше, чем в РККА, он был явно недостаточен. Из 365 штабных командиров только 40 процентов имели военно-морское образование в объеме училища, а Военно-морскую академию окончили менее девяти. Почти половина из них имела стаж штабной работы не более двух лет.

Опыт командиров также оставлял желать лучшего. Наш герой, буквально «проскочивший» две серьезные должности, заместителя командующего и командующего флотом, не был уникален. В. Ф. Трибуц за три года стремительно взлетел от командира эсминца до командующего Балтийским флотом. Но настоящий рекорд во флотской карьере поставил майор Г. Ю. Хасанов, который в течение месяца из рядового летчика сделался начальником штаба 10-й авиабригады Балтфлота.

На Балтике, по данным историка П. В. Петрова, с 1 мая 1937 по 15 мая 1938 года сменилось от трети до трех четвертей командиров разных уровней. К осени 1938 года ситуация только ухудшилась. А в 1940 году из восьми командиров дивизионов подводных лодок лишь три были старшими офицерами, остальные — в звании капитан-лейтенантов. Среди командиров подлодок (кораблей 2-го ранга) 40 процентов носили звание старших лейтенантов, «малютками» командовали даже лейтенанты, а катерами — старшие сержанты.

Не лучше обстояли дела и на Северном флоте. На заседании флотского Военного совета 4 июня 1939 года с участием Кузнецова было озвучено, что «из 7 командиров СКР только 1 командует второй год. Из 17-ти командиров ПЛ (3-я бригада ПЛ) только 1 допущен к самостоятельному управлению. Большая часть командиров командует первый год». Это значило, что из семнадцати технически готовых подводных лодок в реальности выйти в море и выполнить боевую задачу может только одна.

Справедливости ради необходимо подчеркнуть, что кадровые проблемы ВМФ накануне Великой Отечественной войны нельзя объяснять одними только репрессиями. В предвоенные годы флот многократно вырос: с января 1933 по июнь 1941 года общая списочная численность личного состава ВМФ увеличилась более чем в восемь раз. Другое дело, что предшественники Кузнецова не позаботились о том, чтобы подготовить для него профессиональное пополнение. Система военно-морского образования с запросами флота не справлялась. А ведь через несколько лет со стапелей должны были серийно спускаться мощнейшие линкоры, крейсера, сотни эсминцев и подводных лодок… Надо было что-то срочно делать.

В мае 1939 года нарком добился согласия Сталина брать на службу неограниченный процент сверхсрочников, а также значительно улучшить их обеспечение и повысить зарплату. В сентябре 1939 года указом Президиума Верховного Совета СССР был принят Закон о всеобщей воинской обязанности и о пятилетнем сроке службы краснофлотцев на кораблях, четырехлетнем — в частях связи и береговой артиллерии.

Когда в 1939 году стало ясно, что имеющиеся военно-морские училища не смогут удовлетворить потребности будущего Большого флота, Сталин распорядился увеличить их количество, а также начать преобразование средних военно-морских училищ в высшие. Он справедливо полагал, что среднего специального образования будет уже недостаточно, чтобы командовать новейшими кораблями, оснащенными сложной техникой. Пока что Военно-морская академия выпускала ежегодно до сорока человек, и только в 1939 году — около пятидесяти. Для стремительно растущего флота это был просто мизер.

Кузнецову удалось вернуть часть репрессированных командиров. Низовые командные должности в срочном порядке заполнялись моряками, штурманами и механиками торгового флота. Однако возвращенных было не так-то много, а призванные из запаса гражданские моряки нуждались в военной выучке. Что же до курсантов, то их появления на флоте можно было ожидать только через 4–5 лет…

Благодаря энергичным действиям Кузнецова к началу войны ситуация все же начала исправляться. В Военно-морском флоте функционировала целая система учебных заведений, рассчитанных на будущий океанский флот: Военно-морская академия, Высшие специальные офицерские классы, шесть высших училищ: ВВМУ имени М. В. Фрунзе, Тихоокеанское ВВМУ, Каспийское ВВМУ, Черноморское ВВМУ, ВВМИУ имени Ф. Э. Дзержинского, Высшее инженерно-техническое училище ВМФ и два средних: Училище береговой обороны и Хозяйственное училище.

В 1939 году было создано Высшее инженерно-техническое Краснознаменное училище ВМФ — не только образовательный, но и мощный научный центр. Там преподавали два академика, два член-корреспондента Академии наук, два члена-корреспондента Академии строительства и архитектуры. Все начальники кафедр и их заместители были профессорами и докторами технических наук. Поскольку для создания береговой инфраструктуры флоту требовалось еще больше специалистов, дополнительно были созданы Строительное училище ВМС (г. Пушкин), специальный военно-морской факультет Дальневосточного политехнического института (Владивосток), а также специальный военно-морской факультет Ленинградского инженерно-строительного института.

Приказ наркома ВМФ Н. Г. Кузнецова о развитии спорта в ВМФ. 1939 г. Из фондов ЦГА ВМФ. Публикуется впервые

Традиционные гонки на шестивесельных ялах на Черноморском флоте. 1940 г. Из архива журнала «Морской сборник»

В том же 1939 году в Выборге появились Военно-морское хозяйственное училище и Высшее военно-морское гидрографическое училище имени С. Орджоникидзе. В 1938–1939 годах значительно расширили севастопольское Училище береговой обороны, открыли училища для подготовки морских летчиков в Ейске и в Николаеве. Тогда же создали Военно-морское авиационное училище связи и Высшее военно-морское училище инженеров оружия.

В 1940 году Кузнецов решил создать также особое заведение, нечто среднее между обычным вузом и академией, — Высшее училище ПВО ВМФ. По замыслу наркома там должны были готовить техническую элиту для будущего флота. Набирали туда инженеров — выпускников технических гражданских вузов. Увы, судьба этого училища оказалась трагической. По странной прихоти наркома (если не сказать хуже) сверхэлитное заведение разместили в… Либаве (Лиепае), на территории Латвийской СССР, в 35 км от границы с Германией. Практически все курсанты первого набора погибли со своими преподавателями и командирами в первые же дни войны. Почему место было выбрано прямо на границе с Германией, Кузнецов в своих мемуарах не объяснил…

В целом в восстановлении флотского образования нарком проделал гигантскую работу. Однако ее результаты могли сказаться в лучшем случае лет через пять. А накануне войны ситуация выглядела по-прежнему плачевно. Когда в 1940 году по приказу Кузнецова решили проверить образовательный уровень сотрудников Главного Морского штаба и штабов флотов, обнаружились вопиющие факты. Военно-морские училища окончили всего 66 процентов, а Военно-морскую академию — только 8, причем в штабах Балтийского и Черноморского флотов — 4 процента. Каждый шестой штабной сотрудник вовсе не имел образования. С такими кадрами ВМФ СССР вступал в Великую Отечественную войну…

В целом же по ВМФ в 1940–1941 годах некомплект достигал 30 процентов. И хотя приходился он на береговые и тыловые части, в условиях приближающейся большой войны это была почти катастрофа. Изменить ситуацию пытались за счет перевода выпускников армейских училищ в береговые части, но у сухопутных сил и своих кадровых проблем хватало.

Из воспоминаний сотрудника Управления кадров ГШ ВМФ полковника Ю. В. Федотова:

«В 1940 году не хватало численности должностей офицеров на проведение оргмероприятий, крайне необходимых для обеспечения мобилизационного плана. Нарком вызвал Б. М. Хомича (начальник организационно-строевого отдела ГМШ ВМФ. — В. Ш.) и сказал: где хотите сократите должности, но найдите требуемое количество.

В числе других сократили должность штурмана в штатах торпедных катеров некоторых проектов, посчитав, что один командир катера справится и с обязанностями штурмана, тем более что в дальнее плавание катера не ходят.

Началась Великая Отечественная война. Должности восстановили, но офицеров на них уже не было. На Балтийском флоте завязался бой наших катеров с немецкими кораблями. Бой был жестоким, приборы на одном из катеров разбило, небо затянуло тучами, рации вышли из строя. Стемнело, командир начал выводить поврежденный катер из боя и повел его в базу. Оказалось, что он вышел к шведским берегам, где катер интернировали. Немцы на следующий день раструбили на весь мир в прессе и по радио, что первый советский корабль добровольно сдался в плен. Отдел НКВД по Балтфлоту донес на Лубянку, что виноваты вредители в Москве, сократившие перед войной должность штурмана, в связи с чем они ушли в резерв и на фронт и назначать некого.

Хомича вызвали в НКВД. Все доводы отметались. Хомич, будучи проницательным и хитрым человеком, попросил прийти завтра с соответствующими документами. Ему разрешили. Хомич сразу пошел к наркому и рассказал обо всем, в том числе и о том, что завтра его, скорее всего, оставят на Лубянке. Кузнецов походил по кабинету, потом решительно подошел к телефону и попросил Поскребышева соединить его со Сталиным. Нарком доложил, что начальника ОМУ Хомича вызывал заместитель наркома НКВД и предъявил претензии по катеру, ошибочно ушедшему в Швецию.

— Товарищ Сталин, — сказал нарком, — в этом случае виноват я, а не Хомич, т. к. вынужден был сократить ряд должностей на малых старых кораблях для обеспечения оргмероприятий по мобплану. Сейчас мы это поправили, должности восстановили.

Сталин сказал:

— Хорошо. Пусть Хомич работает.

После Кузнецов позвонил в НКВД и передал, что доложил товарищу Сталину вопрос, по которому вызывали Хомича, он его закрыл»[31].

* * *

Забота о руководящих кадрах — это не только образование. Квалификация и опыт приходят на практике. Первые учебные сборы с командующими флотами и флотилиями Кузнецов провел в декабре 1940 года, впоследствии они стали регулярными. Боевая подготовка оставалась на критически низком уровне. Это и понятно, ведь предыдущим наркомам было не до нее: Смирнов занимался агитацией и арестами, а Фриновский — уже только арестами. Впрочем, Кузнецов в кресло наркома не с неба свалился и по Тихоокеанскому флоту был хорошо знаком с положением дел.

Как ни удивительно, боевая подготовка ВМФ в 1939 году велась так же, как и на парусном флоте в XVIII веке, — сезонно. Летом корабли выходили в море и отрабатывали поставленные задачи, а с наступлением осени возвращались на базы до следующей весны. Для Балтийского флота, который традиционно плавал только 5 месяцев в году, это было хоть как-то оправдано: Финский залив зимой замерзал. Но так же по традиции действовали и на Тихом океане, и на Черном море… К чести Кузнецова, став наркомом, эту «традицию» он стал безжалостно ломать.

Из воспоминаний адмирала Ю. А. Пантелеева:

«Помню, нарком ВМФ спрашивал в телеграмме: почему все решили, что войны осенью и зимой не будет? Это совершенно нелогично. И далее нарком ВМФ установил процент кораблей, которые могут быть в ремонте, остальные должны плавать, стрелять из орудий и торпедных аппаратов. Это было для флотов большой новостью, и прогрессивная часть офицерского состава, истые моряки, восприняли ее, я бы сказал, тоже с энтузиазмом… Мы вышли с тремя эсминцами на артиллерийскую стрельбу при очень сильном морозе, но артиллеристы справились с поставленной задачей. Корабль весь обледенел и выглядел как-то фантастически. Придя на базу, мы сфотографировали обледенелые корабли и послали фото Н. Г. Кузнецову. По телефону Николай Герасимович мне объявил: „Послушайте, Пантелеев, чем вы хвастаете? Тем, что ваши корабли могут воевать в мороз? Вряд ли наши враги спросят нас, когда им наступать…“ Несмотря на холодность тона, я учуял, что нарком доволен, а это мне было важно»[32].

Еще одно упущение состояло в том, что ВМФ готовился действовать по одному-единственному сценарию, предполагавшему генеральное сражение на минно-артиллерийской позиции: неприятельский флот подходит к нашим военно-морским базам и попадает на заранее выставленные минные поля, пристрелянные береговой артиллерией. Он несет серьезные потери, после чего его атакуют торпедные катера и эсминцы. Оставшиеся удирающие корабли противника добивает авиация. При малочисленности флота этот вариант был действительно единственно возможным и готовиться к такому развитию событий было необходимо. Весь ужас состоял в том, что никаких других и не предполагалось.

Заседание командного состава ВМФ и флотов. Москва. 1939 г. В центре — нарком ВМФ Н. Г. Кузнецов. Из архива А. А. Раздолгина

Никому почему-то не приходило в голову, что потенциальный противник был давным-давно прекрасно осведомлен о тактических разработках советского ВМФ. Поэтому идти к нашим базам и подставляться под комбинированный минно-торпедно-артиллерийско-бомбовый удар он вряд ли будет — как, собственно, и получилось в начале Великой Отечественной. Было много и других упрощений: артиллерийские стрельбы в море отрабатывались только на параллельных курсах и на малых дистанциях. Подводные лодки практически не выпускали торпеды, а имитировали выстрелы «пузырем». В период массовых репрессий никто не рисковал выступить с критикой сложившихся порядков, опасаясь обвинений во вредительстве. Гораздо проще было доложить об успешной стрельбе «пузырем», чем потерять дорогостоящую торпеду.

Не лучшим образом на боевой подготовке сказалось и «стахановское движение». Экипажи кораблей, в первую очередь подводных лодок, изматывались в море никому не нужными перекрытиями сроков автономности.

Заняв пост наркома, Кузнецов энергично взялся за пересмотр методики боевой подготовки. Из частей флота, как корабельных, так береговых и летных, выделялось «боевое ядро» (прообраз сил постоянной боевой готовности). В него входили корабли, отработавшие учебные боевые задачи и готовые к ведению боевых действий. Состав этого «ядра» постоянно менялся. Например, на 22 июня 1941 года в нем числились один линкор из трех, один крейсер из семи, два лидера из пяти, 12 эсминцев из 40 и 29 подводных лодок из 127 — всего примерно четверть боевых кораблей. Аналогично в «боевое ядро» включались береговые батареи и авиаэскадрильи.

Кузнецов ввел также три степени повышенной боеготовности. При низшей, повседневной степени № 3 «боевое ядро» флотов находилось в шестичасовой готовности к бою и походу, остальной же флот занимался повседневными делами (отрабатывал первичные задачи, ремонтировался и т. д.). При переходе флота в боеготовность № 2 «боевое ядро» переходило в четырехчасовую боеготовность, остальной же флот — на шестичасовую. При этом сворачивался ремонт кораблей и высылались в море дозоры. Наконец, при боевой готовности № 1 «боевое ядро» переходило на одночасовую готовность, а весь остальной флот — на четырехчасовую. При этом усиливались морские и воздушные дозоры, начинались рассредоточение сил и непосредственная подготовка к отражению нападения. Предстояло серьезно отрабатывать также взаимодействие флота и армии. Адмирал Флота Советского Союза С. Г. Горшков отмечает, что в приморских районах такая подготовка велась:

«…корабли флотов тренировались в оказании огневой поддержки приморскому флангу армии, в высадке десантов (преимущественно тактических) и в прикрытии войск от воздействия с моря. Впервые в истории военно-морского искусства в 30-е годы у нас была разработана теория морской десантной операции, которая проверялась в процессе боевой подготовки. Однако ни созданию десантных кораблей, ни формированию специальных десантных войск достаточного внимания не уделялось. Все наши флоты подошли к войне, не имея ни одного десантного корабля специальной постройки. Не было в составе флотов и нужного числа артиллерийских надводных кораблей, необходимых для поддержки высадки десантов. Все это ограничивало возможности флота в решении задач по содействию сухопутным войскам и затрудняло его действия по высадке морских десантов, потребность в которых, как показала жизнь, возникла в первые же дни Великой Отечественной войны»[33].

В своих мемуарах Кузнецов сетует, что в предвоенные годы все его попытки наладить совместную подготовку округов и флотов к боевым действиям на приморских направлениях оказались тщетны. Не были отработаны ни управление боевыми действиями из центра, ни координация между фронтами и флотами на местах. «Произошло это потому, — писал Кузнецов, — что армейское командование, с одной стороны, не хотело подчинять флоту ни одной крупной части, а с другой, не хотело брать на себя ответственность за оборону того или иного приморского объекта или военно-морской базы. В результате этот и все другие вопросы, которые требовали уточнения еще в мирное время, были оставлены на начальный период войны. Впоследствии это привело к тяжелым последствиям, особенно в Прибалтике».

Во многом слабые контакты с армией были связаны с тем, что на аппаратном уровне влияние Кузнецова, несмотря на очевидную поддержку вождя, было невелико. Общеизвестно, что авторитет пропорционален объему бюджетных средств, которыми располагает тот или иной руководитель. Молодой нарком контролировал всего 5,8 процентов Вооруженных сил СССР и 18 процентов оборонного бюджета. И нарком обороны Тимошенко, и Генштаб, к немалой досаде Кузнецова, не слишком его жаловали.

Взаимодействие с армией отрабатывалось только на уровне локальных операций. В сентябре 1939 года Кузнецов направил заместителя начальника ГМШ В. А. Алафузова на Днепровскую флотилию для отработки действий в погранрайонах Белоруссии и Украины. Опираясь на его доклад, нарком предложил перенести главную базу Днепровской флотилии в Пинск. Начальник Генерального штаба Б. М. Шапошников и Сталин с ним согласились. Однако, когда советские войска в сентябре 1939 года перешли польскую границу, ту же Пинскую флотилию в операции не задействовали.

Из воспоминаний Н. Г. Кузнецова:

«Я с возмущением заявил об этом Молотову, сказав, что если мне не доверяют, то я не могу быть на этой должности. Он в ответ предложил мне читать сообщения ТАСС, которые приказал посылать мне с этого дня. Но разве это дело — наркому Военно-Морского Флота узнавать о крупных военных и политических (особенно военных) событиях, которые его касаются, из иностранных источников?!

…Освобождение Бессарабии летом 1940 года происходило также без какого-либо планирования, подготовки и согласованности всех Вооруженных Сил. Вспоминаю, как уже в последний момент мне было сказано, что через несколько дней последуют определенные действия на суше против Румынии и Черноморскому флоту надлежит быть готовым выступить в случае серьезного сопротивления. Мне ничего не оставалось, как, быстро дав указания, самому выехать в Севастополь и лично обсудить все с комфлотом, а потом выйти на эсминце в Одессу для личной связи с находившимися там Тимошенко и другими армейскими начальниками»[34].

И это — несмотря на то, что в мае 1940 года Сталин поддержал инициативу Кузнецова о налаживании более тесного взаимодействия с РККА и утвердил разработанное им «Положение о взаимодействии Красной Армии и Военно-Морского Флота». Оно, как видно, осталось на бумаге. А Кузнецову пришлось заниматься собственно флотскими задачами.

В сентябре 1939 года он назначил начальником Военно-морской академии своего верного соратника — флагмана 1-го ранга Г. А. Степанова, подчинив ее непосредственно себе. Отныне все учебные планы и программы, планы НИР и отчеты Военно-морской академии он утверждал лично. Тогда же он поручил Гидрографическому управлению ВМФ подготовить и издать наглядное пособие в виде «Атласа командира ВМФ СССР» — полноценного справочника для командиров ВМФ по оперативным и навигационным расчетам.

Как нарком, Кузнецов оказался вовлечен и в дела большой политики. В августе 1939 года он участвовал в совещании с английской и французской военными делегациями в Москве. Готовя для начальника Генштаба данные о состоянии флотов Англии, Франции и Германии, он в очередной раз убедился, насколько отставал от них советский ВМФ.

Фактически еженедельно в наркомате проходили совещания по кооперированным поставкам для судостроения. От Кузнецова требовалось оперативно представлять на утверждение правительства проекты кораблей, планы создания военно-морских баз, судоремонтных заводов, доков, складов.

В октябре 1939 года нарком ввел в действие новый Корабельный устав ВМФ СССР, соответствующий реалиям будущего Большого флота. В ноябре он утвердил первую инструкцию по оперативным готовностям с целью предотвращения внезапного нападения. При этом изменять готовность командующие флотами могли только с ведома Наркомата ВМФ.

* * *

В конце ноября 1939 года началась война с Финляндией. Нарком направил в Кронштадт на помощь Трибуцу своего первого заместителя Исакова и начальника ГМШ адмирала Галлера. Они должны были обеспечить взаимодействие Балтфлота с войсками Ленинградского военного округа. При поддержке флотской авиации, базирующейся в Эстонии, надводных кораблей и подлодок, базировавшихся в Таллине и Либаве, моряки-балтийцы успешно высадили десанты на острова Гогланд, Сескар, Лавенсаари. Тогда же у Кузнецова произошла первая серьезная стычка с армейскими руководителями. Армейский комиссар Л. З. Мехлис и маршал Г. И. Кулик попытались, минуя его, давать не слишком компетентные указания Трибуцу. Свои позиции Кузнецов отстоял, но одновременно приобрел двух влиятельных недругов, и в решающий момент это сказалось. Вскоре после начала боевых действий, 15 декабря 1939 года, была создана Ставка Главного военного совета, которая отобрала оперативное руководство Балтийским и Северным флотами у Наркомата ВМФ.

В войне с Финляндией Сталин поставил перед Балтийским флотом сразу семь серьезных задач. Первой и наиважнейшей считалось содействие Красной армии в наступлении вдоль Финского залива. С этой задачей Кузнецов с Трибуцем не справились. Если при прорыве линии Маннергейма помочь РККА флот ничем не мог, то в дальнейшем все попытки высадить десант в районе островов Биорке трижды провалились. Советские линкоры и самолеты ВВС Балтийского флота так и не смогли подавить финскую береговую батарею с 254-мм орудиями. Высадку десанта отменили.

Второй задачей являлось блокирование побережья Финляндии. Учитывая полное превосходство СССР на Балтике, задача вполне решаемая. И хотя 11 декабря 1939 года было официально объявлено об уничтожении всех нейтралов, которые попытаются попасть в финские порты, в реальности все вышло иначе. Развернутые в Ботническом заливе подводные лодки потопили всего три транспорта из более чем пятисот (!) Остальные благополучно достигли Финляндии. При этом авиация Балтфлота упорно бомбила финские заводы, а не пароходы с военными грузами. По существу, Кузнецов с Трибуцем задание по блокированию финского побережья провалили.

Распоряжение Н. Г. Кузнецова командованию Балтийского флота во время советско-финской войны. 1940 г. Из фондов ЦГА ВМФ. Публикуется впервые

Линкор «Октябрьская революция» (бывший «Гангут»), участвовавший в боевых действиях против Финляндии в 1939 г. Из архива журнала «Морской сборник»

Третьей, не менее важной задачей являлось уничтожение финского флота. Для этого, казалось бы, имелись все предпосылки. Места базирования финских кораблей были известны, подлетное время к этим базам было невелико, но опять что-то пошло не так. Главной целью наших ВВС были два финских броненосца береговой обороны, которые финны старательно прятали. Их все же обнаружили в Турку, после чего начались непрерывные воздушные атаки на вмерзшие в лед корабли. Однако оба остались целы и невредимы. Когда Сталину доложили о неуязвимости двух затертых льдами кораблей от всех ВВС Балтийского флота, он был в шоке. Хозяин вызвал к себе Кузнецова и предложил ему направить к финским берегам подводные лодки, чтобы топить корабли и суда противника, совершавшие переходы вдоль береговой линии. Нарком аргументированно возразил, что посылать к финскому берегу подводные лодки нельзя, так как там много шхер с подводными камнями. Сталин аргументам внял. Неясно, однако, почему Кузнецов не предложил использовать вместо подводных лодок канонерские лодки и сторожевые корабли…

Оправданием наркома и Главного Морского штаба может служить лишь то, что оперативное руководство флотом у них отобрали. Пожалуй, Балтфлот справился только с двумя задачами: овладел финскими островами в восточной части Финского залива и обеспечил защиту собственных коммуникаций. Однако заслуга в этом наших моряков, прямо скажем, невелика: острова финны оставили заранее, понимая бесполезность сопротивления, а пять финских подводных лодок за все время войны так ни разу никого не атаковали.

Что касается Северного флота, то фактически он воевал всего два дня, занимаясь в основном патрулированием побережья Норвегии на случай, если англичане попробуют отправить в помощь Хельсинки северным путем экспедиционный корпус.

Отметим, что в разгар финской кампании Кузнецов был одним из самых частых посетителей сталинского кабинета в Кремле. В январе 1940 года, по подсчетам историка В. Н. Киселева, он пробыл там 1805 минут, то есть более 30 часов, или четыре полных рабочих дня. Дольше Сталин общался лишь с семью руководителями: наркомом обороны Ворошиловым, председателем Совнаркома Молотовым, начальником оперативного управления Генштаба Василевским, начальником Генштаба Шапошниковым, заместителем наркома обороны Куликом и сотрудником ЦК ВКП(б) Савченко. А наркома судостроения Тевосяна Сталин за это время принял всего один раз на 15 минут. Вне всяких сомнений, он обсуждал с Кузнецовым вопросы боеготовности ВМФ, перебазирования Балтийского флота в порты Прибалтийских республик, но только ли это?

В своих воспоминаниях Кузнецов писал, что даже накануне войны он «не присутствовал ни на одном совещании, где бы рассматривался вопрос готовности Вооруженных Сил и флотов в целом к войне». «Мне, — рассказывал флотоводец, — были известны многочисленные мероприятия распорядительного порядка по Советской Армии, но до Наркомата ВМФ не доходили указания о повышении готовности или поступках на случай войны…

Мне могут возразить, что это, возможно, и делалось… но только без ведома и учета точки зрения Военно-Морского Флота. Но какие могли быть секретные разговоры на эту тему без учета целого вида Вооруженных Сил? Руководство Красной Армии не могло иметь полноценных планов обороны без учета действий Военно-Морского Флота».

Что ж, хотя вопросы и выглядят риторическими, трудно не согласиться с наркомом, который их поставил.

Между тем война подходила к границам СССР все ближе и ближе. Оценивая возрастающие тревожные тенденции в международных отношениях, Сталин еще в январе 1934 года в отчетном докладе XVII съезду ВКП(б) заключил, что «болтовня о разоружении» сменяется «деловыми разговорами о вооружении и довооружении».

С середины 30-х годов начался и новый виток гонки военно-морских вооружений. События в Испании и начало агрессии Японии против Китая наглядно демонстрировали роль военных флотов. Следует отметить, что Сталин был уверен в неизбежности войны не только с Германией, но и с Японией.

Именно тогда президент США Ф. Д. Рузвельт заявил: «Пактам веры нет. Главная гарантия — это сильный флот… Посмотрим, как выдержат японцы морское соревнование». Это высказывание было ответом на предложение Советского правительства от 21 июня 1937 года заключить союз против Японии. Рузвельт своим ответом ясно давал понять Сталину, что игра на международной арене без сильного флота бесперспективна. Вряд ли Сталин этого намека не понял. Однако форсировать создание Большого флота не удавалось.

В апреле 1939 года Сталину поступило приглашение об отправке одного из советских кораблей на открытие Нью-Йоркской международной выставки. Сталин позвонил Кузнецову, день назад принявшему дела наркома, и предложил отправить крейсер «Киров», но тот доложил, что на корабле еще устраняют недоработки строителей. Больше новых больших кораблей в советском ВМФ на тот момент не было, а старый Сталин с Кузнецовым решили не посылать.

Тревожные события на Западе ясно давали понять, что флоту воевать придется, так и не дождавшись серьезного пополнения корабельного состава, с тем, что есть.

И в Германии, и в Италии политические лидеры, прекрасно осознавая значение военно-морского флота, лично участвовали в мероприятиях, символизирующих военно-морскую мощь. Так, Гитлер присутствовал на спуске суперлинкора «Бисмарк», а Муссолини на подъеме флага на линкоре «Литторио».

После захвата Германией Судетов независимость Чехословакии оказалась под угрозой. Опасность нависла также над Польшей и Литвой. На повестку дня Гитлер поставил «возвращение в лоно немецкого отечества» Клайпедской области, входившей в состав Литвы. 23 марта 1939 года Гитлер отбыл из Свинемюнде на «карманном линкоре» «Дойчланд» в Клайпеду. Следом двигались еще два «карманных линкора» и легкие корабли. Итог похода — захват Клайпеды и 150 тысяч граждан, обретших германское подданство. Теперь германское руководство нацелилось на балтийский порт и город Данциг.

Датой начала Второй мировой войны принято считать 1 сентября 1939 года, когда Варшава подверглась налету германской авиации, а немецкие танковые дивизии перешли границу Польши. Правительство бежало из столицы. Практически без всякого сопротивления прекратил свое существование и польский военно-морской флот. Корабли в большинстве своем так и не смогли покинуть Данцигскую бухту, выход из которой перекрыла германская эскадра. Вырваться удалось немногим. В Данциг Гитлер въехал 19 сентября 1939 года, демонстрируя всему миру, что его слова не расходятся с делом: несколько ранее фюрер объявил, что город и порт Данциг является исконно немецкой землей.

Несмотря на заключение 23 августа 1939 года советско-германского договора о ненападении, Сталин прекрасно понимал, что рано или поздно военное столкновение неизбежно. В марте 1940 года, отправляя военную делегацию в Берлин для закупки боевой техники, он откровенно сказал руководителю группы: «У нас, конечно, договор с Германией о ненападении, но вы учтите, что фашизм — наш злейший враг и война у нас с ним неминуема».

Положение осложнялось тем, что после подписания пакта Молотова — Риббентропа Англия превратилась из потенциального союзника в потенциального противника. Чувствуя уязвимость юга Советского Союза от сил британского флота, господствовавшего в Средиземном море, и основываясь на прошлом историческом опыте, Сталин не исключал возможности удара англичан со стороны Черноморских проливов. Именно поэтому в день, когда Британия объявила войну Германии, Молотов через советского посла в Анкаре Терентьева призвал руководство Турции рассмотреть возможность советской помощи «в случае нападения на нее извне в районе проливов или Балкан».

Легкий крейсер «Киров» — первенец будущего океанского флота. 1939 г. Из архива журнала «Морской сборник»

Легкий крейсер проекта 68-К «Чкалов». Из архива журнала «Морской сборник»

С осени 1939 года, когда немцы напали на Польшу, война стояла на пороге. При этом в СССР не существовало специального государственного органа для подготовки страны к войне. Генеральный штаб, считавшийся высшим оперативным органом, занимался главным образом вопросами Наркомата обороны и флотских вопросов не касался, если не считать мобилизации и призыва.

Когда Кузнецов обращался к наркому обороны Тимошенко или в Генштаб, то неизменно получал отписки: дескать, обращайтесь к Сталину. Не увенчались успехом и его попытки убедить Тимошенко заняться морскими делами. Тот, как мог, уклонялся от приглашений на заседание Главного военного совета ВМФ. Что касается начальника Генштаба Г. К. Жукова, тот, по своему обыкновению, обложил Кузнецова, чем навсегда отбил охоту общаться без крайней необходимости. Притом в Генеральном штабе не было ни одного флотского представителя, который мог бы консультировать армейских начальников по морским вопросам.

Имея за плечами опыт испанской войны и хасанских событий, наблюдая за развернувшейся войной в Европе, Кузнецов с тревогой убеждался, что боеготовность советских Вооруженных сил крайне низка. Доказать необходимость специальных оперативных мероприятий Генштабу не удавалось, добиться разработки плана оперативных готовностей для всех Вооруженных сил — тоже. И Кузнецов решил заниматься этим самостоятельно в рамках ВМФ.

21 февраля 1940 года нарком приказывает Военным советам флотов и командирам соединений доложить свои соображения и вероятные действия на каждом флоте в связи с подготовкой флотов по системе готовностей.

26 февраля 1940 года Кузнецов — безусловно, с ведома Сталина — издает специальную директиву флотам, в которой указывает на возможность одновременного выступления против СССР коалиции, возглавляемой Германией и включающей Италию, Венгрию, Финляндию. Важность документа состояла в том, что она ориентировала командующих флотами и соединениями на реального противника, несмотря на недавно заключенный пакт Молотова — Риббентропа.

Наиболее близкой угроза СССР со стороны Германии была на Балтике. В случае войны мощный германский флот мог уже на следующий день обрушиться на нас всею своей мощью. Поэтому именно там создание военно-морского щита являлось самой неотложной задачей.

Нарком ВМФ адмирал Н. Г. Кузнецов. 1940 г. Из архива А. А. Раздолгина

Ситуация была накалена до предела. Так, 27 сентября 1939 года в Нарвском заливе неизвестной подводной лодкой был потоплен советский пароход «Металлист», у эстонского побережья подвергся атаке транспорт «Пионер». До сих пор история обоих инцидентов окружена завесой тайны. По одной из версий, суда атаковала польская подводная лодка «Орел», которая после этих атак интернировалась в Таллине, а затем сбежав оттуда, перешла в Англию. По другой версии, обе атаки выполнила некая советская подлодка, чтобы обосновать политическое давление на Прибалтийские государства. Действительно, вскоре после этих событий последовало заключение договоров о взаимопомощи между Эстонией, Латвией, Литвой и СССР. Есть даже версия, что никто никого вообще не атаковал, а вся история явилась политической дезинформацией, предпринятой для давления на прибалтов. Как все было в действительности, мы не знаем, однако вряд ли Сталину требовался дополнительный рычаг подобного рода. Хватало и других.

Обстановка требовала существенно расширить систему базирования советского флота. Зажатый в Финском заливе и не контролируя выход оттуда, он был обречен более полугода простаивать во льдах, не имея возможности заниматься даже полноценной боевой подготовкой. Единственная военно-морская база Кронштадт не могла обеспечить не то что господства на море, но даже полноценного присутствия там. Поэтому нужны были новые, выдвинутые на запад незамерзающие базы. Только так можно было улучшить оперативные возможности Балтийского флота, повысить его боеспособность.

Эскадра Балтийского флота на предвоенных военно-морских маневрах. 1940 г. Художник Н. Е. Бубликов. Из архива А. А. Раздолгина

В сентябре 1939 года СССР заключил пакт о взаимопомощи с Эстонией, затем с Литвой и Латвией. После этого Сталин немедленно поставил вопрос о базировании Балтийского флота в портах этих Прибалтийских государств. Для переговоров по данному вопросу была отправлена военно-морская делегация во главе с командующим Балтийским флотом В. Ф. Трибуцем. Переговоры прошли успешно, и вскоре Балтийский флот начал осваивать сразу четыре новые базы — Таллин, Палдиски, Ригу и Либаву (Лиепаю). Правда, единственной полностью незамерзающей базой являлась только Либава. Она и стала передовой для Балтийского флота. Для улучшения управления штаб его был переведен из Кронштадта в Таллин. СССР получил право размещать авиацию на островах Эзель и Даго, строить береговые батареи, и эти заботы легли на плечи Кузнецова.

В конце октября 1940 года Сталин вызвал к себе Кузнецова. На этот раз его интересовал вопрос береговой обороны на Балтике. Вместе с Галлером Кузнецов доложил о ходе работ по строительству береговых батарей от Кронштадта до Палангена (Паланга), об укреплении западных морских границ на всем их протяжении. Сталин остался в целом удовлетворен докладом, но потребовал работы ускорить.

Береговая оборона Кронштадта. 1940 г. Из архива журнала «Морской сборник»

Из воспоминаний Н. Г. Кузнецова:

«В самом конце 1940 года я докладывал правительству о базировании кораблей на Балтике. Зима стояла на редкость суровая. Все базы, включая Таллин, замерзли. Речь шла об использовании Балтийским флотом Либавы. Пользуясь случаем, я попытался выяснить точку зрения руководства на возможность конфликта с гитлеровской Германией, сказав, что флоту нужна ориентировка в этом вопросе.

— Когда надо будет, получите все указания, — коротко ответил Сталин»[35].

Кузнецов описывает разговор с явной обидой на Сталина. Полученный ответ в точности повторял то, что он услышал относительно Днепровской флотилии в 1939 году. Сталин снова давал понять молодому наркому, чтобы тот занимался военно-морскими делами. Надо будет — проинформируют…

По договору 1940 года Финляндия передавала СССР в аренду полуостров Ханко, который прикрывал с севера Финский залив и потому имел стратегическое значение. Там немедленно была развернута военно-морская база. Если в начале 1939 года Балтфлот мог базироваться только в дальнем углу Финского залива, в Кронштадте, то к 1941 году он имел в своем распоряжении уже пять военно-морских баз. Создавались они не на пустом месте, а с использованием старой инфраструктуры царского флота. И все же вложения в них требовались серьезные. Предстояло обеспечить базирование кораблей новых проектов, создать систему береговой обороны, разместить штабы, тылы, наладить связь, разведку и многое другое.

Тогда же Кузнецов поставил в правительстве, Генштабе и Наркомате обороны вопрос о необходимости единоначалия на военно-морских базах в Либаве, Ханко, в Крыму, на островах Эзель и Даго. И наткнулся на дружное сопротивление армейских начальников. Добиться своего он сумел только для Ханко, что впоследствии самым положительным образом сказалось на обороне острова.

В марте 1940 года Кузнецов лично проинспектировал работы, ведущиеся на Ханко. Сам полуостров представлял собой хороший опорный пункт, однако не обеспечивал создания надежной системы обороны: «Порккала-Удд, на который опиралась минная позиция в Первую мировую войну, теперь принадлежал Финляндии. Арендованный нами полуостров Ханко находился значительно западнее, и это затрудняло дело. К тому же Финское побережье нависало над всеми нашими коммуникациями от Таллина до Кронштадта. Поведение тогдашнего финского правительства не вызывало сомнений, что в случае войны с Германией Финляндия будет на ее стороне».

* * *

В начале октября 1940 года в Ленинграде Кузнецов провел совещание представителей Главного Морского штаба, авиации ВМФ и Военно-морской академии «по вопросу освещения опыта современной войны». По замыслу организаторов выходить из круга проблем, составлявших предмет оперативного искусства и тактики, не предполагалось. Однако без обращения к стратегии, планам строительства Вооруженных сил, планам войны обойтись не смогли. Исаков заявил, что приведение на современный уровень Вооруженных сил требует согласования программы судостроения и планов строительства авиации ВМФ с задачами борьбы с конкретным противником. Высказал он мнение и о том, что назрели изменения в организационно-штатной структуре флота как вида Вооруженных сил и не следует считать себя связанными «теми организационными формами, которые у нас есть».

Сторожевой катер Балтийского флота в дозоре. 1940 г. Из архива журнала «Морской сборник»

Вице-адмирал С. П. Ставицкий заявил, что «в современном морском бою надводные корабли являются основой соединений» и лишь они способны оказывать содействие сухопутным войскам на приморском направлении. Это был окончательный отход от учения «молодой школы». Ставицкий не скрывал своей приверженности идее «сосредоточенного удара», из чего делал вывод о том, что тяжелые артиллерийские корабли должны строиться не вместо легких надводных сил, а вместе с ними.

Все эти рассуждения были отредактированы Кузнецовым, после чего легли на стол Сталину. После этого последовало его разрешение на изменение структуры флотов, которая более соответствовала будущим задачам. Так были образованы эскадры надводных кораблей, основу которых составляли линкоры, и вся система действий планировалась вокруг них.

Линейный корабль «Советская Украина», заложенный в 1938 г. на судостроительном заводе имени А. Марти в Николаеве. Из открытых источников

Первые две эскадры, на Балтийском и Черноморском флотах, Кузнецов создал еще в июне 1939 года. Они были предназначены для решения оперативных боевых задач на морских и океанских театрах военных действий. Командующим Балтийской эскадрой был назначен флагман 2-го ранга Н. Н. Несвицкий, а Черноморской — капитан 1-го ранга (с 1940 года контр-адмирал) Л. А. Владимирский. Оба принадлежали к «команде Кузнецова». Первый некогда был его командиром, а второй сослуживцем по крейсеру «Червона Украина». В состав эскадр вошли линкоры, крейсера, эсминцы и сторожевые корабли, объединенные в бригады и дивизионы. Помимо этого, в их составе были сформированы отряды легких сил (ОЛСы), включавшие наиболее скоростные крейсера и эсминцы, задачей которых являлись дальняя морская разведка и набеговые операции.

К сожалению, созданные эскадры были весьма малочисленны и едва ли могли в полной мере выполнять возложенные на них задачи. Так, Балтийская помимо эсминцев имела в своем составе лишь два устаревших линкора, два крейсера и два лидера, а Черноморская — один устаревший линкор, пять крейсеров и три лидера. Но наполнение оперативных объединений было делом времени. К моменту поступления новых океанских кораблей оперативные объединения должны были быть уже полностью отработаны и слажены. Что касается Северного и Тихоокеанского флотов, то там формировать эскадры было пока просто не из чего. Создание эскадр на этих флотах планировалось с поступлением первых новых крейсеров и линкоров.

Вместе с тем после вторжения Германии в Польшу стало очевидно, что новая мировая война для СССР будет носить ярко выраженный континентальный характер, когда океанский флот не нужен. В связи с этим вначале было замедлено, а затем и вовсе прекращено строительство линкоров и тяжелых крейсеров, а упор сделан на ускоренное строительство эсминцев и подводных лодок и других более мелких кораблей.

Впоследствии Кузнецов сетовал, что следовало еще решительнее затормозить строительство Большого флота в предвоенное время: «Строительство крупных кораблей начало свертываться весной 1940 г., но это еще не было кардинальным пересмотром программы. В тот период быстро увеличивалось производство всех видов наземного вооружения — пушек, танков и т. д. Металла и мощностей не хватало. В связи с этим и решили временно прекратить постройку линкоров и тяжелых крейсеров. Коренной пересмотр программы произошел в октябре 1940 г., после чего стали строить лишь подводные лодки и малые надводные корабли — эсминцы, тральщики и т. д. Наряду со строительством кораблей и военно-морских баз спешно разрабатывались новый Боевой устав, „Наставление по ведению морских операций“ и другие важнейшие документы, в которых должны были найти отражение основные принципы использования военно-морских сил. К сожалению, с этим делом мы не успели справиться до конца».

Должен ли был Сталин более решительно остановить выполнение Большой кораблестроительной программы, перебросив все силы и средства на постройку новых танков и самолетов? С высоты сегодняшнего времени это кажется очевидным. Но тогда все виделось несколько иначе. Да и одномоментно остановить раскрученный маховик огромной кораблестроительной программы значило внести неизбежный хаос во многие сферы народного хозяйства. Именно поэтому и сегодня среди историков нет единого мнения относительно своевременности, реальности и необходимости кораблестроительной программы Большого флота. Стратегически она была СССР просто необходима, что же касается конкретных тактических вопросов ее выполнения, то все произошло как произошло.

Краснофлотцы на параде в Москве. 1940 г. Из открытых источников

План военного судостроения был пересмотрен 19 октября 1940 года на совещании Совнаркома с участием Сталина и с привлечением руководства ВМФ во главе с Кузнецовым. Решено было продолжать строить подводные лодки, малые надводные корабли — эсминцы и тральщики.

Однако Сталин счел нужным еще раз продемонстрировать особое внимание к ВМФ. На XVIII Всесоюзной конференции ВКП(б), проходившей 15–20 февраля 1941 года, помимо наркома ВМФ Кузнецова в члены ЦК был избран командующий Тихоокеанским флотом И. С. Юмашев, а в состав ревизионной комиссии ЦК — командующие Черноморским и Балтийским флотами Ф. С. Октябрьский и В. Ф. Трибуц.

Тема ВМФ в предвоенные годы была очень популярна на парадах на Красной площади. Май 1941 г. Из открытых источников

* * *

Задачи, поставленные наркомом ВМФ флотам, предъявляли к командованию флотов целый ряд серьезных и, увы, трудновыполнимых требований. Например, Черноморскому флоту следовало: обеспечить господство на театре; не допустить прохода вражеских флотов через Босфор; сорвать подвоз войск и боевого снаряжения в порты Румынии, Болгарии и Турции; прочно закрыть Дунайское гирло от возможных попыток прохода по реке германских судов в Черное море; в случае выступления против Советского Союза Румынии и Болгарии — уничтожить их флоты, разрушить военные порты (Констанцу и Варну) и прервать морские коммуникации этих государств; не допускать высадки десантов на черноморском побережье в Крыму и на Кавказе; содействовать левому флангу Красной армии в форсировании Дуная при продвижении РККА вдоль побережья Черного моря. Оборонительные задачи как бы повисали в воздухе и штабами всерьез не разрабатывались. Варианты неблагоприятного развития обстановки на приморском направлении при этом не рассматривались.

В течение сентября 1940 — мая 1941 года в Генеральном штабе были разработаны новые планы стратегического развертывания Вооруженных сил на случай войны, исходившие из уверенности, что противником будет Германия и ее восточноевропейские сателлиты. Главным недостатком этих документов было отсутствие достоверных сведений о замыслах Верховного командования Германии, в оценке намерений противника лежали лишь предположения. Как показали дальнейшие события, они были неверными.

В конце 1940 года Кузнецов провел очередное совещание руководящего состава ВМФ, на котором рассматривались опыт финской войны и начавшейся Второй мировой войны в Европе. В частности, была подробно проанализирована десантная операция немцев в Норвегии. Удалось ли тогда извлечь полезные уроки? Уже после окончания Великой Отечественной войны нарком признавался, что путей решения проблем, касающихся основных вопросов строительства и подготовки ВМФ, руководство тогда не нашло: «Словом, накануне войны у нас не было четкой военной доктрины, а потому не могло быть и четко сформулированных задач флота, не была определена и его роль в системе Вооруженных Сил. Без этого нельзя было приступить к разработке конкретных задач флотам».

По завершении сборов Кузнецов был вынужден констатировать, что «опыт войны с Финляндией, проверка командных пунктов флотов показали недостаточную подготовленность начальствующего состава», причем именно высшего: командующих флотами и флотилиями, их начальников штабов. Данный факт означал одно — ВМФ к войне не готов. Вряд ли можно поставить это в вину Кузнецову. Старые кадры уничтожал не он, да и новые Сталин расставлял сам. Следует отдать должное наркому: в предвоенные месяцы он много ездил по флотам, занимаясь обучением оперативного звена. Однако система доведения информации сверху в Наркомате ВМФ была поставлена из рук вон плохо. Это очевидная недоработка самого Кузнецова.

Так и не было налажено взаимодействие с Наркоматом обороны. Как мы знаем, когда Красная армия занимала Западную Белоруссию и Западную Украину, наркома ВМФ об этом даже не известили — хотя в операции должна была участвовать Днепровская военная флотилия. Только после этого на нее был спешно послан заместитель начальника Главного Морского штаба Алафузов. Как комментировать эту ситуацию? С одной стороны, недовольство наркома понятно: он чувствует себя обойденным. С другой — Сталин проводит масштабную операцию, в которой флот практически не задействован. И ему не до претензий главы ВМФ. А наркому, оказывается, достаточно было послать куратора на Днепровскую флотилию, который вполне успешно обеспечил взаимодействие с войсками…

Накануне Великой Отечественной войны ВМФ СССР включал четыре оперативных объединения: Северный, Балтийский, Черноморский и Тихоокеанский флоты, а также Дунайскую, Каспийскую, Пинскую и Амурскую флотилии. Всего к середине 1941 года у нас было 3 линейных корабля, 7 крейсеров, 59 лидеров и эскадренных миноносцев, 218 подводных лодок, 269 торпедных катеров, 22 сторожевых корабля, 88 тральщиков, 77 охотников за подводными лодками и ряд других кораблей и катеров, а также вспомогательных судов. В постройке находилось 219 кораблей, в том числе 3 линейных корабля, 2 тяжелых и 7 легких крейсера, 45 эсминцев, 91 подводная лодка. В составе ВМФ находилось 2580 самолетов всех типов и 260 батарей береговой артиллерии.

По боевым и эксплуатационным качествам отечественные надводные корабли были на уровне аналогичных в иностранных флотах. Они обладали достаточными скоростями, надлежащей защитой, высокой живучестью и непотопляемостью. На вооружении крейсеров и эсминцев состояли достаточно надежные дальнобойные артиллерийские системы. Новейшие корабли оснащались современной отечественной техникой: системой управления стрельбой орудий главного калибра «Молния АЦ» и «Мина-7», приборами управления артиллерийским зенитным огнем (МПУАЗО) «Горизонт» (для крейсеров) и «Союз» (для эсминцев).

В целом советский ВМФ представлял собой значительную силу, хотя и был разобщен по отдельным театрам. Последующие события показали, что в составе флотов явно не хватало тральщиков и вспомогательных судов. Ни один из флотов, кроме Балтийского, не имел соединений морской пехоты. Силы и средства противовоздушной обороны были также весьма слабы. Хватало и проблем с новой техникой.

Нарком Н. Г. Кузнецов. 1941 г. Из архива журнала «Морской сборник»

Большое внимание уделял Кузнецов и развитию судоремонта. В 1940 году ВМФ СССР располагал 20 судоремонтными предприятиями. Кроме этого, имелись несколько плавучих и целая сеть мелких базовых мастерских, находившихся в распоряжении командиров флотских объединений и соединений. Они сыграли значительную роль в поддержании боевой готовности.

Увы, несмотря на все принятые меры, к 1941 году ВМФ так и не был сбалансирован. На это Кузнецову просто не хватило времени. И дело даже не в недостатке тяжелых кораблей, а в серьезной диспропорции «малого флота». Наряду с 270 торпедными катерами, которые могли решать весьма ограниченные задачи и в таком количестве были просто не нужны, флот имел всего 68 морских охотников, которые оказались самыми «рабочими лошадками» войны (противолодочная оборона, несение дозоров, высадка десантов, охрана конвоев и т. д.). Кроме того, большую часть ВМФ СССР составляли корабли так называемого 1-го поколения, построенные в конце 20-х — начале 30-х годов и существенно уступавшие по всем параметрам более современным. Кораблей 2-го поколения, постройки второй половины 30-х годов, в составе ВМФ СССР было не так много. Огромным недостатком явилось полное отсутствие современных специализированных десантных кораблей, что самым негативным образом скажется во время Великой Отечественной войны.

* * *

23 августа 1939 года СССР и Германия подписали Пакт о ненападении. Одновременно с политическим сближением усилилось и военно-экономическое взаимодействие СССР и Германии. Для ВМФ это выразилось в закупке технической документации для подводных лодок и покупке недостроенного немецкого тяжелого крейсера «Лютцов». На покупке «Лютцова» настоял Сталин, хотевший таким образом как можно скорее получить в состав ВМФ хотя бы один новый тяжелый корабль океанской зоны, а также приобрести у немцев новые технологии. Вскоре немцы перегнали в Ленинград недостроенный тяжелый крейсер, который еще предстояло дооборудовать и вооружить.

Помимо этого, имели место и особые секретные договоренности. Также осенью 1939 года между СССР и Германией был подписан секретный договор о создании в Мурманской области на берегах губы Большая Западная Лица (ныне г. Заозерск) секретного немецкого военного объекта «Пункт Норд», или «Базис Норд». В связи с начавшейся войной с Англией Германия остро нуждалась в североатлантической базе, с прямым выходом в океан. Есть неподтвержденные сведения, что уже в ноябре 1939 года «Базис Норд» посетили первые немецкие подводные лодки U-38 и U-36. Официальное разрешение на их заход туда и снабжение Германия получила по представлению Кузнецова лично от Сталина.

«Базис Норд», безусловно, являлся инструментом нашего политического давления как на Германию, так и на Англию. Всего до официального закрытия в сентябре 1940 года в данную базу заходили около 20 кораблей и транспортов Германии, в том числе танкеры снабжения тяжелых крейсеров типа «Адмирал Хиппер» и метеорологические суда, высаживавшие экспедиции на Землю Франца-Иосифа.

Начиная с 6 сентября 1939 года в Мурманск один за другим, без всякого предупреждения, начали заходить и немецкие торговые суда, включая знаменитый пассажирский лайнер «Бремен», до войны завоевавший «Голубую ленту Атлантики». К середине сентября на мурманском рейде скопилось уже 17 немецких торговых судов. Начавшаяся Вторая мировая война застала эти суда в море, и теперь они искали спасения в нейтральном советском порту. После того как Кузнецова оповестили о «нашествии» немецких судов по линии НКВД, он вышел на Сталина с предложением отправить большую часть команд (около двух тысяч человек) в Германию. Что касается судов, то все они также постепенно покинули Мурманск.

Военно-морское сотрудничество с Германией продолжилось в июле — сентябре 1940 года. Самому же Кузнецову поручили организации экспедиции особого назначения (ЭОН-10) по проводке с помощью наших ледоколов Северным морским путем в Тихий океан немецкого вспомогательного крейсера (рейдера) «Комет». Как ни старались обе стороны сохранить эту операцию в тайне, утечка сведений все же произошла, что вызвало ноту английского правительства. В своих воспоминаниях Кузнецов не рассказал о своем отношении к истории с «Базис Норд» и к проводке «Комета». Однако с учетом преобладавших тогда настроений среди советских моряков в душе он такую политику, думается, не одобрял.

Впрочем, и без внешней политики дел в последние предвоенные годы у молодого наркома ВМФ хватало с избытком — и в Москве, и на флотах, куда он постоянно выезжал на учения.

В феврале 1941 года Кузнецов подписал директиву, в которой поставил флотам задачу на разработку планов прикрытия, включавших совместные с армией действия на случай внезапного нападения противника. В документе четко указывалось, что противником следует считать коалицию государств во главе с Германией (Румыния, Финляндия, Венгрия, Швеция и Италия). На востоке предполагалось вооруженное выступление Японии.

В том же феврале Кузнецов доложил Сталину, что немцы начали задерживают поставки оборудования и вооружения для крейсера «Лютцов» — скорее всего, преднамеренно. Сталин внимательно выслушал наркома и предложил впредь подробно сообщать, как пойдет дело.

Тогда же у Кузнецова состоялся разговор со Ждановым. На вопрос, не являются ли действия Германии вблизи наших границ подготовкой к войне, тот ответил, что Германия не в состоянии воевать на два фронта, а нарушения нашего воздушного пространства и стягивание немецких сил к границе он расценивает как меры предосторожности и средство психологического давления.

Одновременно Кузнецов послал на все флоты комиссии Наркомата ВМФ — проверять отработку перевода сил в повышенные степени боевой готовности. Так, в феврале он проверил флоты по готовности к минным постановкам, в апреле — по готовности боевого ядра, а в мае — по готовности сил ПВО. При этом по указанию наркома члены комиссий не только фиксировали выявленные недостатки, но и на месте оказывали помощь в их устранении.

Эсминец Черноморского флота «Сообразительный» проекта 7У. 1940 г. Из архива ЦГА ВМФ

Подводная лодка Черноморского флота в учебном походе. 1940 г. Из архива журнала «Морской сборник»

Торпедный катер Г-5 на фоне крейсера «Максим Горький». Балтийский флот. 1941 г. Из архива журнала «Морской сборник»

В те дни, когда сведения о приготовлениях фашистской Германии к войне поступали из самых различных источников, нарком ВМФ получил телеграмму военно-морского атташе в Берлине М. А. Воронцова. О ее содержании Кузнецов доложил 6 марта Сталину: «Военно-морской атташе в Берлине донес, что со слов германского офицера из ставки Гитлера немцы готовят 14 мая вторжение в СССР через Финляндию, Прибалтику и Румынию». Впоследствии Кузнецов вспоминал об этом так: «Признаться, в ту пору я, видимо, тоже брал под сомнение эту телеграмму, поэтому приказал вызвать Воронцова в Москву для личного доклада. Однако это не мешало проводить проверки готовности флотов работниками Главного Морского штаба. Я еще раз обсудил с адмиралом И. С. Исаковым положение на флотах и решил принять дополнительные меры предосторожности». В их числе было направленное 3 марта распоряжение открывать огонь по немецким самолетам-нарушителям.

Однако 20 марта 1941 года Кузнецов был вызван к Сталину и получил выговор за самоуправство и указание отменить свое распоряжение. После этого Кузнецов приказал начальнику Главного Морского штаба дать директиву на флоты: «Огонь не открывать, а высылать свои самолеты-истребители для посадки иностранных самолетов на аэродромы». Беспокоило и поведение немецких кораблей. Они стали все чаще и чаще наведываться в восточную часть Балтийского моря, при этом заходили в финские порты и надолго задерживались там.

В начале мая 1941 года по распоряжению наркома Главный Морской штаб конкретизировал задачи флотов и флотилий в соответствии с уточненными планами прикрытия государственной границы. Была усилена дозорная служба и разведка. 7 мая 1941 года Кузнецов по указанию Сталина установил постоянные дозоры в устье Финского залива. Со второй половины месяца Кузнецов ввел на Балтийском, Северном и Черноморском флотах постоянное несение дозоров подводными лодками и надводными кораблями. Одновременно нарком усилил и ближние дозоры на подходах к своим военно-морским базам. Чтобы ускорить введение в строй строившихся береговых батарей, Кузнецов с разрешения Сталина приказывает ставить их не на бетонные основания, как раньше, а на деревянные, что значительно сокращало ход строительства. Время не ждало, и Кузнецов торопился наверстать упущенное его предшественниками.

* * *

Следует отдать должное Кузнецову в том, что он обратил особое внимание на укрепление Северного флота. Он был создан только в мае 1937 года на базе Северной флотилии, и теперь перед Наркоматом ВМФ стояла задача обеспечения его полноценного функционирования. И хотя корабельный состав флота был еще откровенно слаб, штабные и тыловые структуры были загодя расширены под будущие корабли. А так как строительство их — дело долгое, Кузнецов решил усилить Северный флот за счет кораблей Балтийского. Однако серьезно укрепить его к 1941 году все же не удалось. Реально боеспособными на начало 1941 года там были два эсминца из трех, две подводные лодки из семи и два сторожевика из трех. В не менее плачевном состоянии находилась и береговая артиллерия.

Путь вокруг Скандинавии был далеким и небезопасным, поэтому для перевода кораблей использовался Беломорско-Балтийский канал, через который могли проходить только корабли с ограниченным водоизмещением. Летом 1939 года по Беломорканалу перевели два эсминца, четыре средние подводные лодки и шесть малых. В сентябре — ноябре того же года туда прошли еще два эсминца. В результате численно Северный флот вырос вдвое, и встал вопрос его будущем базировании. Главной базы Полярный уже было недостаточно, чтобы вместить все наличные корабли, не говоря уже о тех, что еще строились на верфях. Поэтому в начале июля 1939 года Кузнецов представил И. В. Сталину проект постановления «О строительстве морской базы Ваенга на Северном театре», которое Политбюро утвердило 20 июля 1939 года:

«База должна обеспечить: а) стоянку флота, защищенную от нападения с моря, воздуха и суши; б) отмобилизование и быстрый выход флота в море; в) пополнение корабельных запасов всеми видами боевого и технического снабжения; г) отдых личному составу; д) госпитализацию раненых». В Ваенгу же (нынешний Североморск) из Полярного переводилось командование, штаб и Политуправление Северного флота.

Предстояло всерьез заняться повышением уровня боевой подготовки, профессионализма командиров, укреплением дисциплины. Так, 20 октября 1939 года в Кольском заливе была протаранена рыболовным траулером и затонула подводная лодка Щ-424. Погибли 32 члена экипажа. В начале лета 1940 года на торпедном складе в Мурманске произошел пожар и взрыв торпед, с большим количеством жертв. К сожалению, этими трагическими событием неприятности не закончились. Уже 13 ноября 1940 года при выполнении учебных задач в Мотовском заливе пропала без вести подводная лодка Д-1 «Декабрист». Расследование выявило неукомплектованность экипажа и большое число новобранцев на борту. Непрекращающаяся череда чрезвычайных происшествий привела к снятию с должности командующего флотом В. П. Дрозда.

14 марта 1940 года Кузнецов обратился к Сталину с просьбой о дополнительном срочном пополнении корабельного состава Северного флота за счет Балтийского. Сталин разрешил передислокацию еще двух эсминцев и четырех подводных лодок. Однако, как выяснилось, судостроительные заводы сорвали срок сдачи подводных лодок. Их отправили только в феврале 1941 года.

Тогда же Кузнецов добился расширения базирования Северного флота. Помимо Полярного и Ваенги началось оборудование новой военно-морской базы в Йоканге. Оторванная от «большой земли», Йоканга имела прекрасную якорную стоянку, а кроме того, была чрезвычайно выгодно расположена: она контролировала подходы к Белому морю и имела непосредственный выход в Северный Ледовитый океан.

* * *

Кузнецов вспоминал, что из всех других командующих флотами чаще всего ему в это время звонил командующий Балтийским флотом Трибуц, которому поведение немцев на Балтике казалось особенно подозрительным. Имея главные силы ВМФ в базах Северного моря, немцы могли в кратчайший срок перекинуть их в Балтийское море, а минимальное расстояние от наших военно-морских баз до немецких границ делало их уязвимыми для авиационных ударов. Более того, над нашими коммуникациями буквально нависал ВМФ Финляндии, готовый как к использованию подводных лодок, так и к массированным минным постановкам. Кузнецова крайне беспокоила скученность кораблей в приграничной Либаве, и он стремился перебазировать хотя бы часть их в более отдаленный Усть-Двинск. Однако Сталин смотрел на дело иначе. Чтобы переубедить его, нарком прибег к помощи А. А. Жданова и получил наконец согласие. Помимо перевода кораблей из Либавы всего за несколько дней до начала войны из Таллина в Кронштадт удалось перебазировать линкор «Марат». Второй линкор, «Октябрьская революция», с большим риском перебазировался уже в июле, когда шла война. Разумеется, эти меры не смогли изменить общего положения дел, но они по крайней мере сберегли от неминуемого уничтожения ядро Балтийского флота.

В январе 1941 года на Балтийском флоте нарком провел одностороннее учение по отражению внезапного нападения противника на наши военно-морские базы с моря, воздуха и суши. Затем в том же месяце с руководящим составом флота провел и штабную игру на тему «Нарушение коммуникаций противника». В марте по приказу Кузнецова на Балтике прошло большое общефлотское учение на тему «Активная оборона устья Финского залива во взаимодействии всех сил флота». Таким образом, Наркомат ВМФ и лично Кузнецова предприняли необходимые меры к повышению боеспособности Балтийского флота и улучшению его боевой устойчивости.

* * *

Непростой была обстановка и на юге. Несмотря на то что на Черном море имелся только враждебный СССР (и союзный Германии) слабый румынский флот, в случае начала боевых действий оставалась вероятность появления здесь линейного итальянского флота.

Как известно, летом 1940 года Бессарабия воссоединилась с Советской Молдавией, а Буковина вошла в состав Украины. Встал вопрос о создании на их территориях новых военно-морских баз, аэродромов, береговых батарей. В июне 1940 года Кузнецов выехал в Севастополь, чтобы быть поближе к месту возможных боевых операций. За несколько дней до того заместитель наркома адмирал Исаков отправился в Одессу, где должен был держать связь с руководством Красной Армии. На юге в те дни находился нарком обороны С. К. Тимошенко. Из Севастополя Кузнецов перешел на эсминце в Одессу. Однако действовать в освободительном походе на Западную Украину кораблям не пришлось.

Н. Г. Кузнецов на учениях Черноморского флота. 1940 г. Из архива А. А. Раздолгина

Нарком Н. Г. Кузнецов на крейсере Черноморского флота «Красный Крым». 1940 г. Из архива А. А. Раздолгина

После освобождения Бессарабии и Буковины была усилена военно-морская база в Одессе, что значительно улучшало защиту всего северо-западного района Черного моря.

В связи с присоединением Бессарабии и Западной Белоруссии, выходом СССР к берегам Дуная и Припяти в июле 1940 года Кузнецов распорядился о формировании Дунайской и Пинской флотилий. Первая вошла в состав Черноморского флота, но оперативно была подчинена Одесскому военному округу, базировалась она на Измаил. Вторая создавалась на базе расформированной Днепровской флотилии и держала под контролем сразу три реки: Днепр, Березину и Припять. Она замыкалась непосредственно на Наркомат ВМФ.

Очень опасными были предвоенные политические зигзаги Турции. Так, в октябре 1939 года Анкара заключила договор о взаимопомощи с Великобританией и Францией, а уже в июне 1941 года договор «О дружбе и ненападении» с Германией, в рамках которого поставляла в Германию хромовую руду и другое стратегическое сырье, а также пропускала германские и итальянские военные корабли в Черное море.

Весной 1941 года штаб Черноморского флота разослал в соединения временное наставление по огневому взаимодействию кораблей с сухопутными войсками, но применить его на практике пришлось уже в боевых условиях. В марте штабы Черноморского флота и Одесского военного округа провели в районе Севастополя совместное двустороннее учение по отражению крупного воздушного десанта, высаженного в тылу главной военно-морской базы для ее захвата с суши.

* * *

Несмотря на то что основные усилия в последние предвоенные годы были направлены на усиление западных морских границ, руководство страны не забывало и о тихоокеанских рубежах, поскольку угроза полномасштабной войны с Японией оставалась актуальной. Поэтому в конце 30-х годов серьезные преобразования были проведены и на Дальнем Востоке.

Кузнецов, в силу своих предыдущих должностей, лучше всего был осведомлен именно о положении дел на Тихоокеанском флоте.

В августе 1939 года для обороны побережья и морских коммуникаций в районах Татарского пролива и Охотского моря в составе Тихоокеанского флота его директивой была сформирована Северная Тихоокеанская военная флотилия, с главной базой в Советской Гавани.

К 1939 году на Дальнем Востоке уже существовала грандиозная система береговой обороны, надежно прикрывшая огромное побережье. Формально она не имела никакого названия, а отдельные ее районы скромно обозначались секторами береговой обороны. В народе же она получила неофициальное название «Тихоокеанский вал». Он протянулся от Чукотки до южного окончания дальневосточного берега Советского Союза. На Камчатке, вдоль берегов Авачинского залива, на Северном Сахалине, в районе Магадана и Николаевска-на-Амуре были построены десятки береговых батарей, прикрывавших подходы к военно-морским базам Тихоокеанского флота. Все ближайшее к Владивостоку побережье от бухты Преображения до корейской границы было надежно перекрыто огнем сотен береговых орудий. Только острове Русский было выстроено семь береговых батарей. Причем батарея № 981 имени Ворошилова имела шесть 305-мм орудий. О масштабе строительства говорит только одно сравнение: на сооружение одной Ворошиловской батареи ушло столько же бетона, сколько на строительство всего Днепрогэса. Под 7-метровым укрытием были расположены снарядные и зарядные погреба, кубрики, лазарет, душевые, камбуз и столовая. Подземную часть батареи пробивали под землей в скалистом грунте шахтным методом. «Тихоокеанский вал» полностью выполнил поставленную перед ним задачу. Японские стратеги были вынуждены учитывать неприступность советского побережья в планировании своих операций, а японский флот так и не посмел к нему приблизиться.

Тихоокеанский флот пополнялся кораблями, подводными лодками и торпедными катерами с судостроительного завода в Комсомольске-на-Амуре В конце 30-х годов существенно усилилась и Амурская флотилия. В Хабаровске в 1932 году был построен судостроительный завод «Осиповский затон». Благодаря всем этим усилиям к 1939 году Тихоокеанский флот насчитывал в своем составе 100 надводных и подводных кораблей.

В октябре 1940 года Кузнецов вместе с начальником Главного Морского штаба Л. M. Галлером докладывал Сталину о ходе работ по строительству береговых батарей и об укреплении восточных морских границ на всем их протяжении. По их докладу, в соответствии с планом обороны, важнейшие пункты морского побережья были защищены береговой артиллерией, способной во взаимодействии с другими силами флота уничтожать превосходящие корабельные силы противника в прибрежном районе на минно-артиллерийской позиции, участвовать в противодесантной и противокатерной обороне.

Командующий Тихоокеанским флотом вице-адмирал И. С. Юмашев и контр-адмирал В. Л. Богденко приветствуют участников маневров. 1940 г. Из фондов ЦГА ВМФ

Известно, что в 1939–1941 годах Наркомат ВМФ начал подготовку к освоению новых оперативно важных районов Мирового океана. В частности, 16 апреля 1940 года Кузнецов обратился к Сталину с просьбой разрешить подводным лодкам Тихоокеанского флота осуществлять дальние походы в Тихий океан, Желтое и Восточно-Китайское моря. «Добро» он получил, но последующие события заставили от этих планов отказаться.

* * *

А календарь уже отсчитывал последние мирные дни. 13 июня 1941 года Кузнецов доложил Сталину факты, о которых ранее сообщал в Генеральный штаб и Наркомат обороны, — о выводе всех немецких кораблей из советских портов. Это был очень тревожный сигнал. Поэтому Кузнецов просил разрешить вывести все советские корабли из немецких портов, чем вызвал неудовольствие Сталина.

Так как, вопреки официальным установкам, руководство ВМФ не исключало нападения Германии, в июне на Черном море по приказу наркома были проведены масштабные общефлотские учения, закончившиеся за двое суток до начала войны. Контролировавший ход учений начальник Главного Морского штаба адмирал И. С. Исаков, доложив Кузнецову об их итогах, получил приказ немедленно возвращаться в Москву, не проводя даже разбора учений. По воспоминанию командующего Черноморским флотом адмирала Ф. С. Октябрьского, уезжая, он сказал: «Обстановка серьезная, товарищи. Можно ожидать чего угодно».

О мерах, предпринятых руководством ВМФ накануне фашистского вторжения, свидетельствует хроника событий тех дней:

14 июня

Главный Морской штаб приказал Военному совету Балтийского флота усилить надводные дозоры.

17 июня

Северный флот расширил зону воздушной разведки в Баренцевом море, усилил корабельные дозоры у Кольского залива. Установлено дежурство кораблей в главной военно-морской базе, самолетов на аэродромах, береговых и зенитных батарей.

19 июня

Нарком Кузнецов, с ведома Сталина, перевел Балтийский и Северный флоты в оперативную готовность № 2. Черноморский флот, проводивший в это время учение, уже находился в этой готовности. Была активизирована воздушная разведка, средства ПВО флота приведены в готовность к отражению воздушного нападения, подводные и надводные корабли рассредоточены по разным бухтам и заливам, проведено затемнение кораблей и выключение некоторых маяков, штабы и учреждения флота перешли на защищенные командные пункты. Введено дежурство руководящего состава. На флоты поступила команда готовить к выходу в море подводные лодки с задачей отражения возможного нападения кораблей противника на наши базы.

20 июня

Кузнецов без разрешения Сталина, на свой страх и риск, отдал приказ: при приближении на опасное расстояние к нашим кораблям вражеских подводных лодок и самолетов применять оружие.

21 июня, около 18 часов

Нарком приказал командующим флотами и флотилиями принять дополнительные меры по повышению боевой готовности. В Таллине, Лиепае, Севастополе, Одессе, Полярном, Измаиле и Пинске, на Ханко и Рыбачьем командирам баз, кораблей и частей предписано находиться на командных пунктах или в своих гарнизонах.

Командование Северного флота получило директиву Наркомата ВМФ о выделении для обороны горла Белого моря двух подводных лодок, двух эскадренных миноносцев и эскадрильи морских бомбардировщиков.

Состоявшийся в тот же день разговор с прибывшим в Москву из Берлина военно-морским атташе М. А. Воронцовым окончательно убедил Кузнецова: «Нужно ожидать нападения». Однако вызов к наркому обороны он получил лишь около 23 часов. Позднее он вспоминал:

«Около 11 часов вечера зазвонил телефон. Я услышал голос маршала С. К. Тимошенко:

— Есть очень важные сведения. Зайдите ко мне…

Наши наркоматы были расположены по соседству… Маршал, шагая по комнате, диктовал. Было все еще жарко. Генерал армии Г. К. Жуков сидел за столом и что-то писал…

Жуков встал и показал нам телеграмму, которую он заготовил для пограничных округов. Помнится, она была пространной — на трех листах. В ней подробно излагалось, что следует предпринять войскам в случае нападения гитлеровской Германии. Непосредственно флотов эта телеграмма не касалась.

Пробежав текст телеграммы, я спросил:

— Разрешено ли в случае нападения применять оружие?

— Разрешено.

Поворачиваюсь к контр-адмиралу Алафузову:

— Бегите в штаб и дайте немедленно указание флотам о полной фактической готовности, то есть о готовности номер один. Бегите!

Тут уж некогда было рассуждать, удобно ли адмиралу бегать по улице. Владимир Антонович побежал, сам я задержался еще на минуту, уточнил, правильно ли понял, что нападения можно ждать… в ночь на 22 июня. А она уже наступила!.. Позднее я узнал, что нарком обороны и начальник Генштаба были вызваны 21 июня около 17 часов к И. В. Сталину. Следовательно, уже в то время под тяжестью неопровержимых доказательств было принято решение: привести войска в полную боевую готовность и в случае нападения отражать его. Значит, все это произошло примерно за одиннадцать часов до фактического вторжения врага на нашу землю»[36].

Директива наркома ВМФ Н. Г. Кузнецова о переводе Северного, Балтийского и Черноморского флотов, а также Пинской и Днепровской флотилий в боевую готовность № 1, отправленная 21 июня 1941 г. Из архива А. А. Раздолгина

Получив от наркома обороны разрешение на применение оружия, Кузнецов отдал приказ немедленно привести флоты и флотилии в оперативную готовность № 1. Телеграмма с узла связи Главного Морского штаба о приведении Северного, Балтийского и Черноморского флотов, Дунайской и Пинской военных флотилий ушла по назначению в 23 часа 30 минут, а уже в 23 часа 32 минут, как записано в журнале боевых действий Черноморского флота, там уже была «объявлена фактическая боевая готовность № 1». Таким образом, огромные промахи политического руководства в обеспечении боеготовности Вооруженных сил Н. Г. Кузнецовым и руководством Наркомата ВМФ были на флотах в некоторой степени исправлены.

До самой страшной и кровопролитной войны в истории нашей страны оставались считаные часы. К сожалению, война началась не так, как планировалось в Москве, и шла совсем не так, как нам бы хотелось. В этой войне не было места для Большого флота, и поэтому его отсутствие решающего влияния на ход событий не имело. И все же военно-морской флот не остался без дела, внеся весомый вклад в общую Победу.

Еще до начала вторжения сухопутной армии на территорию СССР Германия нанесла авиаудары по Севастополю, Кронштадту, Полярному и Измаилу. Однако благодаря своевременному переводу Кузнецовым флотов в боевую готовность № 1 военно-морские базы и находящиеся в них корабли встретили противника мощным зенитным огнем. Потерь в корабельном составе ВМФ СССР в первый день войны не понес. И в этом несомненная заслуга наркома ВМФ.

Согласно журналу учета посетителей, 22 июня Сталин трижды вызывал к себе Кузнецова, давая ему вполне конкретные распоряжения, прежде всего о разворачивании подводных лодок Балтийского, Черноморского и Северного флота на боевых позициях. Уже вечером 22 июня по телефону Кузнецов подробно доложил об обстановке на флотах В. М. Молотову. На фоне общей катастрофической ситуации моряки выглядели весьма неплохо. Воздушные налеты на военно-морские базы отражены. Черноморцы начали контрольное траление фарватера в Севастополе, чтобы обезвредить сброшенные немецкими самолетами мины. Организованно, в полной готовности, встретили шквал огня с румынского берега корабли Дунайской флотилии. Не было потерь и в Полярном. Что касается Балтийского флота, то мины, сброшенные с немецких самолетов возле Кронштадта, были замечены постами наблюдения и связи и поэтому опасности не представляли. Наиболее жестоким воздушным атакам в первые же часы войны подверглась приграничная Либава.

Первый опыт отпора агрессору позволял ВМФ надеяться на эффективность имеющихся средств в сохранении военно-морских баз и флота. Вряд ли флотское руководство предполагало, что придется оставлять балтийское и черноморское побережья. На следующий день, 23 июня, Кузнецов докладывал о положении на флотах наркому обороны и членам Политбюро, в присутствии Сталина, после чего был включен в состав Ставки Главного Командования. Это был явный знак одобрения действий флота, хотя 10 июля, ввиду сухопутного характера войны, Кузнецова из состава Ставки вывели. Нарком, проанализировав ситуацию вместе с начальником Главного Морского штаба И. С. Исаковым, 24 июня разослал по флотам рекомендации по активизации боевых действий.

На Севере в первый же день войны продвижение немцев удалось остановить в районе государственной границы. В ряде мест противник вообще не смог ее перейти. При этом немцы подвергли массированным бомбардировкам Мурманск, Ваенгу и Полярный. Впоследствии командующий Северным флотом адмирал А. Г. Головко вспоминал, что первые бомбы на Полярный были сброшены еще до 4 часов утра. Несмотря на полную боевую готовность, во время бомбежки наблюдалась паника, кому-то мерещились перископы подводных лодок и неопознанные силуэты кораблей. Зенитная артиллерия открыла яростный, но бесполезный огонь. На запросы Головко по телефону в Главный Морской штаб ему ответили, что началась война, но более ничего конкретного сообщить не могли. Когда Головко запросил разрешение на развертывание подводных лодок, произошла перепалка с Кузнецовым. Командующий флотом хотел выставить на боевые позиции в горло Белого моря «малютки», нарком же приказал посылать туда средние подводные лодки типа «Щ». Головко подчинился, когда Кузнецов сослался на указание Сталина. Также, получив соответствующие распоряжения Верховного, 25 июня Кузнецов приказал Военному совету Северного флота начать военные действия против Финляндии.

Непростая, но контролируемая обстановка сложилась с самого начала войны и на Черном море. 24 июня 1941 года нарком приказал произвести рейд кораблей на нефтяной порт и главную базу румынского флота Констанцу для уничтожения находившихся там нефтяных терминалов. Непосредственно обстрел терминалов и поездов с боеприпасами вели лидеры эсминцев «Москва» и «Харьков». Первые же залпы вызвали огромный пожар. Однако во время отхода лидер «Москва» подорвался на мине и затонул. Несмотря на потерю новейшего корабля, рейд признали успешным даже немцы. Менее чем через неделю, 30 июня, Кузнецов отдал Черноморскому флоту приказ на уничтожение объектов нефтепромышленности в Плоешти. Удары были нанесены бомбардировочной авиацией флота. Однако главной его задачей стало обеспечение морских перевозок, и прежде всего топливных. Соответствующее указание Кузнецов передал по телефону 26 июня командующему Черноморским флотом Ф. С. Октябрьскому.

Командующий Черноморским флотом вице-адмирал Ф. С. Октябрьский. 1941 г. Из архива журнала «Морской сборник»

Что касается Дунайской флотилии, то в первые дни она не только удержала позиции на реке, но и провела 24–26 июня успешную десантную операцию на правый (румынский) берег Дуная, захватив город Килия-Веке. Не оказав серьезного влияния на ход боевых действий, она положила начало советским морским десантным операциям в Великой Отечественной войне.

Когда обозначилось направление удара южной приморской группировки противника — на Одессу, немедленно началась подготовка к ее обороне, в том числе силами флота.

Схема оборонительных мероприятий Черноморского флота в начале Великой Отечественной войны. 1941 г. Из архива А. А. Раздолгина

Иначе складывалась обстановка на Балтике. Стремительное продвижение войск противника очень быстро нарушило систему базирования флота, резко сократив его боевые возможности. Ему пришлось действовать на нескольких разобщенных направлениях в условиях господства авиации противника и постоянно наращиваемой минной опасности. Уже в первый день атаке немецкий войск подверглась передовая военно-морская база Либава. Героическая оборона города продолжалась в течение семи дней. Во избежание захвата ремонтировавшихся в Лиепае кораблей и подводных лодок их пришлось взорвать. Последние дни гарнизон города и моряки дрались в окружении. При попытке прорыва большинство защитников города погибли. В первый же день войны отряд лёгких сил флота в составе крейсера «Максим Горький» и трёх эсминцев вышел из Усть-Двинска для прикрытия минных постановок в устье Финского залива. 23 июня отряд попал на немецкое минное заграждение. В результате подрыва погиб эсминец «Гордый». 24 июня корабли Балтийского флота выставили минное заграждение в Ирбенском проливе. 26 июня при выставлении еще одного минного заграждения наши корабли подверглись атаке немецких торпедных катеров. В результате был тяжело поврежден эсминец «Сторожевой». 29 июня началась оборона Риги. За недолгое время обороны находившиеся в Усть-Двинске боевые корабли и суда удалось вывести в Таллин, однако стремительное наступление немцев ставило их под угрозу. Военно-морская база Ханко, прикрывавшая с севера вход в Финский залив, 25 июня была атакована финскими войсками. Однако захватить ее финнам не удалось.

Уже с первых дней войны было очевидно, что она будет тяжелой, кровавой и долгой.

* * *

Как работал Кузнецов и его наркомат в начальный период войны?

По воспоминаниям наркома, с началом войны работа в управлениях наркомата и в Главном Морском штабе шла круглые сутки. Такой распорядок был установлен Сталиным для всего центрального аппарата. В любой момент мог раздаться звонок, вызывающий в Ставку или Генштаб. Была проведена оптимизация управлений и отделов наркомата и Главного Морского штаба. Одни подразделения были сокращены, другие, наоборот, расширены. Так, в сентябре 1941 года Наркоматом ВМФ было сформировано Управление гидрометеослужбы ВМФ. Ряд специалистов был призван из запаса, а также возвращен из мест заключения по запросу наркома.

Обычно начальник Главного Морского штаба адмирал Исаков, а в его отсутствие контр-адмирал Алафузов докладывали обстановку на флотах наркому два раза в сутки. В экстренных ситуациях (а они в 1941 году случались часто) доклады делались чаще. Зачастую Кузнецов сам направлялся в оперативное управление, где по карте лично следил за развитием событий.

Кузнецова привлекли и к решению военно-дипломатических задач. Вместе со Сталиным и Шапошниковым он 13 июля подписывал соглашение между правительствами СССР и Великобритании о совместных действиях против Германии, ставшее первым шагом к созданию союзнической коалиции. Тогда же в Москве была учреждена английская военно-морская миссия, а в Лондоне, соответственно, советская.

Английская военно-морская миссия под командованием контр-адмирала Джеффри Майлса прибыла в столицу СССР 25 июня 1941 года. Ее целью была организация эффективного взаимодействия между вооружёнными силами СССР и Великобритании по обеспечению проводки полярных конвоев, поддержание связи между союзниками и непосредственное командование силами британского военно-морского флота на Севере. Миссия должна была разрешать любые вопросы, возникавшие при доставке грузов, и между Н. Г. Кузнецовым и Д. Майлсом с самого начала установились доверительные отношения.

Начальник Генерального штаба РККА Маршал Советского Союза Б. М. Шапошников. Из открытых источников

Наряду с военно-морской миссией в Москве по договоренности Кузнецова и Майлса были организованы английские миссии в северных портах СССР. В Архангельск 20 июля прибыла военно-морская миссия кэптена Р. Вайберда, немного позднее еще две военно-морские миссии — в Полярный и Мурманск. В июле в Лондон прибыла и советская военно-морская миссия, подчиненная наркому ВМФ, которую вскоре возглавил контр-адмирал Н. М. Харламов.

В сентябре 1941 года Кузнецов принял участие в Московской конференции представителей СССР, Англии и США, на которой решались вопросы о военных поставках Советскому Союзу. Выступая на ней, нарком ВМФ настаивал на скорейшей организации регулярных полярных конвоев.

* * *

Отдельно следует сказать о нанесении бомбовых ударов по Берлину. Первый налет немцев на Москву состоялся 22 июля, причинив серьезные разрушения и нанеся ущерб престижу СССР. Оценив ситуацию, Кузнецов выступил с инициативой о достойном ответе противнику. В начале августа Кузнецов и командующий ВВС ВМФ генерал-лейтенант С. Ф. Жаворонков предложили использовать самолеты ВВС Балтийского флота с аэродромов на Моонзундских островах. Радиус действия дальних бомбардировщиков ДБ-3, ТБ-7 и Ер-2 это позволял. По воспоминаниям Кузнецова, произошло это так: «…на очередном докладе, я разложил перед И. В. Сталиным карту Балтийского моря. Остров Эзель и Берлин соединяла на ней четкая прямая линия… Удар по Берлину имел бы в случае удачи огромное значение. Ведь гитлеровцы трубили на весь мир, что советская авиация разгромлена. И Ставка утвердила наше предложение. „Вы лично отвечаете за выполнение операции“, — было сказано мне на прощание»[37].

Первый налет на Берлин с аэродрома «Кагул» на острове Эзель состоялся 7 августа. В нем участвовало 15 бомбардировщиков. После этого налеты стали производиться регулярно. Разумеется, о массовости таких налетов говорить не приходилось, как не приходилось говорить и о том, что они могли как-то изменить ситуацию на фронте. Но налеты на Берлин были очень важны с моральной точки зрения как для советских людей, так и для того, чтобы показать немцам, что они не могут чувствовать себя в безопасности.

Всего летчиками ВВС Балтийского флота было выполнено десять налетов на Берлин (86 самолето-вылетов). Потеряно 17 самолетов и 7 экипажей, но должный эффект был произведен. Только в сентябре в связи с оставлением Таллина, а затем и Моонзундских островов полеты на Берлин стали невозможны.

* * *

Учитывая катастрофическую обстановку на сухопутном фронте, уже с первых дней войны Наркомат ВМФ изыскивал все резервы для оказания помощи армии.

В конце июня — начале июля 1941 года по запросу Генштаба Н. Г. Кузнецов выделил с центральных артиллерийских складов ВМФ нужное количество 100- и 152-мм орудий и отправил их под Вязьму.

В первой половине октября в соответствии с постановлением ГКО и указанием Ставки Верховного Главнокомандования он приказал снять с флотов и флотилий 40 тысяч моряков для формирования 25 морских стрелковых бригад. Тогда же было решено отправить 6 бригад, укомплектованных моряками Тихоокеанского флота и Амурской флотилии, для обороны Москвы.

Плакат П. Мальцева. 1941 г. Из открытых источников

Кузнецов лично присутствовал на заседании ГКО 19 октября, на котором было принято постановление о введении в Москве и прилегающих к ней районах с 20 октября осадного положения. После этого он передал в подчинение командующего войсками Московской зоны обороны 1-й Московский отдельный отряд моряков, сформированный на базе батальона охраны Наркомата ВМФ и Московского флотского экипажа.

А 7 ноября Кузнецов присутствовал на параде на Красной площади, в котором шли 1-й Московский отдельный морской отряд и две курсантские роты. С парада курсанты вместе с войсками 316-й стрелковой дивизии генерал-майора И. В. Панфилова ушли на фронт, приняв бой под Волоколамском.

Из воспоминаний порученца наркома капитана 1-го ранга Е. А. Чернощека:

«В декабре 1941 года ко мне зашли батальонный комиссар и два матроса. Это оказалась депутация от одной из бригад морской пехоты, оборонявших Москву. Они от имени бойцов бригады привезли Николаю Герасимовичу подарок — новенький немецкий автомат с выгравированной на нем соответствующей надписью. Батальонный комиссар доложил, что матросы и офицеры бригады послали их, чтобы вручить народному комиссару подарок. „Но, знаете ли, нам как-то страшно“. — „Чего страшно?“ — спросил я. „Да мы еще ни разу не видели его живого, а знакомы с ними только по фотографиям“. — „Нет, не бойтесь, народный комиссар очень добрый человек, он будет вам рад“. Я доложил Николаю Герасимовичу. Он сказал присутствовавшим у него посетителям: „Товарищи, на минутку прервем доклады, прибыли делегаты с фронта, надо их принять“. Делегаты, крайне смущенные, зашли в кабинет. Все встали. Николай Герасимович вышел из-за стола и подошел к делегации. Он очень тепло приветствовал их, принял подарок и расспросил о боевых делах бригады. Затем он так же тепло с ними простился, передал бойцам и офицерам благодарность за подарок, привет и добрые пожелания, затем дал мне указание покормить их как можно лучше. Делегация ушла, растроганная приемом»[38].

* * *

Разумеется, первые недели войны внимание Кузнецова было приковано главным образом к балтийскому побережью. В конце июня его приказом была сформирована Ладожская военная флотилия. Впоследствии она оказала огромную помощь в снабжении осажденного Ленинграда.

Тогда же Кузнецов направил адмирала Исакова в Ленинград для координации взаимодействия с армией. Однако сдерживать стремительное продвижение немцев не удавалось, и 3 июля связь между оставшимися в тылу противника базами Балтийского флота и Северо-Западным фронтом нарушилась. Кузнецов распорядился выставлять на основных дорогах заслоны морской пехоты, активно использовать авиацию флота для разведки. Одновременно были отправлены директивы относительно обороны полуострова Ханко, островов Эзель, Даго и района Таллина, а также отвода на восток и эвакуации имущества и гражданских судов.

Для эффективного использования сил и средств Балтийского флота в защите Ленинграда 5 июля Кузнецов распорядился создать командование морской обороной Ленинграда и Озерного района. Тогда же в районе Невской Дубровки по его распоряжению была своевременно создана мощная Невская артиллерийская позиция Северного берега. Создание Невского укрепленного района из сил армии и флота впоследствии сыграло огромную роль в обороне города.

Н. Г. Кузнецов и командующий Балтийским флотом В. Ф. Трибуц с экипажем подводной лодки Щ-406. 1941 г. Из архива А. А. Раздолгина

В течение июля директивами наркома ВМФ были созданы Ильменская и Чудская военные флотилии, а 7 августа и Онежская военная флотилия. Их корабельный состав пополнялся вооруженными гражданскими судами. Флотилии оказали огромную помощь нашим войскам в обороне.

Для решения задачи постановки минных заграждений на входе в Финский залив было создано новое подразделение — Минная оборона Балтийского моря. Всего кораблями флота за первые месяцы войны было выставлено 5657 контактных мин и 1480 минных защитников, в значительной мере стеснивших деятельность ВМС Германии в восточной части Балтийского моря.

По мере наступления немецких войск в Прибалтике перед командованием Балтийского флота и Наркоматом обороны встал вопрос о переносе главной базы из Таллина в Кронштадт.

Советский оборонительный рубеж Пярну — Тарту — Чудское озеро немецкие войска группы армий «Север» прорвали 22 июля 1941 года. 5 августа они вышли на дальние подступы к Таллину, а 7 августа — к побережью Финского залива в районе Кунда, фактически взяв Таллин в кольцо.

Кузнецов в своих воспоминаниях сообщает, что до середины августа он с командующим Балтийский флотом Трибуцом и Главкоматом Северо-Западного направления считали такую передислокацию нецелесообразной и перед Сталиным этого вопроса не поднимали. Вопрос эвакуации главных сил Балтийского флота из Таллина в Ставке специально не обсуждался. Однако, докладывая в середине июля обстановку в районе Таллина, Кузнецов сообщил о предложении Военного совета флота перенести флагманский командный пункт флота (ФКП) в Лужскую губу и о решении главнокомандования Северо-Западного направления оставить сам Военный совет в Таллине.

Как свидетельствует Кузнецов, Сталин ему ответил: «Таллин нужно оборонять всеми силами». В данном случае автор несколько лукавит. Вряд ли Сталин настаивал на том, чтобы держать там огромную массу совершенно ненужных для обороны города кораблей и судов. Сам же нарком прямого вопроса о выводе главных сил флота из Таллина почему-то не поставил. А ведь перенесение ФКП флота и перевод в Кронштадт нескольких десятков кораблей — это не одно и то же.

Решение об эвакуации флота и гарнизона Таллина было принято лишь тогда, когда были исчерпаны все возможности его обороны. Все это время корабли Балтийского флота стояли на внешнем рейде Таллина, подвергаясь ежедневным атакам авиации противника. При этом Кузнецов в данную ситуацию до последнего момента не вмешивался. Решение о выводе флота из Таллина было принято в общем-то случайно. Во время очередного доклада об обстановке на Северо-Западном направлении Сталин поинтересовался у начальника Генерального штаба маршала Б. М. Шапошникова положением дел на Балтийском флоте. Тот сообщил, что главные силы флота все еще сосредоточены в окруженном Таллине. Для Сталина это стало неприятной новостью. Известна его недоуменная фраза: «А что, разве корабли еще в Таллине?»

Из этого следует, что ни Кузнецов, ни Ворошилов как главком Северо-Западного направления о ситуации с Балтийским флотом Сталина не информировали. Только после вмешательства Верховного последовал приказ немедленно отправить флот в Кронштадт. Военно-административная машина завертелась. Но время было упущено. Как вспоминал позднее адмирал Трибуц, после беседы Шапошникова со Сталиным «на подготовку к прорыву у нас были всего одни сутки». Значит, решение на эвакуацию запоздало по меньшей мере на неделю.

Военный совет флота 25 августа доложил главкому Северо-Западного направления и наркому ВМФ, что приказание об обороне выполняется, все способные дерутся, все оружие брошено на боевые участки, с кораблей сняты все люди, без которых можно обойтись, но под давлением превосходящих сил противника кольцо вокруг Таллина сжимается.

На следующий день уже Кузнецов запросил у Сталина официального разрешение на срочную эвакуацию Главной базы Балтийского флота из Таллина. Формально делать он это права не имел, так как Балтийский флот к этому времени был переведен в оперативное подчинение командованию Северо-Западного фронта. Но армейцы с решением медлили, а ждать больше было уже нельзя. После вмешательства Кузнецова Ставка эвакуацию защитников Таллина и прорыв Балтийского флота в Кронштадт разрешила.

Корабли флота и многочисленные транспорты с загруженным на них 10-м стрелковым корпусом и гражданским населением сосредоточились у островов Найссар и Аэгна 28 августа. Отсюда и начался трагический Таллинский прорыв. Всего за двое суток на минах и от ударов авиации противника было потеряно 19 боевых кораблей и более 50 транспортов и вспомогательных судов. Кузнецов доложил Сталину, что из 20 тысяч эвакуированных было доставлено 12 225 человек (то есть погибли 7775 человек), адмирал Трибуц впоследствии утверждал, что погибло не более 5 тысяч человек. Согласно же наиболее авторитетному исследованию контр-адмирала Р. А. Зубкова, число погибших в ходе Таллинского прорыва составило более 15 тысяч человек.

Кузнецов так описывал разговор со Сталиным, состоявшийся в сентябре 1941 года. Сталин спросил:

— Во время перехода из Таллина мы потеряли шестьдесят кораблей и судов?

— Пятьдесят девять из ста девяноста семи! — уточнил Кузнецов.

На что Сталин ответил:

— Очень большие потери.

— Товарищ Сталин, в создавшейся ситуации флот понес тяжелые потери, но они могли быть гораздо большими. Немцы наверняка рассчитывали потопить весь флот, — начал докладывать Кузнецов. — Тотчас после выхода эскадры из Таллина они подвергли ее ожесточенной бомбардировке. Торпедные катера и самолеты противника вели непрерывные атаки. Необходимого воздушного прикрытия получить не удалось…

После этого нарком начал в деталях рассказывать о трагических обстоятельствах перехода.

Сталин некоторое время слушал молча, потом спросил с упреком:

— Зачем вы мне все это говорите, товарищ Кузнецов?

На это Кузнецов ответил:

— Для того чтобы доложить вам, что, несмотря ни на что, боевой дух балтийских моряков не поколеблен и что они готовы и дальше бить врага…

Споры о том, кто виноват в огромных потерях при прорыве, не утихают по сей день. Основную ответственность справедливо возлагают на командующего Балтийским флотом Трибуца, частичную — на Ворошилова, не доложившего вовремя Сталину о ситуации с Балтийским флотом. В определенной мере лежит она и на Кузнецове.

Продолжаются ожесточенные споры и о том, правильным ли был выбор Трибуца идти центральным фарватером, следовало ли вставать ночью на якоря во избежание подрыва на минах, а главное — на каком основании он оставил транспорты практически без прикрытия, спасая лишь боевые корабли. И, разумеется, неоспорима вина Трибуца в том, что Балтфлот не оказал ни малейшего противодействия немцам и финнам в минировании Финского залива.

Как бы то ни было, никакого наказания за понесенный урон командование Балтийского флота и Северо-Западного Главкомата не понесли. Видимо, спасло их то, что немцы уже подходили к Ленинграду и предстояло решать уже совсем другие вопросы…

* * *

В начале сентября Сталин отправил Кузнецова в Ленинград, чтобы организовать более эффективную помощь Балтийского флота Ленинградскому фронту. А по возвращении немедленно затребовал его к себе. Он сообщил наркому о назначении командующим Ленинградским фронтом Г. К. Жукова. Сталина интересовало, участвуют ли корабли в обороне Ленинграда. Кузнецов начал докладывать, но Верховный перебил его, сказав, что положение Ленинграда исключительно серьезное. Прохаживаясь по кабинету, он задал наркому несколько вопросов о составе Балтийского флота, а затем сказал главное, из-за чего, собственно, и вызвал наркома:

— Ни один боевой корабль не должен попасть в руки противника. Поняли ли вы меня? В случае невыполнения этого приказа виновные будут строго наказаны.

Следует сказать, что предварительная разработка плана уничтожения кораблей на случай, если город будет оставлен, на Балтийском флоте проводилась уже с конца августа, но реально корабли еще никто не минировал. Поэтому нарком спросил:

— Какие будут ваши указания по этому вопросу?

— Составьте телеграмму командующему и отдайте приказание, чтобы все было подготовлено на случай уничтожения кораблей, — ответил Сталин.

— Я такой телеграммы подписать не могу! — вырвалось у Кузнецова.

Сталин, не ожидав подобного ответа, остановился и удивленно посмотрел на него:

— Почему?

— Товарищ Сталин!.. — начал взволнованно докладывать Кузнецов. — Флот оперативно подчинен командующему Ленинградским фронтом. Поэтому директиву ему можно дать только за вашей подписью. Чтобы дать такое ответственное задание, требуется особый авторитет и одних указаний наркома ВМФ недостаточно.

После короткого размышления Сталин приказал Кузнецову отправиться к начальнику Генерального штаба и заготовить телеграмму за двумя подписями: маршала Б. М. Шапошникова и его.

Однако Шапошников тоже брать на себя столь большую ответственность отказался.

— Что вы, голубчик! — изумился он, когда Кузнецов передал ему указание Сталина. — Это дело чисто флотское, и я своей подписи ставить не буду.

— Но есть указание товарища Сталина, — повторил Кузнецов.

После этого нарком ВМФ и начальник Генерального штаба решили заготовить телеграмму и вдвоем идти с ней к Сталину, чтобы убедить его поставить и свою подпись. Так и сделали. Выслушав Кузнецова и Шапошникова, Сталин согласился. Однако подпись не поставил, а документ оставил у себя.

В данном случае можно понять и Сталина, и Кузнецова, и Шапошникова — никто не хотел брать на себя единоличную ответственность за столь опасное дело, как уничтожение целого флота.

Определенная подготовка к возможному уничтожению кораблей в Ленинграде и Кронштадте все же была проведена. Согласно воспоминаниям известного подводника П. Д. Грищенко, в сентябре 1941 года в отсеки подводных лодок загрузили по две-три глубинные бомбы. При этом среди командиров обсуждался возможный прорыв части подводных лодок чрез Датские проливы на Северный флот. Через командующего Балтийским флотом предложение было доложено наркому ВМФ, и тот его одобрил. Однако после стабилизации военной обстановки на Ленинградском фронте об этой идее забыли.

Девушки-добровольцы, направленные в береговые части Балтийского флота. 1941 г. Из архива журнала «Морской сборник»

Год спустя командующий Ленинградским фронтом генерал-лейтенант Л. А. Говоров обвинил командующего Балтийским флотом В. Ф. Трибуца в паникерстве и преждевременном минировании кораблей. Кузнецову пришлось срочно напомнить Сталину, как все происходило в 1941 году, и обвинение было снято.

Что касается Балтийского флота, то теперь его главной задачей стала помощь осажденному Ленинграду. Помимо поддержки огнем корабельной артиллерии и береговых батарей, флот постоянно формировал подразделения морской пехоты, отправляя их в распоряжение командования фронтом. В интересах обороны использовались запасы флота, в том числе и продовольственные.

С 12 сентября начала действовать Дорога жизни по Ладожскому озеру, снабжавшая осажденный Ленинград. Нарком ВМФ и Военный совет Ленинградского фронта поставили перед Ладожской флотилией задачу обеспечить перевозки через озеро.

* * *

На северном фланге советско-германского фронта в июле 1941 года завязались тяжелые бои на рубеже реки Западная Лица, при этом Северный флот высадил три десанта в Мотовском заливе. В результате боевых действий с участием морской пехоты наступление на Мурманск было отбито и на фронте установилось относительное равновесие. Несмотря на то что Мурманский порт подвергался частым бомбардировкам, он продолжал работу, что в будущем обеспечило возможность принимать полярные конвои с военной техникой и вооружением. Вопрос был принципиально решен в августе 1941 года в результате прямых переговоров между премьер-министром Англии У. Черчиллем и И. В. Сталиным.

Сторожевой корабль Северного флота «Ураган». 1941 г. Из архива журнала «Морской сборник»

Морские охотники Северного флота в боевом походе с десантом. 1941 г. Из архива А. А. Раздолгина

Теперь наркому морского флота С. С. Дукельскому надо было подготовить Мурманск и Архангельск к приему конвоев и их быстрой разгрузке, а Кузнецову следовало силами Северного флота организовать их прикрытие в зоне своей ответственности. Учитывая крайне малочисленный корабельный состав Северного флота, сделать это было крайне непросто.

Первый конвой «Дервиш» вышел 21 августа 1941 года из Исландии и прибыл в Архангельск через десять дней без потерь. Конвой был относительно небольшим и состоял из шести торговых судов.

В отличие от Балтийского и Черноморского, Северный флот в течение всей войны был подчинён непосредственно наркому ВМФ. Объяснялось это тем, что основная его задача — обеспечение безопасности проводки конвоев — была чисто морской.

Кроме того, надо было прикрыть от возможного проникновения немецких надводных рейдеров и подводных лодок Арктику. В этих целях Кузнецов создал на базе Беломорской военно-морской базы новое объединение — Беломорскую военную флотилию. В зону ее ответственности вошли Белое и Карское моря. Директива была подписана наркомом 2 августа.

А 17 октября из куйбышевской командировки его срочно вызвал Сталин, чтобы немедленно отправить на Северный флот. Сталин не был уверен, все ли подготовлено на Севере для встречи конвоев союзников.

Согласно договоренности между Москвой и Лондоном, основная ответственность за проведение конвойных операций на Севере лежала на британском Адмиралтействе. Оно занималось формированием конвоев и прокладкой маршрута. Корабли англичан должны были охранять транспортные суда на всём протяжении более чем 2000-мильного маршрута из Англии и Исландии до Мурманска и Архангельска. При достижении 20° восточной долготы (остров Медвежий) в дело вступал Северный флот, обеспечивая встречу конвоя, усиливая корабельный эскорт, а также осуществляя прикрытие судов конвоя с воздуха. При этом зона ответственности Северного флота приходилась на наиболее приближенный к побережью Норвегии и немецким аэродромам, а потому и самый опасный участок.

Прибыв в Полярный, Кузнецов вместе с командующим Северным флотом А. Г. Головко и его штабом разработал схему оперативного прикрытия полярных конвоев.

Непосредственное прикрытие полярного конвоя в радиусе 200 морских миль (370 км) от Мурманска должно было осуществляться тяжёлыми истребителями Пе-3, а в радиусе 100 миль (185 км) — одномоторными истребителями Северного флота. На аэродромах при приближении конвоев в полной боевой готовности должны были находиться бомбардировщики и торпедоносцы, готовые атаковать корабли противника в случае их появления в море. Одновременно два наших эсминца в составе океанского эскорта должны были встречать конвой у острова Медвежий. Ещё один эсминец находился в боевой готовности № 2 в Полярном, с задачей поддержки эскорта. Для оказания возможной помощи приводился в боеготовность буксир на выходе из Кольского залива, в районе острова Кильдин. Одновременно проводилось обязательное усиленное траление фарватеров на подходе к заливу и в самом заливе. Помимо этого, усиливалась противовоздушная оборона Мурманска, Ваенги, Полярного и Архангельска, приводились в боеготовность батареи береговой обороны. Северный флот обеспечивал не только прибытие конвоев в советские базы, но и их выход в обратном направлении. Это включало практически тот же комплекс мер.

Отработанная в сентябре 1941 года Кузнецовым организация обеспечения конвойных операций успешно действовала на протяжении всей войны в силу стабильности маршрута и эффективности схемы взаимодействия. Вскоре один за другим из Исландии в Архангельск и Мурманск пошли конвои с вооружением и военными припасами: PQ-1, PQ-2, PQ-3, PQ-4, PQ-5 и PQ-6. В Советский Союз везли стратегически важный для нас груз — каучук, бомбы, танки, разобранные самолеты «Харрикейн», шерсть и продукты. Обратно — лес и золото, которым СССР частично расплачивался за поставки по ленд-лизу. В целом в 1941 году проводка полярных конвоев прошла без каких-либо трудностей, что позволило приобрести необходимый опыт по взаимодействию в относительно спокойных условиях.

Здесь, сожалению, не обошлось без чиновничьих разборок. Так, в сентябре 1941 года встал вопрос о плавании во льдах Белого моря зимой 1941/42 года. Стремясь использовать ситуацию, начальник Севморпути И. Д. Папанин при поддержке СС. Дукельского подготовил проект решения Совнаркома о передаче ему всех ледоколов и ледокольных пароходов Северного бассейна. Об этом проекте стало известно Кузнецову, который немедленно обратился к Сталину. Приведя весомые аргументы, он добился отклонения данного проекта. Ему же Сталин поручил написать новый проект распоряжения Совнаркома «О бесперебойном плавании на подходах к Белому морю и в Белом море между портами Архангельск, Кемь и Кандалакша».

Транспортировка авиабомб на оленьих упряжках. Северный флот. 1941 г. Из архива А. А. Раздолгина

По проекту Кузнецова в распоряжении С. С. Дукельского для использования зимой в Белом море оставались три буксира и пять пароходов с ледовым креплением корпусов, а также пять арктических океанских пароходов, которые прибудут в Архангельск в составе полярных конвоев. Папанин должен был выделить ледокольный пароход «Сталинград», передать в ВМФ линейный ледокол «Ленин», а также ледокольные пароходы «Седов», «Русанов» и «Сибиряков». И это при том, что ранее у Папанина были уже забраны в ВМФ ледоколы «Сталин», «Литке», «Дежнев», № 6 и № 8. Все ледоколы и ледокольные пароходы ВМФ Кузнецов предлагал включить в особый Ледокольный отряд, который входил бы в состав Беломорской военной флотилии.

Папанин от руководства ледовыми делами на Белом море вообще отстранялся: «Все вопросы по ледовой проводке судов в Белом море должен решать Ледокольный отряд Беломорской военной флотилии, а все портовые работы, включая погрузочно-разгрузочные операции, должны обеспечиваться торговыми портами»[39].

Отметим, что в завершение Кузнецов не удержался от «шпильки» в адрес оппонентов: «Передачу же, как указано в направленном Вам (по-видимому, имеется в виду Сталин. — В. Ш.) тт. Дукельским и Папаниным проекте решения Совета Народных Комиссаров СССР, всех ледокольных средств в ведение Главного Управления Севморпути, считаю нецелесообразным, т. к. это мероприятие лишило бы командование Беломорской военной флотилией возможности обеспечить боевые операции кораблей флота и транспортные операции между Архангельском и портами США и Англии. И создало бы двойственность руководства. Народный комиссар ВМФ адмирал Кузнецов»[40].

Данный проект И. В. Сталина полностью удовлетворил.

Разумеется, при переходе на военные рельсы такие решения неизбежны. Предельно понятны и соображения наркома ВМФ. После утверждения проекта приказ Н. Г. Кузнецова о Ледокольном отряде Беломорской флотилии № 16408С от 30 сентября 1941 года был отослан заместителю председателя Совнаркома А. И. Микояну, а копии С. С. Дукельскому и И. Д. Папанину. Отметим, что, решив этот немаловажный для государства вопрос, Кузнецов нажил себе очередного недруга в лице Папанина.

* * *

В связи с отступлением войск юго-западного направления уже в первые дни войны прекратила свое существование Дунайская, а чуть позднее и Днепровская флотилии. Большая часть кораблей была уничтожена противником или взорвана самими экипажами, меньшая — прорвалась в порты Черного моря. В июле директивой наркома ВМФ была создана Азовская военная флотилия, в состав которой вошли уцелевшие корабли речных флотилий и вооруженные гражданские суда.

В августе начались ожесточенные бои на подходах к Одессе. Кузнецов, вызванный в Ставку по текущим делам, сразу же заявил о готовности Черноморского флота оказать более существенную помощь Одессе. Он просил также довести до Сталина предложение об объединении армейского и флотского командования в городе.

Один из руководителей обороны Одессы и Севастополя, командующий Приморской армией генерал-майор И. Е. Петров. 1941 г. Из открытых источников

О дальнейших событиях вокруг Одессы Кузнецов вспоминал, что, пока Ставка не решила образовать Одесский оборонительный район, в действиях флотского и армейского командований не хватало согласованности. Но когда в начале августа противник отрезал части Приморской армии и Одесской военно-морской базы от основных сил Южного фронта, надо было срочно решить, кому поручить оборону Одессы. Для этого Кузнецова вызвали в Ставку и спросили его мнение. Нарком ВМФ доложил, что без активной поддержки Черноморского флота оборона Одессы не может быть устойчивой.

— Кто персонально возглавит оборону? — спросил его И. В. Сталин.

— В Одессе есть командир военно-морской базы контр-адмирал Жуков — грамотный командир и хороший организатор. Лучшей кандидатуры у меня нет.

Сталин, однако, не внял рекомендации, которая означала бы подчинение войсковых частей Черноморскому флоту, и Шапошников его поддержал.

Кузнецов, однако, проявил настойчивость. Выбрав момент, он снова предложил поставить во главе обороны Одессы командира военно-морской базы, подчиненного командующему флотом. На этот раз он добился своего, и 19 августа Сталин подписал директиву Ставки о создании Одесского оборонительного района во главе с контр-адмиралом Г. В. Жуковым. Командующим Приморской армией назначили генерала И. Е. Петрова.

К началу сентября 1941 года немецко-румынские войска усилили атаки на Одессу, возникла реальная угроза захвата города. Наступление удалось остановить благодаря прибывшему из Севастополя подкреплению, прежде всего морской пехоте. В дальнейшем оборона продолжалась весьма успешно до того момента, когда немцы вышли к Перекопу и возникла опасность их прорыва в Крым.

Стало понятно, что удерживать одновременно Крым и далеко выдвинутую на запад Одессу невозможно. Сталин приказал Кузнецову запросить Военный совет Черноморского флота, целесообразно ли оставить в Одессе часть войск, до двух дивизий, чтобы город отвлекал на себя силы противника. Такую телеграмму Кузнецов направил 4 октября. В ответ Главный Морской штаб и Военный совет Черноморского флота доложили наркому ВМФ о нецелесообразности такой полумеры. Дальнейшие события подтвердили, что задержка с эвакуацией Одессы или оставление там части войск могли роковым образом сказаться на обороне Севастополя и, само собой, на судьбе защитников Одессы. До середины октября 1941 года из Одессы было вывезено свыше 100 тысяч жителей города и раненых бойцов.

Приказ о передислокации сил и средств флота в порты Кавказа Кузнецов отдал 29 сентября, а на следующий день приказал Военному совету Черноморского флота провести эвакуацию Одессы. Операция проводилась с учетом трагического опыта Таллинского перехода. На этот раз в период с 1 по 16 октября 1941 года успешно эвакуировали 86 тысяч военнослужащих, 15 тысяч человек гражданского населения, 19 танков и бронеавтомобилей, 462 орудия, 1158 автомашин, 3625 лошадей и 25 тысяч тонн военных грузов.

Последний эшелон оборонявших Одессу войск вышел в Севастополь 16 октября 1941 года в 5 часов 30 минут, о чем командующий флотом Ф. С. Октябрьский немедленно доложил Кузнецову. Операцию можно назвать образцово-показательной, так как в ходе ее авиацией противника был потоплен всего один транспорт, да и тот шедший порожняком. Конечно, следует учесть, что переход в Севастополь был осуществлен в несравнимо более спокойных условиях, чем прорыв Балтийского флота из Таллина в Кронштадт.

Эвакуация из Одессы была проведена как нельзя вовремя. Высадившиеся в Севастополе войска Приморской армии вместе с отрядами морской пехоты Черноморского флота были немедленно отправлены на Перекоп, куда с севера уже подходили немцы.

* * *

Успешная оборона Одессы под руководством Военного совета Черноморского флота повлияла на решение Сталина назначить командующим войсками Крыма заместителя наркома ВМФ вице-адмирала Г. И. Левченко. Имел ли отношение к этому назначению Н. Г. Кузнецов, мы не знаем. Увы, выбор был весьма неудачным, поскольку бывший революционный матрос имел самое смутное представление об управлении сухопутными войсками и к тому же он принял командование лишь 23 октября. Обстановка на крымском участке фронта стала настолько тяжелой, что выправить положение было невозможно. Прорвав Ишуньские позиции и выйдя на степные просторы, немцы устремились к Севастополю и Керчи.

В этот критический момент, 28 октября, командующий Черноморским флотом Октябрьский фактически бросил Севастополь и ушел на эсминце в Поти «для подготовки баз и перебазирования флота на порты Кавказского побережья». За командующим, разумеется, начали «готовиться к эвакуации» и остальные начальники. Узнав об этом от Кузнецова, Сталин категорически приказал Октябрьскому немедленно вернуться в Севастополь, чтобы взяться за укрепление обороны города и подготовку к новым боям. Второго ноября вице-адмирал вернулся в Севастополь. Однако уже 4 ноября он послал на имя Сталина и наркома ВМФ телеграмму, в которой сообщал, что произошло резкое ухудшение обстановки, и предлагал вывести из Севастополя боевой состав флота и рассредоточить его по базам кавказского побережья. Для обороны главной базы командующий предлагал оставить контр-адмирала Г. В. Жукова на правах заместителя командующего флотом, с подчинением ему всех сухопутных частей, а командный пункт флота, во главе с собой, перенести в Туапсе.

Получив телеграмму, Кузнецов, посовещавшись с маршалом Шапошниковым, дал Октябрьскому такой ответ: «В связи с обстановкой Нарком приказал Вам находиться в Севастополе». Можно только представить, как воспринял эту телеграмму не отличавшийся храбростью Октябрьский. Впоследствии он все это Кузнецову припомнит. А пока в ответной телеграмме он заявил, что остается в городе только на время, «пока идет наступление», а окончательное решение, где ему находиться, примет не нарком, а Сталин!

Новую паническую телеграмму Октябрьский направил 6 ноября, на этот раз уже лично Сталину, даже не продублировав ее Кузнецову. Положение Севастополя он характеризовал как критическое и докладывал, что весь основной подводный и надводный флот уже вывел из базы на кавказское побережье, назначил своим заместителем по обороне главной базы контр-адмирала Жукова. Он также ставил в известность Верховного, что командный пункт флота будет переведен в Туапсе, куда убывает и он сам.

На следующий день за подписями И. В. Сталина, Б. М. Шапошникова и Н. Г. Кузнецова в Севастополь на имя Левченко была направлена очередная телеграмма. Чтобы сковать силы противника в Крыму и не допустить его на Кавказ через Таманский полуостров, Ставка приказывала считать главной задачей Черноморского флота активную оборону Севастополя и Керченского полуострова. Севастополь при этом было приказано не сдавать ни в коем случае! Октябрьскому не только было запрещено покидать Севастополь, но именно на него Сталин возложил руководство обороной города. А чтобы он больше не забрасывал Кремль паническими телеграммами, его подчинили адмиралу Г. И. Левченко, который находился в Керчи. В Туапсе же предписывалось находиться начальнику штаба флота. Руководителем обороны Керченского полуострова назначался генерал-лейтенант П. И. Батов.

Отстоять Керчь, однако, не удалось, и 16 ноября советские войска с большими потерями были вынуждены эвакуироваться на Таманский полуостров.

После падения Керчи «под раздачу» Сталина попал главком обороны Крыма. Расследование «дела Левченко» было поручено Л. П. Берии, и 26 января 1942 года он предоставил Сталину записку, в которой перечислил все прегрешения Левченко на посту главкома Крыма. «За оставление Керченского полуострова и г. Керчи» он был осужден 25 января 1942 года Военной коллегией Верховного Суда СССР на 10 лет лишения свободы. Правда, не прошло и недели, как Указом Президиума Верховного Совета СССР судимость с Левченко была снята и заменена посылкой на фронт с понижением в звании до капитана 1-го ранга и назначением на должность командира Кронштадтской военно-морской базы. Можно считать, что бывший заместитель наркома ВМФ отделался легким испугом…

Следует отметить, что на крайне сложную обстановку вокруг Крыма и Севастополя накладывались личные неприязненные отношения между наркомом и командующим Черноморским флотом, берущие свое начало со времени службы обоих на Дальнем Востоке. Октябрьский старался и в дальнейшем действовать через голову Кузнецова, а тот при каждом удобном случае стремился поставить своего давнего недруга на место.

Оборона Севастополя вновь обсуждалась на заседании Ставки с участием Кузнецова 20 декабря. Самое любопытное, что к этому времени Октябрьский снова под надуманным предлогом покинул город. Результатом заседания Ставки стала специальная директива, которая подчиняла Севастопольский оборонительный район Закавказскому фронту. Также было принято решение направить туда «крепкого общевойскового командира, перебросить одну стрелковую дивизию, две стрелковые бригады и маршевое пополнение в три тысячи человек». Одновременно Сталин в очередной раз приказал через Кузнецова вице-адмиралу Октябрьскому немедленно вернуться в Севастополь. Почему он не заменил его на более мужественного и порядочного адмирала, как неоднократно предлагал ему Кузнецов, остается загадкой. Возможно, он думал, что перевоспитает командующего Черноморским флотом. Увы, последующие события покажут, что Сталин ошибся…

Как бы то ни было, защитники Севастополя, уже в полном окружении, успешно отбили два штурма и достаточно уверенно обороняли город. Доставка пополнения, вооружения и боеприпасов теперь осуществлялось только морем. Морем же вывозили раненых и гражданское население.

* * *

В самом конце 1941 года Ставка провела успешную Керченско-Феодосийскую десантную операцию силами Закавказского фронта генерал-лейтенанта Д. Т. Козлова. В своих мемуарах Кузнецов не в первый раз сетует на то, что Сталин не поделился с ним своими планами:

«Почему я, как нарком ВМФ, не был достаточно осведомлен о замыслах Ставки? В описываемый мной период (конец 1941 года) Ставка не всегда вызывала наркома ВМФ. Видимо, там полагали, что все необходимые указания моряки могут получить от Генерального штаба. О том, что планируется десант в Крым, меня впервые уведомили в Ставке в двадцатых числах ноября. Сроки для подготовки операции предоставлялись самые сжатые, но в той обстановке руководствоваться академическими нормами времени было не всегда возможно. Сотрудники Главного морского штаба немедленно приступили к расчетам — сколько потребуется кораблей, авиации и артиллерии — и к планированию минимальной, но обязательной тренировки десантных частей и кораблей»[41].

Схема проведения Керченско-Феодосийской операции. 1941 г. Из архива А. А. Раздолгина

Почему наркома ВМФ не известили о предстоящей операции заблаговременно, сказать сложно. Возможно, потому, что Черноморский флот на тот момент оперативно ему не подчинялся, а замыкался на Закавказский фронт и на Ставку. Однако и в сжатые сроки Кузнецов сумел обеспечить подготовку десанта.

Кроме намеченных мест в районе Керчи и у горы Опук Сталин приказал Черноморскому флоту высадить десант непосредственно в Феодосии. Для проведения операции были выделены две армии (42 тысячи личного состава) и более 300 рыболовецких шхун, барж и шлюпок.

Десантные войска были успешно высажены на северное и восточное побережья полуострова и у горы Опук 26 декабря, а 29 декабря в Феодосийский порт. Во время десантирования советские войска и моряки-черноморцы проявили массовый героизм. Что и говорить, в 1941 году успехи были весьма нечастыми. Поэтому подвиг десантников был отмечен особой поздравительной телеграммой И. В. Сталина и Н. Г. Кузнецова, в которой они благодарил за подвиги при освобождении Керчи и Феодосии войска генералов А. Н. Первушина, В. Н. Львова, соединения кораблей под командованием капитана 1-го ранга Н. Е. Басистого, а также также моряков подразделений штурмового броска, высаженных с крейсера «Красный Кавказ», эсминцев «Незаможник» и «Железняков».

Н. Г. Кузнецов на подводной лодке Северного флота Щ-403. 1941 г. Из архива А. А. Раздолгина

* * *

В 1941 году у наркома ВМФ помимо боевых задач было немало и, казалось бы, рутинных, например, эвакуация воинских частей ВМФ центрального подчинения и учебных заведений. Так, Военно-морскую академию пришлось в предельно сжатые сроки перевезти из прифронтового Ленинграда в неблизкий Ташкент, Военно-медицинскую академию — из Ленинграда в Иваново, Военно-морское училище имени М. В. Фрунзе и курсы комсостава ВМФ — из Ленинграда в Астрахань и Ашхабад. Военно-морское инженерное училище имени Ф. Э. Дзержинского переехало в Свердловск, Училище береговой обороны — из Севастополя в Ленинакан, а Управление военно-морских учебных заведений — в Баку. При этом предстояло перевезти не только курсантов, но и преподавателей с семьями, массу учебных пособий, книг и т. п. На новом месте людей надо было разместить, обеспечить всем необходимым и в кратчайшие сроки продолжить учебу по новым измененным (сокращенным) программам. Помимо этого, перевозке в глубь страны подлежали многие центральные склады и заводы Наркомата ВМФ. Например, центральные склады ВВС ВМФ были перевезены и размещены на территории 3-го участка Камского речного бассейна.

Что касается учреждений Наркомата ВМФ и Главного Морского штаба ВМФ, то, согласно разнарядке Генерального штаба, их надлежало эвакуировать в Куйбышев (ныне г. Самара) и Ульяновск. Для этого под Наркомат ВМФ в Куйбышеве было выделено левое крыло городского Дворца культуры, а под жилье сотрудников наркомата — общежитие местного аэроклуба. При этом левое крыло Дворца культуры предстояло еще дооборудовать под наркомат и Главный Морской штаб, прежде всего обеспечить их оперативной связью. Высший командный состав с семьями надлежало разместить на пассажирском пароходе «Спартак», а центральный узел связи ВМФ — на пароходе «Исеть». Для организации работы в новых условиях и установления связи с флотами Кузнецов отправил контр-адмирала В. А. Алафузова. Кузнецов сам вылетел в Куйбышев 16 октября, чтобы руководить размещением Главного Морского штаба, оборудованием командного пункта наркомата и установлением связи с флотами. Для решения этих вопросов встречался в Куйбышеве с Н. А. Вознесенским и генералом М. З. Захаровым. Пробыв в Куйбышеве неделю, Кузнецов вернулся в Москву.

Без внимания наркома не остались и тыловые флотские объединения. Так, уже 12 июля Кузнецов приказал командующему Тихоокеанским флотом поставить оборонительные минные заграждения для прикрытия Владивостока, Владимиро-Ольгинской военно-морской базы, Советской Гавани и Петропавловска-Камчатского. 22 июля он обратился с письмом к начальнику Генштаба с предложением ряда мер по организации защиты перевозки нефти по Каспийскому морю и Волге, усилению противовоздушной обороны этого района и увеличению количества плавучих батарей в северной части Каспия. В октябре приказом наркома ВМФ была сформирована Волжская военная флотилия.

В Государственном архиве Российской Федерации автор обнаружил любопытный документ — записку Кузнецова на имя Сталина от 15 сентября 1941 года. Нарком обращает внимание, что Архангельский порт, в отличие от Мурманского, замерзает и предстоящей зимой главная нагрузка по приему союзнических грузов ляжет на Мурманск. В связи с этим он пишет: «Полагаю необходимым Генеральному штабу Красной Армии разработать мероприятия по созданию надежной обороны Мурманска и Мурманско-Обозерской железной дороги с суши и с воздуха»[42]. Данный вопрос не входил в компетенцию наркома ВМФ, однако к его соображениям Сталин отнесся с должным вниманием, и необходимые меры были приняты.

Новая расстановка в ходе Второй мировой войны обозначилась после 7 декабря 1941 года. Внезапной комбинированной атакой воздушных и подводных сил японский флот атаковал главную базу американского Тихоокеанского флота в Перл-Харборе. Потери американцев составили 8 линкоров и более двух тысяч моряков. США вступили во Вторую мировую войну. Узнав об этой атаке, Сталин затребовал от Кузнецова все возможные разведывательные документы и сразу же приказал самым тщательным образом проверить боеготовность Тихоокеанского флота. Отныне на него, несмотря на удаленность от театра боевых действий, стали обращать куда больше внимания. Практика внезапных нападений японского флота, как это было в 1904 году в Порт-Артуре и в 1941 году в Перл-Харборе, не оставляла сомнений, что если Япония решится вступить в войну с СССР, то непременно нанесет удары по Владивостоку и Петропавловску-на-Камчатке. Юмашеву предписали быть в постоянной готовности к отражению нападения.

Закончился 1941 год, полный поражений, трагедий и разочарований. Что принесет наступающий 1942 год, не знал еще никто, в том числе и нарком ВМФ.

Деятельность наркома ВМФ в годы войны имела свои особенности. Они заключались в том, что он ставил задачи флотам, руководствуясь сложившейся обстановкой на огромном сухопутном фронте. Подчиняя действия флота интересам армии, нарком и его аппарат определяли задачи исходя из конкретной оперативно-стратегической обстановки.

В течение всего 1942 года нарком ВМФ постоянно занимался формированием морских стрелковых бригад, создаваемых для оказания помощи армейским соединениям. К концу года на различных фронтах войны сражались 21 бригада морской пехоты, свыше 30 морских стрелковых бригад, а также несколько десятков отдельных полков и батальонов морской пехоты. Это было серьезным подспорьем для армии.

Начатая в конце 1941 года на Керченском полуострове крупная десантная операция советских войск развивалась успешно. В начале 1942 года силами Закавказского фронта, Черноморского флота и Азовской флотилии была освобождена от немецко-румынских войск территория Керченского полуострова, где были сосредоточены три общевойсковые армии и создан новый Крымский фронт. Его целью являлась деблокада осаждённого Севастополя, разгром немецкой 11-й армии и полное освобождение Крыма. Однако все попытки в феврале — апреле 1942 года вырваться на просторы Крыма результатов не достигли. После незначительного продвижения Крымский фронт вынужден был перейти к обороне.

Моряки Балтийского флота направляются на защиту Ленинграда. 1942 г. Из архива А. А. Раздолгина

В связи со сложной обстановкой в районе Керчи 23 апреля Кузнецов направился в Краснодар. Вместе с ним вылетел назначенный главкомом Северо-Кавказского направления маршал С. М. Буденный. Наркому ВМФ было поручено проверить состояние базирования Черноморского флота в кавказских портах. Там же в Краснодаре находился и только что назначенный заместителем главнокомандующего войсками Северо-Кавказского направления адмирал И. С. Исаков.

В Новороссийске Кузнецов, выслушав доклад командира Новороссийской базы капитана 1-го ранга Г. Н. Холостякова, сразу же отправился на командный пункт ПВО. Изучив расположение зенитных батарей, он приказал срочно переместить их на новые позиции. Как вспоминает порученец наркома капитан 1-го ранга Е. А. Чернощек, начальник ПВО начал доказывать, что к рассвету он эту работу выполнить не в силах. Кузнецов ответил:

— Если к рассвету зенитные батареи не будут перемещены на указанные мою места, вы будете расстреляны.

Утром начальник ПВО доложил, что все батареи установлены на указанных наркомом местах. Когда в небе появилась большая группа немецких бомбардировщиков, их встретил огонь с новых позиций. Несколько самолетов были сбиты, остальные стали в беспорядке уходить в сторону моря. Наши истребители завершили разгром. Всего в тот день немцы потеряли шесть бомбардировщиков.

Береговая батарея форта Краснофлотский. Ленинградский фронт. 1942 г. Из архива А. А. Раздолгина

— Ермаченко, чьи это истребители? — спросил Кузнецов командующего ВВС Черноморского флота.

Тот назвал эскадрилью.

— Поедем, поблагодарим героев! — заявил Кузнецов.

Прямо на аэродроме он наградил летчиков своими именными часами и присвоил очередные воинские звания.

Между тем в штабе фронта, по воспоминаниям Кузнецова, царила неразбериха. Представитель Ставки на Крымском фронте Л. З. Мехлис вмешивался во все оперативные дела. Общего языка с ним Кузнецов не нашел. Побывав в Керченской базе и бригаде морской пехоты, он вылетел в Новороссийск, а оттуда в Поти, где тогда базировалась эскадра Черноморского флота.

Здесь Кузнецова застало известие о наступлении немцев на Керченском полуострове. Оно началось 7 мая 1942 года. Наши войска начали отход к Киммерийскому валу, но 13 мая немцы прорвали оборону и там. Несмотря на численное превосходство в районе Керчи, советские войска из-за неумелого командования потерпели тяжелое поражение. Когда положение стало катастрофическим, Мехлис попытался свалить ответственность на командира Керченской базы А. С. Фролова и потребовал у вернувшегося к тому времени в Москву Кузнецова отдать его под суд, в противном случае грозился расстрелять своим приказом.

Нарком ВМФ Н. Г. Кузнецов в Анапском учебном отряде. Май 1942 г. Из архива А. А. Раздолгина

Из воспоминаний адмирала Ю. А. Пантелеева:

«Разговор происходил по телефону „ВЧ“… Николай Герасимович резко и громко ответил: „Послушайте, Мехлис! Этого вы не посмеете сделать и права на это не имеете“. С шумом бросив трубку на рычаг телефона и весь покраснев, Н. Г. Кузнецов произнес, ни к кому конкретно не обращаясь: „Вот же прохвост какой“. А в кабинете в это время сидели на докладе заместитель наркома ВМФ Л. М. Галлер и я, как Врио начальника Главморштаба (начальник ГМШ был в госпитале). Мы переглянулись с Галлером и промолчали, чувствуя, что нарком на эту тему говорить не хочет. Должен добавить, что Сталин скоро убрал Мехлиса с фронта, но злобу на Кузнецова последний, конечно, затаил»[43].

Схема боевых действий Черноморского флота во время обороны Кавказа в 1942 г. Из архива А. А. Раздолгина

В ночь на 14 мая маршал С. М. Буденный разрешил эвакуацию с Керченского полуострова. Ее осуществляли корабли Черноморского флота, кроме того, адмирал И. С. Исаков распорядился выслать в Керчь все суда, находившиеся в этом районе. Всего с полуострова удалось эвакуировать до 120 тысяч человек. Потери составили около 160 тысяч человек убитыми, ранеными и пленными, около 200 танков, 417 самолетов, более 4 тысяч орудий и около 10 тысяч единиц автотранспорта.

Немцы овладели Керчью 16 мая, после чего судьба осажденного Севастополя была предопределена. Покончив с Крымским фронтом, командующий 11-й немецкой армией в Крыму Э. Манштейн усилил морскую и воздушную блокаду города.

И все же удерживать его нужно было до последней возможности. Узнав, что защитникам не хватает оружия, Кузнецов послал в Ставку ВГК телеграмму следующего содержания: «В базах ЧФ имеется до 5000 прекрасных бойцов, могущих быть использованными для обороны Севастополя, но не имеющих оружия. Убедительно прошу в срочном порядке выделить 5000 винтовок».

* * *

Положение на южном фланге советско-германского фронта значительно ухудшилось. Теперь противник угрожал вторжением на Северный Кавказ через Керченский пролив и Таманский полуостров. Вернувшись с Северного Кавказа в Москву, Кузнецов поднял на совещании в Ставке вопрос о смене командования в Севастополе, считая Октябрьского малопригодным для руководства обороной города в столь сложных условиях.

— А кого бы вы предложили командующим Севастопольским оборонительным районом вместо Октябрьского? — спросил Сталин.

Тот ответил, что самой подходящей кандидатурой является генерал С. И. Кабанов, хорошо проявивший себя при обороне Ханко и Ленинграда. Сталин промолчал. А 10 апреля уже сам Октябрьский обратился к Кузнецову, что ему трудно руководить флотом из осажденного Севастополя. Действительно, штаб его находился на Кавказе, к тому же Азовская флотилия и кавказские военно-морские базы оперативно подчинялись различным сухопутным начальникам. Через несколько дней Кузнецов доложил свои предложения по реорганизации Сталину. Тот не возражал, но поинтересовался мнением Октябрьского. Когда Кузнецов снова с ним связался, тот попросил время для раздумья, а затем неожиданно заявил, что он против.

Сталину сообщили, что вице-адмирал и не собирался покидать Севастополь. Интрига Октябрьского удалась: он продемонстрировал Сталину свою храбрость и одновременно выставил в негативном свете Кузнецова.

Правда, главком Юго-Западного направления маршал С. М. Буденный подвел итог метаниям Октябрьского, направив ему 28 мая 1942 года директиву: «Предупредить весь командный, начальствующий, красноармейский и краснофлотский состав, что Севастополь должен быть удержан любой ценой. Переправы на кавказский берег не будет». Победить или погибнуть… Что и говорить, директива не просто жесткая, но и откровенно жестокая. По сути, это пролог к знаменитому приказу И. В. Сталина № 227 от 28 июля, известному под названием «Ни шагу назад!».

Третий штурм Севастополя немцы начали 7 июня. Упорная борьба и контратаки защитников продолжались более недели. Сообщение с «большой землей» морем было фактически прервано. В течение нескольких дней на подходе к Севастополю и в бухтах были потоплены эсминцы «Совершенный» и «Свободный» транспорты «Абхазия», «Грузия» и «Белосток», танкер «Михаил Громов», несколько мелких судов. Но Севастополь продолжал обороняться.

Сталин 12 июня направляет защитникам города телеграмму: «Вице-адмиралу Октябрьскому, генерал-майору Петрову. Горячо приветствую доблестных защитников Севастополя — красноармейцев, краснофлотцев, командиров и комиссаров, мужественно отстаивающих каждую пядь советской земли и наносящих удары немецким захватчикам и их румынским прихвостням. Самоотверженная борьба севастопольцев служит примером героизма для Красной Армии и советского народа. Уверен, что славные защитники Севастополя с достоинством и честью выполнят свой долг перед Родиной. Сталин». Телеграмма фактически подтверждала директиву Буденного — сражаться до последнего вздоха.

Катер Черноморского флота в боевом походе. 1942 г. Из архива А. А. Раздолгина

17 июня на южном участке обороны немцы вышли к подножию Сапун-горы, а 19 июня их артиллерия уже могла обстреливать Северную бухту. 26–27 июня в Севастополь прорвался последний корабль — лидер «Ташкент», вывезший из города более двух тысяч человек. 29 июня пала Сапун-гора, и теперь немцы простреливали весь район Севастополя и мыса Херсонес. 30 июня пал Малахов курган, но защитники города продолжали яростно обороняться.

После телефонного разговора с Кузнецовым Буденный отдал распоряжение начальнику штаба Черноморского флота контр-адмиралу И. Д. Елисееву: «…все находившиеся в строю катера МО, подлодки и сторожевые катера и быстроходные тральщики последовательно направлять в Севастополь для вывоза раненых, бойцов и документов»[44].

Отметим, что распоряжение не касалось командного состава Черноморского флота и Приморской армии. Однако Октябрьский истолковал его по-своему.

Утром 30 июня он прислал телеграмму Кузнецову: «Исходя из данной конкретной обстановки прошу Вас разрешить мне в ночь с 30 июня на 1 июля вывезти самолётами 200–500 человек ответственных работников, командиров на Кавказ, а также, если удастся, самому покинуть Севастополь, оставив здесь своего заместителя генерал-майора Петрова»[45].

Возникает вопрос: почему вице-адмирал обратился к Кузнецову, а не к маршалу Буденному, которому был подчинен? Ответ очевиден. Он прекрасно помнил директиву непосредственного командира — защищать Севастополь до последней возможности, а потому пытался договориться с Кузнецовым за его спиной.

Николай Герасимович оказался в сложном положении. Выход был один — сообщить Сталину о просьбе Октябрьского, что Кузнецов и сделал. Теперь перед нелегкой дилеммой оказался уже Сталин. Он, разумеется, мог одернуть Октябрьского, приказав ему до конца оставаться в Севастополе. А если тот попросту сдастся немцам со всем своим штабом?

Из двух зол Сталин выбрал меньшее, приказав Кузнецову дать Военному совету Черноморского флота телеграмму: «Эвакуация ответственных работников и Ваш выезд разрешены». Все произошло именно так, как и рассчитывал Октябрьский.

Он приказал немедленно отозвать из сражающихся частей всех командиров от майора и выше для эвакуации. Их уход с линии фронта полностью дезорганизовал оборону Севастополя.

Вместо себя Октябрьский намеревался оставить командующего Приморской армией генерал-майора И. Е. Петрова, о чем известил Кузнецова. Соглашаясь с эвакуацией Военного совета флота из Севастополя, нарком на это и рассчитывал. Однако руководить обороной Петров наотрез отказался. В телеграмме 1 июля Октябрьский донес: «Старшим начальником в Севастополе оставлен комдив-109 генерал-майор П. Г. Новиков, а его помощником по морской части — капитан 3 ранга А. Д. Ильичев». Это было для Кузнецова и Буденного полной неожиданностью и поставило их в трудное положение перед Ставкой. Они еще не знали, что и Новиков попытался сбежать, едва убыли Октябрьский с Петровым…

— Вы же докладывали мне, что в Севастополе останется генерал-майор Петров? — заявил Кузнецову Сталин.

Ему ничего не оставалось, кроме как сослаться на первую телеграмму командующего флотом и на свой ответ, который подразумевал, что в Севастополе останется генерал Петров. Так обстановку понимал и Верховный Главнокомандующий. Теперь же все изменилось, и надеяться на организованное сопротивление и эвакуацию оставшихся войск было уже нельзя.

Сражавшийся до конца боев на мысе Херсонес полковник Д. И. Пискунов впоследствии писал: «Эта так называемая эвакуация была похожа на бегство начальства от своих войск…»

Отозванные из войск и свезенные на мыс Херсонес командиры были там брошены и в подавляющем своем большинстве погибли. Они располагались в казематах 35-й береговой батареи. Улетая из Севастополя, Октябрьский приказал батарею немедленно взорвать, что и было исполнено…

По советским архивным данным, число брошенных в городе солдат и матросов превышало 80 тысяч человек. О потере Севастополя Совинформбюро сообщило 3 июля 1942 года. При этом по распоряжению Сталина в сводку во избежание упадка морального духа в стране и в армии была вставлена фраза «Бойцы, командиры и раненые из Севастополя эвакуированы…» Конечно, это была ложь, но Сталин не мог поступить иначе — именно в те дни в окружении под Харьковом рухнули Юго-Западный и Южный фронты, и противник устремился к Волге и Кавказу… Решалась судьба страны.

* * *

После потери Севастополя боевые действия на Черном море не прекратились, а, наоборот, стали еще ожесточённее. Кузнецов 26 сентября издал специальную директиву Черноморскому флоту, в которой указал на необходимость усилить активность флота по нарушению морских перевозок у западного побережья Черного моря и особенно на путях сообщения с Крымом и Северным Кавказом. Тогда же на Балтийском и Черноморском флотах по инициативе Кузнецова была введена должность заместителя командующего флотом по сухопутным войскам, а на фронтах — заместителя командующего войсками фронта по морской части. Новшество, однако, не прижилось, и вскоре от него отказались.

После поражения под Харьковом и падения Севастополя немецкая армия начала наступление на Северный Кавказ, пытаясь захватить нефтяные скважины Баку. Войск для обороны Кавказа катастрофически не хватало, поэтому по распоряжению Кузнецова в оборонительных боях участвовали моряки Черноморского флота и Каспийской флотилии, а также курсанты военно-морских училищ. К сентябрю 1942 году противник занял почти весь Новороссийск и пытался через горы пробраться в Туапсе.

При обороне Туапсе получил тяжелое ранение заместитель наркома ВМФ адмирал Исаков, бывший в то время членом Военного совета Закавказского фронта. Вместе с командующим фронтом 4 октября он выехал в город для организации очередной войсковой операции. По дороге автомашина была обстреляна немецкими самолетами, в ногу попал осколок. Рана оказалась тяжелой, ногу пришлось ампутировать. Из госпиталя Исаков послал телеграмму Сталину и Кузнецову. В телеграмме он сообщал о своем тяжелом состоянии и просил в случае смерти назвать его именем один из новых эсминцев.

Из воспоминаний Н. Г. Кузнецова:

Не успел я прочесть эту телеграмму, как Сталин сам позвонил мне, что делал нечасто.

— Вы получили телеграмму Исакова?

Я сказал, что получил и что к раненому командирован главный хирург флота.

— Немедленно напишите ответ.

Через несколько минут я прочел по телефону текст заготовленной телеграммы: «Сочи. Адмиралу Исакову. Не теряйте мужества крепитесь. По мнению врачей, Вы можете выздороветь. Ваша жена вылетела к Вам. В случае трагического исхода лучший эсминец Черноморского флота будет назван „Адмирал Исаков“, желаем здоровья».

— От чьего имени посылаете телеграмму?

— От вашего, товарищ Сталин.

— Нет, — сказал он, — пошлем за двумя подписями: Сталин, Кузнецов[46].

Жизнь адмирала Исакова удалось спасти.

* * *

Главной задачей Балтийского флота в 1942 году было участие в обороне Ленинграда, организация артиллерийской поддержки армейских частей и помощь в доставке продуктов и припасов через Ладогу. Кузнецов в апреле 1942 года лично изучил, насколько эффективно используется корабельная артиллерия в общей системе обороны города. Прежде всего его интересовали орудия фортов «Красная Горка», «Серая Лошадь» и крепости Кронштадт. При этом нарком настоял, чтобы в директиве Генштаба было отмечено, что корабельная артиллерия, обладающая высокой мощностью и дальностью стрельбы, нередко используется недостаточно эффективно из-за того, что многие командиры сухопутных частей ставят задачи флотской артиллерии без понимания ее специфики. Директива требовала использовать корабельную артиллерию в интересах сил фронта, как артиллерию РВГК, не планируя для нее тех целей, которые могли подавляться полковыми и дивизионными орудиями.

Плакат П. Мальцева. 1942 г. Из открытых источников

В том же апреле Кузнецов приказал преобразовать Онежскую флотилию в особый усиленный отряд кораблей с прямым подчинением ее наркому ВМФ.

В августе 1942 года нарком Морского флота вышел на ГКО с просьбой ввести устав ВМФ на судах морского и речного флота, занятых перевозками по Ладоге в блокадный Ленинград. Эта мера должна была дисциплинировать экипажи судов. Кузнецов поддержал это обращение, и вопрос был решен специальным постановлением ГКО № 2223 от 23 августа 1942 года.

В начале ноября 1942 года Кузнецов вылетел на Балтийский флот, чтобы оценить его взаимодействие с Ленинградским фронтом. В Кронштадте он выступил на совещании командующего состава флота. Об этой командировке нарком писал:

«С командующим флотом и работниками штаба мы подробно обсудили итоги прошедшей летней кампании и в общих чертах наметили план действий на 1943 год. Особое внимание уделили подводникам, заслушали сообщения командиров почти всех подводных лодок. <..>

Вернувшись из Ленинграда в конце ноября, я доложил Ставке о состоянии флота и его действиях. Коснулся событий, связанных с отражением десанта противника на острове Сухо в Ладожском озере. Сталин проявил к этому вопросу повышенный интерес, попросил развернуть карту, стал расспрашивать о кораблях флотилии и железнодорожной артиллерии в этом районе. Я старался ответить со всей обстоятельностью, понимая, чем вызван этот интерес: речь шла о стыке Ленинградского и Волховского фронтов, куда уже перевозились войска. Сталин и на этот раз не раскрыл деталей предстоящей операции (шла подготовка к прорыву блокады. — В. Ш.). Генеральный штаб ознакомил нас с ними чуть позже, когда подготовка к наступлению развернулась полным ходом»[47].

В кампанию 1942 года балтийские подводные лодки тремя эшелонами прорывали все более ужесточающуюся блокаду Финского залива. Всего в 1942 году было выполнено 35 боевых походов, из Финского залива в открытую часть Балтийского моря прорвались 23 подводные лодки, погибло 12. Балтийскими подводниками в 1942 году были поражены 32 цели, в том числе повреждено 9 и потоплено 23 судна. В итоге из-за понесенных потерь немецкое командование отказалось от морской перевозки войск из Дании под Ленинград и было вынуждено ввести систему конвоев. Это существенно сократило объемы поставок железной руды: если в 1941 году в Германию было доставлено 9,3 млн тонн шведской руды, то в 1942 году — 8,1 млн тонн. Тяжелый 1942 год стал наиболее результативным для Балтийского подплава за годы войны.

Зенитчики Балтийского флота прикрывают Дорогу жизни в блокадный Ленинград на Ладоге. 1942 г. Из архива А. А. Раздолгина

Однако потери были чрезмерны, о чем Кузнецов заявил командующему флотом вице-адмиралу Трибуцу на совещании в Кронштадте в конце 1942 года. Тогда же он распорядился более активно использовать продовольственные склады Балтийского флота в Ленинграде и в Кронштадте для поддержания ленинградцев.

* * *

Более сложные задачи нарком ВМФ поставил в 1942 году перед Северным флотом. Он должен был не допустить захвата районов своего базирования, а также прорыва неприятельских кораблей и высадки десантов в Кольском заливе, Йоканге и Белом море. Флоту предстояло содействовать флангу 14-й армии авиацией, артогнем, десантными и морскими перевозками. Особо важно было сохранить морскую коммуникацию Мурманск — Белое море — Арктика, обеспечив движение союзных конвоев усилением охранения и всеми видами обороны в прибрежной зоне. Впрочем, предстояли не только оборонительные действия, но и нарушение коммуникаций противника в Норвежском и Баренцевом морях, исключение финского Петсамо как конечного пункта перевозок. Для этого следовало активизировать действия подлодок, авиации и надводных кораблей, систематически производить минные постановки.

Экипаж подводной лодки Щ-323 после выполнения боевого задания. Из архива журнала «Морской сборник»

При этом главным вопросом все же являлись полярные конвои. Советская промышленность после эвакуации только начинала производство на новых местах, а фронту непрерывно требовались военная техника и вооружение. В связи с наращиванием немцами надводных, подводных и воздушных сил в Северной Норвегии, Сталин стал думать о срочном наращивании корабельного состава Северного флота. Наличных сил прикрывать союзные конвои в своей зоне ответственности уже не хватало. Проблема состояла в том, что нарастить корабельный состав было неоткуда. Балтийский и Черноморский флоты были изолированы, единственным возможным донором оставался весьма малочисленный Тихоокеанский флот и поставки союзников.

При этом Кузнецов как мог стремился увеличить корабельный состав маленького Северного флота, перед которым стояли теперь стратегические задачи.

После переговоров с Черчиллем в марте 1942 года в Полярный пришли под советским флагом десять тральщиков из Великобритании, из них семь бывших норвежских китобоев и три специальной постройки. А в середине октября ледокол «Микоян» провел из бухты Провидения Северным морским путем в Ваенгу тихоокеанские корабли — лидер «Баку» с эсминцами «Разумный» и «Разъяренный».

В апреле Кузнецов приказал руководству Беломорской военной флотилии начать строительство военно-морской базу в Йоканге (Гремихе), занимавшей стратегически важное промежуточное положение между Кольским заливом и Белым морем. Наличие кораблей в Гремихе повышало безопасность следовавших в Архангельск полярных конвоев.

В конце мая Кузнецов приказал создать на Соловецких островах школу юнг ВМФ «в целях создания кадров будущих специалистов флота высокой квалификации, требующих длительного обучения и практического плавания на кораблях ВМФ». Школа была укомплектована юношами в возрасте 15–16 лет, которых готовили по разным корабельным специальностям. Принимали туда прежде всего детей военнослужащих и сирот. Как показало время, Соловецкая школа юнг стала настоящей кузницей кадров и школой жизни для сотен и сотен мальчишек.

Между тем к началу лета 1942 года немцы сосредоточили в Северной Норвегии очень серьезные военно-морские и воздушные силы. Гитлер был настроен любой ценой прервать полярную транспортную коммуникацию между союзниками. Уже по составу переброшенных в Северную Норвегию сил было очевидно, что в условиях полярного дня проводка конвоев будет чрезвычайно сложной и опасной.

Очередной конвой PQ-17 вышел из Рейкьявика 27 июня. В его состав входило 35 грузовых судов. Прикрытие осуществлялось несколькими группами кораблей союзников. Вблизи конвоя находилось также соединение британских и американских крейсеров. Имелось и дальнее прикрытие — соединение тяжёлых британских и американских кораблей, в состав которого входили авианосец и два линкора.

Корабли Северного флота в боевом походе 1942 гг. Из архива журнала «Морской сборник»

Немцы планировали нанести по конвою PQ-17 мощный совместный удар силами надводных кораблей, подводных лодок и авиации. В результате полученных разведданных 4 июля 1942 года из адмиралтейства поступил приказ: «Конвою рассеяться!» Крейсерская группа получила приказ отойти на запад из опасения атаки вышедшего в море немецкого соединения во главе с линкором «Тирпиц». Как выяснилось впоследствии, информация о выходе немецкого линкора оказалась неточной. Рассеявшиеся суда, поодиночке прорывавшиеся в Архангельск в сопровождении оставшихся кораблей конвоя, в условиях полярного дня стали легкой добычей немецких подлодок и авиации. В результате 22 транспорта и 2 вспомогательных судна были потоплены. На дно ушли 210 самолетов, 430 танков, 3350 автомобилей и 99 316 тонн других грузов.

О трагедии с конвоем PQ-17 Сталину Кузнецов докладывал лично.

— Была ли необходимость боевым кораблям бросить конвой? — спросил Сталин.

Нарком ответил, что серьезных причин для этого не имелось, просто нормальная осторожность переросла в чрезмерную.

Следствием разгрома PQ-17 стало то, что Черчилль, опасаясь дальнейших потерь, распорядился отложить отправку конвоев до наступления полярной ночи, обещая усилить снабжение через Иран. Советское руководство настаивало на продолжении северных поставок, и нарком ВМФ неоднократно докладывал в Ставке ВГК соответствующие аргументы, получал указания и готовил проекты телеграмм советскому представителю в Великобритании и лично Черчиллю. Учтя уроки PQ-17, 18 августа Кузнецов приказал обеспечить сбор будущих конвоев в районе Новой Земли и защищать новоземельские проливы от немецких кораблей и авиации. Для этого в губе Белушья по его приказу была сформирована еще одна — Новоземельская военно-морская база.

Приказ и положение о создании школы юнг наркома ВМФ. Из архива журнала «Морской сборник»

Газета «Красный флот» с приказом наркома о создании школы юнг. Из открытых источников

Морской охотник Северного флота готовится к перевозке подкрепления на полуостров Рыбачий. 1942 г. Из архива журнала «Морской сборник»

В августе 1942 года в Москву на переговоры со Сталиным прибыл сам Черчилль. Помимо вопросов, связанных с открытием второго фронта, главы государств обсудили и полярные конвои. Британский премьер ссылался на большие потери в Средиземном море, однако Сталин сумел «дожать» собеседника. Едва вернувшись в Лондон, Черчилль инициировал отправку очередного полярного конвоя. В том же месяце Сталин приказал Кузнецову начать разработку будущего послевоенного плана военно-морского судостроения.

* * *

Вступление США в войну в декабре 1941 года на стороне антигитлеровской коалиции означало не только изменение баланса сил, но и обострение ситуации на Тихом океане. В связи с этим Наркомат ВМФ занялся повышением боеготовности Тихоокеанского флота. В марте 1942 года Кузнецов отправил во Владивосток начальника Главного Морского штаба адмирала Исакова. Он должен был оказать помощь командующим и Военным советам в исполнении директивы Верховного Главнокомандующего. Она предписывала Дальневосточному фронту, Тихоокеанскому флоту и Амурской военной флотилии разработать и уточнить планы боевых операций на случай внезапного нападения Японии.

Одновременно Кузнецов утвердил и ввел в действие план предохранительных мер на Тихоокеанском флоте, которым предусматривались усиленная разведка подводными лодками у японских баз, повседневная воздушная разведка самолетами на юг до Гензана и на восток к берегам Японии, не нарушая границ.

После вступления во Вторую мировую войну в США на стороне антигитлеровской коалиции Вашингтон и Москва значительно усилили военно-техническое сотрудничество. Новым послом в Москву был направлен опытный адмирал, который помимо общих дипломатических обязанностей должен был согласовать вопросы, связанные с увеличением морских перевозок из США в СССР и содействием американским представителям в Архангельске.

В апреле 1942 года Кузнецов встретился со Стэндли. Среди прочего, они обсуждали создание океанских грузовых подводных лодок, которые могли бы обеспечить безопасную доставку в СССР военной техники. Проект осуществлен не был, однако объёмы американской военной помощи и без того выросли кратно. Если в 1941 году США отправили в СССР военной помощи на 29,5 млн долларов, то в 1942 году уже на 1363,3 млн, и в дальнейшем эта цифра только возрастала. Поставки по ленд-лизу Кузнецов обсуждал и с бывшим послом СССР в США К. А. Уманским в мае того же года.

* * *

В связи с приближением в 1942 году немцев к Волге, которая являлась главной речной артерией страны (по ней осуществлялась доставка нефти из каспийских нефтепромыслов), встал вопрос о защите этой стратегически важной коммуникации. Еще в октябре 1941 года для защиты речных караванов приказом Кузнецова была создана Волжская военная флотилия, в состав которой вошли 7 канонерских лодок, оборудованных из речных судов, 15 бронекатеров, около 30 тральщиков и 2 плавбатареи. Командующим Волжской флотилией был назначен опытный контр-адмирал Д. Д. Рогачев.

Полярный конвой в 1942 г. Из архива журнала «Морской сборник»

Осенью 1942 года на корабли начали устанавливать реактивные системы залпового огня, уже зарекомендовавшие себя на катерах.

В навигацию весь транспортный флот Волги работал по вывозу нефтепродуктов из Астрахани. Задание было выполнено — все волжские и камские нефтебазы были заполнены, и поток с Каспия не прекращался. Поэтому Сталин распорядился подготовить и залить в Астрахани нефтью все танкеры, расставив их затем по Волге вблизи железных дорог.

Несмотря на постоянные авианалеты, сброшенные немцами мины, перевозки продолжались. Погиб ряд судов нефтеналивного, сухогрузного и пассажирского флота. Больше всего страдали пассажирские суда, перевозившие раненых и эвакуированное население. В связи с массовой гибелью речных судов 18 мая 1942 года Н. Г. Кузнецов и нарком речного флота З. А. Шашков издали совместный приказ о мероприятиях по обеспечению противоминной защиты перевозок по Волге, а также ряд положений и инструкций по противоминной безопасности. В последний июньский день 1942 года оба наркома подписали приказ о военизации речных судов. После этого ГКО принял постановление о срочном вооружении судов, работающих на Нижней Волге, зенитными орудиями и пулеметами. Чтобы усилить защиту портов и мест скопления флота, была сформирована специальная зенитная группа противовоздушной обороны бассейна Астрахань — Сталинград — Камышин. Вооружение судов зенитной артиллерией и действия группы противовоздушной обороны заставили противника прекратить удары по портам и судам с бреющего полета. Предпринятые меры не замедлили сказаться. До ноября 1942 года группой ПВО бассейна было сбито 20 фашистских самолетов.

Приказ наркома о принятии на вооружение реактивных установок. Из архива журнала «Морской сборник»

Так как в навигацию 1942 года в районе Нижней Волги немецкими самолетами было сброшено более 350 мин, для определения их количества и точного местонахождения было организовано противоминное наблюдение постами бакенщиков, которые в первый период сыграли исключительно важную роль. Впоследствии было дополнительно организовано 60 специальных постов с техническими средствами наблюдения. Кузнецов распорядился организовать траление мин силами Волжской военной флотилией. Для этого речфлот выделил 19 деревянных судов и 9 барж, которые были срочно переоборудованы в тральщики. Благодаря этим мерам противнику не удалось остановить движения судов по Волге.

В середине августа 1942 года бои развернулись на подступах к Сталинграду. Немецкие танки вышли на берег Волги в районе Латошина Сада и поселка Рынок. Ситуация становилась критической, транзитное судоходство по реке полностью прекратилось. Теперь противник расстреливал любое судно, пытавшееся подняться вверх от Сталинграда. Суда, пришедшие снизу, из Астрахани, и сверху, с грузами для города, оказались запертыми на Сталинградском рейде. У левого берега сгрудилась масса крупных пассажирских пароходов и теплоходов. Такое скопление представляло собой хорошую мишень для авиации противника. Огромные потери как в кораблях, так и в людях несла и Волжская флотилия. «Потери в личном составе бронекатеров при перевозках доходили до 65 процентов», — написал в своих послевоенных воспоминаниях маршал А. И. Еременко.

Следует сказать, что Кузнецов изыскивал любую возможность, чтобы пополнять сражающиеся там войска и Волжскую флотилию. За время работы переправ через Волгу в районе Сталинградского фронта кораблями Волжской военной флотилии и гражданскими судами было перевезено 543 тыс. военнослужащих и гражданских лиц, 29 400 автомашин, 550 тягачей, 840 орудий, около 180 тыс. тонн боеприпасов, продовольственных и других грузов. Значительные грузы прошли через переправы Донского фронта. Через них на оба берега Волги переправили 524 тыс. человек, 66,5 тыс. автомашин, 40 тыс. повозок, 2450 тягачей, тракторов и танков, более 60 тыс. тонн грузов. Надо ли говорить, что именно на Волге в 1942 году решалась судьба страны?

Генеральное наступление Красной Армии в районе Сталинграда началось 19 ноября 1942 года. 23 ноября наши войска в излучине Среднего Дона завершили окружение врага и освободили пристань Калач Донской. За пять дней была освобождена территория, превышающая 1500 кв. км. Победа под Сталинградом и пленение целой немецкой 6-й армии стало поворотным моментом во всей Великой Отечественной войне.

Год 1943-й стал для военных моряков и наркома Кузнецова годом досадных неудач и блестящих успехов. Увы, на войне поражения и победы часто идут рядом. В этом году главным театром морских и приморских сражений стало Черное море.

После победы под Сталинградом началась стратегическая операция по освобождению Северного Кавказа и Таманского полуострова. Черноморскому флоту, помимо десантных операций, предстояло срывать морские перевозки противника.

Наступление левого фланга Черноморской группы войск Закавказского фронта началось 27 января. Однако ключевая десантная операция у Южной Озерейки сорвалась. Сначала было задержано время, а затем из-за шторма и порядок высадки войск. Немцы оказались готовы к отражению, их огневые средства не были подавлены. Большая часть десантных кораблей и судов погибла, даже не пристав к берегу. И всё же высадившиеся моряки-десантники вклинились в оборону противника. Однако командование флота, посчитав десант погибшим, отказалось от его поддержки и вернуло корабли в базы. Оставшиеся на берегу дрались еще целые сутки. Наши потери, по разным данным, составили около двух тысяч человек. Только тридцати десантникам впоследствии удалось выйти к своим.

Напротив, вспомогательный отвлекающий десант в районе Мысхако — Станичка оказался для немцев неожиданным. Десантникам удалось зацепиться за клочок земли юго-западнее Новороссийска. Командование решило использовать этот плацдарм, получивший название «Малая земля», для дальнейшего развития наступления.

Для выяснения причин неудачи основного десанта, оценки обстановки на флоте и улучшения взаимодействия с Закавказским фронтом Сталин отправил на Черноморский флот Кузнецова. В Геленджике нарком изучил и разобрал с командованием ошибки в проведении десантной операции. По его заключению, флот оказался недостаточно подготовленным к действиям в удалении от своей базы и к подавлению береговой обороны. Кузнецов также оценил значение Малой земли, отвлекающей на себя значительные силы противника.

В двадцатых числах апреля Кузнецов был вызван в Ставку. Сталин встретил его якобы неожиданным вопросом.

Конечно же, у Сталина накопилось немало претензий к Октябрьскому еще со времен катастрофической сдачи Севастополя. Однако, вне всяких сомнений, и сам нарком сыграл в его отстранении не последнюю роль. Новым командующим по его рекомендации был назначен его выдвиженец и личный друг — вице-адмирал Л. А. Владимирский. Октябрьского отправили на относительно спокойную и уже знакомую должность командующего Амурской флотилией, однако вместе с ним Кузнецов частично заменил и его старую «команду» в штабе флота, что негативно сказалось на планировании действий флота.

После доклада Сталину Кузнецов в Москве надолго не задержался. Он снова направился на Черноморский флот, дабы оказать помощь новому командующему. Кроме того, он намеревался лично проследить за переброской в Геленджик войск, предназначавшихся для последующей высадки на Малой земле. С этого плацдарма планировалась операция по освобождению Новороссийска и взлому «Голубой линии» — главного рубежа обороны противника на Кубани. Решив эту задачу, советское командование не только очищало от немцев весь Северный Кавказ, но и создавало перспективу для последующего освобождения Крыма и Северного Причерноморья.

Схема десантной операции Черноморского флота Южная Озерейка — Станичка в феврале 1943 г. Из архива А. А. Раздолгина

В связи с этим перед очередным отъездом на юг Кузнецов поднял в Ставке ВГК вопрос о воссоздании расформированной в октябре 1942 года Азовской флотилии. Сталин предложение одобрил, и уже 3 февраля нарком подписал соответствующий приказ. Командование флотилией возложили на контр-адмирала С. Г. Горшкова.

Решение было весьма смелым, так как создавать соединение пришлось фактически в тылу у противника. В его руках находилась большая часть Азовского побережья, а в море действовал достаточно многочисленный «москитный флот» немцев. В конце сентября Сталин отправил Кузнецова в Ейск, чтобы ускорить формирование флотилии.

Как показали последующие события, инициатива Кузнецова оказалась очень своевременной. Несмотря на частые бомбежки Ейска и другие неизбежные потери, Азовская флотилия сыграла существенную роль в освобождении Таманского полуострова, а затем и Крыма.

Вице-адмирал Л. А. Владимирский (в центре) за обсуждением боевой операции. 1942 г. Из архива журнала «Морской сборник»

* * *

Тем временем Ставка спланировала масштабный штурм Новороссийска с высадкой большого десанта. Ночью 10 августа Сталин вызвал к себе Кузнецова и Галлера. Нарком кратко доложил о состоянии немецкой обороны в Новороссийском порту и возможностях Черноморского флота по его освобождению. Подготовленный доклад Сталин целиком выслушивать не стал, сказав:

— Не спешите! Поезжайте на юг и лично разберитесь во всем.

Режим секретности был таков, что даже нарком ВМФ до конца не знал, что именно планирует Ставка под Новороссийском. Вместе с маршалом Г. К. Жуковым 18 августа Кузнецов вылетел в Краснодар к командующему Северо-Кавказским фронтом генерал-полковнику И. Е. Петрову. Кузнецову была поставлена задача организовать помощь сухопутным войскам силами Черноморского флота. «Встретились (с Петровым. — В. Ш.) как давние и добрые друзья», — пишет в своих воспоминаниях Кузнецов.

Действительно, после сдачи Севастополя между Петровым и Октябрьским произошел скандал, едва не перешедший в рукоприкладство. Петров обвинил вице-адмирала в бездарном командовании и личной трусости, тот ответил встречными претензиями. Взаимная неприязнь командующих самым негативным образом сказалась на дальнейшем взаимодействии фронта и флота. Отстранению Октябрьского Петров был несказанно рад, отсюда и особо теплый прием Кузнецова.

Во время этой поездки якобы произошла знаменитая встреча Жукова с начальником политотдела 18-й армии полковником Л. И. Брежневым в присутствии Кузнецова. Разумеется, вся эта история — чистый вымысел, и происхождение его понятно. В 1968 году находившийся давным-давно в отставке Жуков обратился в ЦК КПСС с жалобой на необъяснимую задержку с публикацией его мемуаров. Ему дали понять, что Брежнев хочет, чтобы в книге упомянули о нем. Георгий Константинович согласился на вставку и якобы сказал с горькой усмешкой: «Умный поймет». Действительно, маршалы Советского Союза редко испытывают нужду в советах полковников, к тому же политработников, а если уж такая необходимость возникнет, то полковники к ним прибывают по приказу сами. Что касается Кузнецова, то от него подобной вставки в мемуарах не потребовали. То ли Брежнев этого не захотел, то ли просто посчитали, что такая встреча славы генсеку не прибавит.

Прибыв в Краснодар, Кузнецов узнал о деталях предполагаемой операции по освобождению Новороссийска. Проинспектировав флот и оговорив вопросы взаимодействия со штабом фронта, он вернулся в Москву.

В ночь на 10 сентября более четырех тысяч десантников при поддержке авиации и торпедных катеров высадились прямо в Новороссийском порту. Одновременно перешла в наступление 18-я армия. Первому эшелону десанта удалось закрепиться, и следующей ночью в порту был высажен второй. После ожесточенных боев 16 сентября Новороссийск был полностью очищен от немцев.

Сталин вызвал Кузнецова накануне, когда большая часть города и порт были уже освобождены. Николай Герасимович вспоминает: «В день освобождения Новороссийска я был в Кремле. И. В. Сталин, довольный, слушал по радио звучный голос Левитана, читавшего приказ Верховного Главнокомандующего. Потом все мы наблюдали салют. Верховный улыбался.

— Хорошо поработали, — проговорил он, поглаживая усы».

Взятие Новороссийска имело очень важное значение как в битве за Кавказ, так и в событиях на всем южном фланге советско-германского фронта. Для Черноморского флота это расширяло систему базирования и, как следствие, повышало боевые возможности.

Морская пехота Черноморского флота в боях за Новороссийск. 1943 г. Из архива журнала «Морской сборник»

* * *

В 1943 году нарком ВМФ вылетал на флоты практически каждый месяц. Это и понятно: Красная армия переходила к генеральному наступлению на всех фронтах и надо было решать задачи взаимодействия на приморских флангах. Если до этого Ставка, подчиняя флоты фронтам или отдавая приказы непосредственно Военным советам флотов, требовала от моряков прежде всего оборонять приморские фланги и побережье совместно с сухопутными войсками, то теперь в повестку дня встало освобождение приморских городов и высадка десантов. При этом главные события в 1943 году происходили на юге — шла подготовка к освобождению Крыма.

В конце сентября Сталин по телефону приказал Кузнецову снова срочно лететь на юг.

Из воспоминаний Н. Г. Кузнецова:

«В двадцатых числах октября Верховный Главнокомандующий приказал мне вылететь на Черноморский флот.

— Не задерживайтесь там, — сказал он и добавил: — Там находится Тимошенко, — намекая, что я обязан встретиться с представителем Ставки.

Я вылетел в Краснодар. И. Е. Петров при первой же встрече пожаловался, что Черноморский флот не может добиться полного господства в Керченском проливе и что средств высадки недостаточно, и к тому же они по своим размерам сильно зависят от погоды»[49].

Кузнецов занялся согласованием вопросов между командованием Черноморского флота, Азовской флотилии и Северо-Кавказского фронта по подготовке Керченско-Эльтигенской операции. Разумеется, встретился и с маршалом Тимошенко.

Тщательная подготовка дала свои результаты. Войска Северо-Кавказского фронта, Черноморский флот и Азовская военная флотилия успешно провели Керченско-Эльтигенскую десантную операцию. Была освобождена Керчь, занят порт Камыш-Бурун и созданы условия для возвращения Крыма.

* * *

У Кузнецова, как у каждого большого военно-морского начальника, имелись свои пристрастия. К таковым относились набеговые операции крупных надводных кораблей. Эту идею Кузнецов не без успеха отстаивал перед Сталиным, пытался практиковать ее на Северном флоте. Особенно же славился ими Черноморский флот — хотя, как выяснилось после войны, даже самые удачные из них принесли весьма скромные результаты. Закончились же набеговые операции вообще трагедией.

В преддверии 1943 года Кузнецов определил Черноморскому флоту действовать по морским коммуникациям группировки войск противника на Таманском полуострове, считая это первоочередной задачей.

В преддверии посещения флота наркомом ВМФ 5–6 октября 1943 года командующий Черноморским флотом Владимирский направил для обстрела портов Феодосии и Ялты и уничтожения находящихся там немецких плавсредств и десантных судов лидер «Харьков», эсминцы «Беспощадный» и «Способный» под брейд-вымпелом командира дивизиона эсминцев капитана 2-го ранга Г. П. Негоды.

Операция была спланирована и организована настолько бездарно, что, произведя по берегу всего несколько залпов, корабли повернули назад и на отходе друг за другом в течение нескольких часов были потоплены немецкими пикирующими бомбардировщиками.

Лидер эсминцев Черноморского флота «Харьков». Поти. 1942 г. Из архива журнала «Морской сборник»

Вначале пострадал лидер «Харьков», его начали буксировать. В результате следующего налета был поврежден «Беспощадный». Теперь последний неповрежденный эсминец «Способный» попеременно тянул оба корабля к своему берегу. Еще один налет — гибнет «Беспощадный», и «Способный» принимает на борт его команду. «Харьков» к этому времени дает ход, но очень незначительный. Поэтому «Способный» идет рядом, прикрывая его. Следует еще один налет, и «Харьков» гибнет. Последний оставшийся в строю «Способный» останавливается и начинает принимать на борт офицеров и матросов с лидера. В это время следует заключительный налет, в результате которого гибнет и «Способный». Таким образом, Черноморский флот, не нанеся ни малейшего вреда противнику, одномоментно лишился трех новейших кораблей и 780 моряков.

Во время трагедии на флагманском командном пункте Черноморского флота помимо командующего Черноморским флотом Л. А. Владимирского находились сам нарком Кузнецов, начальник Главного Морского штаба вице-адмирал Г. А. Степанов и командующий ВВС ВМФ С. Ф. Жаворонков. Увы, их присутствие ничего изменить не могло. Нарком (как старший по должности) не рискнул взять в свои руки руководство спасением кораблей, а вместе с тем и персональную ответственность за происходящее. Впрочем, он вряд ли мог что-то изменить. Все возможные ошибки к тому времени были уже совершены.

Эсминец Черноморского флота «Беспощадный». 1943 г. Из архива журнала «Морской сборник»

Уникальная фотография, сделанная с немецкого самолета. Лидер «Харьков» на буксире у эсминца «Способный» после первого попадания авиабомбы. 6 октября 1943 г. Из архива журнала «Морской сборник»

В воспоминаниях Кузнецов явно чувствуется двусмысленность ситуации, ведь само его присутствие делало его соучастником происходящих событий.

Еще шло спасение немногих уцелевших, а на флагманском командном пункте все было уже решено, и стрелочник происшедшей трагедии был назначен. Им, разумеется, стал капитан 2-го ранга Негода. Но для того чтобы обвинить его во всех грехах, его надо было спасти. Именно поэтому командиры гидросамолетов получили жесткий приказ: искать и в первую очередь спасать командира дивизиона, а только после этого всех остальных…

Из воспоминаний Н. Г. Кузнецова:

«Закончив обстрел берега, командир дивизиона должен был, не теряя ни минуты, полным ходом отходить в свои базы. Ему ни в коем случае нельзя было задерживаться, даже когда удалось сбить немецкий разведывательный самолет. Поврежденный, потерявший ход лидер следовало покинуть. Сняв с него команду либо оставшись на „Харькове“, Г. П. Негода должен был приказать остальным эсминцам следовать в базу, а сам ждать усиленного авиационного прикрытия или же подхода наших кораблей. Случай этот еще раз доказывает, как много значит инициатива командира. Даже имея с ним связь, командующий с берега не мог повлиять на события. Морской бой настолько скоротечен, что все зависит от командира, от его находчивости, решительности, умения оценить обстановку»[50].

На первый взгляд обвинения в общем-то справедливые. Однако оценим их более внимательно. Во-первых, странным выглядит утверждение наркома о «скоротечности» развития событий вокруг отряда Негоды. С момента первой атаки немецких самолетов до второй, когда был поврежден «Беспощадный», прошло почти три часа, между второй и третьей атаками, когда был потоплен «Беспощадный» и поврежден «Способный», — еще два с половиной часа, между третьей и четвертой атаками, когда был потоплен «Харьков», — около часа, и между четвертой и пятой атаками, когда был потоплен последний из кораблей, «Способный», — еще около двух часов. Итого с момента первой до последней атаки немцев прошло более восьми часов! Какая уж тут скоротечность! При этом до самого последнего момента корабли поддерживали радиосвязь с флагманским командным пунктом флота…

Итак, 6 октября 1943 года Черноморский флот потерпел тяжелейшее поражение, имевшее очень серьезные последствия для всей его боевой деятельности. Сталин провел с наркомом весьма серьезную воспитательную беседу, о которой тот рассказывает в своих воспоминаниях: «На войне потери неизбежны. Но случай с тремя эсминцами ничем нельзя оправдать. Вернувшись в Москву, я со всей откровенностью, признавая и свою вину, доложил обо всем И. В. Сталину. В ответ услышал горький упрек. Он был справедлив. Обстрел кораблями побережья Крыма осуществлялся с согласия генерала И. Е. Петрова. Ему тоже досталось от Верховного. А больше всего, конечно, — командующему флотом Л. А. Владимирскому. Урок был тяжелый — на всю жизнь». Все сходится на том, что фактическими виновниками происшедшей трагедии были командующий флотом вице-адмирал Владимирский и его штаб.

Нарком ВМФ Н. Г. Кузнецов на эсминце Черноморского флота. Поти. Октябрь 1943 г. Из архива А. А. Раздолгина

Первым за трагедию поплатился начштаба контр-адмирал И. Д. Елисеев. Постановлением ГКО «за допущенные нарушения воинской дисциплины и проявленную беспечность при разработке плана набеговой операции и ее проведении» он был понижен в звании до капитана 1-го ранга. Наказание в общем-то справедливое, так как именно штаб Черноморского флота и спланировал операцию.

Понятно сожаление Кузнецова о Владимирском, с которым его связывала давняя личная дружба. Увы, как говорят на флоте: нет такой должности — «хороший парень»… Возможно, вице-адмирал на самом деле получил хороший урок, но не слишком ли расточительно учить каждого адмирала, губя при этом по восемь сотен моряков?

Вызывает удивление упоминание среди виновных генерала Петрова. Он отвечал за целый фронт и никаких указаний на набеговые операции Владимирскому не давал. Ему ли что-то додумывать за адмиралов и учить их азам военно-морской тактики?

В директиве Ставки Верховного Главнокомандования, вышедшей по итогам операции 6 октября 1943 года, черным по белому написано: «По полученным данным, операция Черноморского флота 6 октября, закончившаяся провалом, ненужной гибелью людей и потерей трех крупных боевых кораблей, проводилась без ведома командующего Северо-Кавказским фронтом, несмотря на то что флот подчинен ему в оперативном отношении». Какие могут быть после всего этого претензии к генералу Петрову?

Разумеется, попыткой Владимирского свалить на него вину за гибель трех кораблей Петров вполне законно возмутился и обоснованно пожаловался Сталину.

Из воспоминаний Н. Г. Кузнецова:

«Я случайно был в кабинете Сталина, когда он читал какое-то донесение.

— Уж слишком много они спорят, — недовольно проговорил Верховный.

— Кто? — спросил я.

— Петров и ваш Владимирский.

Вскоре я узнал, что И. Е. Петров освобожден от командования… Почти в то же время без совета со мной, как наркомом, был освобожден и командующий флотом Л. А. Владимирский. Ни Генштаб, ни Наркомат ВМФ не вносили предложений о смене командования»[51].

Сталин снял обоих командующих, но, судя по всему, Петрова отстранили больше для успокоения адмиралитета, так как вскоре он был снова назначен командовать фронтом, на этот раз 4-м Украинским. Что же касается Владимирского, то с его флотоводческой карьерой было покончено навсегда.

Самым опытным из адмиралов, находившихся 6 октября на флагманском командном пункте Черноморского флота, был вице-адмирал Г. А. Степанов. За потерю трех кораблей он был разжалован до контр-адмирала, снят с должности начальника Главного Морского штаба и назначен с понижением.

Что касается Негоды, то, как мы уже говорили, именно его флотское начальство назначило главным «стрелочником». Разумеется, доля вины лежала и на нем, однако взваливать провал на капитана 2-го ранга было по меньшей мере неразумно. Когда Негода несколько пришел в себя от пережитых потрясений и написал рапорт об обстоятельствах операции, встал вопрос: что с ним делать дальше? Выбор был в общем-то невелик: отдать под суд военного трибунала и расстрелять либо разжаловать и отправить с глаз долой куда-нибудь подальше с Черноморского флота. Почему этого не сделали? Это еще одна загадка событий 6 октября. Скорее всего, потому, что командование ВМФ и Черноморского флота прекрасно понимало: в трагедии такого масштаба Верховный Главнокомандующий будет разбираться лично. Так все и получилось. Неизвестно, чем все бы закончилось для командира дивизиона эсминцев, если бы не вмешательство Сталина.

Верховный Главнокомандующий пожелал… лично увидеть виновника катастрофы. Сам факт интереса Сталина к трагедии 6 октября 1943 года весьма примечателен. Я не припомню случая, чтобы Сталин в годы войны вызывал проштрафившихся командиров батальонов и полков. Это не уровень Верховного Главнокомандующего. В данном случае было сделано исключение. А значит, Сталин пожелал по-настоящему, не опираясь только лишь на мнения адмиралитета, разобраться в том, что творится на флоте. Для этого ему и понадобился капитан 2-го ранга Негода.

Поздоровавшись, Сталин самым подробным образом расспросил его об обстоятельствах катастрофы, при этом его интересовало все: цель операции, ее ход, поведение моряков, обстоятельства гибели кораблей, действия нашей авиации и тактика немецких пикировщиков. Выслушав ответы, Сталин, несколько помолчав, спросил:

— Как же все-таки вы, товарищ Негода, погубили сразу три лучших корабля?

— Спасал советских людей, как вы учили, товарищ Сталин! — ответил стоявший навытяжку Негода.

Верховный Главнокомандующий подошел к нему вплотную, некоторое время пристально смотрел в глаза, а затем кивнул на дверь:

— Идите, товарищ Негода!

Выходя из кабинета, Негода ожидал увидеть конвой, но его не было. Поскребышев сказал Негоде, чтобы тот ехал в Наркомат ВМФ. Там ему вручили предписание о переводе на Тихоокеанский флот, куда он сразу и убыл. При этом его даже не лишили воинского звания.

Верховный ясно дал понять, что не позволит искать «стрелочников» там, где требуется изучение ситуации. Кузнецову оставалось смириться. «Вызванный в Ставку, я получил приказ заменить Л. А. Владимирского. „Очевидно, мы неправильно сняли Октябрьского“, — сказал Сталин и, не спрашивая моего мнения, приказал вернуть его на „старое место“. Возвращенный по прямому приказу Сталина, Ф. С. Октябрьский имел все основания думать, что в его снятии повинен нарком ВМФ, и стал бравировать этим».

К сожалению, градус ненависти между командующим Черноморским флотом и наркомом ВМФ после этого только возрос. Почему Сталин вернул на Черное море именно Октябрьского? Возможно, отчасти в наказание Кузнецову за его выдвиженца: не можешь подготовить новые кадры — работай со старыми.

* * *

Одновременная потеря трех боевых кораблей и многих сотен боевых товарищей не могла остаться незамеченной на Черноморском флоте. Думаю, что больше всего людей потрясла не просто гибель кораблей (война есть война), а та бездарность, с какой они были угроблены. В политдонесении начальника политотдела эскадры Черноморского флота говорилось: «Настроение личного состава эскадры в связи с гибелью кораблей. Известие о гибели кораблей было воспринято личным составом эскадры исключительно болезненно. Жалея о больших потерях эскадры и скорбя о погибших товарищах, многие офицеры и краснофлотцы плакали… Наряду с общим здоровым политическим и моральным состоянием имели место и отрицательные высказывания».

Ставка Верховного Главнокомандования дала 11 октября 1943 года в адрес командующего Северо-Кавказским фронтом и народного комиссара ВМФ следующие предварительные указания:

«По полученным данным, операция Черноморского флота 6 октября, закончившаяся провалом, ненужной гибелью людей и потерей трех крупных боевых кораблей, проводилась без ведома командующего Северо-Кавказским фронтом, несмотря на то что флот подчинен ему в оперативном отношении.

Ставка Верховного Главнокомандования приказывает:

1. Командующему Черноморским флотом все намеченные к проведению операции флота обязательно согласовывать с командующим войсками Северо-Кавказского фронта и без его согласия никаких операций не проводить.

2. Основные силы флота использовать для обеспечения боевых действий сухопутных войск. Дальние операции крупных надводных сил флота производить только с разрешения Ставки Верховного главнокомандования.

3. На командующего Северо-Кавказским фронтом возложить ответственность за боевое использование Черноморского флота»[52].

Документ поразительный! Отныне флотским начальникам категорически запрещалось предпринимать самостоятельные операции, не получив «добро» от армейского начальства. Этой директивой Ставка документально подтвердила полную военную некомпетентность руководства Черноморского флота, признав, что командование Северо-Кавказским фронтом более сведуще и профессионально, чем адмиралы. Такого еще не было за всю историю России. В разгар самой страшной и кровопролитной войны сильнейшее корабельное соединение было лишено возможности решать самостоятельные задачи.

Это был очень серьезный удар по престижу наркома ВМФ. Больше до конца войны о набеговых операциях ни на Черном море, ни на Севере он не заикался. Впрочем, подобная практика не оправдала себя и на флотах других воюющих государств. Если некоторые успехи и были, то лишь в начальный период Второй мировой войны. Впоследствии наносить удары по береговым объектам противника старались исключительно авиацией.

Активные боевые действия эскадры Черноморского флота не только в кампании 1943 года, но и в Великой Отечественной войне больше не вели. По решению Ставки Верховного Главнокомандования корабли Черноморского флота были переведены в резерв Ставки. Отныне кораблями Черноморского флота мог командовать только лично сам Сталин. Похоже, что именно так Сталин еще раз наказал своего наркома за его личное участие в событиях 6 октября. Верховный Главнокомандующий выразил свое недоверие адмиралитету, публично продемонстрировав это перед всеми Вооруженными силами. Это была показательная порка, но порка, следует признать, вполне заслуженная.

Так что в целом действия надводных кораблей Черноморского флота на морских сообщениях противника в северо-восточной части Черного моря приходится признать малоуспешными.

Загрузка торпед на Ил-4 ВВС Черноморского флота. Из открытых источников

Отныне основной силой на морских сообщениях таманской группировки немецко-фашистских войск осталась авиация. В создавшейся обстановке только она оказалась способной наносить ощутимые удары по перевозкам в Керченском проливе, а также на морских сообщениях между портами Керченского пролива, с одной стороны, Анапой и Темрюком — с другой.

Чтобы навести порядок среди командного состава Черноморского флота, в декабре 1944 года по распоряжению Сталина начальник Главполитуправления ВМФ — заместитель наркома ВМФ генерал-лейтенант береговой службы И. В. Рогов был назначен одновременно и членом Военного совета Черноморского флота. Впереди были бои за Крым, и Сталин решил таким образом подтянуть боеспособность флота.

В свое время автор слышал немало рассуждений ветеранов ВМФ, что эскадру Черноморского флота Сталин отстранил от участия в боевых действиях по неким высшим политическим соображениям. Мол, война уже подходила к концу, и Сталин просто боялся остаться после победы без сильного флота. Некая логика в этом есть. Сталин больше не верил черноморским адмиралам и предпочел обойтись без крейсеров и эсминцев, чтобы из-за очередного головотяпства потерять остатки Черноморского флота.

Эта предосторожность имела далекоидущие последствия. Весной 1944 года началась решающая фаза битвы за Крым. Понимая, что ни полуостров в целом, ни Севастополь им не удержать, немцы начали массовую эвакуацию войск, техники и припасов. Груженые суда шли почти непрерывной чередой. Их атаковали авиация, подводные лодки и даже торпедные катера. Немцы несли потери, но основная масса судов все же прорывалась. Полностью перерезать транспортную пуповину мы так и не смогли. Считается, что при полном нашем господстве на тот момент в море и в воздухе немцы беспрепятственно эвакуировали из Крыма до 80 % своих войск, массу грузов и даже военнопленных.

Это произошло только потому, что наперерез веренице вражеских конвоев не были брошены крейсера и эскадренные миноносцы. При полном господстве в небе нашей авиации они в течение нескольких дней могли бы полностью перерезать морскую коммуникацию противника. Для эсминцев это был бы звездный час — ведь именно для таких действий их и создавали. Потери немцев возросли бы до критических величин, а окружение под Севастополем обернулось бы вторым Сталинградом и, как знать, насколько бы сократило время войны.

Увы, всего этого не произошло, так как корабли эскадры Черноморского флота так и остались в кавказских базах. Единственный поход, который совершила после 6 октября 1943 года эскадра Черноморского флота до конца войны, был переход в освобожденный Севастополь, где она и встала на якоря. Все это очень грустно, но, увы, это горькая правда…

На всем протяжение войны Кузнецов с особым вниманием относился к Арктике. Северный флот, в отличие от Балтийского и Черноморского, всю войну был подчинен непосредственно наркому ВМФ. Объяснялось это тем, что основная задача его оставалась, если можно так сказать, чисто морской — обеспечение безопасности полярных конвоев. Именно ради этого Сталин и оставил Северный флот в ведении Кузнецова. Для армейского командования такая задача была бы не только совершенно несвойственной, но и заведомо невыполнимой.

В 1943 году немцы несколько ослабили удары по конвоям в сравнении с прошлым, 1942 годом. Теперь для из перехвата они использовали главным образом подводный флот. Первые три конвоя дошли без потерь, однако Черчилль заявил Сталину, что в связи с началом полярного дня он больше транспортов к нам пока посылать не будет. Движение конвоев англичане возобновили только в ноябре. При этом Кузнецова особенно беспокоил немецкий линкор «Шарнхорст», который, базируясь в норвежском Альтен-фьорде, мог в любой момент нанести неожиданный и сокрушительный удар.

Облегчение наступило в самом конце 1943 года, 27 декабря. Черчилль уведомил Сталина: «Арктические конвои в Россию принесли нам удачу. Вчера враг пытался преградить путь при помощи линкора „Шарнхорст“. Главнокомандующий адмирал Фрэзер с „Герцогом Йоркским“ (линкором водоизмещением в 35 000 тонн) отрезал „Шарнхорсту“ путь к отступлению и после боя потопил его»[53].

Прекрасно понимая значение этой победы как для безопасности будущих полярных конвоев, так и для завоевания полного господства союзников в океанах, Сталин в тот же день ответил: «Благодарю за Ваше послание о „Шарнхорсте“. Шлю Вам лично, а также адмиралу Фрэзеру и доблестным морякам „Герцога Йоркского“ мои поздравления по случаю превосходного удара и потопления германского линкора „Шарнхорст“… Крепко жму Вашу руку»[54].

Одновременно своего английского коллегу — первого лорда адмиралтейства — поздравил с большой победой и Кузнецов. Что ж, наши руководители умели искренне радоваться победам союзников.

Впрочем, до обеспечения безопасности на арктических коммуникациях было далеко. В октябре 1943 года для изучения ситуации в Москву был вызван командующий Северным флотом вице-адмирал А. Г. Головко.

На совещании, где присутствовали все члены Политбюро и представители ведомств, связанных с Арктикой, разговор состоялся очень серьезный.

Головко доложил обстановку на театре, высказался о том, что, по его мнению, затрудняло действия Северного флота. В частности, отметил, что прекращение союзных конвоев через Северную Атлантику отнюдь не позволило нам высвободить часть боевых сил. Все равно мы обязаны поддерживать оперативный режим на внешнем направлении в пределах своей зоны и быть постоянно готовыми обеспечить безопасность конвоев. А возможности по-прежнему ограничены.

Вопросы, которые задавал Сталин, касались главным образом развертывания сил флота для прикрытия конвоев из Англии и США в нашей операционной зоне, а также появления немецких подводных лодок в Карском море.

Головко ответил, что прекращение конвоев помогло не нам, а немцам, которые высвободили часть своих сил и переместили их из Северной Атлантики к новоземельскому рубежу. Это и позволило «высвободившимся» немецким лодкам прорваться в Карское море.

Затем члены Политбюро взялись за Кузнецова, припомнив, что два месяца назад ему было поручено нацелить Головко на наведение порядка в Карском море. Головко же было поставлено в вину, что он не закрыл новоземельские проливы, чтобы сделать Северный морской путь недоступным для немцев.

Вице-адмирал А. Г. Головко. Из архива журнала «Морской сборник»

Кузнецов, как мог, оправдывал себя и подчиненного. Вместе с Головко они доказывали, что новоземельский рубеж — это тысячемильное пространство между Норвегией и Шпицбергеном, которое не закрыть силами флота, надводными и подводными. Не говоря уже об акватории к северу от Новой Земли. Достаточно вспомнить навигацию 1942 года, когда в Карское море проник мощный германский рейдер «Адмирал Шеер», обогнувший мыс Желания. К тому же у Северного флота на прикрытие всех направлений просто не хватает кораблей.

В результате совещания было принято решение об усилении Северного флота кораблями противолодочной обороны и самолетами дальнего действия. Для обеспечения готовности к приему союзных конвоев потребовали улучшении взаимодействия с руководством Севморпути.

Из дневника вице-адмирала А. Г. Головко:

«Скоро месяц после моего доклада-отчета в Ставке Верховного Главнокомандования. Результаты уже есть: нам на флот дано еще 100 самолетов — 60 истребителей и 40 двухмоторных машин. Один полк „бостонов“ с Карельского фронта также будет подчинен нам. Кроме того, намечено прислать к нам же одну дивизию авиации дальнего действия. Все, вместе взятое, дает довольно широкие возможности…»[55]

Вскоре Северный флот значительно пополнил и корабельный состав. С Тихоокеанского флота долгим южным путем туда были переведены 6 новых подводных лодок типа «С». Был решен вопрос и с большими надводными кораблями. Сразу же после капитуляции Италии в июле 1943 года Сталин вызвал Кузнецова и потребовал от него сведений о составе итальянского флота, который теперь переходил к союзникам как трофей.

Однако сведения нарком мог предоставить только приблизительные. В октябре 1943 года на конференции министров иностранных дел СССР, США и Англии в Москве В. М. Молотов поднял вопрос о разделе итальянского флота. При этом он предложил выделить СССР линкор, крейсер, 8 эскадренных миноносцев и 4 подводные лодки, то есть примерно треть трофейного флота. Министры иностранных дел США и Англии обещали немедленно передать эти предложения главам своих государств.

В декабре 1943 года на Тегеранской конференции Сталин поставил этот вопрос уже перед У. Черчиллем и Ф. Рузвельтом, добавив, что, если по каким-либо соображениям их сейчас нельзя передать в собственность Советскому Союзу, он согласен принять их во временное пользование. Рузвельт и Черчилль на это согласились. Уже после конференции они сообщили Сталину, что передадут во временное пользование линкор и легкий крейсер. Сталин напомнил им также об эсминцах и подводных лодках, и 7 февраля 1944 года союзники выразили готовность направить в СССР положенные 8 эсминцев и 4 подводные лодки. После этого Черчилль начал сетовать, что сейчас делить итальянский флот неудобно, так как этим можно настроить против себя итальянцев. Вместо трофейных кораблей он предложил старый линкор «Ройял Соверин» и восемь весьма потрепанных эсминцев и подводных лодок. Американцы согласились выделить старый крейсер «Милуоки».

Из воспоминаний Н. Г. Кузнецова:

«Я доложил в Ставке, что корабли нам передают старые…

— Рассчитывать на передачу нам более современных судов не стоит, — ответил Сталин. — Скажите лучше, где вы думаете их использовать.

— На Северном флоте. Там они еще смогут принести пользу. Пригодятся для эскортирования конвоев, противолодочной борьбы и охраны побережья.

— Хорошо. Перегоняйте их туда…

…Когда я предложил Г. И. Левченко на должность командира отряда трофейных кораблей, Сталин спросил: достаточно ли продумано это предложение? В конце концов утвердил его»[56].

Сомнения Сталина в отношении Левченко были понятны: тот провалил оборону Крыма в 1941 году, был снят с должности и разжалован. Забегая вперед, отметим, что с новым поручением Левченко справился блестяще, доказав, что как моряк он на своем месте.

До конца 1943 года английские корабли прийти на Северный флот не успели, однако задел на будущее был создан.

Следует отметить, что Сталин с подачи Кузнецова настоял перед Ф. Рузвельтом о передаче СССР по ленд-лизу и небольших боевых кораблей, которые с 1943 года начали поступать в первую очередь на Северный флот. До конца 1943 года его пополнили пять тральщиков и шесть больших охотников за подводными лодками, что сразу улучшило оперативную обстановку в северных и арктических водах.

В декабре 1943 года Кузнецов отправился на Северный флот, чтобы на месте разобраться с обеспечением внешних и внутренних морских коммуникаций и оказать помощь командующему. Поскольку Кировскую железную дорогу и Беломорско-Балтийский канал противник перерезал, морские коммуникации оставались единственной возможностью сообщения на Севере. Морем перевозились грузы из Мурманска в Архангельск. Связь с районами восточнее Архангельска осуществлялась также Северным морским путем, которым шли транспорты и с Дальнего Востока. На всех направлениях мешали льды, туманы и штормы. В Арктике навигация продолжалась всего четыре месяца в году, а проникновение туда немецких подводных лодок вынудило перейти на систему небольших конвоев. Головко предстояло вывести из Арктики в Белое море ледокол «Иосиф Сталин» и ледорез «Литке», которые были нужны для проводки союзных конвоев в зимнее время.

Вернувшись в Москву, Кузнецов доложил Сталину об улучшении ситуации с охраной морских коммуникаций, об успехах подводников Северного флота, которые только за четыре месяца 1943 года потопили и повредили более сорока немецких судов. ВВС флота также потопили до сорока кораблей и транспортов противника.

Лидер эсминцев «Баку» в Кольском заливе. 1943 г. Из архива журнала «Морской сборник»

Обкалывание льда на подводной лодке Северного флота после боевого похода. 1943 г. Из фондов ЦГА ВМФ

* * *

В том же 1943 году Ставка начала подготовку к снятию блокады Ленинграда. На Балтийский флот были возложены две основные задачи: обеспечить перевозку войск на Ораниенбаумский плацдарм и подготовить огневой удар всеми силами береговой и корабельной артиллерии по укреплениям противника в полосе нашего наступления.

Наступление началось 14 января, в результате были освобождены Красное Село и Ропша, а Петергофско-Стрельнинская группировка противника оказались в кольце. К 30 января Ленинград был деблокирован. Огромную роль в этом сыграла морская береговая и корабельная артиллерия и авиация Балтийского флота.

Теперь следовало выдавить противника из восточной части Финского залива. Поэтому 13 августа Кузнецов обязал своей директивой Балтийский флот развернуть борьбу за Нарвско-Гогландскую укрепленную позицию, являвшуюся первой блокадной линией противника, а также захватить десантом ключевые острова этой позиции — Гогланд и Тютерс. После прорыва блокады основной задачей Балтийского флота, в том числе подводного, являлся выход из Финского залива в Балтийское море.

Подводники, которые тремя эшелонами прорывались из Финского залива в Балтийское море, в 1943 году понесли большие потери. Если годом ранее такие прорывы, несмотря на определенные потери, считались в целом успешными, то в 1943 году ситуация изменилась. Зимой 1942/43 года немецкое командование приняло решение окончательно «закупорить» советские субмарины в Финском заливе. Для этого с весны 1943 года началась постановка сплошных сетевых заграждений и еще большее уплотнение минных полей. Так, в апреле 1943 года между островами Нарген и Порккала были поставлены двойные противолодочные сети глубиной около 60 метров и протяженностью по фронту около 30 миль. Чтобы сети успешно противостояли непогоде, их не углубили до самого дна, а промежуток между нижним обрезом сети и дном прикрыли двумя сотнями донных мин.

В 1943 году при попытках прорыва в Балтийское море на минах погибли еще 5 подводных лодок, без реальных успехов. Несмотря на это, командование флота продолжало настаивать на прорывах лодок. Это вызвало непонимание и ропот среди подводников, которых фактически гнали на верную смерть. Вмешался наркомат ВМФ и, несмотря на сопротивление командования Балтфлота, прекратил бессмысленные попытки прорыва через минные поля.

Существует стойкая легенда, что посылать лодки через заграждения и минные поля запретил лично Сталин, которому доложили о творящихся на Балтике безобразиях. Версия продолжает жить, хотя установлено, что вопрос был решен на уровне наркомата.

Катера Балтийского флота после выполнения боевой задачи. Зима 1943 г. Из фондов ЦГА ВМФ

* * *

В навигационную кампанию 1943 года Кузнецов продолжал заниматься и судоходством по Волге, имевшим тогда стратегическое значение для страны. Несмотря на то что после Сталинградской битвы немцы были далеко отброшены, сражение за реку не прекратилось. Теперь немцы производили усиленное минирование с самолетов главной речной транспортной артерии СССР, не редки были и атаки судов самолетами. Потери росли. Подрывались и тонули танкеры; разливаясь по реке, километрами горела нефть. Возникало обоснованное опасение, что движение танкеров и нефтяных барж по реке может вовсе прерваться.

Перед наркомом речного флота З. А. Шашковым стояла задача любой ценой сохранить для будущих перевозок суда, сосредоточенные в Астрахани, которые могли в любой момент стать жертвой авиации противника. Кузнецову же предстояло обеспечить безопасность плавания по Волге.

В начале марта 1943 года нарком ВМФ приказал сформировать на Каспийской флотилии оборону Астраханского рейда в составе дивизиона четырех плавучих батарей, отряда кораблей охранения, отряда тральных средств и других сил и средств.

Нарком речного флота З. А. Шашков

В конце апреля в Астрахань вылетели сразу три наркома — Н. Г. Кузнецов (ВМФ), П. П. Ширшов (морской флот) и З. А. Шашков (речной флот). Им было приказано совместными усилиями обеспечить бесперебойное движение караванов и их охрану от мин и воздушных налетов на Волге.

По воспоминаниям Кузнецова, ему позвонил секретарь Сталина Поскребышев и передал:

— Немедленно приезжайте! Разбирается вопрос о плавании по Волге. В кабинете Сталина в Кремле собрались члены Государственного Комитета Обороны и работники Генерального штаба…

Задав несколько вопросов Кузнецову по состоянию дел на Волжской флотилии, Сталин сказал:

— Вам надлежит выехать на место, разобраться во всем и принять самые решительные меры для обеспечения движения судов.

Кузнецов попросил разрешения задержаться на сутки, чтобы переговорить с А. И. Микояном (который был назначен ответственным за перевозки нефти по Волге) и наркомом речного флота З. А. Шашковым.

Перед отъездом он также позаботился о замене командования Волжской флотилии. Ее возглавил опытный контр-адмирал Ю. А. Пантелеев, бывший сослуживец и друг Кузнецова по крейсеру «Червона Украина». Членом Военного совета флотилии стал опытный политработник с Тихого океана капитан 1-го ранга Н. П. Зарембо.

Из воспоминаний Ю. А. Пантелеева:

Члены Политбюро… прошли в кабинет И. В. Сталина, и через пару минут туда пригласили меня. Почти у входных дверей мне предложили сесть. Я оглядел комнату и узнал всех членов Политбюро, сидевших за большим столом. У большой кафельной печки, прислонясь к ней спиной и опершись руками на спинку стула, в очень возбужденном, как мне показалось, состоянии во весь рост величественно стоял наш нарком ВМФ. Я смотрел на него и ожидал, что он объяснит мне причину моего здесь присутствия, но Николай Герасимович на меня даже не взглянул. А мне посыпалось много самых различных вопросов о моей службе на флоте и бывал ли я на Волге. Я ответил, что Волги я в глаза не видел и никогда по ней не плавал. После этих моих слов взоры всех членов Политбюро обратились к стоявшему наркому ВМФ Н. Г. Кузнецову. Помню, кто-то спросил: «Кузнецов, как же так?» Тут Николай Герасимович как-то еще больше выпрямился, на шаг отошел от печки, строго обвел всех глазами и громко, но спокойным тоном заявил: «Я уже докладывал товарищу Сталину, что „рекаков“ у меня нет, а любой опытный моряк-адмирал, уже воевавший, безусловно, справится с флотилией, и я предлагаю утвердить командующим Волжской военной флотилией контр-адмирала Пантелеева». Наступила гнетущая для меня пауза. Николай Герасимович вновь прислонился к печке и ни на кого не смотрел. Мне предложили выйти в приемную. Что еще говорил Николай Герасимович, я не знаю, но вышел он из кабинета в бодром настроении, краска с лица сошла, он приветливо улыбнулся мне и коротко сказал одно слово: «Поехали». И только в машине, обернувшись ко мне, он уже спокойным тоном произнес: «Ну, Пантелеев, поздравляю, вас утвердили в должности командующего Волжской флотилией, не подведите…»[57]

В Сталинград Кузнецов вылетел 8 мая вместе в З. А. Шашковым и новым командующим флотилией. Началась немедленная реорганизация флотилии. По приказу Кузнецова была дополнительно организована противоминная оборона Волги и Волго-Каспийского канала, состоявшая из бригады траления и многочисленных постов наблюдения на берегу, которые засекали места выставления мин немецкими самолетами. Кроме этого, было сформировано управление старшего морского начальника для руководства движением конвоев, шедших вдоль восточного побережья Каспийского моря. Немедленно началось и интенсивное траление Волги.

Помимо всего прочего, флотилия была значительно усилена технически. Кузнецов вызвал из Москвы начальников минно-торпедного и технического управлений, а также управлений связи и противовоздушной обороны. Они прилетели с необходимым военно-техническим оборудованием.

Продвижение нефтяных барж, следовавших по Волге из Астрахани в Саратов на нефтеперегонный завод, лично контролировали Микоян и Кузнецов. Горючее требовалось армии, авиации и флоту, без него нельзя было начать генеральное летнее наступление 1943 года.

Летом Кузнецов еще раз вылетал в Сталинград и Саратов для обсуждения с Ю. А. Пантелеевым дальнейших мер обеспечения судоходства по Волге. Хотя тральщики продолжали гибнуть, в течение лета 1943 года на минах больше не подорвался ни один танкер и ни одна баржа с топливом. При этом если в июне 1943 года план перевозок был выполнен на 70 %, то в июле он был выполнен уже на все 100 %. К осени все волжские фарватеры были очищены от немецких мин.

В сентябре Кузнецов доложил об этом А. И. Микояну. За лето удалось провести по Волге без потерь 8 тысяч судов, доставивших более 7 миллионов тонн нефтепродуктов. В дальнейшем речники Волги успешно осуществляли грузовые и пассажирские перевозки по всему протяжению судоходной реки. А едва в 1943 году закончилась битва за Сталинград, Сталин распорядился возобновить строительство Волго-Балтийского и продолжить подготовку к строительству Волго-Донского каналов.

С улучшением ситуации на Волге в августе 1943 года Кузнецов начал постепенно сокращать Волжскую флотилию, направляя ее кадры для вновь создаваемой Днепровской флотилии, которая была сформирована в сентябре 1943 года. Передавали и часть кораблей: катера, погрузив на платформы, перевозили по железной дороге. Часть бронекатеров вместе с командами перебрасывалась на юг для Азовской флотилии.

* * *

Несмотря на то что Кузнецов весьма эффективно справлялся с согласованием действий флотов и фронтов на местах, в Москве координация Генерального штаба и Главного Морского штаба на протяжении всей войны оставляла желать лучшего. Маршалы и генералы не слишком считались с моряками, полагая, что ВМФ играет в ходе сугубо континентальной войны весьма второстепенную роль. Тот факт, что нарком ВМФ практически сразу был исключен Сталиным из членов Ставки, являлся для многих маршалов и генералом реальным подтверждением незначительной роли флота. Ну а если Верховный так относится к ВМФ, значит, мы вообще будем его игнорировать…

К сожалению, отсутствие тесного взаимодействия наносило серьезный вред общему делу. Судя по мемуарам, Кузнецов на протяжении всей войны чувствовал себя очень обиженным как на недооценку значения ВМФ, так и на игнорирование лично его. Понять наркома в данном случае можно.

В апреле 1943 года начальник оперативного управления Главного Морского штаба контр-адмирал В. Л. Богденко в служебной записке отмечал: «За время войны Главный морской штаб ВМФ ни разу не был ориентирован Генеральным штабом по вопросам дальнейшего хода боевых действий и возникающим задачам флотов и флотилий. Без этого штаб был в затруднительном положении при постановке задач флотам, расчетах потребного количества кораблей и вооружения, расчетах развития базового и аэродромного строительства»[58].

Неоднократные попытки наладить взаимный обмен информацией между Главным Морским штабом и Генеральным штабом были в большинстве безуспешными. Загруженные своими делами, генштабисты от моряков просто отмахивались. В связи с этим в декабре 1943 года Кузнецов пожаловался Сталину, что командующие фронтами и армиями, ставя задачи оперативно подчиненным им флотам и флотилиям, не то что не согласовывают с Главным Морским штабом, но и не ставят его в известность о планируемых операциях. Сталин поинтересовался, как именно видит Кузнецов организацию взаимодействия между двумя штабами.

Кузнецов предложил, чтобы директивы флотам в связи с масштабными операциями на приморских направлениях исходили только из Ставки, а командующие фронтами ставили задачи подчиненным им флотам только на текущие операции. Эти меры позволили бы объединить усилия Генерального и Главного Морского штабов при подготовке оперативных директив флотам и флотилиям. При этом задачи флотам, которые те решают самостоятельно на морском направлении (борьба на морских коммуникациях, набеговые действия на береговые объекты и др.), должен ставить только нарком ВМФ, согласуя их с Генеральным штабом. Для лучшей организации взаимодействия сухопутных, воздушных и военно-морских сил во фронтовых и армейских операциях Кузнецов предложил сформировать в штабах фронтов и армий морские отделы, подчиненные начальнику штаба фронта или армии. Сталин попросил наркома ВМФ оставить ему эти предложения и обещал подумать. Однако решение тогда принято не было.

Подводная лодка Балтийского флота возвращается из боевого похода. 1943 г. Из фондов ЦГА ВМФ

Наркомату ВМФ в течение всей войны приходилось действовать «по обстановке», максимально активизируя работу в период наиболее крупных и важных сухопутных стратегических операций. Так, в июле 1943 года, в связи с началом битвы на Курской дуге, Кузнецов дал на флоты шифровку: «Учесть обстановку и в пределах поставленных оперативных задач повысить свою боевую активность, приковывая силы противника к побережью и этим помогая частям Красной Армии в кратчайший срок парализовать попытки противника к наступлению». Возможно, в масштабе грандиозной Курской битвы вклад ВМФ в ее победный исход был не слишком заметным, но он был.

Зенитчики Черноморского флота ведут огонь по самолету противника. 1943 г. Из открытых источников

В целях улучшения организации службы приказом наркома ВМФ 17 июля 1943 года был введен в действие новый «Корабельный Устав Военно-Морского Флота СССР», состоящий из двух частей: «Боевая служба корабля» и «Повседневная служба корабля». Устав был весьма удачным и без существенных изменений просуществовал до 1951 года.

На протяжении всего 1943 года Кузнецов продолжал лично сотрудничать и общаться с представителями союзнических военно-морских миссий в СССР, решая и согласовывая с ними множество вопросов — от организации проводки и охраны конвоев, передачи боевых кораблей до таких, казалось бы, мелких (но притом очень важных) вопросов, как перевод на русский язык инструкций по эксплуатации английской и американской военной техники. Приобретя в таком общении определенный опыт, Кузнецов стал проявлять себя как настоящий дипломат. Наглядный тому пример: 18 августа 1943 года посол США в СССР адмирал У. Стэндли, кэптен Дункан и его заместитель коммандер М. Аллен встречались с Кузнецовым. Нарком ВМФ рассказал немало нового о советских Северном и Тихоокеанском флотах, предупредив, что «данная информация не должна передаваться британским королевским ВМС». Видимо, уже тогда он ощущал разные векторы в политике СССР по отношению к союзникам.

* * *

Едва в 1943 году произошел стратегический перелом, Сталин немедленно вернулся к идее усиления ВМФ. В конце 1943 года Кузнецов представил ему двухгодичный план проектирования новых кораблей. Разработка ряда проектов по распоряжению Сталина была начата заново, с учетом опыта войны и новых воззрений на роль различных классов кораблей. Учитывая возросшую роль авианосцев, особенно в сражениях на Тихом океане, Сталин распорядился обратить внимание и на корабли этого класса. В том же году нарком ВМФ поручил ЦКБ-17 начать проработку первого советского авианосца (проект 72).

Несмотря на тяжелейшую ситуацию в промышленности, программа военного судостроения продолжала выполняться на всем протяжении войны. Разумеется, речь не шла о постройке Большого флота, задача была куда более скромной — восполнять боевые потери. И это, несмотря на все трудности, в целом удалось. В 1942–1944 годах ВМФ СССР получил от отечественных судостроителей 2 легких крейсера, 6 эсминцев и сторожевых кораблей, 29 подводных лодок, свыше 450 боевых катеров, около 300 различных тральщиков, свыше 1100 вспомогательных судов и различных плавучих средств.

Помимо восполнения корабельного состава, Кузнецов обсуждал со Сталиным и вопросы послевоенного базирования ВМФ СССР, практически всегда находя понимание. Так, на Тегеранской конференции 1 декабря 1943 года Сталин открыто заявил Черчиллю и Рузвельту, что Советский Союз не имеет незамерзающих портов на Балтийском море. Поэтому ему после войны будут нужны незамерзающие порты Кенигсберг и Мемель и соответствующая часть территории Восточной Пруссии, тем более что исторически — это исконно славянские земли. Скрепя сердце союзники согласились. Там же, в Тегеране, Черчилль и Рузвельт согласились с предложением Сталина о пересмотре некоторых положений конвенции Монтре, чтобы советский военно-морской флот получил право выхода в Средиземное море в любое время, независимо от желания турецких властей.

На всем протяжении Великой Отечественной нарком Кузнецов постоянно и последовательно вводил меры по моральному стимулированию военных моряков. Он учитывал как политическую и военную ситуации, так и общие приоритеты.

Первые четыре стрелковые дивизии «за боевые подвиги, за организованность, дисциплину и примерный порядок» 18 сентября 1941 года за героические бои под Ельней по решению Ставки Верховного Главнокомандования были переименованы в гвардейские. Так родилась советская гвардия. Практически сразу же после этого Кузнецов предложил Сталину ввести звания гвардейских для частей, соединений и кораблей в ВМФ.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 11 мая 1942 года и приказом № 167 наркома обороны СССР от 4 мая 1942 года гвардейские воинские звания одновременно вводились в Красной армии и ВМФ. А приказ наркома ВМФ от 31 июля 1942 года № 200 ввел в действие «Положение о Гвардии Флота Союза ССР». Присвоение гвардейского звания являлось не только моральным поощрением: денежные оклады гвардейцев значительно превышали обычные.

После утверждения проекта корабельного гвардейского флага Сталиным 19 июня 1942 года нарком ВМФ издал приказ № 142 «Об установлении гвардейского и гвардейского Краснознаменного Военно-Морского флага, особого нагрудного знака и особой ленты» для военнослужащих кораблей и частей ВМФ, удостоенных почетного наименования «гвардейские». На полотнище между голубой полоской и изображением красной звезды, серпа и молота помещена оранжево-черная гвардейская лента. В том же месяце торжественное вручение и подъем Гвардейского Военно-морского флага состоялись на гвардейских кораблях. Первый был поднят на Краснознаменной подводной лодке Д-3 Северного флота.

Гвардейский Военно-морской флаг ВМФ СССР 1942–1950 гг. Из открытых источников

Нагрудный знак гвардии ВМФ СССР с 1942 по 1951 г. Из открытых источников

Морякам-гвардейцам было разрешено носить особый нагрудный знак, состоящий из прямоугольной пластины (длиной 31 мм, шириной 14 мм), покрытой гвардейской лентой. При этом для среднего и высшего командного состава пластина была позолоченная, а для младшего начальствующего и рядового состава — посеребренная. Военнослужащие береговых, авиационных частей и частей ПВО ВМФ носили знаки армейского образца. Старшинам и матросам были учреждены гвардейская лента на бескозырке — шелковая муаровая лента золотисто-оранжевого цвета с нанесенными на нее тремя продольными черными полосами.

Описание гвардейской ленты для ВМФ. Из открытых источников

Один из приказов наркома ВМФ о присвоении кораблю гвардейского звания. Из открытых источников

Особым положением наркома ВМФ был узаконен «Гвардейский марш» на слова В. Лебедева-Кумача и музыку Ю. Милютина, который не изменен и по сей день:

Родных кораблей патриотыСо львиной отвагой в груди —Гвардейцы советского флотаВсегда и везде впереди.Взовьется гвардейское знамя,И гордо расскажет оно,Как грозные взрывы и пламяВрага провожали на дно.Морская гвардия идет уверенно,Любой опасности она глядит в глаза.В боях испытана, в огне проверена,Морская гвардия — для недругов гроза!Сквозь минное поле пробьются,Пройдут сквозь огонь батарей.Повсюду победы добьютсяГерои — гвардейцы морей.Гвардейцы воюют на югеИ возле полярных широт,Не страшны им штормы и вьюги,Не страшен им дальний поход.И слава о подвигах флота,О гвардии нашей морскойОстанется в сердце народа,В душе благодарной людской.

Первой гвардейской военно-морской воинской частью 5 января 1942 года стала 2-я стрелковая бригада Западного фронта, преобразованная из 71-й морской стрелковой бригады, укомплектованной моряками-тихоокеанцами. Непосредственно из состава ВМФ первыми гвардейскими кораблями стали четыре подводные лодки Северного флота: «Красногвардеец», К-22, М-171 и М-174, корабли Балтийского флота: эсминец «Стойкий», минный заградитель «Марти», тральщик «Гафель» и крейсер Черноморского флота «Красный Кавказ».

Вручение гвардейского знамени и клятва моряков-гвардейцев на эсминце Северного флота «Гремящий». 1943 г. Из архива журнала «Морской сборник»

В 1942 году возобновилась традиция присваивать воинским соединениям помимо звания гвардейских почетные наименования и награждать боевыми орденами. Подобное моральное стимулирование не обошло и ВМФ. Официально гвардейское звание присваивал нарком ВМФ, а ордена кораблям и частям вручали от имени Президиума Верховного Совета СССР. Однако в первом и во втором случаях Сталин неизменно просматривал подаваемые Кузнецовым списки претендентов на награждение и ставил свою визу. Уже к концу 1942 года гвардейскими стали более десятка кораблей, воинских частей и соединений ВМФ. После победного завершения в феврале 1943 года Сталинградской битвы новой формой поощрения личного состава стала практика награждения наиболее отличившихся соединений и воинских частей орденами Советского Союза. Если до этого соединения и объединения награждались только орденом Красного Знамени, то теперь также орденами Ленина и Красной Звезды, а впоследствии и полководческими орденами. При этом название ордена включалось в полное наименование воинский части. Кроме этого, соединениям и воинским частям начали присваиваться и особые почетные наименования — в честь населенных пунктов, при освобождении которых они отличились. Ряд особо прославившихся соединений ВМФ имел сразу по два почетных наименования, например 1-я Керченско-Венская Краснознаменная бригада речных кораблей, 2-я Сулинско-Братиславская Краснознаменная ордена Ушакова бригада речных кораблей и т. д. При этом следует отметить, что Краснознаменные (а впоследствии и другие орденоносные) корабли и воинские части считались в ранге выше гвардейских.

* * *

В 1943 года произошла важная цепь международных событий, также очень грамотно использованная Кузнецовым для дополнительного морального стимулирования адмиралов, офицеров и краснофлотцев. 15 мая Сталин распустил Коминтерн как политическую организацию, чего давно добивались союзники. Впрочем, и сам он всегда относился к идее мировой революции весьма прохладно. Поэтому практически сразу он покончил и с ее символами в советском ВМФ. Уже 31 мая по предложению Кузнецова двум линкорам, «Марату» на Балтике и «Парижской коммуне» на Черном море, были возвращены их исторические имена — «Петропавловск», и «Севастополь». Заметим, что балтийский линкор «Октябрьская революция» (бывший «Гангут») своего названия не сменил. Вне всяких сомнений, возвращение самым крупным боевым корабля их исторических имен способствовало усилению патриотического воспитания личного состава ВМФ.

Данью старым военным традициям стало и возвращение погон, которые вводились на флоте с февраля 1943 года.

Важных шагом в том же направлении стало учреждение особых «флотоводческих» наград, аналогичных полководческим: орденов Суворова, Кутузова, Александра Невского, Богдана Хмельницкого.

Из воспоминаний Н. Г. Кузнецова

«Готовя предложение в правительство, мы заспорили было, кого ставить выше — Ушакова или Нахимова? Этот вопрос отнюдь не риторический. Когда я убеждал, что предпочтение следует отдать Ф. Ф. Ушакову, я ссылался, что на его счету много знаменательных побед и ни одного поражения, ему русский флот обязан возрождением своего могущества и славы, наконец, Ушаков являлся выдающимся новатором в военно-морском искусстве. Я вовсе не собирался противопоставлять воинскую доблесть двух прославленных флотоводцев, вписавших яркие страницы в историю отечественного флота. Но кое-кто попытался меня обвинить в непочтительном отношении к исторической науке. Дело в том, что историки очень редко упоминали Ушакова. О Нахимове написано было куда больше… Своих я кое-как убедил, но представили мы наш проект в правительство, там тоже возникли сомнения: „Почему Ушаков выше?“ Была создана специальная комиссия. Мне не раз пришлось беседовать с ее председателем Александром Сергеевичем Щербаковым, вначале он тоже колебался. Наконец согласился с нами, после чего и вся комиссия поддержала нас. Наш проект был вынесен на обсуждение Государственного Комитета Обороны. Приняли. 3 марта 1944 года вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР об учреждении орденов Ушакова и Нахимова I и II степени и медалей Ушакова и Нахимова.

Перед этим я побывал у И. В. Сталина, чтобы согласовать проекты статутов и рисунков новых наград. В кабинете у него в тот момент никого не было. Сталин разложил листы ватмана на длинном столе поверх карты, над которой до этого работал. Внимательно рассмотрев, он одобрил эскизы ордена Ушакова и медалей, а рисунки ордена Нахимова обеих степеней отложил в сторону и молча направился к своему письменному столу. „В чем дело?“ — встревожился я. Открыв средний ящик, Сталин извлек орден Победы…

— А что, если и орден Нахимова украсить рубинами? — спросил Сталин. — Разумеется, настоящими. По-моему, очень к месту будут…

Так орден Нахимова I и II степени получился, по-моему, самым красивым…»[59]

Отметим, что Русская православная церковь причислила праведного воина Феодора Ушакова к лику святых. Это произошло много позже, в 2001 году. А за годы войны орденами Ушакова I и II степеней наградили 210 человек, орденами Нахимова обеих степеней — 520, медалями Ушакова и Нахимова — 14 200. Не был забыт и сам Кузнецов, награжденный впоследствии двумя орденами Ушакова I степени.

Указ Президиума ВС СССР от 15 февраля 1943 г. Из открытых источников

Погоны капитана 1-го ранга ВМФ СССР образца 1943 г. Из открытых источников

Нарком очень внимательно относился к людям, внесшим весомый вклад в строительство отечественного флота. Среди них — старейший советский кораблестроитель, всемирно известный академик А. Н. Крылов. В связи с 80-летием ученого по представлению Кузнецова 13 июля 1943 года ему было присвоено звания Героя Социалистического Труда «за выдающиеся достижения в области математических наук, теории и практики отечественного кораблестроения, многолетнюю плодотворную работу по проектированию и строительству современных военно-морских кораблей, а также крупнейшие заслуги в деле подготовки высококвалифицированных специалистов для Военно-Морского Флота». Кузнецов также организовал чествование ученого в Главном Морском штабе.

Орден Ушакова I, II степеней. Из открытых источников

Орден Адмирала Нахимова I степени. Из открытых источников

Медаль Ушакова. Из открытых источников

Новый, 1944 год стал годом блестящих побед Красной армии, которая наступала на всех фронтах. Первой из них стало полное снятие блокады Ленинграда, в котором участвовал наш флот.

В ходе планируемых масштабных действий перед ВМФ встали новые задачи. Следует отметить, что в предыдущем году Кузнецов в последний раз был у Верховного Главнокомандующего 18 сентября. После этого последовал длительный перерыв. Зато в январе — феврале 1944 года Сталин общался с Кузнецовым дважды в течение пяти часов. Судя по продолжительности встреч, вопросы обсуждались весьма серьезные.

Начало 1944 года ознаменовалось для Кузнецова приятным событием. В феврале ему было присвоено звание адмирала флота с четырьмя звездами на погонах, что соответствовало армейскому званию генерала армии. Одновременно такое же звание было присвоено находящемуся на излечении адмиралу И. С. Исакову.

В один из дней после очередного доклада Сталину тот неожиданно поставил вопрос в Ставке ВГК о присвоении Н. Г. Кузнецову очередного звания. Дело в том, что на тот момент не существовало звания выше адмирала, а значит, не было предусмотрено и соответствующих погон. Поэтому Кузнецов доложил Сталину, что в других флотах существует звание адмирала флота.

— Чему это будет равно в наших Вооруженных силах? — спросил Сталин.

— Если выдерживать ту же последовательность, что и в армии, то адмиралу флота следует присвоить погоны с четырьмя звездами, но это тогда не будет самым высшим званием, какое имеют сухопутные военачальники, то есть звание маршала, — доложил Кузнецов.

Члены Военного совета Балтийского флота обсуждают мероприятия по снятию блокады Ленинграда. Слева направо: контр-адмирал Н. К. Смирнов, адмирал В. Ф. Трибуц и контрадмирал А. Д. Вербицкий. Январь 1944 г. Из архива А. А. Раздолгина

В результате было решено учредить пока звание адмирала флота с четырьмя звездами на погонах, не указывая, кому это звание присваивается в армии. Таким образом, Кузнецов получил очередное звание адмирала флота с весьма необычными для флота погонами…

Но на этом история со званием не закончилась. В последний день мая Сталин неожиданно еще раз пересмотрел статус звания адмирал флота, приказав Кузнецову заменить четыре звезды на погонах на герб СССР с одной большой (маршальской) звездой. Таким образом, звание адмирал флота соответствовало уже не генералу армии, как ранее, а Маршалу Советского Союза… Таким образом, Кузнецов за каких-то два месяца фактически поднялся в военной табели о рангах сразу на две ступени, став из адмирала (что соответствовало званию генерал-полковника) адмиралом флота, то есть «морским» маршалом. Аналогов таким званиям, как главный маршал рода войск, маршал рода войск и генерал армии, в военно-морской иерархии не предусматривалось. Разумеется, такая несправедливость восторга в армии не вызвала. Особенно недовольным столь неожиданным возвышением наркома ВМФ был Г. К. Жуков. Но не перечить же Сталину…

Н. Г. Кузнецов навещает в тбилисском военном госпитале тяжело раненного адмирала И. С. Исакова. Из архива А. А. Раздолгина

Весьма смелое решение Сталина являлось огромным авансом лично Кузнецову (для тяжело раненного Исакова это был скорее «утешительный приз»), но это была публичная демонстрация того, что отныне значение ВМФ, пребывавшего в 1941–1943 годах на вторых ролях, снова выходит на первый план и становится стратегическим.

Примерно тогда же, на приеме в честь французской делегации, Сталин, подойдя к наркому ВМФ, во всеуслышание заявил: «Товарищ Кузнецов! Не всем достаточно известно, что делает наш флот. Терпение! Со временем мы будем господствовать на морях!»

В тот день, 31 мая 1944 года, нарком ВМФ удостаивается аудиенции у Сталина продолжительностью в полтора часа. Разумеется, не для поздравлений со вступлением в сверхэлитарный «маршальский клуб». Помимо чисто оперативных задач, связанных с обеспечением полярных конвоев, взаимодействием Балтийского флота в предстоящей Прибалтийской операции и действиями Черноморского флота при освобождении Одессы и Крыма, обсуждалось послевоенное развитие ВМФ. В частности, Кузнецову поручили подготовить обстоятельный доклад по оценке качеств кораблей довоенный постройки в ходе боевых действий, уделив особое внимание вскрытым недостаткам.

Нарком ВМФ СССР Н. Г. Кузнецов после присвоения звания адмирала флота. 1944 г. Из архива А. А. Раздолгина

* * *

Возможно, получая погоны, Кузнецов думал, что Сталин предал забвению трагическую потерю на Черном море в октябре 1943 года лидера и двух эсминцев, к которой нарком имел самое непосредственное отношение, но он ошибся. Уже 2 марта Сталин объявил ему выговор (постановление ГКО № 5278) «за непринятие мер к предупреждению неправильных действий командования Черноморского флота при подготовке и проведении операций кораблей». В течение марта 1944 года Кузнецов — снова частый гость в рабочем кабинете Сталина. Он побывал там четырежды, проведя в общей сложности около пяти часов.

А 31 марта вышла директива Ставки ВГК, которая вводила новые принципы управления ВМФ и их взаимодействия с другими видами Вооруженных сил. Отныне Черноморский, Северный флоты и Беломорская флотилия подчинялись напрямую наркому. Что касается Балтийского флота, то он по-прежнему оставался в подчинении у Ленинградского фронта. Этой же директивой нарком ВМФ объявлялся и главнокомандующим ВМФ. С возвращением в оперативное подчинение воюющих флотов Кузнецов и Главный Морской штаб должны были самостоятельно разрабатывать крупные операции, полностью отвечая за их проведение и лишь согласовывая их с Генштабом или командующими фронтами на местах.

Когда в 1944 году Сталин принял решение об организации Суворовских училищ, Кузнецов немедленно предложил создать и военно-морские, назвав их в честь адмирала П. С. Нахимова. Первое было открыто в Тбилиси, второе — спустя несколько месяцев в Ленинграде, а третье — в 1945 году в освобожденной Риге. И вновь примечательная деталь: в 1944 году Кузнецов предложил исполкому Ленинградского горсовета установить навечно, как памятник, Краснознаменный крейсер «Аврора» на Неве у Петроградской набережной по реке Большая Невка. Там, напротив здания Ленинградского Нахимовского училища, знаменитый крейсер стоит и поныне.

В развитие директивы Ставки от 31 марта 5 апреля Кузнецов подписал приказ о формировании морских отделов и морских групп. Положение о морских отделах утвердили начальники Генерального и Главного Морского штабов, что значительно улучшило взаимодействие этих органов. Впоследствии проекты оперативных директив Верховного Главнокомандующего, где ставились задачи флотам, стали разрабатываться непосредственно в Главном Морском штабе, а затем его начальник или сам Кузнецов согласовывали их с начальником Генштаба, после чего они поступали на подпись Сталину.

Для Кузнецова 1944 год отмечен двумя государственными наградами. В июле он одним из первых был удостоен ордена Ушакова I степени, а в ноябре ордена Красного Знамени. Тогда же от имени трудящихся города Златоуста ему был вручен именной почетный кортик.

Описывая в своих воспоминаниях 1944 год, Кузнецов все время отмечает, что Сталин именно тогда стал обращать внимание на моряков, выделять их, не скупясь на поощрения и награды. Характерный эпизод: «Я был у Сталина, когда командующий Карельским фронтом по телефону докладывал об освобождении Петрозаводска.

— Говорите, моряки отлично действовали? — переспросил Верховный и после некоторой паузы добавил:

— Хорошо, это будет особо отмечено в приказе».

Здание Нахимовского военно-морского училища на Петроградской набережной Ленинграда, лично выбранное Н. Г. Кузнецовым. Из фондов ЦГА ВМФ

Похоже, однако, Кузнецов в этот период чересчур уверовал в особую миссию своего ведомства, что вызвало конфликты на самом высоком уровне. Так, осенью 1944 года разгорелся нешуточный скандал между наркоматами ВМФ и морского флота из-за портового буксира «Беломорец». Изначально он принадлежал Наркомморфлоту, но с началом войны вместе с четырьмя другими был включен в состав Северного флота. Осенью 1944 года в Мурманском порту сложилась критическая ситуация. Из-за изношенности механизмов сразу два портовых буксира встали на ремонт, и оставшийся маломощный буксир «Кола» не мог справиться с обработкой прибывающих в большом количестве транспортов союзных конвоев. При этом буксиры, переданные Северному флоту, по мнению руководства порта, не были загружены. Оно пыталось договориться с его командующим, а потом с наркомом ВМФ о временной (до окончания ремонта двух буксиров) передаче им «Беломорца» из Беломорской военной флотилии. На эту просьбу Кузнецов ответил категорическим отказом, после чего руководство Наркомата морфлота обратились за помощью в Совнарком. Дело рассматривали лично Ворошилов и Микоян. В результате появилось специальное распоряжение за подписью Ворошилова, в котором Кузнецову предписывалось в трехдневный срок возвратить Мурманскому порту буксир «Беломорец» на время ремонта портовых буксиров. Речь шла о военных ленд-лизовских грузах…

Удачный день. Нарком ВМФ Н. Г. Кузнецов на Балтийском флоте. 1944 г. Из архива А. А. Раздолгина

Противодействовал Кузнецов и передаче Речного аварийно-спасательного управления (РАСУ) Волжского, Донского и Днепровского бассейнов (то есть уже освобожденных районов) из наркомата ВМФ в наркомат речного флота. В результате вопрос решился постановлением ГКО от 5 августа 1944 года.

Притом, когда Кузнецов видел в сотрудничестве со смежными наркоматами пользу для себя, он вполне умел договариваться, а если надо, без всяких сантиментов обращался в вышестоящие инстанции. Так, осенью 1944 года, после освобождения Севастополя, возник вопрос о размещении в Балаклавской бухте бригады торпедных катеров. Быстро решить его можно было, только передав Наркомату ВМФ территорию, причалы, здания и сооружения местного рыболовного завода, а штольни Инкерманского завода шампанских вин — под торпедный арсенал. Кузнецов лично встретился с наркомом рыбной промышленности А. А. Ишковым, наркомом пищевой промышленности В. П. Зотовым и первым секретарем Крымского обкома ВКП(б) П. Ф. Тюляевым. Зотов повел себя так же, как сам Кузнецов в аналогичной ситуации с буксиром «Кола». Теперь уже Кузнецову пришлось обратиться за справедливым решением, причем даже не в Совнарком, а в ГКО. В результате упрямый нарком пищевой промышленности был немедленно «поставлен на место» и три четверти штолен были переданы Наркомату ВМФ.

Хозяйственная рутина, особенно на фоне драматизма боевых действий, особого внимания историков не привлекает. Однако именно в ней проявляется отношение руководителя к своему делу. Кузнецов, ревностно отстаивая интересы своего ведомства, в иных случаях мог выступить и заодно с другими наркомами.

Письмо наркома морского флота П. П. Ширшова заместителю председателя СНК СССР В. М. Молотову от 14 января 1944 года:

«Управлением Кировской железной дороги наложен штраф в сумме 2 036 631 р. на Союзпромэкспорт за простой вагонов с хромовой рудой в ноябре — декабре 1943 г. и в январе 1944 г. … Отгрузка хромовой руды в Мурманский порт производилась промышленностью в соответствии с обязательством Наркомвнешторга о поставке этого товара в США. Хромовая руда грузилась на американские пароходы в качестве балласта, необходимого для следования пароходов в обратные рейсы. Поступление хромовой руды совпало с прибытием значительного количества импортных грузов. В условиях военного времени Мурманский порт, несмотря на привлечение воинских частей и рабочих промышленных предприятий, испытывал острый недостаток рабочей силы, вследствие чего не имел возможности обеспечить одновременную выгрузку импортных грузов с пароходов и их загрузку хромовой рудой. Во избежание задержки иностранных пароходов по загрузке в Мурманском порту, рабочая сила была портом направлена на разгрузку. В связи с этим простой вагонов с хромовой рудой не может быть поставлен в вину ни Союзпромэкспорту, ни Мурманскому порту. На основании вышеизложенного, Нарком морского флота, Нарком внешней торговли, Нарком ВМФ просят СНК признать штраф, наложенный управлением Кировской железной дороги, не подлежащим взысканию. Нарком морского флота Ширшов, заместитель наркома внешней торговли Крутиков»[60].

* * *

Если Кузнецов как нарком ВМФ на протяжении всей войны Сталина устраивал, то начальники Главного Морского штаба (ГМШ) менялись постоянно. Начавший в войну в должности начальника ГМШ адмирал Исаков в июне 1942 года был назначен заместителем главнокомандующего войсками Северо-Кавказского направления и Северо-Кавказского фронта. На его место пришел контр-адмирал В. А. Алафузов, а затем началась настоящая чехарда. В начале 1943 года внезапно для всех начальников его сменил вице-адмирал Г. А. Степанов. Алафузова же отправили в «ссылку» — начальником штаба Тихоокеанского флота. Считают, что при обсуждении в Генштабе ситуации на Черном море и в Крыму он слишком пылко поддержал командующего Черноморским флотом вице-адмирала Владимирского, критикуя при этом действия командующего Приморской армией генерала Петрова…

Новый начальник Главного Морского штаба вице-адмирал Г. А. Степанов (представитель старой морской династии и участник Первой мировой войны) продержался на должности меньше года и был отправлен в почетную отставку — начальником Военно-морской академии. Вместо него Сталин снова вернул В. А. Алафузова, но ненадолго. Буквально через несколько месяцев новым начальником ГМШ назначили вице-адмирала С. Г. Кучерова (бывшего начальника штаба Северного флота), слабо подготовленного профессионально и не умеющего работать с людьми. Почему Сталин остановил на нем свой выбор, неизвестно. Впрочем, и Кучеров на новой должности долго не засидится…

* * *

Наиболее впечатляющих успехов добился в 1944 году Северный флот. Прежде всего он пополнился кораблями союзников в счет будущего раздела итальянского флота. 30 мая 1944 года состоялась передача ВМФ СССР английского линкора, получившего название «Архангельск», и нескольких подводных лодок. Эсминцы из-за ремонта пришли несколько позднее. Американский крейсер «Милуоки» получил новое название — «Мурманск». Пройдя 1880 миль, оба корабля вместе с эсминцами и подводными лодками 24 августа прибыли в Кольский залив. Вся операция заняла около 4 месяцев. После этого приказом Кузнецова на Северном флоте была сформирована полноценная эскадра надводных кораблей.

Теперь Северный флот мог выделять для прикрытия полярных конвоев уже до 40 боевых кораблей в дополнение к двум авиационным дивизиям, и потери транспортов снижались. В одном из переходов произошел эпизод, ярко характеризующий личность Кузнецова. О нем вспоминал Ю. А. Пантелеев, командовавший в 1944 году Беломорской военной флотилией. Осенью 1944 года он вел из Карского моря в Архангельск два десятка ледоколов и транспортов. Перед этим прибыв в Москву, он лично доложил наркому план операции и для соблюдения скрытности перехода попросил разрешения соблюдать полное радиомолчание. Кузнецов на это кивнул.

Корабли, переданные СССР в счет итальянских репараций. Линкор «Архангельск» и крейсер «Мурманск» Северного флота. Баренцево море. 1944 г. Из архива журнала «Морской сборник»

Когда конвой вышел в море, на маршруте была обнаружена «волчья стая». Успешно отбив атаки, конвой от подводных лодок оторвался. А вскоре Пантелеев получил радиограмму от наркома ВМФ: «Приказываю показать свое место». Заподозрив, что это работает немецкая разведка, Пантелеев не ответил. Проигнорировал он и еще несколько последующих радиограмм. По прибытии в Архангельск его немедленно вызвали на связь с наркомом, который начал отчитывать его за молчание в эфире. Когда Пантелеев напомнил о договоренности, нарком помолчал, потом кратко ответил:

— Правильно сделали, у меня все!

В отличие от многих, Кузнецов умел признавать свои ошибки и никогда не подставлял подчиненных — а ведь в данном случае указание он давал устно…

После того как Красная армия, освободив Карелию, вышла к государственной границе, создались благоприятные условия для разгрома немцев на мурманском направлении. К этому времени Ставка уже разработала Петсамо-Киркенесскую операцию, в которой предстояло участвовать 14-й армии Карельского фронта и Северному флоту. Руководство действиями флота на морском и приморском направлениях была поручена адмиралу А. Г. Головко, оперативное же руководство Северным флотом осуществляли Главный Морской штаб и лично Кузнецов.

Директивой Н. Г. Кузнецова создавались две основные группировки: одна — для действий на приморском направлении совместно с войсками, другая — на море. Первой управлял сначала командующий Северным оборонительным районом генерал-майор Е. Т. Дубовцев, а затем начальник штаба Северного флота контр-адмирал В. И. Платонов. Второй, включавшей всю морскую авиацию, руководил командующий флотом адмирал Головко.

Наступление началось 7 октября. Ставка определила для Северного флота самостоятельную задачу — захват порта Лиинахамари. В операции использовали опыт десантов на Балтике и Черном море. Морская пехота высадилась прямо на причалы с ворвавшихся в бухту торпедных катеров. Все решили внезапность и быстрота. После освобождения Лиинахамари Северный флот получил удобную базу в Варангер-фьорде.

Притом общая обстановка в зоне ответственности Северного флота оставалась весьма напряженной. Хотя немецкое командование уже не могло использовать для нарушения наших морских коммуникаций крупные надводные корабли и прежнее количество самолетов, оно перебазировало на Север часть подводных лодок после потери своих баз во Франции и Бельгии. Однако увеличение числа противолодочных кораблей и самолетов с радиолокационными и гидроакустическими средствами обеспечили Северному флоту возможность эффективно бороться с ними.

Корабли усилили охранение транспортов начиная с меридиана остров Медвежий — Тромсё, то есть на участке протяженностью около тысячи миль. Кроме того, Северный флот обеспечивал безопасное пребывание союзных судов и кораблей в Мурманске и Архангельске. Грузопоток через эти порты вырос многократно: если в 1941 году по северным морским путям проследовало 45 транспортов, то в 1944-м — уже 248.

Северный флот получил также возможность эффективно действовать против морских конвоев противника. Так, 15 сентября 1944 года комбинированный удар по немецкому конвою нанесли 8 торпедных катеров и около 150 самолетов, а 16 октября — 4 подводные лодки и более 100 самолетов. Всего в течение 1944 года противник потерял на Баренцевом море 77 транспортных судов общим водоизмещением около 190 тысяч тонн, 38 боевых кораблей и вспомогательных судов. Успешные действия Северного флота не дали немцам возможности своевременно подбросить подкрепления северной группировке войск и обеспечить эвакуацию живой силы и вооружения из Петсамской области и района Киркенеса.

* * *

В результате весеннего и летнего наступлений Красной армии на Карельском перешейке были освобождены Петрозаводск и Выборг. Теперь Кронштадтской базе была обеспечена полная безопасность и корабли получили выход в восточную часть Финского залива. Однако операционная зона флота практически осталась прежней. Чтобы ее расширить, надо было освободить побережье Эстонии, перебазировать на запад аэродромы флотской авиации.

Поставленное на грань полного разгрома, финское правительство обратилось в Москву с предложением мира. Договор был заключен 12 марта 1944 года. В числе прочих условий СССР предоставлялась 50-летняя аренда полуострова Порккала-Удд. Создаваемая там военно-морская база должна была осуществлять оборону центральной минной позиции, не допуская прорыва противника в Финский залив и обеспечивая ВМФ беспрепятственный выход в открытое Балтийское море. К созданию базы приступили 20 сентября. Помимо береговой артиллерии и кораблей охраны водного района туда перешла и часть подводных лодок. Оперативное положение Балтийского флота сразу резко улучшилось.

Нарком ВМФ Н. Г. Кузнецов и руководство Генерального штаба РККА во время планирования наступательной операции в Прибалтике. Справа от Н. Г. Кузнецова первый заместитель начальника Генерального штаба генерал армии А. И. Антонов. 1944 г. Из архива А. А. Раздолгина

С весны 1944 года, когда стратегическая инициатива полностью и бесповоротно перешла в наши руки, Сталин начал постепенно расширять права наркома ВМФ как непосредственного начальника воюющих флотов. На очереди была передача в его ведение Балтфлота. Происходила она не одномоментно, а постепенно, чтобы не возникло разрыва в вертикали подчинения и связанных с этим недоразумений. В начале марта 1944 года готовящийся к проведению Прибалтийской наступательной операции Ленинградский фронт нуждался в прикрытии с моря своего правого фланга. Поэтому Сталин вполне предсказуемо привлек к решению этого вопроса наркома ВМФ.

Десантные суда под прикрытием бронекатеров Балтийского флота во время Моонзундской десантной операции. 1944 г. Из фондов ЦГА ВМФ

В марте 1944 года Сталин через Кузнецова вызвал в Москву командующего Балтийским флотом Трибуца, чтобы принять их вместе и выслушать доклад адмирала. Тот доложил, что флот готов выйти в море и начать боевые действия, как только залив очистится ото льда. С учетом высокой минной опасности участники совещания решили в первую очередь задействовать флотскую авиацию, а корабельные соединения использовать для поддержки артиллерийским огнем и высадкой десантов в тех районах, где могут избежать неоправданных потерь.

В ходе Выборгской операции Балтийскому флоту предстояло взаимодействовать с Ленинградским фронтом на Выборгском и Кексгольмском направлениях. В Свирско-Петрозаводской операции Карельского фронта Ладожская и Онежская флотилии использовались на сортавальском и петрозаводском направлениях. Особенно подробно Сталин интересовался у Кузнецова и Трибуца, чем может флот содействовать наступлению на Карельском перешейке.

Кузнецову удалось успешно наладить взаимодействие между Балтийским флотом и четырьмя фронтами в Прибалтийской операции. В ходе ее были взяты Таллин, Рига и Моонзундские острова. После освобождения Таллина, несмотря на сложную минную обстановку, Балтийский флот получил возможность контролировать устье Финского залива.

Советские морские пехотинцы на захваченной немецкой береговой батарее в Лиинахамари. 1944 г. Из открытых источников

С образованием курляндского котла особенно важно было прервать сообщения противника с портами Лиепая и Вентспилс. Поэтому 27 ноября 1944 года Ставка переподчинила Балтийский флот от командующего Ленинградским фронтом непосредственно наркому ВМФ. Корабли должны были содействовать приморскому флангу сухопутных войск, выполняя указания представителя Ставки маршала А. М. Василевского, который координировал наступление в Прибалтике и Восточной Пруссии. Кузнецов поставил Балтфлоту задачу блокировать курляндскую группировку действиями торпедных катеров, подводных лодок, штурмовой авиации.

В ходе боевых действий в Финском заливе произошло малозначительное на первый взгляд событие, имевшее, однако, очень серьезные последствия. 30 июля 1944 года морской охотник МО-103 старшего лейтенанта А. П. Коленко уничтожил глубинными бомбами немецкую подводную лодку U-250. Ее 1 сентября с помощью понтонов подняли и поставили в док в Кронштадте. На борту были обнаружены секретные документы и шифровальная машина «Энигма». Особенный интерес у специалистов вызвала неповрежденная секретная торпеда «Цаункениг», оборудованная системой акустического самонаведения.

О ней узнали англичане. В очередном письме Черчилль обратился к Сталину с просьбой разрешить английским экспертам осмотреть подводную лодку и ознакомить их с торпедой. Аргументировал он это тем, что немцы могли передать систему акустического самонаведения японцам и тогда у союзников в Тихом океане будут серьезные проблемы. В конце своего послания британский премьер обещал то, что англичане впоследствии так и не сделают: «Адмиралтейство будет радо предоставить Советскому Военно-Морскому Флоту все результаты своих исследований и экспериментов с этой торпедой, а также любую новую защитную аппаратуру, сконструированную впоследствии».

Сталин, разумеется, поинтересовался мнением Кузнецова. Тот высказался за то, чтобы поделиться секретами с союзниками.

После этого Кузнецов дал указание Трибуцу допустить прилетевших в Ленинград англичан на лодку. Союзники осмотром лодки и торпеды остались довольны, особенно же благодарили за знакомство с акустической системой самонаведения. Прочитав благодарственное письмо Черчилля, в котором тот изливался благодарностями, Сталин вызвал к себе наркома ВМФ.

Из воспоминаний Н. Г. Кузнецова:

«Сталина это насторожило: а не слишком ли ценный секрет мы выдали? Он вызвал меня и недовольным тоном спросил: „Кто разрешил показывать англичанам торпеды с акустическими приборами наведения?“ Я ответил, что мною давались указания показать лодку без каких-либо ограничений и поэтому командование флотом поступило в духе моего приказа. Тогда был вызван командующий флотом В. Ф. Трибуц и получил упрек за выдачу немецких секретов. Сталин напомнил, что союзники своими военными секретами делятся с нами очень неохотно. Словом, нам с Трибуцем пришлось поволноваться. Но ничего, в тот раз все обошлось благополучно. Я и подумать тогда не мог, что эти акустические торпеды мне после припомнят и задним числом обвинят в передаче иностранцам важных военных секретов»[61].

В конце войны англичане и сами захватили несколько торпед «Цаункениг», однако Сталин еще вернется к вопросу о немецкой торпеде, причем в связи с решением судьбы Кузнецова.

Следует отметить, что в Прибалтийской операции Балтийский флот действовал не лучшим образом. Вследствие этого между Сталиным и Кузнецовым состоялся весьма неприятный для последнего разговор. После этого 18 августа 1944 года нарком направил Трибуцу предельно жесткое письмо, в котором указывал: несмотря на трехлетнюю подготовку Балтийского флота во время блокады к расширению операционной зоны и развертыванию, комфлота не сумел быстро развернуть силы, а те, что развернул, использовал разрозненно, не организовав совместных ударов авиации, торпедных катеров и подводных лодок. Вопреки требованиям Ставки, Балтийский флот не принял должного участия в освобождении главной базы — Таллина и Риги, морская пехота в десантах ограничивалась лишь захватом портов. Торпедные катера использовались не по назначению, несмотря на запрет. Лично Трибуц и его штаб недопустимо медленно реагировали на изменения обстановки, плетясь в хвосте развертывающихся событий.

Плакат-автолитография С. Боима, Ю. Непринцева. 1944 г. Из открытых источников

Плохо планировались операции, особенно с точки зрения организации взаимодействия ПЛО, ПВО, связи, из-за чего терялось управление целыми соединениями; штаб флота был оторван от района боевых действий; чрезмерно централизовалось управление силами. Указав в итоге, что отмеченные упущения в боевой деятельности флота являлись результатом недостаточного внимания командующего флотом к оперативным вопросам и руководству штабом, Кузнецов все же воздержался от ходатайства о снятии с должности Трибуца, которое само собой напрашивалось.

Друг и выдвиженец Н. Г. Кузнецова командующий Балтийским флотом адмирал В. Ф. Трибуц. 1944 г. Из архива А. А. Раздолгина

Несмотря на недовольство действиями Балтийского флота, в декабре 1944 года Сталин все же окончательно передал его в подчинение Кузнецова. Это было весьма своевременно: фронт ушел далеко на запад, а корабли остались в Кронштадте и Ленинграде, так как Финский залив был по-прежнему забит минами. В ходе последующих наступательных операций — Восточно-Прусской и Восточно-Померанской — наступление сухопутных войск поддерживали только морская авиация и легкие силы флота: торпедные катера и морские охотники.

Нарком ВМФ к началу 1945 года стал полноправным главнокомандующим ВМС над всеми флотами и флотилиями.

* * *

В преддверии кампании 1944 года Сталин, как мы уже знаем, сменил командование Черноморского флота. Возвращая на прежнюю должность Октябрьского, Сталин учитывал продолжительный опыт его командования этим флотом и рассчитывал, что в более благоприятных условиях тот справится с поставленными задачами на хорошо знакомом театре военных действий. Кроме того, получив шанс на реабилитацию, Октябрьский должен был лезть из кожи вон, чтобы загладить свои былые огрехи. Причем если раньше он подчинялся главкому Юго-Западного направления, что позволяло ему интриговать, лавируя между Буденным и Кузнецовым, то теперь Черноморский флот перешел в полное подчинение наркомата, а значит, любой его промах будет использован против него.

Плакат П. Мальцева «Вперёд, за полный разгром немецко-фашистских захватчиков!». 1944 год. Из открытых источников

Однако Верховный Главнокомандующий все еще не верил, что адмиралы смогут грамотно распоряжаться крупными кораблями. И в Крымской операции, и при освобождении Одессы, и в ходе дальнейшего продвижения вдоль румынских берегов, и в штурме Сулина участвовали в основном торпедные катера и авиация при поддержке подводных лодок. Линкор, крейсера и эсминцы Сталин предпочел держать подальше от театра боевых действий, в Поти.

Возвращению Одессы придавалось особое значение. Оно привело бы к изоляции с суши крымской группировки немцев. Кроме того, это означало бы перенесение военных действий на территорию Румынии, ставило под угрозу румынские порты и нефтяной район Плоешти. В Одессу и Очаков можно было бы перебазировать торпедные катера и подводные лодки, которые наглухо перекрыли бы северочерноморские коммуникации немцев.

Поэтому решением Кузнецова морская авиация и торпедные катера были сразу же перебазированы в район Каркинитского залива, тогда же в Скадовске была создана и Очаковская военно-морская база. На позиции к Крыму были направлены подводные лодки. Операция по освобождению Одессы войсками 3-го Украинского фронта заняла менее трех недель — с 26 марта по 14 апреля 1944 года. В это время Черноморский флот вел боевые действия на морских коммуникациях, оказывая содействие наступающим войскам.

Одесская операция началась с высадки тактического десанта в Николаевском порту в составе 67 человек, под командой старшего лейтенанта К. Ф. Ольшанского. После захвата части порта десантники в течение двух суток отбили 18 ожесточенных атак, уничтожили около 700 фашистских солдат. К концу боя в живых остались только 12 человек. После доклада Кузнецова о подвиге николаевского десанта Сталин отдал распоряжение увековечить подвиг моряков. Приказом Верховного Главнокомандующего 384-му отдельному батальону морской пехоты было присвоено почетное наименование «Николаевский». Кроме того, всем 67 участникам десанта было присвоено звание Героя Советского Союза. Награждение всех без исключения военнослужащих подразделения высшим званием СССР явилось единственным не только за всю историю Великой Отечественной войны, но и за всю историю СССР.

Николаев был освобожден 28 марта. Штурмовавший его батальон морской пехоты и одно из гвардейских соединений морской авиации заслужили благодарность Верховного Главнокомандующего и почетное наименование Николаевских. 31 марта был освобожден Очаков, а 10 апреля — Одесса.

Через три дня, 13 апреля 1944 года, приказом наркома ВМФ была воссоздана Дунайская флотилия. Основой для её формирования послужила бывшая Азовская военная флотилия Черноморского флота. Переброска первых кораблей и материальной базы флотилии началась с Азовского моря в Одессу по железной дороге, поскольку Крым еще не был освобожден.

Директива Ставки Верховного Главнокомандования от 11 апреля 1944 года

«Народному Комиссару Военно-Морского Флота адмиралу тов. Кузнецову.

Командующему Черноморским флотом вице-адмиралу тов. Октябрьскому…

Ставка Верховного Главнокомандования Черноморскому флоту на 1944 год ставит задачи:

1) Систематически нарушать коммуникации противника в Черном море, а в ближайший период нарушение коммуникации с Крымом считать главной задачей. Для действия на коммуникациях использовать подводные лодки, бомбардировочную и минно-торпедную авиацию, а на ближних коммуникациях — бомбардировочно-штурмовую авиацию и торпедные катера.

2) Быть готовым к высадке в тыл противника тактических десантов силой батальон — стрелковый полк.

3) Охранять побережье и приморские фланги армии, содействовать фланговым частям армий при их продвижении огнем береговой и корабельной артиллерии мелких кораблей.

4) Повседневно расширять и закреплять операционную зону флота в Черном море путем уничтожения минных полей, открытия и поддержания своих фарватеров и маневренных районов, безопасных от мин.

5) Обеспечить свои коммуникации от воздействия противника, в частности организовав надежную противолодочную оборону.

6) Путем систематического траления в первую очередь создать возможность плавания по фарватерам с дальнейшим переходом к сплошному тралению загражденных минами районов.

7) Крупные надводные корабли тщательно готовить к морским операциям, которые будут при изменении обстановки указаны Ставкой.

8) Быть готовым к перебазированию флота в Севастополь и к организации обороны Крыма.

9) Быть готовым к формированию и перебазированию Дунайской военной флотилии.

Ставка Верховного ГлавнокомандованияИ. Сталин»[62].

Действия Черноморского флота в освобождении Крыма. 1944 г. Из открытых источников

В ходе операции по освобождению Крыма и Севастополя основная нагрузка легла на морскую авиацию Черноморского флота, которую предварительно серьезно усилили. Самолеты осуществляли минные постановки у Севастополя и в Сулинском канале, наносили удары по транспортам противника в море и в портах, бомбили скопления войск противника. На его морских коммуникациях были развернуты и активно действовали торпедные катера и подводные лодки. По различным данным, в ходе этих ударов было уничтожено от 50 до 80 кораблей и судов противника, в том числе и крупные транспорты «Тотила» и «Тейя», имевшие на борту по несколько тысяч немцев.

Операцию по освобождению Крыма войска 4-го Украинского фронта начали 8 апреля. 10 апреля был взят Перекоп. 13 апреля освобождена Евпатория, 14 апреля — Ак-Мечеть и Саки. 5 мая начался штурм Севастополя, 9 мая город был освобожден. Оккупанты потеряли убитыми более 20 тысяч человек, еще свыше 24 тысяч солдат и офицеров попали в плен.

Следует особо отметить, что еще 26 апреля, когда наши войска только подошли к внешнему обводу обороны, Госкомитет Обороны СССР выпустил постановление, в котором Наркомату ВМФ предписывалось разработать проект восстановления главной базы Черноморского флота.

А 10 мая Совинформбюро сообщило: «Наши войска овладели крепостью и важнейшей военно-морской базой на Черном море — городом Севастополем».

Кузнецов надеялся, что силы флота будут задействованы в дальнейшем продвижении на Запад.

Из воспоминаний Н. Г. Кузнецова:

«В августе 1944 года мне довелось вылететь с Г. К. Жуковым в Румынию — готовилась операция на территории Болгарии. Румыния уже капитулировала. Ставка послала Жукова координировать действия фронтов в дни наступления, а меня — для помощи ему по части действия Черноморского флота.

<..>

„Итак, Черноморский флот в назначенное время высадится в Варне и Бургасе“, — сказал мне Жуков, когда все планы были разработаны и я готовился выехать в Констанцу. „Вы, конечно, своевременно информируете меня?“ — спросил я маршала, зная, что на этом этапе борьбы и на таком участке армия могла обойтись без помощи моряков. Мои опасения оказались не напрасными. Предупреждение о выступлении войск маршала Ф. И. Толбухина я получил не от Г. К. Жукова, а от своего представителя С. Ф. Белоусова, которому было приказано „внимательно следить“ за обстановкой и не пропустить „момента выступления“. Жуков же сообщил мне об этом с большим опозданием, и, как я тогда подумал, не случайно. Он ревностно относился к каждому листку лавра в награду за ожидаемую победу. Черноморцы также не хотели упустить возможности отличиться и попросили у меня разрешения высадить десант на летающих лодках „Каталина“, чтобы скорее занять порты Варну и Бургас ввиду отсутствия, как предполагалось, сопротивления. Так и было сделано. Командир батальона морской пехоты Котанов мне потом рассказывал, улыбаясь, что его морпехотинцы страдали только от объятий и поцелуев болгарок, оставлявших следы губной помады. „Ну, это терпимо!“ — закончил он свой доклад»[63].

Так между Кузнецовым и Жуковым пробежала еще одна «черная кошка»…

В начале ноября 1944 года Сталин дал разрешение наркому ВМФ на перебазирование эскадры Черноморского флота из Поти в Севастополь, и 5 ноября эскадра вернулась в свою главную базу.

По требованию Кузнецова, который установил весьма жесткие сроки открытия фарватеров и портов, флот активно занимался очисткой Черного моря от мин. Работа в прибрежных водах у берегов Кавказа, Крыма, в Керченском проливе и в Азовском море, в северо-западной части Черного моря продолжалась до 1946 года.

* * *

В 1944 году появилась возможность заняться недостроенными кораблями. В военное время переключились на создание «москитного флота»: торпедных катеров, малых охотников (в том числе бронированных), катеров-тральщиков, речных и морских бронекатеров, десантных барж и небольших тральщиков. Удалось достроить несколько заложенных до войны подводных лодок, эсминцев и два легких крейсера, имевшие высокую степень готовности. Новые корабли не закладывались, а корпуса спроектированных ранее ржавели на стапелях или на воде.

В начале 1944 года в оперативном управлении Главного Морского штаба разработали обоснование послевоенного состава флотов с учетом опыта боевых действий на море во Второй мировой войне, который постоянно анализировался. В августе 1944 года соображения были подготовлены. Основными задачами Северного флота считались оборона своего побережья и внутренних (прибрежных), заокеанских и европейских коммуникаций, нарушение коммуникаций противника в Атлантическом океане и в европейских водах, содействие Красной армии на ее фланге, десантные операции. Конкретный вероятный противник не указывался, но расчеты были многовариантны и учитывали мощь наиболее сильных флотов, британского и американского.

Согласно расчетам, для решения указанных задач командующий Северным флотом должен был иметь в своем распоряжении по шесть линкоров, авианосцев, эскортных авианосцев и крейсеров, 24 легких крейсера, 156 эскадренных миноносцев, 66 эскадренных тральщиков, 40 больших и 88 средних подводных лодок. Основой для решения оборонительных задач, по опыту Великой Отечественной войны, считались морские оборонительные районы. Для Северного флота планировалось три таких района: Западный, включавший Кольский залив (где базировались «эскадренные силы»), Беломорский и Восточный. В последний входили Карская и Новоземельская военно-морские базы. Дополнительно к эскадренным силам для этих районов требовались 32 эсминца, 24 подводные лодки, полторы сотни сторожевых кораблей, более двухсот тральщиков, большое количество торпедных катеров, морских охотников, десантных и вспомогательных судов. Все это предполагалось прикрывать с берега четырьмя сотнями батарей береговой и зенитной артиллерии и несколькими бригадами морской пехоты.

Примерно такие же «соображения» были подготовлены и для трех других флотов, а также для флотилий — Каспийской, Амурской и Дунайской. Для Балтийского и Черноморского флотов, в отличие от Северного и Тихоокеанского, большие авианосцы не предусматривались и планировался иной качественный состав подводных лодок. Главной ударной силой эскадр по-прежнему оставались линейные корабли.

Ознакомившись с расчетами Главного Морского штаба, представленными Кузнецовым, Сталин отметил, что реализовать их можно только в весьма отдаленной перспективе, если это вообще удастся. Тем более что заводы двух крупнейших центров судостроения — Ленинграда и Николаева — нуждались в восстановлении, а в Молотовске и Комсомольске-на-Амуре еще не были достроены.

Исходя из этого в сентябре 1944 года оперативное управление Главного Морского штаба подготовило расчет состава флотов на ближайшую перспективу — к 1 января 1948 года. Для определения состава учитывались те же задачи, но с некоторыми оговорками. Урезанный состав Северного флота к указанному сроку должен был включать линкор, два крейсера, четыре легких крейсера, 38 эсминцев, 11 эскадренных тральщиков, полсотни сторожевых кораблей, шестьдесят подводных лодок и т. д.

В середине 15 октября 1944 года Кузнецов представил Сталину доклад о военном кораблестроении на следующие три года. Первая часть была посвящена оценке качества кораблей отечественной постройки, с указанием наиболее серьезных недостатков: неудовлетворительной мореходности эсминцев, сторожевых кораблей и больших охотников, недостаточной прочности корпусов эсминцев, плохой скрытности подводных лодок, слабости зенитного вооружения кораблей всех классов. В течение трех ближайших лет предлагалось, во-первых, достроить большую часть кораблей, заложенных по программам 1936–1940 годов, а именно легкие крейсера, лидеры, эсминцы, сторожевые корабли и некоторые другие. Головной эсминец проекта 30 «Огневой» уже достраивался на Черном море, а остальные однотипные корабли могли быть достроены с учетом принятого в июле 1943 года решения на корректировку проекта (30К). Параллельно нарком предлагал развернуть проектирование кораблей новых типов, чтобы в 1948 году начать их серийную постройку.

В конце года Кузнецов представил Сталину ряд частных предложений по восстановлению и развитию промышленности, призванной в недалеком будущем обеспечить потребности ВМФ. Среди них выделялось дизелестроение. Планировалось возобновить производство на Коломенском заводе, «Русском дизеле», заводе «Двигатель революции» и других. В 1946–1948 годах они должны были поставить для ВМФ 3068 дизельных двигателей суммарной мощностью 466 410 л.с. Эти предложения также были одобрены.

В конце 1944 года начались подготовительные работы к переводу корпусов крейсеров, лидеров, эсминца, тральщиков и подводных лодок из портов кавказского побережья на заводы Николаева, которые в срочном порядке восстанавливались. Война еще шла, но Сталин делал все возможное, чтобы ввести в строй хотя бы часть Большого флота.

В 1944 году на бронекатерах испытывались новые 16-ствольные реактивные системы. По итогу их признали годными к размещению на кораблях.

Готовились и перспективные проекты. В 1943–1944 годах по заданиям Наркомата ВМФ эвакуированные КБ и ЦНИИ-45 проектировали линейный корабль (проект 24), авианосцы (водоизмещением 23 700, 30 000, 45 000 и 60 000 тонн), тяжелый крейсер (около 25 000 тонн), легкий крейсер, эскадренный миноносец (проект 40, с универсальной артиллерией главного калибра), подводный крейсер (2000 тонн, с 12 торпедными аппаратами), большую (1200 тонн, с 10 торпедными аппаратами), среднюю (проект 608, 800 тонн, с 8 торпедными аппаратами) и малую подводные лодки, а также другие корабли и катера.

К сожалению, отсутствие должного финансирования опытно-конструкторских работ не вывело эти проекты из предэскизной или эскизной стадии. Кроме того, многие из них не обеспечивались проектированием образцов нового вооружения и техники. Руководству ВМФ зачастую оставались неизвестными последние достижения мирового кораблестроения. Этот пробел не могла восполнить и проведенная по распоряжению Кузнецова научно-исследовательская работа «Тенденции развития военного корабля», выполненная в 1943–1944 годах Военно-морской академией (ВМА) имени К. Е. Ворошилова, хотя она и заложила теоретические основы для выбора будущих типов кораблей.

С 4 по 11 февраля в Ялте проходила конференция глав стран антигитлеровской коалиции — СССР, США, Великобритании. Сталин привез в Ялту весьма представительную группу адмиралов и офицеров ВМФ СССР, во главе с наркомом, для обсуждения будущего взаимодействия Тихоокеанского флота с ВМС США и Англии на Тихом океане. Будучи членом советской делегации, Кузнецов расположил свой походный штаб по соседству с Ливадийским дворцом, в санатории Черноморского флота в Ялте. При этом начальник Главного Морского штаба вице-адмирал С. Г. Кучеров, находясь в Москве, дважды в день докладывал ему оперативную обстановку на флотах. Когда требовалось, Кузнецов докладывал обстановку заместителю начальника Генштаба генералу армии А. И. Антонов, а тот в свою очередь — Сталину.

Когда была достигнута договоренность по европейским делам, началось обсуждение тихоокеанских вопросов. Кузнецов беспокоился о получении от США кораблей, обещанных для Тихоокеанского флота. Выбрав подходящий момент, он обратился к Сталину. Тот ответил, что время еще не пришло, а через несколько дней сообщил наркому, что они с Рузвельтом в основном договорились, осталось уточнить детали.

Перед обсуждением Сталин вызвал к себе Кузнецова и спросил, готов ли тот ответить на все вопросы, которые могут возникнуть за «круглым столом». Тот, разумеется, ответил утвердительно. Вопросов, однако, у руководителей делегаций не возникло, и Кузнецов уточнял детали уже с главнокомандующим ВМФ США адмиралом Э. Кингом, передав ему список необходимых кораблей. Кинг обещал ответить, как только вернется в Вашингтон. Передачу кораблей наметили в бухте Коулд-бей на одном из Алеутских островов. Из Вашингтона Э. Кинг направил Кузнецову телеграмму, в которой говорилось, что СССР получит от США 30 фрегатов, 60 тральщиков, 56 охотников за подводными лодками, полсотни торпедных катеров, десантных судов и танкеров, в общей сложности более 250 единиц. Сразу после этого Кузнецов распорядился начать комплектование команд для американских кораблей.

Нарком ВМФ Н. Г. Кузнецов и нарком иностранных дел В. М. Молотов встречают американскую делегацию на Ялтинской конференции. Февраль 1945 г. Из архива А. А. Раздолгина

Там же, на Ялтинской конференции, руководители союзников решали, что делать с немецким флотом после разгрома Германии. Сталин настаивал на том, чтобы его поделить. В ответ Черчилль предложил не тратить время на раздел, а просто затопить все немецкие корабли. На это Сталин жестко ответил:

— Вот вы свою часть и топите!

На фотографиях с Ялтинской конференции можно заметить, что Кузнецов почти всегда находится рядом со Сталиным. Это, разумеется, не было случайностью. На встречах с руководством союзных государств Сталин неизменно поднимал вопрос об улучшении базирования советского ВМФ. Так, в качестве предварительных условий вступления СССР в войну с Японией Сталин потребовал признания прав Советского Союза на Порт-Артур, возвращения Южного Сахалина и передачи СССР всех Курильских островов. И Кузнецов готов был в любой момент представить уточненные данные по любому из военно-морских вопросов.

Н. Г. Кузнецов и американский адмирал Э. Кинг на Ялтинской конференции. Из архива А. А. Раздолгина

В ходе переговоров с партнерами по антигитлеровской коалиции Сталин, с подачи Кузнецова, настойчиво выдвигал и вопрос о Черноморских проливах. Он настаивал на пересмотре Конвенции 1936 года о статусе проливов, подписанной в Монтре, согласно которой Турции позволялось возводить оборонные сооружения на проливах и во время войны закрывать их для судов всех воюющих иностранных государств. Сталин считал, что советский военно-морской флот должен иметь право выхода в Средиземное море в любое время, независимо от желания турецких властей. Союзники на словах не возражали…

Ялтинская конференция закончила свою работу 11 февраля. Ее участник, будущий адмирал флота В. А. Касатонов, так описывал ее завершение: «Результатами ее мы, члены военно-морской группы, были более чем довольны. В день закрытия Кучеров (начальник Главного Морского штаба. — В. Ш.) шепотом сообщил нам, что в принципе Сталиным уже решены вопросы о возвращении СССР южной части Сахалина, передаче нам Курил, восстановлении аренды Порт-Артура у Китая… Как говорили нам, Сталин остался очень доволен результатами конференции. Может быть, именно поэтому им был отдан приказ о награждении всех офицеров, принимавших участие в ее проведении. В список Кузнецов включил и меня… После Ялтинской конференции подготовка к войне с Японией резко усилилась»[64].

Н. Г. Кузнецов за столом заседаний Ялтинской конференции. Из архива А. А. Раздолгина

Н. Г. Кузнецов на проводах Ф. Рузвельта после окончания Ялтинской конференции. Из архива А. А. Раздолгина

* * *

К началу 1945 года центральные органы Наркомата ВМФ уже накопили опыт руководства флотами, которые были полностью подчинены наркому ВМФ, ставшему к этому времени и главнокомандующим ВМФ. Теперь Главный Морской штаб, по указанию наркома, самостоятельно давал указания для успешного выполнения директив Ставки и Генштаба. В начале февраля 1945 года Сталин распорядился вновь ввести Кузнецова в Ставку Верховного Главнокомандования, что было оформлено специальной директивой. Это значительно упростило наркому оперативно-стратегическое управление флотом. Почему этого не было сделано раньше?

Быстрое продвижение на запад расширяло зону ответственности ВМФ, а Ставка взяла на себя координацию действий фронтов и флотов. Кроме того, началась интенсивная подготовка к вступлению в войну с Японией, в которой предполагалось серьезное участие ВМФ. Кроме всего прочего, Кузнецову таким образом добавляли авторитета на предстоящих послевоенных международных переговорах.

Из воспоминаний Н. Г. Кузнецова:

«Официальное включение меня в состав Ставки мало что изменило в моей работе. Как нарком, я и до этого бывал на совещаниях Ставки и Государственного Комитета Обороны, куда меня вызывали по флотским вопросам. Нередко я обращался в Ставку сам, когда добивался нужного флотам решения правительства или Верховного Главнокомандования. Иногда я звонил И. В. Сталину, если обстановка требовала немедленного доклада. И, несмотря на занятость, Верховный всегда находил время выслушать меня и дать исчерпывающий ответ»[65].

Согласно воспоминаниям Кузнецова, к весне 1945 года все операции флотов готовились и осуществлялись в интересах сухопутных фронтов, взаимодействие с которыми к этому времени было уже хорошо отработано. Сухопутные и флотские военачальники уже хорошо знали друг друга, хорошо сработались за годы войны, поэтому теперь быстро достигали взаимопонимания и договоренностей.

Доклад о взаимодействии ВВС и катеров Черноморского флота. Из открытых источников

Боевые действия на Черном море к этому времени давно прекратились, а на Северном были весьма незначительными. Немцы периодически атаковали конвои, но уже гораздо меньшими силами и без особых успехов, поскольку Северный флот успешно их прикрывал. Напряженной оставалась обстановка на Балтике, где главной задачей флота являлось нарушение морских коммуникаций врага и обеспечение своих. Кроме того, он должен был содействовать войскам в наступлении вдоль побережья и в ликвидации вражеских группировок.

С начала 1945 года достаточно успешно действовали подводные лодки, получившие после заключения мира с Финляндией возможность выходить в открытое море. Основными районами действий были подходы к Либаве и Данцигской бухте, откуда осуществлялась массовая эвакуация живой силы и вооружения противника. Наибольший успех здесь достигла подводная лодка С-13 под командованием капитана 3-го ранга А. И. Маринеско. Она 30 января потопила к северо-западу от Данцигской бухты лайнер «Вильгельм Густлов» водоизмещением в 25,5 тысячи тонн, на борту которого находилось более 6 тысяч германских военнослужащих. А 9 февраля она же пустила на дно пароход «Генерал Штойбен» водоизмещением в 14,5 тысячи тонн, перевозивший около 4 тысяч человек. К концу марта советские войска полностью очистили от противника Восточную Померанию.

В последних числах марта Кузнецов выехал на Балтийский флот, которому надлежало содействовать наступавшим вдоль морского побережья войскам своей авиацией, высаживать десанты, уничтожать боевые корабли и транспортные суда противника.

К тому же Кузнецов торопился образумить командующего Балтфлотом Трибуца, который порывался вывести в море эскадру во главе с линкором «Октябрьская революция». Никакой необходимости рисковать большими боевыми кораблями в условиях практически тотального минирования Финского залива не было, Трибуц же стремился таким образом поднять у подчиненных «моральный дух». Объяснение, прямо скажем, спорное: победной весной 1945 года он и так был весьма высок. Разумеется, реальным мотивом адмирала было продемонстрировать свои флотоводческие способности и активность флота, который практически всю войну простоял в Кронштадте и на Неве. Любой ценой. Страшно представить, что произошло, если бы Кузнецов не пресек эту авантюру. Притом что, действуя в 1945 году авиацией, подводными лодками и торпедными катерами, флот и так добился неплохих результатов.

В апреле Балтийскому флоту была поставлена задача содействовать армии в ликвидации окруженных группировок противника в районах Кенигсберга, Пиллау (Балтийск), Свинемюнде и Хела. За четыре месяца подводники потопили 26 транспортов (по другим данным, результат был более скромным — 13 транспортов общим водоизмещением более 73 тысяч тонн). На минах, выставленных лодками, подорвались 9 немецких кораблей и транспортов. Наши потери в 1945 году составили одну подводную лодку.

Активные боевые действия на морских сообщениях противника и особенно на подходах к Либаве вели и торпедные катера. Как никогда успешно действовала флотская авиация. Она наносила удары по транспортам противника в портах и на море, минировала фарватеры на подходах к портам.

И все же, несмотря на очевидные успехи, Балтфлоту так и не удалось полностью блокировать с моря курляндскую группировку противника.

Еще одной важной задачей балтийцев весной 1945 года стало противодействие немецким крейсерам, обстреливавшим приморский фланг наших наступающих армий.

Более эффективны стали десантные операции: 26 апреля 1945 года — на косе Фрише-Нерунг под Кенигсбергом, а 9 мая на острове Борнхольм. Всего, по оценке Н. Г. Кузнецова, в результате действий всех сил Балтийского флота противник в 1945 году потерял около 150 судов общим водоизмещением 406 тысяч тонн и 98 боевых кораблей, катеров вспомогательных судов.

Несомненно, в 1945 году Балтийский флот внес значительный вклад в дело окончательного разгрома фашистской Германии.

* * *

Большую поддержку в 1945 году наступающим войскам оказала переподчиненная наркому ВМФ Дунайская флотилия. В конце 1944 — начале 1945 года она сыграла важную роль во взятии Будапешта, в январе — феврале осуществляла массовую перевозку через Дунай личного состава и боевой техники.

В самый разгар боев за Будапешт Кузнецов по только ему одному понятным соображениям, безо всяких объяснений, сменил опытного и грамотного командующего флотилией вице-адмирала С. Г. Горшкова, назначив его командующим эскадрой Черноморского флота. Поскольку на Черном море к тому времени боевые действия уже несколько месяцев как завершились, отзыв с воюющей флотилии в тыл был явным понижением.

Вместо Горшкова командующем флотилией стал гораздо менее опытный контр-адмирал Г. Н. Холостяков. Поскольку Горшков был убран с флотилии в тот момент, когда она шла победным маршем по Дунаю, освобождая одну европейскую столицу за другой, такое отношение к себе он воспринял крайне негативно. Среди ветеранов ВМФ бытует мнение, что обидчивый Горшков так и не смог простить это Кузнецову.

Доклад об испытаниях реактивной установки на кораблях. Из архива журнала «Морской сборник»

В марте — апреле совместно с войсками 2-го и 3-го Украинских фронтов Дунайская флотилия участвовала в Венской наступательной операции, которая привела к освобождению западной части Венгрии, придунайских районов Чехословакии и Австрии.

Приказ о принятии на вооружение реактивных установок. Из архива журнала «Морской сборник»

Опыт использования речных флотилий пригодился и на острие главного направления. В начале 1945 года для содействия войскам 1-го Белорусского фронта по распоряжению Сталина на реку Одер был переброшен отряд катеров и полуглиссеров Днепровской военной флотилии, принявший активное участие в штурме Берлина.

Бронекатера Дунайской военной флотилии. 1944 г. Из архива журнала «Морской сборник»

Поскольку на заключительном этапе войны Сталин внимательно следил за боевыми действиями ВМФ, Кузнецов снова был частым посетителем его кабинета. Впрочем, на протяжении всей войны огромную помощь Наркомату ВМФ оказывали и другие члены Политбюро, делая это напрямую, без излишних формальностей и бюрократической волокиты.

Из воспоминаний Н. Г. Кузнецова:

«Тылом Военно-морского флота всю войну командовал заместитель наркома по тылу генерал-полковник С. Воробьев. Я, как и все знавшие его, вспоминаю Сергея Ильича с уважением и теплотой. Это был на редкость рачительный и заботливый хозяин, прекрасно знавший все нужды моряков. Он сделал большие запасы для флота, рассредоточив их по базам и складам. Я не припомню ни одного случая, чтобы у него были срывы с обеспечением флотов. Но когда внезапно возникали сложные проблемы, он тотчас же шел на прием к А. Микояну. Обычно, возвращаясь, Воробьев поглаживал свою бороду — все догадывались: значит, все в порядке»[66].

Советские речные катера в Берлине. Май 1945 г. Из архива журнала «Морской сборник»

На завершающем этапе войны Кузнецов был удостоен двух орденов: в марте — ордена Ленина и в июне — вторично ордена Ушакова I степени, а также польского ордена Возрождения Польши. Кроме этого, ему были подарены еще два пистолета — опытный образец пистолета «Балтиец» с надписью: «Наркому ВМФ Адмиралу флота Кузнецову Н. Г. от коллектива завода № 181» и трофейный бельгийский пистолет «браунинг».

День Великой Победы — 9 мая 1945 года — стал самым дорогим праздником нашего Отечества на многие поколения вперед. Его праздновали в Москве и Берлине, во всех городах и селах СССР и в освобожденной Европе, на всех флотах, на кораблях и в береговых частях. Весьма показательно прошел день Победы на Северном флоте. А. Г. Головко, выступая 9 мая на митинге, заявил: «Я счастлив, что в годы войны товарищ Сталин поручил мне командовать такими людьми, как вы». И от избытка чувств заплакал…

* * *

Подводя итог боевой деятельности ВМФ СССР в Великой Отечественной войне, следует сказать, что из девяти крупнейших стратегических наступательных операций 1941–1945 годов ВМФ СССР принял участие в шести. За годы войны советские моряки потопили, по разным оценкам, около 1200 боевых кораблей и вспомогательных судов, 1300 транспортов водоизмещением свыше 3 миллионов тонн, высадили свыше 110 оперативных и тактических десантов, в которых участвовали в общей сложности более 250 тысяч человек и до 2000 боевых кораблей и катеров, обеспечили перевозку морскими и речными путями более 117 миллионов тонн грузов, перевезли 12 миллионов человек. Северный флот совместно с союзниками по антигитлеровской коалиции обеспечил охрану 77 союзных конвоев в составе 1464 океанских транспортов.

Эти результаты позволяют оценить и деятельность наркома ВМФ Кузнецова. Разумеется, далеко не все было безупречно, особенно в первый период войны. Но один ли Кузнецов допускал тогда ошибки? В целом же Кузнецов был на своем месте. На всем протяжении войны у Сталина не было ни малейших оснований сомневаться в компетентности наркома. Спустя почти восемьдесят лет со времени окончания Великой Отечественной войны порой трудно увидеть личное участие Кузнецова в планировании стратегических наступательных операций. Дело в том, что в своих воспоминаниях он больше писал о своих подчиненных, чем о себе. Но ясно одно: принципы взаимодействия армии и флота и их практическая реализация — это дело его таланта.

Навсегда останется в истории Великой Отечественной войны готовность ВМФ к боевым действиям 22 июня 1941 года. Еще в 2 часа 40 минут он перевел флоты в высшую степень боеготовность, следствием чего в первый день войны ВМФ не потерял ни одного корабля. Умение мыслить нестандартно привело Кузнецова к идее совершить силами ВВС Балтийского флота ряд авиационных ударов по Берлину, что имело огромный пропагандистский эффект.

Со временем Кузнецов сумел вывести ВМФ из-под тесной опеки Генерального штаба, наладить с ним деловое и тесное взаимодействие, привлечь к участию в планировании стратегических операций на приморских направлениях специалистов Главного Морского штаба. Для организации и координации действий флотов с фронтами Кузнецов регулярно выезжал в районы предстоящих боев накануне операций.

Учитывая континентальный характер войны, особое внимание Кузнецов обращал на поддержку сухопутных войск кораблями, авиацией, береговой артиллерией и морской пехотой, особенно на приморских направлениях. Особо следует сказать о формировании Кузнецовым в 1941 году 25 морских стрелковых бригад, сыгравших огромную роль в обороне Москвы.

Кузнецов внес неоценимый вклад в теорию и практику военно-морского искусства, нашедшую практическое применение в стратегических наступательных операциях 1944–1945 годов. Всего же за годы Великой Отечественной войны флоты, озерные и речные флотилии под общим руководством наркома провели 27 стратегических оборонительных и наступательных операций.

Огромное внимание на протяжении войны Кузнецов уделял обобщению боевого опыта. В самом начале войны по его приказанию в составе Главного Морского штаба был создан исторический отдел, занимавшийся обобщением боевого опыта и доведением его до всех командных инстанций. При этом главное внимание уделялось выяснению причин, способствовавших или мешавших боевому успеху, а также пропаганде оправдавших себя новых приемов действий. Под руководством Кузнецова разрабатывались отвечающие духу времени руководства и наставления, такие как «Наставление по боевой деятельности ПЛ» (1942), «Наставление по боевой деятельности катеров-истребителей ПЛ» (1943), «Наставление по совместным действиям сухопутных войск с ВМФ и военными речными флотилиями» (1943) и т. д., явившееся важным вкладом в развитие военно-морского искусства.

Активно занимался Кузнецов выдвижением молодых талантливых руководителей ВМФ, создав, по существу, новую флотоводческую школу. Следует отметить, что, решая стратегические вопросы, он всегда думал о людях. Поэтому ветераны ВМФ с благодарностью вспоминают его человеческое отношение к подчиненным всех степеней. Для тех страшных лет это значило очень много…

* * *

В июле — августе 1945 года в Потсдаме состоялась послевоенная конференция глав государств, победивших во Второй мировой войне. Еще до конференции стало ясно, что одним из сложных вопросов станет раздел трофейного немецкого военного и гражданского флотов, на который сразу же положили глаз союзники. Было очевидно, что за него предстоит нелегкая борьба.

Кузнецов последовательно добивался того, чтобы специалисты ВМФ СССР получили доступ к материалам о сдаче германского военного и торгового флотов и возможность ознакомиться с их фактическим состоянием. Оба этих вопроса по предложению Сталина были включены в повестку дня предстоящей конференции в Потсдаме. Во время подготовки к ней Сталин поставил Кузнецову задачу:

— Подумайте и над тем, как мы сможем использовать трофейный немецкий флот.

Вскоре Главный Морской штаб предварительно уточнил количество и местонахождение уцелевших немецких кораблей и судов. Эти данные Кузнецов взял с собой в Потсдам.

Так как вопрос раздела немецкого флота был достаточно серьезным, в Потсдам помимо наркома вылетела большая группа адмиралов и офицеров ВМФ с начальником Главного Морского штаба Кучеровым.

Утром 19 июля в Потсдаме состоялось заседание министров иностранных дел. В. М. Молотов от имени советской делегации внес предложения о разделе германского флота. Они сводились к следующему: передать Советскому Союзу треть немецких кораблей, включая те, которые находились на день капитуляции в постройке и в ремонте; треть вооружения, боезапаса и предметов снабжения; треть германского торгового флота; закончить передачу к 1 ноября 1945 года, а для приема и передачи кораблей создать техническую комиссию из представителей трех держав.

В тот же день на третьем заседании между Сталиным и Черчиллем вокруг вопроса раздела немецкого флота развернулась нешуточная дискуссия. Британский премьер предложил разделить вопросы о судьбе немецкого торгового флота и ВМС. Не возражая в принципе против раздела первого, он настаивал на том, что немецкие торговые суда в ближайшее время надо использовать в интересах войны с Японией и разделить их следует позднее, в рамках репарационных платежей Германии. Учитывая трудности перевода их на другой театр и то, что многие из них нуждались в серьезном ремонте, военное их использование представлялось весьма проблематичным. Таким образом, англичане пытались затянуть решение вопроса. Говоря о военно-морском флоте, Черчилль предлагал уничтожить основную часть немецких подводных лодок и лишь немногие из них разделить между союзниками для изучения новой техники и экспериментов.

Сталин спросил, почему Черчилль отказывает Советскому Союзу в получении его законной доли из трофейного германского флота. Черчилль пытался доказать, что, поскольку англичане понесли самые большие потери от немецких кораблей, особенно от подводных лодок, они вправе претендовать на львиную долю захваченного немецкого флота. К тому же ему не хотелось расставаться с трофейными немецкими кораблями, большая часть которых оказалась к концу войны задержанной в портах Англии или на оккупированных ею военно-морских базах Германии, Дании, Норвегии. Он пустил в ход и «моральные соображения». Передача немецкого флота Англии, по его словам, принесла бы законное удовлетворение англичанам: ведь в годы войны немецкие подводные лодки часто нападали на английские военные и торговые суда. Сталин учел английскую позицию и согласился временно отложить решение, однако не теряя времени провел ряд консультаций с Кузнецовым, который доложил ему конкретное количество уцелевших немецких военных и торговых кораблей и судов, их классы и местонахождение.

Г. К. Жуков и Н. Г. Кузнецов в перерыве Потсдамской конференции. Из архива А. А. Раздолгина

При этом позиция советской делегации осталась твердой — нам должна принадлежать треть военного и гражданского немецкого флота. Причем все захваченные корабли и суда должны осмотреть наши специалисты. На следующем заседании полемика Сталина с Черчиллем возобновилась. По воспоминаниям Кузнецова, он никогда прежде не видел Сталина таким рассерженным. А затем вопрос разрешился сам собой. В Англии прошли выборы, и Черчилль потерял должность премьер-министра. Вместо него прибыл более сговорчивый К. Эттли.

В последний день июля состоялось совещание старших военно-морских начальников — членов делегаций. В нем участвовали адмиралы флота Э. Кинг (США), Э. Канингхэм (Англия) и Н. Г. Кузнецов, кроме них присутствовали дипломатические советники и флотские специалисты.

Председателем совещания был единогласно избран Кузнецов.

Если адмиралы вскоре вполне договорились по разделу, то «палки в колеса» вставляли английские дипломаты, мотивируя это тем, что нельзя разделить один линкор и два тяжелый крейсера на три равные части.

Тогда Кузнецов предложил разделить корабли на приблизительно равные группы, а затем тянуть жребий. В перерыве эксперты составили три таких списка, а сами пошли завтракать. Улучив момент, Кузнецов доложил о решении Сталину. Тот выслушал и утвердительно кивнул:

— Приемлемо.

И все же решить вопрос оказалось не так-то просто. Пришлось создать тройственную комиссию, в которую от СССР вошел адмирал Г. И. Левченко, от США — контр-адмирал В. Пэрри, от Англии — вице-адмирал Дж. Майлс. Комиссия по документам уточнила состав трофейного флота, какие из кораблей исправны, какие требуют ремонта, и только после этого разделила их на три приблизительно равные части.

В каждый из списков входили корабли трех групп. В группу «А» вошли исправные, в группу «В» — требующие ремонта в течение шести месяцев, в группу «С» — остальные боевые корабли и вспомогательные суда. Всего союзники разделили между собой более 500 боевых кораблей, в том числе 30 подводных лодок (остальные как малопригодные решили затопить). Из вспомогательных судов признали подлежавшими разделу 1339.

После этого бросили жребий. СССР получил 155 боевых кораблей, в их числе крейсер, 4 эсминца, 6 миноносцев, несколько подводных лодок. Приемка и доставка трофеев закончилась летом 1946 года. Забегая вперед, скажем, что большинство в ВМФ СССР использовались как учебные и вспомогательные суда.

* * *

В дни работы Потсдамской конференции отмечался День Военно-Морского Флота, и Сталин поручил Кузнецову подготовить приказ о его праздновании. Самым сложным, по воспоминаниям наркома, оказалось подвести итог действиям моряков в годы войны. Предложили формулировку: в годы Великой Отечественной войны флот до конца выполнил свой долг перед Родиной. На следующий день Кузнецов представил документ Сталину на подпись. Тот перечитал его несколько раз, задержался на словах «до конца выполнил свой долг перед Родиной» и подписал без единой поправки. Приказ был с энтузиазмом воспринят на всех флотах и флотилиях.

Следует признать, что немалая доля заслуг ВМФ принадлежала его руководителю. На Параде Победы 24 июня 1945 года за сводными полками фронтов прошел сводный полк Военно-морского Флота. Черноморец вице-адмирал В. Г. Фадеев провел по брусчатке Красной площади моряков Северного, Балтийского и Черноморского флотов, Днепровской и Дунайской флотилий, курсантов военно-морских училищ.

Когда Потсдамская конференция подходила к концу, Сталин спросил Кузнецова, не собирается ли он на Дальний Восток.

— Медлить не следует, — заметил он и сообщил, что возлагает на Кузнецова координацию действий Тихоокеанского флота и Амурской флотилии с сухопутными войсками.

Тихоокеанский флот начал готовиться к проведению десантных операций против японцев с весны 1945 года. В день объявления войны Японии, 8 августа, Кузнецов прилетел в Читу и прибыл на КП к главнокомандующему советскими войсками на Дальнем Востоке маршалу А. М. Василевскому, который познакомил его с оперативной обстановкой и замыслом наступательной операции. План Ставки Верховного Главнокомандования предусматривал стремительное наступление одновременно на трех направлениях — из Приморья, из района Хабаровска и со стороны Забайкалья, с тем чтобы расчленить и уничтожить по частям Квантунскую армию.

За день до начала боевых действий Тихоокеанский флот по приказу Кузнецова был переведен на оперативную готовность № 1. Торговые суда укрылись в заранее установленных пунктах, а на морских коммуникациях была введена система конвоев. Кроме того, на Тихоокеанский флот возлагалась оборона всего морского побережья и нарушение коммуникаций противника. Поэтому к старым минным заграждениям, поставленным еще в 1941 году, Кузнецов приказал добавить новые. Это было нелишне, так как японский флот, даже понеся тяжелые потери в боях с американцами, все еще значительно превышал по корабельному составу наш Тихоокеанский.

Тихоокеанцам следовало в первые же дни войны высадить ряд десантов на Корейском полуострове. Кроме того, на флот и Северную Тихоокеанскую флотилию возлагались оборона всего морского побережья и нарушение коммуникаций противника. Ближайшими портами, через которые могли поступать грузы и войска для Квантунской армии, были Юки, Расин и Сейсин. Их также планировалось захватить морскими десантами при поддержке дивизий пикировщиков и штурмовиков. Одновременно с воздушными налетами по портам должны были нанести удар торпедные катера.

Курильский десант. Из открытых источников

Первые атаки с воздуха и с моря были удачными. Уже к 11 августа создалась благоприятная обстановка для высадки десантов в портах Юки и Расин, что и было сделано в течение двух дней, несмотря на плохую погоду. Захват этих портов позволил приступить к штурму военно-морской базы Сейсин. Несмотря на фанатически упорное сопротивление противника, 16 августа она была занята десантными частями флота.

В середине августа Кузнецов вместе Василевским вылетел из Читы в Приморье, ближе к штабу флота. На флагманском командном пункте Тихоокеанского флота командующий флотом адмирал Юмашев познакомил Кузнецова и Василевского с подробностями боев за Сейсин и планом предстоящего крупного десанта в Гензан. Вместе с Василевским Кузнецов побывал на кораблях Тихоокеанского флота, побеседовал с моряками.

Северная Тихоокеанская флотилия к этому времени уже приступила к освобождению островов Курильской гряды и южной части Сахалина. После тяжелых боев был занят Шумшу, в тот же день успешно высадился десант на Парамушире. Вскоре капитулировали гарнизоны Урупа и Итурупа, затем были освобождены Кунашир и Шикотан. В итоге морские десанты очистили все острова Малой Курильской гряды. На очереди была высадка десанта на самый северный японский остров — Хоккайдо. Однако против этой операции активно выступили американцы, и Сталин ее отменил.

Герой Советского Союза адмирал флота Н. Г. Кузнецов. 1945 г. Картина В. Аккуратова. Собственность журнала «Морской сборник»

Указ о присвоении Н. Г. Кузнецову звания Героя Советского Союза. Из открытых источников

Из Владивостока Кузнецов отправился на Амурскую флотилию. Ее основные силы, начав боевые действия на реке Сунгари, оказали существенную помощь в занятии городов Цзямусы и Саньсин. Почти неделю флотилия обеспечивала форсирование Амура, переправляла войска из Благовещенска в Сахалин и высадила несколько десантов при захвате этого города. В результате от противника было очищено все правое побережье верхнего и среднего Амура, что обеспечило свободное плавание наших кораблей и создание плацдармов для дальнейшего наступления сухопутных частей. Сунгарийская речная флотилия японцев была захвачена и разоружена. Затем Амурская флотилия двинулась на Харбин, который был взят 20 августа.

Приказ о проведении для ВМФ в Баку. Из открытых источников

Находясь на Дальнем Востоке, Кузнецов дважды разговаривал со Сталиным по телефону. Выслушав очередной доклад об обстановке на море, Сталин шутя спросил:

— Все еще воюете?

Кузнецов доложил, что части Тихоокеанского флота высаживаются на последний остров Курильской гряды — Кунашир.

— На Хоккайдо высаживаться не следует, — шутливо предупредил Сталин.

— Без приказа не будем, — ответил нарком.

Через несколько дней Сталин снова позвонил Кузнецову и приказал вылетать в Москву для обсуждения послевоенной кораблестроительной программе.

Император Хирохито объявил о капитуляции Японии 14 августа. Через два дня сдалась Квантунская армия. Акт о безоговорочной капитуляции Япония подписала 2 сентября на борту американского линкора «Миссури». От СССР капитуляцию принял генерал-лейтенант К. Н. Деревянко. На подписании его сопровождал контр-адмирал А. М. Стеценко.

Деятельность Кузнецова на Дальнем Востоке получила самую высокую оценку: 14 сентября 1945 года ему присвоили звание Героя Советского Союза. Вместе с ним получил звание Героя и командующий Тихоокеанским флотом адмирал Юмашев. В наградной грамоте Кузнецова написано: «За Ваш геройский подвиг, проявленный при выполнении заданий Верховного Главнокомандования по руководству боевыми операциями флота, и достигнутые в результате этих операций успехи».

Вторая мировая война закончилась. Наступала новая эпоха, которая диктовала свои правила игры как в политике, так и в военном деле. Это напрямую касалось как советского ВМФ, так и его наркома.

Послевоенный советский ВМФ по своему составу мало чем отличался от довоенного. С учетом некоторого пополнения от союзников и небольшого количества достроенных кораблей все флоты и флотилии СССР по состоянию на 17 мая 1945 года насчитывали: линейных кораблей — 4, крейсеров — 9, лидеров эсминцев и самих эсминцев — 53, подводных лодок — 176, сторожевых кораблей — 21.

Для сравнения: численность ВМС США в 1945 году составляла 1082 боевых корабля основных классов, а британского флота — 482 боевые единицы. В составе ВМС США насчитывалось 125 авианосцев, 23 линкора, 67 крейсеров, 879 эсминцев и эскортных кораблей, 351 подводная лодка и 900 охотников за подводными лодками. Кроме того, США имели множество десантных кораблей. Конечно, СССР не мог и близко подойти к этому составу после четырехлетней разрушительной войны, когда серьезно пострадала и судостроительная промышленность. Для сравнения: если в США количество стапелей длиной более 100 метров составляло 520, то в СССР их было всего 45, остальные нуждались в серьезном восстановительном ремонте. Имевшийся же флот во многом был просто старым и тоже нуждался в ремонте, причем большая его часть подлежала списанию. По суммарному водоизмещению советский ВМФ, включая и устаревшие корабли, уступал ВМС США и Англии (вместе) более чем в 17 раз.

Казалось бы, ничего особого в этом не было, так как США и Англия все еще считались союзниками и вместе участвовали в разгроме милитаристской Японии. Но в этом союзе ясно обозначился раскол. Не за горами была холодная война между Западом и СССР.

Прежде всего надо было думать о восстановлении военно-морских баз. Постановлением Совнаркома СССР от 1 ноября 1945 года «О мероприятиях по восстановлению разрушенных немецкими захватчиками городов РСФСР» в список 15 городов, за которые надо было браться в первую очередь, был включен Севастополь. Разумеется, в данном случае имелось в виду восстановление не только самого города, но и главной военно-морской базы Черноморского флота.

К сожалению, не обошлось в первые послевоенные месяцы в ВМФ и без чрезвычайных происшествий. Во время одного из первых выходов в море на учебные стрельбы 17 октября 1945 года подорвался на донной мине крейсер «Киров». При этом нарушено было все, что только можно было нарушить. Центр взрыва пришелся в районе носовых башен главного калибра, примерно в 20 метрах от днища. «Киров» получил серьезные повреждения, началось затопление отсеков. Однако крейсер смог своим ходом дойти до входа на Большой Кронштадтский рейд и приткнуться к мели. Сталин был вне себя от гнева, узнав, что ВМФ из-за разгильдяйства едва не лишился одного из немногих крейсеров. Свое получили и Кузнецов, и Трибуц. Окончательный крест был поставлен на карьере командующего Балтийской эскадрой вице-адмирала Л. А. Владимирского, старого друга наркома.

Проблему разминирования Балтики и Черного моря надо было решать как можно быстрее, так как мины серьезно ограничивали судоходство и рыболовство.

На решение минной проблемы Кузнецов еще в годы войны привлек лучших ученых, в том числе будущего академика А. П. Александрова. У англичан был получен специальный эффективный трал против донных неконтактных мин. Адмирал Н. Н. Амелько вспоминал: «Я на этих испытаниях присутствовал вместе с… А. П. Александровым. Построились корабли во фронт, дали команду „Включить ток“, и сразу 11 мин взорвались впереди нас, по бокам и даже несколько за кормой. Это было ошеломляющее зрелище. Мы выключили тралы, смотали на вьюшки, вернулись в Ораниенбаум. Разобрались с результатами, определили порядок использования таких тралов. Таким образом, большая государственная задача начала решаться быстрее»[67].

Едва отгремели последние залпы Великой Отечественной войны, как началась реорганизация ВМФ. Первый этап коснулся двух флотов — Балтийского и Тихоокеанского. Балтийский 15 февраля 1946 года разделили на два — Южно-Балтийский (с 1947 года стал называться 4-м ВМФ) и Северо-Балтийский (с 1947 года 8-й ВМФ). К Южно-Балтийскому флоту отошли военно-морские базы в Балтийске (штаб флота и главная база), Лиепае, Усть-Двинске. К Северо-Балтийскому флоту — базы в Таллине (главная), Поркалла-Удде, а также Кронштадтская крепость и Ленинград. Штаб Северо-Балтийского флота был размещен в Таллине. Тихоокеанский флот 17 апреля 1947 года был разделен на 8-й ВМФ и 5-й ВМФ. К 8-му ВМФ отошла вся оперативная зона ответственности от Анадыря до острова Хоккайдо, включая Сахалин и Курильские острова. Его главной базой стала Гавань Советская. 5-й ВМФ контролировал Японское и Желтое моря и Корейский пролив, с военно-морскими базами Владивосток (где разместился штаб флота) и Порт-Артур.

Разделение флотов было проведено Сталиным вопреки мнению наркома ВМФ. Началось с того, что в один из дней весной 1946 года Сталин позвонил Кузнецову и между ними состоялся неожиданный для наркома разговор, в ходе которого Сталин и предложил разделение Балтфлота. Это предложение застало Кузнецова врасплох, и он попросил время подумать. Через два дня он позвонил Сталину и заявил, что категорически против сталинского предложения.

— Каковы ваши аргументы? — спросил Сталин.

— Балтийский военно-морской театр небольшой и с оперативной точки зрения неделимый.

Сталин остался недоволен таким ответом и повесил трубку.

Не найдя поддержки у Кузнецова, Сталин поручил А. И. Микояну переговорить на эту же тему с Исаковым, занимавшим тогда должность начальника Главного штаба ВМФ.

Исаков, узнав позицию Сталина, согласился.

Кузнецов оценил позицию Исакова как трусость и предательство, о чем откровенно написал в своих мемуарах: «Исаков, при его прекрасных отдельных качествах, всегда опасался за свое служебное место. К тому же он был честолюбив и („греша перед своей совестью“, по его же словам) в те дни выступил против меня, лишь бы не идти против течения»[68].

Адмирал флота Советского Союза И. С. Исаков. 60-е годы. Из архива журнала «Морской сборник»

Обвинения, прямо скажем, очень серьезные. Его оппонент, к сожалению, воспоминаний не оставил и постоять за себя не может. Как бы то ни было, с этих пор отношения двух адмиралов уже никогда не будут доверительными и товарищескими.

Точку зрения Исакова Микоян доложил Сталину. Надо отдать должное вождю: после этого он вынес предложение на Главный военно-морском совет, куда направил Жданова и Микояна, кураторов ВМФ от ЦК. На совете все присутствующие адмиралы выступили против разделения флотов, кроме Исакова. Он воздержался. Аргументы — те же, что привел Кузнецов. Политбюро же основывалось на том, что Балтийский флот соседствует с двумя военными округами, Ленинградским и Прибалтийским, которые, согласно новой военной доктрине, имеют совершенно разные задачи. В случае войны единый Балтийский флот не сможет их решать, и под будущие задачи разделить его следует заранее.

Результатом военно-морского совета Сталин остался очень недоволен. На следующий день он вызвал Кузнецова, дабы объяснить, что разделение Балтийского флота — не его личная прихоть, его требует новая стратегия военного противостояния Западу. Кузнецов же в запальчивости заявил:

— Если я не подхожу, прошу меня убрать!

На это Сталин ответил не менее жестко:

— Когда нужно, уберем!

Бытует легенда, что Кузнецов, услышав от Сталина о разделении Балтийского флота, с вызовом спросил его:

— А какой из двух флотов останется Краснознаменным?

Если данный факт действительно имел место, то нарком явно напрашивался на конфликт.

Упрямство Кузнецова явилось для Сталина полной неожиданностью, тем более что Исаков стратегический замысел Сталина поддержал. При этом и Исаков, и Микоян, как оказывается, пытались убедить Кузнецова, но безуспешно.

При этом Кузнецов не только выступил против сталинского решения. Он начал фактически саботировать полученный приказ.

Что же планировал Сталин и чего не понял (или не захотел понять) Кузнецов? По его замыслу старый Балтийский флот с главной базой в Таллине структурно останется таким, каким и был. А вот на присоединенных западных рубежах на базе Юго-Западного морского оборонительного района будет создан фактически совершенно новый 4-й (Юго-Балтийский) флот с новыми базами от Лиепаи до Дании, с подчинением ему портов: Клайпеда, Калининград, Гдыня, Штеттин, Свиноустье, Штральзунд и Росток.

Создание двух флотов на Балтике действительно имело стратегический смысл, поскольку каждый получал собственную задачу. В условиях консолидации Запада, начала холодной войны и появления ядерного оружия у США СССР разрабатывал свои планы действий в Европе на случай войны. На северо-западе создавалась военно-морская ударная группировка с центром в Балтийске. Ее целью являлось завоевание Балтийских проливов с последующим выходом к Ла-Маншу, чтобы наступающие на запад советские войска могли иметь надежную опору на правом фланге. Кораблей для этого (с учетом выполнения кораблестроительной программы) должно было хватить, да и авиации тоже, поскольку в Прибалтике было развернуто девять крупных авиационных соединений, из которых четыре флотского подчинения. Кстати, эта задача Балтийского флота осталась неизменной вплоть до конца 1980-х годов. Следует сказать, что после смерти Сталина его идею о двух флотах на Балтике лишь слегка заретушировали, создав на базе 8-го ВМФ Ленинградскую военно-морскую базу центрального подчинения, выполнявшую, по сути, те же задачи, что и ее предшественник.

Разумеется, штаб «наступательного» флота и его главные силы сосредоточивались в непосредственной близости от рубежей возможного наступления, в водах бывшей Восточной Пруссии. Именно для этой цели и предназначался 4-й ВМФ, значительно превосходивший тыловой 8-й ВМФ. Фактически 1-й эшелон на северо-западном европейском направлении составляли: группа оккупационных войск в Германии (ГСВГ), Прибалтийский округ и 4-й ВМФ, а 2-й эшелон — Ленинградский военный округ и 8-й ВМФ.

После ухода с Балтики «передового» 4-го ВМФ «тыловому» 8-му ВМФ предстояло контролировать Балтийский ТВД, поскольку поведение Швеции и Финляндии в случае начала новой большой европейской войны предсказать было сложно. Ну а пока он должен был заняться разминированием основных фарватеров на Балтийском море.

Приходилось учитывать и субъективный фактор. Командующий Балфлотом адмирал Трибуц столкнулся с серьезными проблемами в организации управления подчиненными ему соединениями. Учитывая состояние тогдашней службы связи и низкий практический опыт управления разнородными силами флота, эффективно руководить множеством соединений и частей, разбросанных на расстоянии в тысячу километров от Кронштадта до Киля, было весьма затруднительно.

Те же соображения диктовали разделение и Тихоокеанского флота. Его ТВД охватывал огромную океанскую акваторию от Чукотки до Восточно-Китайского моря. Если до 1945 года командование как-то справлялось с управлением разбросанными за тысячи километров частями и соединениями, то после приобретения Порт-Артура и включения в зону ответственности флота Японского и Желтого морей командующий и штаб Тихоокеанского флота были просто не в состоянии надежно управлять двумя слабосвязанными группировками на огромном океанском пространстве. Главной же причиной раздела Тихоокеанского флота было то, что на Дальневосточном ТВД четко определились два главных оперативно-стратегических направления — аляскинско-камчатско-сахалинское и китайско-корейское, под которые, собственно, и была сформирована военная структура из двух отдельных военных округов с оперативно подчиненными им флотами.

Следует отметить, что создание двух дополнительных флотов было поддержано большой группой старших офицеров и адмиралов, которые благодаря этому имели возможность получить практику серьезной командной и штабной работы, продвинуться по карьерной лестнице. Многим из них предстояло в будущем возглавить океанский флот СССР. Отметим среди них адмирала флота В. А. Касатонова, адмиралов Ф. В. Зозулю, И. И. Байкова, Ю. А. Пантелеева и других.

* * *

Еще в 1943 году Кузнецов, его заместитель по кораблестроению и вооружению адмирал Л. М. Галлер и начальник Главного управления кораблестроения наркомата ВМФ адмирал Н. В. Исаченков приступили к разработке планов послевоенного строительства военно-морского флота. Наркомат ВМФ подготовил записку о восстановлении судостроительной промышленности и о разработке первого десятилетнего плана военного кораблестроения. Эту записку Кузнецов в конце 1943 года передал Сталину, который оставил ее себе для изучения.

В начале следующего года, проанализировав записку, он поручил Кузнецову вместе с зампредом Совнаркома В. М. Малышевым и наркомом судостроительной промышленности И. И. Носенко совместно подготовить десятилетний план военного судостроения.

Создание послевоенного флота планировалось в два этапа. На первом предполагалось создать достаточно ограниченный по возможностям флот для боевых действий в закрытых и окраинных морях. Во взаимодействии с ВВС он мог обеспечивать господство в прибрежных водах, поддержку сухопутных войск на приморских направлениях, то есть выполнять те же задачи, что и во время Великой Отечественной войны. Кроме того, такой условно «прибрежный» флот должен был послужить базой для обучения и воспитания кадров будущего Большого (океанского) флота, строительство которого предполагалось начать после 1956 года.

В 1945 году для систематизации предложений ВМФ по десятилетнему плану была создана специальная комиссия, которую возглавил нарком ВМФ, образованы секции по классам кораблей во главе с опытными адмиралами. Руководителем секции по авианосцам, крейсерам и легким крейсерам был назначен И. С. Юмашев. Секцию по лидерам эсминцев, эсминцам и сторожевым кораблям возглавил командующий эскадрой Черноморского флота вице-адмирал С. Г. Горшков. Секция по охотникам за подводными лодками, торпедным катерам и тральщикам работала под руководством Л. А. Владимирского.

К лету 1945 года комиссия представила свой план. На 1 января 1956 года ВМФ должен был иметь 4 линейных корабля (водоизмещением по 75 тысяч тонн), 10 тяжелых крейсеров (водоизмещением по 25 тысяч тонн), 30 крейсеров, 54 легких крейсера, 6 эскадренных авианосцев, 6 малых авианосцев, 132 больших эсминца, 226 эсминцев и 495 подводных лодок. Предусматривалось создание флота, способного эффективно действовать не только на закрытых, но и на открытых морских театрах. Планировалось создание эскадр надводных кораблей как основных оперативно-тактических соединений ВМФ. В августе 1945 года адмирал флота И. С. Исаков представил план судостроительной программы Сталину.

Детище первой послевоенной кораблестроительной программы — легкий крейсер проекта 68-бис «Жданов». Из архива журнала «Морской сборник»

Даже из поверхностного ознакомления с предложениями наркома ВМФ понятно, что они не были подкреплены ни экономическими, ни финансовыми возможностями. Ослабленная тяжелейшей войной, потерявшая большую часть своей промышленности, в том числе и судостроительной, квалифицированные кадры, страна была не в состоянии построить такое громадное количество кораблей в столь сжатые сроки.

Моряки, исходя из потребностей флота, предложили, по сути, некий план-максимум для дальнейшей корректировки. Можно согласиться с мнением авторов «Истории отечественного судостроения», что с производственно-экономической точки зрения данные предложения были утопичны, но в то же время учитывали основные уроки Второй мировой войны на море: закат эры линкоров, становление авианосцев в качестве необходимого элемента надводных сил флота, повышение роли подводных лодок.

Новая десятилетняя программа рождалась в ожесточенных спорах между руководством наркоматов ВМФ и судостроительной промышленности. Вообще-то отстаивание интересов своего ведомства на столь длительную перспективу — это обычное дело. Так было, так есть и так будет всегда. Однако в 1944 году эта борьба переросла в ожесточенное противостояние, причем в ход шли любые методы и приемы, включая наушничество, жалобы и доносы Сталину.

Руководители ВМФ во главе с Кузнецовым исходили из боевых возможностей флота, призванного обеспечить безопасность государства с морских направлений. Что касается руководителей судостроения — наркома Носенко и его заместителя А. М. Редькина, то у них была своя правда. Прежде чем массово строить современные корабли, им надо было восстановить судостроительную промышленность и обеспечить ее квалифицированными кадрами. На это требовались годы. Если же они сорвут планы, именно их головы полетят с плеч.

Если руководство ВМФ просило как можно скорее перейти к новым проектам, то Наркомат судостроительной промышленности настаивал на постройке в первые четыре-пять лет кораблей, уже освоенных промышленностью. По ходу согласования судостроительной программы противоречия продолжали нарастать. Носенко приобрел влиятельного союзника — курировавшего наркомсудпром заместителя председателя Совнаркома Малышева. И тот склонил Сталина на сторону «реалистов»-судостроителей. Скрепя сердце нарком согласился. При этом Малышев, как главный лоббист интересов промышленности, сразу же категорически выступил против строительства авианосцев, мотивируя это неготовностью промышленности к освоению столь большого и сложного корабля нового типа.

Трения возникали и по вооружению. Кузнецов настаивал на максимальном количестве универсальных орудий, которые усилили бы противовоздушную защиту. Это снова вызвало возражения, так как увеличивало стоимость и отодвигало сроки постройки. И Малышев, и Микоян постоянно напоминали строптивому наркому, что СССР — это страна победившей пролетарской революции, и нельзя оставлять рабочий класс без реально выполнимых планов и премий.

В сентябре — ноябре 1945 года Носенко подключил к лоббированию своих интересов влиятельного главу Госплана СССР Н. А. Вознесенского, от которого зависело распределение ассигнований, металла, рабочей силы. Носенко добивался согласия Сталина достраивать уже заложенные корабли, а стоявшие на стапелях с малой степенью готовности разобрать на металл или законсервировать. В плане 1946 года он намечал развернуть строительство 6 крейсеров, 21 эсминца, 9 сторожевых кораблей и 12 подводных лодок. Кроме того, были запланированы к постройке речной монитор, 2 сетевых заградителя, 26 базовых и 50 рейдовых тральщиков, 54 больших и 103 малых охотника, 174 торпедных катера — все по уже освоенным проектам. Таким образом, Носенко фактически предлагал вернуться к сокращенной программе третьей пятилетки, чего в конце концов и добился.

* * *

Десятилетний план военного судостроения был рассмотрен на совещании у Сталина в присутствии всех членов Политбюро 5 сентября 1945 года. При обсуждении концепции Сталин при поддержке Носенко резко выступил против предложенного Кузнецовым деления эсминцев на подклассы: небольшие — для закрытых Балтийского и Черноморского военно-морских театров и большие — для Северного и Тихоокеанского флотов.

Судя по всему, Сталин окончательно утвердился в необходимости будущего широкого межтеатрового маневра военно-морскими силами. Перебрасывать небольшие корабли, начиная с эсминцев, было легче всего. Из Черного моря на Балтику их можно было переводить по Волго-Донскому каналу (его строительство уже началось), далее по Волге, Волго-Балтийскому каналу и через Ладогу в Финский залив. С Балтики на Север они могли проходить по специально проложенному для этого Беломорско-Балтийскому каналу, с Севера на Дальний Восток — Северным морским путем. Притом «малые» эсминцы сводили на нет всю концепцию межтеатрового маневрирования, поскольку на океанских театрах они были совершенно бесполезны. Необходим был единый универсальный проект. К тому же унификация делала производство гораздо дешевле и проще (чего и добивался Носенко). По-видимому, эти аргументы ни у кого возражений не вызвали.

В октябре руководство Наркомата судостроения добилось совместного с ВМФ решения о проектировании эсминцев проекта 30 2-й серии (проект 30-бис). Водоизмещение будущего эсминца не должно было превышать 2500 тонн. Правда, Кузнецов и Галлер настаивали на постройке хотя бы десятка эсминцев с увеличенным водоизмещением, но Сталин обещал не более четырех, и то в конце десятилетия. В итоге решено было строить 250 эсминцев: по 50 для Балтийского и Черноморского флотов и по 75 — для Северного и Тихоокеанского. Это обеспечивало боевую устойчивость всех четырех флотов и хороший резерв при необходимости межтеатрового маневра.

Послевоенный эсминец ВМФ СССР проекта 30-бис. Из архива журнала «Морской сборник»

По строительству остальных типов надводных кораблей мнения Сталина и Кузнецова в принципе совпадали, но при обсуждении перспектив строительства подводных лодок страсти снова накалились. Кузнецов изложил планы руководства ВМФ по будущему подводному флоту и рассказал о нескольких типах субмарин. Среди них были малые, средние и большие, а также крейсерские подводные лодки и подводные минные заградители.

Сталин снова выразил недовольство большим количеством проектов:

— Вы сами себя запутываете! Нужно ли столько лодок вообще и особенно нужны ли большие подлодки?

Кузнецову стоило немалых трудов их отстоять. Его предложения по подводным лодкам были приняты, хотя и урезаны. Нарком дальновидно предусмотрел, что малые и средние подлодки будут строиться в основном в Горьком и не загрузят мощности заводов, где производятся крупные надводные корабли.

Для уточнения судостроительного плана была создана комиссия, призванная окончательно согласовать требования флота и возможности судостроителей. В нее вошли заместители председателя Совнаркома СССР Л. П. Берия, нарком ВМФ Н. Г. Кузнецов, начальник Генштаба генерал армии А. И. Антонов и начальник Главного Морского штаба адмирал И. С. Исаков, нарком судостроительной промышленности И. И. Носенко с его первым заместителем А. М. Редькиным, нарком вооружения Д. Ф. Устинов, а также многолетний куратор ВМФ член Политбюро А. А. Жданов. Несколько позднее, 20 сентября, в комиссию дополнительно ввели наркома черной металлургии И. Ф. Тевосяна. Однако полного согласия членов комиссии достичь так и не удалось.

Итоги ее работы были доложены на совещании у Сталина 27 ноября 1945 года. На нем присутствовали Л. П. Берия, Г. М. Маленков и Н. А. Булганин. Судостроителей представляли Носенко и Редькин, а ВМФ — Кузнецов, его заместитель Галлер и начальник кафедры Военно-морской академии С. П. Ставицкий.

Согласованный в итоге десятилетний план судостроения предусматривал постройку 5850 боевых кораблей и вспомогательных судов, в том числе 589 кораблей основных классов. Из последних 199 должны были вступить в строй до 1 января 1951 года. Кроме того, в 1953–1955 годах предполагалось дополнительно заложить два линейных корабля, три тяжелых и семь легких крейсеров.

Совещание проходило весьма напряженно. Кузнецов снова выступил с требованием осуществлять постройку только новых проектов, Носенко по-прежнему настаивал на принятии коллективного решения о крупносерийном строительстве по улучшенным довоенным проектам и отложить новые на 50-е годы.

Сразу же обозначились и принципиальные расхождения сторон во взглядах на оперативные задачи и, соответственно, на концепцию развития ВМФ. Кузнецов соглашался уменьшить предварительный судостроительный план за счет 6 тяжелых крейсеров, так чтобы на 4 будущих линкора приходилось 4 тяжелых крейсера. В этом случае ВМФ получил бы 4 ударных оперативных соединения — по два на Северном и Тихоокеанском военно-морских театрах. Именно так действовали во Вторую мировую немцы на коммуникациях противника.

— Я не требовал того, чтобы сократить число тяжелых крейсеров, — недовольно возразил Сталин. — Я бы на вашем месте число линкоров сократил еще, а число тяжелых крейсеров, наоборот, увеличил бы.

Кузнецову он посоветовал подумать не только над кораблестроительной программой, но и над тем, как грамотно использовать корабли.

Кузнецов, однако, упорно продолжил отстаивать свое видение будущих океанских оперативных соединений в связке линкор — тяжелый крейсер, на что Сталин в конце концов ему заявил:

— У англичан серьезные базы за океаном. Потеря этих баз равносильна смерти, и им нужно иметь в необходимом количестве линкоры. У нас же, наоборот, все сырьевые базы — внутри страны. В этом наше большое преимущество. Поэтому копировать Англию нам незачем… Другое дело, если вы собираетесь «идти в Америку», тогда вам надо иметь это соотношение…

Судя по воспоминаниям Кузнецова, в ходе обсуждения военно-морской концепции он признал правоту Сталина или хотя бы внешне с ней согласился.

Мнение, будто уже в 1945 году всему миру стало понятно, что линкоры отошли в вечность, а их решающая роль в океанских сражениях перешла к авианосцам, далеко от действительности. Несмотря на все очевидные плюсы авианосцев, о низвержении линкоров с пьедестала ферзей морских баталий в 1945 году никто еще не думал. В США полным ходом строились линкоры типа «Айова» и «Монтана», в Англии достраивался «Вэнгард», а в приходящей в себя после оккупации Франции — «Жан Бар».

По опыту войны на Тихом океане линкоры считались цементирующим звеном соединений флота, поскольку могли «выдержать наибольшее число ударов противника». Что же касается авианосцев, в СССР полностью отсутствовал собственный опыт их создания и боевого использования. И хотя Кузнецов и Галлер ратовали за их включение в состав флотов, требования Наркомата ВМФ к кораблям этого класса выглядели весьма расплывчато.

В ходе дальнейшего обсуждения сошлись на том, что количество легких крейсеров для оперативной стабильности явно недостаточно, но «производственных мощностей хватит только на 30 кораблей». Это был максимум, на что был способен тогдашний Наркомат судостроения. В результате в десятилетний план вошла именно эта цифра.

Обсуждались также вопросы о главном калибре будущих тяжелых крейсеров и вспомогательной артиллерии. Кузнецов предлагал вариант 100-мм зенитного орудия, которое Сталин называл «дохлой старой пушкой». На самом деле 100-мм орудие было избыточным для решения задач противовоздушной и противокатерной обороны и явно недостаточным для современно морского артиллерийского боя на больших дистанциях. Сталин считал, что «лучше было бы установить побольше артиллерии меньшего калибра», а для обороны с воздуха строить специальные корабли: «незачем эту тяжесть распространять на все крейсера».

Легкий крейсер проекта 68-бис на стапеле Балтийского судостроительного завода. 1952 г. Из архива журнала «Морской сборник»

Это значило, что Сталина вовсе не собирался использовать тяжелые крейсера в качестве одиночных океанских рейдеров, как считают некоторые военно-морские историки. Напротив, они превращались в базис разнородных оперативных соединений, включающих в себя корабли разного предназначения, в том числе и специализированные корабли ПВО.

Существует много надуманных историй относительно спора Сталина и Кузнецова по строительству авианосцев. Дескать, первый не понимал их значения и строить не хотел, а второй понимал и на строительстве настаивал. На самом деле все было гораздо сложнее.

Конечно, авианосцы являлись инструментом большой наступательной войны в открытом океане, где нет возможности использовать базовую авиацию, что никак не соответствовало советским стратегическим планам. При этом в принципе против авианосцев Сталин не возражал, но полагал, что время их строительства еще не пришло. Самым непримиримым противником авианосцев был Наркосудпром во главе с И. И. Носенко.

Вспомним, что строительство авианосцев советская промышленность освоила лишь к середине 80-х годов, да и сегодня, уже в ХХI веке, ВМФ России с трудом содержит свой единственный авианосец, который до сих пор не имеет внятной концепции боевого использования и является скорее кораблем престижа.

Кузнецов в своем докладе отошел от первоначального предложения о постройке сразу дюжины авианосцев, предложив ограничиться восемью единицами, в том числе четырьмя тяжелыми и четырьмя легкими.

На это Сталин возразил:

— Подождем и с тем и с другим. На этом этапе мы можем обойтись без них, так как на Черном и Балтийском морях они не нужны вообще, а на Дальнем Востоке мы теперь имеем Курильские острова и Сахалин.

Однако при обсуждении возможностей Северного флота к теме авианосцев снова вернулись.

Кузнецов настаивал, что кораблям Северного флота в случае столкновения с США и Англией придется вести боевые действия не только в акватории Баренцева моря, где их сможет прикрыть базовая авиация, но и намного западнее. Сталин подвел итог:

— Построим две штуки малых.

После этого, однако, Носенко в очередной раз заявил, что не готов приступить к созданию таких кораблей, и привел расчеты, против которых не нашлось аргументов ни у Кузнецова, ни у Сталина. И авианосцы были окончательно исключены из кораблестроительной программы.

При этом, как ни странно, против ускоренного строительства авианосцев выступил и первый заместитель наркома ВМФ адмирал флота Исаков. Забегая вперед, скажем, что в 1947 году в печати неожиданно появилась его статья об авианосцах, которые он сравнивал с… «покойниками и плавающими гробами». Статья вызвала законное возмущение Кузнецова, который обвинил своего заместителя в предательстве интересов ВМФ и угодничестве.

Что же касается совещания 27 ноября 1945 года, то после внесения ряда изменений и дополнений проект комиссии Берии получил одобрение Сталина и в тот же день был оформлен как постановление Совнаркома.

Подводная лодка проекта 613 С-157 первого самого массового послевоенного проекта. Из архива журнала «Морской сборник»

* * *

Итак, постановление от 27 ноября 1945 года № 2988–883 «О десятилетнем плане военного судостроения» СНК СССР утвердило программу строительства кораблей ВМФ и закладки линкоров и крейсеров. Всего с 1946 по 1955 год предполагалось ввести в строй 4 тяжелых крейсера, 30 легких крейсеров, 188 эсминцев, 177 сторожевых кораблей, 367 подводных лодок, 945 охотников за подводными лодками, 828 торпедных катеров, 54 монитора, 370 бронекатеров, 816 тральщиков, 195 десантных кораблей и 1876 вспомогательных судов.

Не прошло и года, как в октябре 1946 года Совмин принял второе постановление о проектировании и строительстве кораблей по новым, послевоенным проектам и создании для них соответствующего вооружения, механизмов и оборудования.

Необходимые изменения были внесены в четвертый пятилетний план СССР: «Увеличить судостроение в 1950 г. вдвое по сравнению с 1940 г. Обеспечить строительство в СССР сильного и могучего флота. Построить для советского флота новые корабли и новые морские базы».

Выполнение данной программы, разумеется, не могло сделать советский флот океанским. Сравняться с ВМФ США нам по-прежнему было пока не по силам. Но все же создание нового советского ВМФ началось, и весьма своевременно. Еще 29 октября 1945 года президент США Г. Трумэн сформулировал концепцию американской внешней политики, где отводил СССР подчиненную роль. Одним из его аргументов был «величайший военно-морской флот на земле» — американский.

Еще одно совещание по строительству флота Сталин провел 5 января 1947 года. Однако Кузнецов туда не пригласили. Это означало: участь его как руководителя военно-морского ведомства предрешена. Не было и его ближайших сподвижников Галлера и Алафузова, снятых к этому времени со своих должностей. Исаков отсутствовал по болезни.

В обсуждении новых проектов кораблей помимо адмиралов участвовали представлявшие Генштаб маршалы А. М. Василевский и И. С. Конев. Как записал в своих дневниках участник совещания адмирал Ф. С. Октябрьский, по общему молчаливому мнению военных моряков, все предложенные проекты надводных кораблей обладали серьезными недостатками: слабая зенитная артиллерия, малый район плавания, недостаточная мореходность. Почему присутствующие адмиралы, включая самого Октябрьского, не решились высказать свое мнение, а промолчали, он не сообщил…

С окончанием Второй мировой войны и ликвидацией 4 сентября 1945 года Государственного Комитета Обороны временно восстановилась довоенная система управления Вооруженными силами СССР. Полное руководство Военно-морским флотом в мирное время, как и раньше, было возложено на общесоюзный Наркомат ВМФ, который с 1939 года бессменно возглавлял Кузнецов. И — вдруг…

Заметим, что в своих мемуарах Кузнецов несколько раз пишет, что и сам видел необходимость создания единого Наркомата (министерства) обороны и даже направлял об этом записку Сталину. Еще 12 января 1946 года он действительно докладывал, что необходимо иметь единую организацию всех Вооруженных сил. В течение войны министр обороны не может быть главнокомандующим, поскольку такое положение позволило бы ему сосредоточить в своих руках власти больше, чем следует. В мирное же время его полномочия могут быть расширены включением ВМФ в Наркомат обороны.

Притом, поскольку министр обороны и Генштаб не в состоянии руководить всеми направлениями боевых действий, главком ВМФ должен сохранить определенную самостоятельность. Казалось бы, все правильно. Дело, однако, в том, что конструкцию Кузнецов предлагал весьма своеобразную: «…Моя точка зрения при реорганизации Вооруженных Сил состояла в том, что я считал необходимым сохранить правовое положение Главнокомандующего ВМФ на уровне с министрами».

Фактически он требовал себе (как главкому ВМФ) прав на уровне наркома обороны! Вхождение ВМФ в состав Наркомата обороны становилось фарсом, так как не предусматривало четкой вертикали подчиненности.

Понимал ли это Кузнецов? Безусловно! Понимал ли он, что предложенная им схема нежизнеспособна и вредна для государства? Несомненно! Почему же тогда на ней настаивал? Ответ в данном случае может быть только один — слишком велико было желание сохранить единоличную власть над ВМФ, к которой он уже привык и расставаться с которой откровенно не желал.

Надо ли говорить, что такая позиция Кузнецова не могла понравиться ни руководству будущего единого Наркомата обороны, ни руководству страны?

Упразднение наркомата ВМФ и передача его функций наркомату обороны были лишь первым этапом задуманной Сталиным военной реформы. Уже 15 марта 1946 года Наркомат Вооруженных сил СССР был переименован в Министерство Вооруженных сил СССР. В его структуре было образовано Главное командование Военно-морскими силами (ВМС), в ведении которого состояли Военно-морской флот, морская авиация и войска береговой обороны. Отныне бывший нарком стал именоваться главнокомандующим Военно-морскими силами (ВМС) и первым заместителем министра Вооруженных сил СССР. Полномочия его были очень серьезно урезаны.

Прежде всего, ВМФ лишилась отдельной строки в бюджете страны. Отныне все ассигнования на ВМФ планировались уже министром Вооруженных сил СССР исходя из его видения роли и места ВМФ в системе обороны страны. Во-вторых, Кузнецов фактически лишился возможности регулярных личных докладов Сталину и решения с ним важных проблем ВМФ. А ведь именно так он привык работать. Теперь он мог лишь писать докладные на имя министра Вооруженных сил СССР с просьбой походатайствовать по тому или иному вопросу перед Сталиным, но не более. Помимо этого, отныне Кузнецов потерял влияние в решении вопросов военного кораблестроения. Их обсуждали министр судостроения с равным ему по статусу министром Вооруженных сил СССР, а не с его первым заместителем. К тому же если ранее Кузнецов сам определял, по каким документам живет и развивается ВМФ, а с Наркоматом обороны и Генштабом лишь согласовывал определенные бумаги, то отныне все определял только министр, а Кузнецов был обязан беспрекословно исполнять все спускавшиеся ему директивы и приказы.

Учитывая независимый и гордый, своенравный и обидчивый характер Кузнецова, можно было легко предположить, что в новую схему руководства Вооруженными силами СССР он не впишется.

Почему же Сталин отказался от независимого военно-морского ведомства? Причины были, и весьма существенные. Откровенно раздутые штаты и правомочия наркомата явно не соответствовали скромным масштабам и ближайшим перспективам ВМФ. Сегодня это бы назвали оптимизаций системы управления…

И. В. Сталин и моряки. Послевоенный плакат. Из архива журнала «Морской сборник»

И конечно же, смещение должностного лица с высокого государственного поста всегда является результатом сразу нескольких факторов. Одновременно с Кузнецовым Сталин снял с должности и главного его оппонента — министра судостроения И. И. Носенко. Кстати, биографии их схожи как близнецы — почти ровесники, боевая молодость, получение фундаментального образования и последующее профессиональное становление, а затем одновременный стремительный взлет на наркомовские должности. Это, конечно же, было неслучайно. Обоих Сталин тщательно присматривал, подбирал, а потом одновременно назначал наркомами именно как неразрывную пару, действующую в тесной связке. На них он и рассчитывал в создании Большого флота.

Однако сразу после войны между Кузнецовым и Носенко началась бесконечные склоки. Первое время, как мы видели, Сталин пытался находить компромиссы для своих «бескомпромиссных наркомов». Когда же стало ясно, что на уступки они не готовы, он и принял волевое решение — убрать обоих. 19 марта 1946 года Носенко был освобожден от должности и назначен заместителем министра судостроительной промышленности СССР. Шаг явно вынужденный. Вместо профессионального судостроителя на должность министра пришлось поставить А. А. Горегляда — прекрасного организатора промышленности, но… танкостроителя. Было бы наивно думать, что Сталин не понимал неравноценности такой замены. Однако он устал от бесконечных склок в отрасли.

* * *

Итак, после упразднения Наркомата ВМФ Кузнецов стал главнокомандующим ВМС — первым заместителем министра Вооруженных сил СССР. Статус, как мы уже выяснили, стал существенно ниже, хотя формально Кузнецов остался в старом кресле. Немного ранее, в том же 1946 году, произошла и перестановка в руководстве Главного штаба ВМФ. Его, неожиданно для Кузнецова, возглавил несколько оправившийся от ран Исаков. Ввиду недавнего принципиального разногласия между Кузнецовым и Исаковым по вопросу о разделении флотов дружной и позитивной «командной работы» ожидать от них не приходилось.

Поводом для неожиданного назначения Исакова послужил весьма неординарный случай. В один из дней тогдашний начальник Главного Морского штаба адмирала С. Г. Кучеров был вызван к Сталину. Заслушав его весьма сбивчивый доклад, Сталин начал задавать уточняющие вопросы, на которые тот не смог ответить ничего вразумительного. Когда же Сталин сделал ему выговор за слабую компетенцию, тот и вовсе… потерял сознание и рухнул на пол. Пришлось вызывать врачей и приводить его в чувство нашатырем. После этого Сталин и посоветовал Кузнецову его заменить. Как вспоминал Главный маршал авиации А. Е. Голованов, «Верховный Главнокомандующий был недоволен работой Главного штаба ВМФ и считал, что для пользы дела нужно заменить его начальника. Рекомендовали на эту должность адмирала Исакова. Наркомом Военно-Морского Флота тогда был Н. Г. Кузнецов, который согласился с кандидатурой, но заметил, что Исакову трудно будет работать, так как ему ампутировали ногу.

Н. Г. Кузнецов на тральщике Черноморского флота „Гарпун“. 1946 г. Из архива А. А. Раздолгина

— Я думаю, что лучше работать с человеком без ноги, чем с человеком без головы, — сказал Сталин.

На этом и порешили»[70].

Как и следовало ожидать, должного взаимопонимания между Кузнецовым и Исаковым уже не сложилось.

Из воспоминаний Н. Г. Кузнецова:

«Заместителем работал такой на редкость нечестолюбивый и порядочный адмирал, как Л. М. Галлер, и несколько иначе было, когда моим первым заместителем был образованный, но довольно честолюбивый адмирал И. С. Исаков. Первый отдал себя целиком флоту и бескорыстно помогал, второй, помогая, требовал за это платы и при случае мог подставить ногу, о чем я откровенно писал, вспоминая один разговор в кабинете И. В. Сталина в 1946 году. Тогда Сталин прямо в его присутствии указал на И. С. Исакова, как на адмирала, настроенного властолюбиво против меня, а тот, смутившись, должен был выдержать при мне это замечание»[71].

Адмиралы Н. Г. Кузнецов, Н. Е. Басистый, Ф. С. Октябрьский на проверке боеготовности Черноморского флота. 1946 г. Из архива А. А. Раздолгина

Скорее всего, источник конфликта между двумя адмиралами лежал глубже. В заместители к Исакову был определен командующий Северным флотом адмирал А. Г. Головко. Сделано это было с расчетом, чтобы, подучившись у опытного Исакова, он затем принял его должность.

Следует напомнить, что Сталин, формально оставаясь Верховным Главнокомандующим Вооруженными силами СССР, во главе Министерства Вооруженных сил поставил партийного аппаратчика Н. А. Булганина. Его назначение Кузнецов, как и большинство маршалов и генералов, воспринял весьма болезненно: «После войны военными и флотскими вопросами занимался Булганин, как ближайший помощник Сталина по военным делам. Он избрал худший путь — не отказывался от нас, но и ничего не решал. Все осталось в стадии „подработки“. Флотские вопросы он не любил, зная, что с моряками нетрудно было нарваться на неприятности. Поэтому все трудное и принципиальное откладывалось „до лучших времен“. Даже поставленные мною вопросы о крупных недостатках на флоте (после войны) хотя ради формальности и рассматривались, но потом загонялись в такой угол, откуда решений ждать было нельзя. Такая участь постигла мой доклад от 31 июля 1952 года. В нем я писал, какие крупные недостатки у нас существуют в судостроении, на что расходуются миллиарды. Все это было похоронено в кулуарах Булганина»[72].

К сожалению, с Булганиным у Кузнецова сразу же возникли весьма напряженные отношения. В мемуарах адмирал обвиняет того и в вопиющей некомпетентности, и в интригах. Зная гордый и прямой характер автора, мы можем не сомневаться, что свое отношение он выражал открыто. Тот, разумеется, реагировал соответствующе. К сожалению, своих воспоминаний о Кузнецове Булганин не оставил.

Увы, реальная история порой столь лихо закручивает сюжеты личных отношений, перед которыми меркнет любая фантазия. Кто тогда мог подумать, что пройдут годы, и старший сын Кузнецова станет мужем дочери Булганина, то есть недруги неожиданно окажутся сватами!

Едва служебный статус Кузнецова понизился, кое-кто из прежних друзей и соратников заговорил с ним совсем другим тоном. По воспоминаниям ветерана ВМФ Е. А. Краснощека, адмирал Н. М. Харламов, целиком обязанный Николаю Герасимовичу карьерой и должностью заместителя начальника Генштаба по военно-морским вопросам, направил ему распоряжение. «Николай Герасимович позвонил Харламову и сказал ему, как всегда, спокойным, но твердым голосом: „Харламов! Я удивлен вашей бестактностью. Я направил вас в Генштаб, я вас оттуда и уберу, если позволите себе еще раз подобное“».

Похоже, Кузнецов не был психологически готов работать в новом статусе. Наверняка первое время пытался, по старой привычке, через голову своих новых начальников решать вопросы лично со Сталиным и с другими членами правительства, конфликтовал с теми, с кем раньше был на одной ноге, а теперь в одночасье оказался от них в зависимости. Все это приводило к конфликтам как с генералитетом, так и со Сталиным.

В итоге закономерный финал — в феврале 1947 года Кузнецова сняли с должности главкома ВМС и назначили на должность начальника управления военно-морских учебных заведений.

В книге «Крутые повороты. Из записок адмирала» обида Кузнецова на начальников и ближайших подчиненных буквально сквозит в каждой строке. Он снова и снова напоминает читателям о своей принципиальности, которую предлагает принимать как единственно правильную позицию, о своей смелости перед Сталиным. Невольно возникает ощущение, что он пытается оправдаться за некие просчеты, приведшие к отстранению его от должности. Когда Кузнецов попадал на прием к Сталину, он, естественно, старался высказать наболевшее и решить самые сложные вопросы. Впоследствии он признавал, что такая постановка вопросов была тактически неверной. Сталина обилие сложных вопросов настораживало и вызывало определенное недоверие. При этом, видя отношение вождя, присутствующие на докладе так же негативно реагировали на вопросы, которые ставил Кузнецов.

Адмирал Н. М. Харламов. Из архива журнала «Морской сборник»

Совершенно ясно, что недостатков и нерешенных вопросов всегда хватает в любом ведомстве и ВМФ здесь не исключение. Их, безусловно, нужно решать. Однако весьма странной выглядит практика подбирать для доклада Сталину и Политбюро ЦК только вопросы, вызывающие раздражение. Как известно, конфронтация с начальством далеко не всегда способствует улучшению положения дел. В данном случае создается впечатление, что Кузнецов сознательно играл на обострение. Это было действительно смело и даже дерзко, но вряд ли продуктивно.

Однажды, по словам Кузнецова, уставший от его постоянных препирательств Сталин сказал полусерьезно-полушутливо:

— Почему, Кузнецов, ты все время ругаешься со мной? Ведь органы уже давно просят у меня разрешения тобой заняться!

Похоже, Сталин, понимая психологическое состояние Кузнецова, некоторое время терпел его демарши, тактично давая понять, что бесконечно так продолжаться не может. Мы знаем, что тех, кого Сталин хотел убрать, он убирал быстро и безжалостно, и не только в довоенный период. Похоже, снисходительность к постоянным дерзостям адмирала объяснялась тем, что Сталину тот всегда импонировал своей принципиальностью и честностью. Если другие пытались с ним хитрить (что не прощалось), то Кузнецов на подобное был просто не способен. Ну а когда дерзкие выходки Кузнецова ему надоели, Сталин просто отправил его «отдохнуть». Как признает наш герой, «когда в 1947 году Сталин на Главном военном совете поставил вопрос о моем освобождении, я не удивился: „кухня уже варилась“ Булганиным. Морально я был к этому подготовлен. Сталин назвал моим преемником И. С. Юмашева. В этом я не видел логики. Тихоокеанский флот почти не воевал, и боевого опыта у Юмашева было мало»[73].

Адмирал Ф. С. Октябрьский, А. Н. Косыгин, И. В. Сталин и адмирал И. С. Юмашев на крейсере «Молотов» Черноморского флота. 1947 г.

По утверждению сына адмирала А. Г. Головко М. А. Головко, первоначально Сталин предложил должность главкома ВМС его отцу, но тот отказался, посчитав, что не справится со столь непростой должностью в столь непростых условиях, и, более того, смог убедить в этом Сталина.

Кстати, сместили Кузнецова с должности главкома ВМС не просто так, «по щелчку» Сталина. В феврале 1947 года была назначена комиссия Министерства Вооруженных сил для проверки деятельности руководства ВМФ, которая могла иметь и даже, скорее всего, имела определенную задачу. Формально законность была соблюдена.

Отстранение Кузнецова не являлось чем-то из ряда вон выходящим. Это вполне укладывалось в сталинскую политику периодического «перетряхивания кадров», не дававшую начальникам почивать на прошлых лаврах. За 1945–1953 годы были заменены наркомы (министры) в НКГБ/МГБ СССР (трижды), во Внешторге, в Легпроме и многих других органах госуправления.

* * *

Еще в 1945 году в руководстве ВМФ появилась дотоле малозаметная и ничем не примечательная фигура вице-адмирала П. С. Абанькина. В судьбе Кузнецова этот человек сыграл столь негативную роль, что о нем придется рассказать подробнее.

Служебный путь Абанькина был совсем не героичным. После окончания Военно-морского училища имени М. В. Фрунзе в 1927–1933 годах проходил службу на Балтийском флоте на линкоре «Парижская Коммуна», учился в школе летчиков в Ораниенбауме (но сам не летал), руководил штабом авиаотряда, авиаэскадрильи и авиабригады. В 1937 году, после окончания Военно-морской академии, назначен военным комиссаром Военно-морского авиационного училища в Ейске. С июня 1939 года служил на Тихоокеанском флоте, где активно занимался выявлением «врагов народа». Затем до 1943 года командовал Амурской военной флотилией, с середины 1943 года, недолго, Онежской военной флотилией, где опять ничем себя не проявил, поэтому в январе 1944 года был отправлен Кузнецовым на Дальний Восток. В сентябре 1944 года был неожиданно назначен начальником Военно-морской академии, не имея для этого ни опыта, ни соответствующего авторитета.

Из воспоминаний вице-адмирала академика А. А. Саркисова:

«Что касается адмирала Абанькина, то я его знал, как начальника. Отношение на флоте к Абанькину было, мягко скажем, прохладное. Адмирал отличался вздорным характером и необразованностью. Общее мнение было почти единодушно, что он слабый руководитель. Тогда среди офицеров ходило немало анекдотов и баек об Абанькине. До сих пор не могу понять, почему Кузнецов согласился иметь столь некомпетентного человека своим заместителем. Думаю, что Абанькина Кузнецову навязали. Так одна из баек гласила, что Абанькин, мол, гордился тем, что за всю свою офицерскую службу ни разу не спускался в машинное отделение. Возможно, что это всего лишь байка, но весьма характерная в отношении офицеров к Абанькину»[74].

Закономерен вопрос: почему при негативном отношении Кузнецова Абанькина в апреле 1945 года назначили заместителем наркома ВМФ по кадрам? Однозначного ответа на этот вопрос у автора нет, однако можно предположить, что сделали это «в пику» Кузнецову. Единственным, кто мог назначить человека на должность заместителя наркома, игнорируя мнение самого наркома, был, разумеется, Сталин. Зачем — если как профессионал Абанькин откровенно слаб, а неприязненные отношения с начальником не пойдут на пользу дела? Он явно был определен играть не в команде Кузнецова, а против нее. Будем честными, любой начальник высокого ранга всегда старается представить состояние дел в своей «вотчине» в наилучшем виде, сглаживая углы и умалчивая об отдельных недостатках. Абанькин, скорее всего, и был поставлен, чтобы разоблачать «сглаживания» и «умалчивания» Кузнецова. К тому же в апреле 1945 года на повестке дня стояла новая война — с Японией. И Абанькин мог быть полезен как человек, достаточно хорошо знавший Тихоокеанский театр военных действий.

Отметим, что Абанькин особенно любил ездить по флотам, нагоняя страх, выявлять недостатки в работе, писать разгромные справки по проверкам и снимать с должностей командиров различных рангов. В преддверии войны с Японией такой «принципиальный» инспектор дел на Тихоокеанском флоте и на Амурской флотилии был весьма полезен.

Кроме того, Сталин прекрасно понимал, что к 1945 году значительно вырос авторитет и амбиции маршалов и генералов. Чтобы держать их под контролем, лучше всего подходила политика «сдержек и противовесов». При каждом находился специально поставленный человек, пусть не обладающий высокими профессиональными качествами, зато склонный к доносительству, а еще лучше, имевший личные счеты с «подопечным». Такую кадровую политику не Сталин изобрел, так действовали все умудренные опытом правители и до, и после него.

Что касается Кузнецова и близких к нему адмиралов, появление П. С. Абанькина в ранге заместителя наркома было встречено с тревогой. Все понимали его роль соглядатая за лояльностью высшего командного звена ВМФ, и в первую очередь самого наркома. Однако снятие Кузнецова с должности главкома ВМС сразу же вознесло Абанькина вверх по карьерной лестнице.

* * *

По итогам работы упомянутой комиссии поста лишился не только Кузнецов. От своих должностей были отстранены и адмиралы из «команды Кузнецова» Алафузов и Галлер. И совершенно не случайно сразу же после фактического разгрома «команды Кузнецова» на повышение пошли старые недоброжелатели Николая Герасимовича. Адмирал Октябрьский стал первым заместителем главкома ВМС, а вице-адмирал Абанькин — заместителем главкома по кораблестроению и вооружению. Данная должность в период выполнения очередной амбициозной кораблестроительной программы являлась весьма престижной и перспективной. Об участии обоих в интригах против Кузнецова откровенно рассказал автору в свое время адмирал флота Н. Д. Сергеев. Именно эти двое приложили руку к обострению отношений между Кузнецовым и Булганиным.

Из воспоминаний Н. Г. Кузнецова:

«Он (Ф. С. Октябрьский. — В. Ш.) явно торжествовал, когда в 1947 г. я был снят с работы. Его назначили заместителем наркома ВМФ… Это был довольно своеобразный адмирал со многими положительными качествами и одновременно недостаточно правильно решавший некоторые вопросы. Он имел обыкновение слишком возомнить о себе, когда дело у него шло хорошо, и критиковать своих подчиненных, если случались неудачи»[75].

После снятия с должности Кузнецова и его соратников в руководстве ВМС оказались: главнокомандующий ВМС — адмирал И. С. Юмашев, начальник Главного штаба ВМС — адмирал А. Г. Головко, первый заместитель главкома ВМС — адмирал Ф. С. Октябрьский, заместитель главкома ВМС по кораблестроению и вооружению — вице-адмирал П. С. Абанькин и заместитель главкома ВМС по боевой подготовке — адмирал Г. И. Левченко.

К сожалению, после снятия с должности Кузнецова его недоброжелатели не успокоились. Очень скоро они нанесут по нему и его ближайшим соратникам еще один сокрушительный и, как они надеялись, нокаутирующий удар, после которого обычно уже никто не поднимался…

В первые послевоенные годы Сталин и Жданов начали резко закручивать гайки, искореняя якобы появившийся «несвойственный советским людям дух низкопоклонства перед современной буржуазной культурой Запада». Действительно, жизнь советских людей не шла ни в какое сравнение с западноевропейской. Ну а материя, как известно, всегда первична. Именно поэтому и понадобилось срочное завинчивание идеологических гаек, и против «низкопоклонства» была развернута массированная кампания. В этой ситуации Сталину и отвечавшему за партийную идеологию Жданову и пришла идея о реанимации в СССР судов чести.

Всего до конца 1947 года в различных сферах было проведено 82 суда чести, самая известная и запутанная история связана с привлечением сразу четырех известных адмиралов. Началась она с письма капитана 1-го ранга В. И. Алферова, где он выражал протест по поводу передачи американцам изобретенной им торпеды высотного торпедометания 45–36 АВА, о чем его, как автора, даже не уведомили. В незаконной передаче своего изобретения иностранцам Алферов обвинил бывшего наркома Кузнецова и его ближайших соратников адмиралов Галлера, Алафузова и Степанова. При этом почему-то считается, что свое письмо Алферов адресовал напрямую министру Вооруженных сил Н. А. Булганину и заместителю председателя Совета Министров СССР Л. П. Берии, курировавшему работу МВД, МГБ и Министерства государственного контроля. Те якобы доложили Сталину, после чего вся история и завертелась. На самом деле все было иначе.

Герой Социалистического Труда контр-адмирал В. И. Алферов — автор письма, послужившего основанием для возбуждения судебного процесса над Н. Г. Кузнецовым и его товарищами. Из архива журнала «Морской сборник»

Да, Алферов действительно написал письмо с обвинениями руководства ВМФ в рассекречивании и разбазаривании придуманного им секретного механизма. Негативную реакцию на действия командования ВМФ со стороны изобретателя понять можно, он лишь желал восстановить справедливость. Письмо он направил, как положено, на имя заместителя главнокомандующего ВМС по кораблестроению и вооружению вице-адмирала П. С. Абанькина. Он явно рассчитывал, что с проблемой разберутся на уровне командования ВМФ, но никак не выше. То, что произошло позже с его письмом, от самого Алферова уже никак не зависело. Абанькин же на ближайшем совещании был обязан доложить главкому Кузнецову о факте получения данного письма и предложить решение поставленного вопроса.

Как ни странно, о его обсуждении руководством ВМФ не сказано ни Кузнецовым, ни другими участниками и свидетелями процесса 1948 года. Возможны два варианта. Первый: Абанькин доложил Кузнецову о письме, но тот не придал ему значения, а просто отмахнулся. Второй: Абанькин Кузнецову не доложил, а переправил письмо в высшие инстанции.

Что касается первого варианта, то он маловероятен. Алферов никуда больше не обращался, а значит, его письмом занимались. Однако не сам Кузнецов и не его ближайшее окружение. А значит, Абанькин письмо Кузнецову не показывал и сразу направил его министру Вооруженных сил СССР Булганину. Причем он придержал его у себя до тех пор, пока Кузнецова не сняли с должности главкома. Теперь Абанькин должен был передать письмо новому главкому ВМС Юмашеву, сопроводив его своей пояснительной запиской. Зная характер адмирала, можно с большой долей вероятности сказать, что на этом бы история с письмо Алферова и закончилась. Юмашев не любил выносить сор из избы и сделал бы все, чтобы спустить этот вопрос «на тормозах».

Поэтому письмо от Абанькина, минуя Юмашева, странным образом оказывается сразу у Булганина. Есть версия, что одновременно оно попало и к Берии. Таким образом, истинным организатором всей истории с «делом четырех адмиралов» был не кто иной, как адмирал Абанькин. Более того, капитан 1-го ранга В. И. Алферов являлся однокашником Абанькина по Военно-морскому училищу имени М. В. Фрунзе, да и после окончания училища они некоторое время служили вместе. А значит, можно предположить, что инициатором самого письма также стал Абанькин, решивший разыграть грандиозную интригу. Косвенным доказательством этому служит тот факт, что письмо было написано лишь спустя четыре года после передачи американцам торпеды 45–36 АВА.

Письмо о незаконной передаче высотной торпеды попало в руки Булганина как раз кстати, когда к Кузнецову и его ближайшему окружению накопилось немало вопросов по их несанкционированным контактам с англичанами и американцами в конце войны. Ну а давно враждовавший с Кузнецовым Булганин, выбрав время, подсунул письмо Алферова под горячую руку Сталину.

В своих воспоминаниях Кузнецов прямо называет инициатором раздувания дела именно его, при этом не особо стесняясь в выражениях. В интерпретации Кузнецова, тот свел с ним счеты из-за старого спора о помещении для Наркомата ВМФ. Тогда Булганин приказал выселить моряков из одного принадлежащего Наркомату ВМФ дома. Кузнецов попросил предоставить замену. Булганин отказался. Кузнецов доложил Сталину. Тот поставил Булганина на место, и последний пообещал Кузнецову это припомнить.

Впрочем, нельзя все сводить к одной лишь мести Булганина и интриге Абанькина. Дело в том, что, оставляя за наркомом ВМФ право на прямые контакты с союзниками, Сталин запретил ему принимать какие-либо серьезные решения без личного вмешательства Молотова, курировавшего международные контакты Наркомата ВМФ. В дальнейшем Кузнецов будет оправдывать свои действия тем, что из-за большой загруженности Молотов не всегда мог уделять внимание флоту и ближе к 1945 году ряд вопросов, связанных со взаимоотношениями с союзниками, он начал решать сам, не уведомляя куратора.

Маршал Н. А. Булганин. Из открытых источников

Возможно, что все в истории с Кузнецовым и близкими к нему адмиралами и закончилось бы не столь трагически, если бы не внутриполитическая ситуация в СССР. Вдобавок к борьбе с «космополитизмом» началась кампания по выявлению фактов вывоза из Германии большого количества ценностей отдельными маршалами и генералами. Одновременно начался и ряд политических процессов среди генералитета, затронувших окружение Жукова и ВВС.

У адмиралов ВМФ нашлась другая «ахиллесова пята» — прямые контакты с бывшими союзниками, доходившие практически до дружеских. Если во годы Второй мировой на них смотрели сквозь пальцы (как-никак союзники!), то с началом холодной войны с Западом их легко можно было представить чуть ли не изменой Родине.

Вождь очень нервно реагировал на излишнюю самостоятельность подчиненных в вопросах внешней политики и международных связей, ибо это всегда было чревато контактами с зарубежными разведками. Кузнецов и его окружение больше всего контактировали с адмиралами и офицерами английской и американских морских миссий, где, разумеется были и кадровые разведчики.

Как именно обстояло дело с поиском компромата на Кузнецова и его окружение, мы, наверное, в точности уже никогда не узнаем. Но очевидно одно: в нужный момент на столе Сталина появилось письмо Алферова. Немного позднее помимо письма были выявлены и другие факты превышения Кузнецовым и его заместителями своих прав при передаче англичанам и американцам секретной информации.

Для Сталина это был прецедент, на который он был обязан отреагировать, продемонстрировав всему советскому генералитету, что в условиях холодной войны любые личные контакты с зарубежными «партнерами» будут безжалостно пресекаться, а виновные нести наказание. Причем исключительно суровое.

* * *

Сразу после октябрьских праздников 1947 года в Москву, не объясняя причин, срочно вызвали Кузнецова, его заместителя вице-адмирал Г. Д. Степанова и начальников двух других военно-морских академий Алафузова и Галлера.

Главком ВМФ адмирал Юмашев объявил прибывшим, что с сего дня они являются подследственными и поступают в распоряжение офицеров Главной военной прокуратуры, которые будут выяснять, почему они в годы войны передали иностранцам секретную документацию о вооружении кораблей ВМФ.

Началось следствие. По воспоминаниям Кузнецова, оно проходило по заранее разработанному сценарию, о чем, в частности, свидетельствовали однотипные вопросы прокурорских работников и полное игнорирование ими доводов и аргументов, которые подследственные приводили в свое оправдание. Через полтора месяца адмиралам предъявили обвинение в совершении преступления, предусмотренного ст. 193–17 п. «а» УК РСФСР. В обвинительном заключении значилось, что бывшие руководители Наркомата ВМФ в лице адмирала Кузнецова, адмирала Галлера, адмирала Алафузова и вице-адмирала Степанова в 1943–1944 годах без разрешения правительства СССР передали разновременно иностранным военным миссиям некоторые виды вооружения флота и их секретные описания и чертежи. А далее перечислялись следующие факты незаконной передачи иностранным миссиям сведений о вооружениях ВМФ:

«1. В феврале 1943 года Алафузов, с ведома Кузнецова, но без разрешения Правительства СССР, передал английской военной миссии описания и чертежи 130-мм дистанционной гранаты.

2. В марте 1944 года Степанов, с согласия Галлера и Кузнецова, но без разрешения Правительства СССР, передал английской военной миссии описания и чертежи секретного оружия — высотной торпеды 45–36 АВА.

3. В октябре 1944 года Алафузов, с ведома Галлера и Кузнецова, но без разрешения Правительства СССР, передал английской военной миссии образец высотной торпеды 45–36 АВА в полном комплекте.

4. В период 1943–1944 гг. Степанов, с согласия Галлера, но без разрешения Правительства СССP, передал английской и американской военным миссиям документацию по 130-мм 2-орудийной башенной установке Б-2-ЛМ, 130-мм установке Б-13-Н серии, 100-мм 56 калибров длиною одноорудийной палубной универсальной установке Б-34 и схемы ПУС „Москва“.

5. В период 1943–1944 гг. Алафузов и Степанов передали английской и американской военным миссиям много карт, которые не имели отношения к ведению морских операций английского и американского флотов в наших водах. В частности, была передана Степановым американской военной миссии без разрешения Правительства СССР секретная карта побережья Камчатки.

Кроме того, расследование установило, что в ноябре 1944 года АЛАФУЗОВ, организуя с ведома Кузнецова осмотр сотрудниками английской военной миссии захваченной ВМФ немецкой подводной лодки, превысив свою власть, самовольно, без разрешения Правительства СССР, разрешил англичанам подробно ознакомиться с обнаруженными в лодке акустическими немецкими торпедами»[76].

Обвиняемый вице-адмирал Г. А. Степанов. Из фондов ЦГА

Обвиняемый адмирал В. А. Алафузов. Из фондов ЦГА ВМФ

Обвиняемый адмирал Л. М. Галлер. Из фондов ЦГА ВМФ

Разумеется, обвинение было, что называется, «притянуто за уши». Дело в том, что по каждому факту передачи союзникам военно-технической документации или образцов военной техники нарком ВМФ Кузнецов докладывал в годы войны Сталину, получая от того устное разрешение. Тот давал «добро». Кроме того, на всем протяжении войны союзники также делились с нами военно-технической информацией, передавая нам новейшие корабли и самолеты. Наиболее вопиющим является обвинение в передаче англичанам немецкой акустической торпеды, так как сегодня хорошо известна переписка Сталина и Черчилля по этому вопросу и решение Сталина торпеду союзникам передать.

Ознакомившись с материалами следствия, Сталин поступил достаточно необычно: 19 декабря 1947 года он подписал постановление о передаче дела бывших руководителей ВМФ не в Военную коллегию Верховного Суда СССР, а в суд чести ВМФ.

Что же представлял собой этот суд чести? 28 марта 1947 года вышло постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О Судах чести в министерствах СССР и центральных ведомствах», восстанавливающее суды чести в гражданских и военных ведомствах, головных объединениях, комитетах и министерствах. Согласно этому постановлению, в каждом ведомстве создавался особый орган — суд чести, на который возлагалось «рассмотрение антипатриотических, антигосударственных и антиобщественных поступков и действий, совершенных руководящими, оперативными и научными работниками министерств СССР и центральных ведомств, если эти проступки и действия не подлежат наказанию в уголовном порядке».

Заметим, что фактически суды чести просуществовали до распада СССР, поменяв после смерти Сталина свое название на товарищеские. Значит, Сталин хотел, чтобы возникшие вопросы по Кузнецову были обсуждены в военной среде. Председателем суда он определил маршала Л. А. Говорова. На тот момент Говоров являлся главным инспектором Вооруженных сил СССР, а командуя в течение почти всей войны Ленинградским фронтом, тесно взаимодействовал с моряками и знал их лично лучше, чем остальные маршалы. Кроме того, до мобилизации в армию в 1916 году он учился на кораблестроительном отделении Петроградского политехнического института. Учел Сталин и его личные качества. Закрытый и угрюмый, но настойчивый и дотошный во всех мелочах Говоров, как никто другой, соответствовал возложенной на него мисии. Но решающим фактором, на мой взгляд, был иной. Дело в том, что на суде чести предстояло дать оценку прежде всего Кузнецову, чье звание адмирала флота соответствовало тогда званию маршала Советского Союза. А значит, и председателем суда чести мог быть, по определению, только военачальник, равный ему в звании.

Обвиняемый адмирал флота Н. Г. Кузнецов. Из архива А. А. Раздолгина

Маршал Л. А. Говоров, председатель суда чести Министерства Вооруженных сил СССР по делу группы адмиралов. Из архива журнала «Морской сборник»

Остальные члены суда чести был назначены приказом министра Вооруженных сил СССР Булганина: начальник Военной академии Генштаба генерал армии В. А. Захаров, начальник Главного управления кадров Министерства Вооруженных сил СССР генерал-полковник Ф. И. Голиков, командующий 4-м ВМФ адмирал Г. И. Левченко, заместитель главкома ВМФ по кораблестроению и вооружению вице-адмирал П. С. Абанькин, заместитель начальника Генштаба по ВМФ вице-адмирал Н. М. Харламов и член Военного совета ВМФ — начальник политуправления ВМФ вице-адмирал Н. М. Кулаков (представлявший в одном лице и судью, и общественного обвинителя). Абанькин во время судебного процесса старался держаться в тени.

* * *

Суд чести начал работу 12 января 1948 года в клубе Главного штаба Военно-морского флота. Адмирал флота Кузнецов, адмиралы Галлер и Алафузов, вице-адмирал Степанов обвинялись в совершении «антигосударственных и антипатриотических поступков, выразившихся в передаче бывшим союзникам в годы прошедшей войны образцов и документации на вооружение ВМФ на основании взаимной информации». Следует отметить, что новое руководство ВМФ еще до суда чести спешно написало всем четверым адмиралам отрицательные аттестации. Из командования ВМФ порядочно поступил только начальник Главного штаба ВМС адмирал Головко, написавший на обвинительном заключении: «Есть административные и служебные нарушения, преступления не вижу». Но его частное мнение таковым и осталось. По воспоминаниям его жены, адмирал, сказавшись больным, «увернулся» и от роли обвинителя на суде чести.

Во время встречи автора с адмиралом флота В. А. Касатоновым он рассказал, что поведение Николая Герасимовича на суде чести заслуживает восхищения: держался спокойно, очень уверенно, с чувством собственного достоинства. Старался, насколько это было возможно, защитить своих бывших подчиненных. Заметим, что всем обвиняемым задавали один и тот же вопрос: «Кто является основным виновником по передаче?» Отвечали они по-разному, но в первую очередь называли себя. А Галлер не пожелал ссылаться на кого-либо вообще: «Имею возможность установить лишь мое личное участие».

В качестве свидетелей и экспертов защиты были привлечены начальник Гидрографического управления ВМФ контр-адмирал Я. Я. Лапушкин, начальник МТУ и контр-адмирала Н. И. Шибаев, заместитель начальника минно-торпедного управления контр-адмирала К. И. Сокольский, начальник артиллерийского управления контр-адмирал В. А. Егоров и некоторых другие. Свидетелями обвинения в ходе следствия и суда выступали капитан 1-го ранга В. И. Алферов (по передаче торпеды 45–36 АВА) и контр-адмирал В. В. Чистосердов (по передаче документации артиллерии).

Здание бывшего Главного штаба ВМФ СССР в Москве, где в 1948 г. проходил суд над четырьмя адмиралами. Из открытых источников

Наиболее достойно вел себя на суде чести свидетель защиты — начальник Минно-торпедного управления ВМС контр-адмирал Н. И. Шибаев, пытавшийся объяснить членам суда, что на момент передачи торпеды 45–36АВ-А у нас уже было разработано более совершенное и перспективное вооружение, сама торпеда не являлась секретной, интерес могли представлять лишь парашюты, на которых она сбрасывалась. Еще в 1942 году шесть таких торпед вместе с этими парашютами попали в руки немцев в Севастополе, что также учитывалось при передаче образцов союзникам. Остальные свидетели и эксперты, не выдержав давления, поддержали обвинение в том, что деятельность всех четырех адмиралов носила антигосударственный характер и подрывала обороноспособность государства.

Члены суда задавали, как правило, дежурные вопросы. Особо усердствовал вице-адмирал Кулаков, обвиняя своих коллег в низкопоклонстве перед иностранщиной и измене Родине, опускаясь при этом до площадной брани. Как вспоминал Кузнецова много лет спустя, «до сих пор звучит в ушах голос обвинителя Н. М. Кулакова, который, уже называя нас всякими непристойными словами, требовал как можно более строго нас наказать».

В своих выступлениях все четверо обвиняемых свою вину признали, хотя и с определенными оговорками, касавшимися того, что они хоть и действовали неправильно, за что готовы нести наказание, но Родине не изменяли.

Общественный обвинитель на судебном процессе вице-адмирал Н. М. Кулаков. Фото 1954 г. Из фондов ЦГА ВМФ

Наконец было оглашено обвинительное заключение: бывшие руководители Народного комиссариата Военно-морского флота Советского Союза, в лице адмирала флота Кузнецова, адмирала Галлера, адмирала Алафузова и вице-адмирала Степанова, в 1943–1944 годах без разрешения правительства Советского Союза передали разновременно иностранным военным миссиям некоторые виды вооружения флота и их секретные описания и чертежи. Кузнецов фигурировал в следующих эпизодах: в феврале 1943 года Алафузов с его ведома передал английской военной миссии описания и чертежи 130-мм дистанционной гранаты. В марте 1944 года Степанов с согласия Галлера и Кузнецова передал ей же описания и чертежи высотной торпеды 45–36 АВА. В октябре 1944 года Алафузов, с ведома Галлера и Кузнецова, передал ей же образец высотной торпеды 45–36 АВА в полном комплекте. Кроме того, Кузнецову вменялся в вину осмотр англичанами захваченной немецкой подводной лодки, в ходе которого Алафузов разрешил англичанам подробно ознакомиться с акустическими немецкими торпедами.

Маршал Говоров зачитал постановление суда чести: «Признавая виновность адмирала флота Кузнецова Н. Г., адмирала Алафузова В. А., вице-адмирала Степанова Г. А. и адмирала Галлера Л. М. по настоящему делу полностью доказанной и считая… что все обвиняемые своими действиями нанесли большой ущерб боевой мощи Военно-Морского Флота и тем самым, по существу, совершили тяжкое преступление против нашей Родины, постановляет: ходатайствовать перед Советом Министров СССР о предании… виновных в передаче иностранным разведкам материалов, составляющих государственную тайну, суду Военной коллегии Верховного суда Союза ССР».

После этого обвиняемые адмиралы написали письма Сталину, где признали свои «политические ошибки и неправильные поступки» и просили о снисхождении. Эти письма остались без ответа.

Впоследствии Кузнецов вспоминал, что все судьи суда чести, с которыми он впоследствии встречался, сетовали, что были вынуждены так поступить. А главный судья маршал Говоров, уже будучи больным, в Барвихе при встрече с Кузнецовым сказал ему, что с самого начала понимал, что дело раздуто искусственно, но бессилен был что-то изменить…

* * *

Материалы дела суда чести были направлены в Военную коллегию Верховного Суда СССР. Судебное заседание Военной коллегии проходило 2–3 февраля 1948 года. Председательствовал на этом суде генерал-полковник В. В. Ульрих, известный по крупным политическим процессам 30–40-х годов. Заседания были короткими и предсказуемыми. Обвиняемым толком даже не дали выступить.

Из обвинительного приговора:

«Основными виновниками этого преступления являются Алафузов и Степанов, которые, будучи разновременно начальниками Главного Морского Штаба, не установили должного порядка, при котором были бы исключены случаи возможности передачи иностранным Миссиям, на началах взаимности, сведений, составляющих государственную тайну. Алафузов и Степанов безответственно подходили к решению вопросов о передаче иностранным Миссиям тех или иных секретных сведений о Вооружении Военно-Морского Флота и тем самым действовали в ущерб интересам Советского Государства и в угоду иностранцам. Галлер, являясь заместителем Народного Комиссара Военно-морского Флота по кораблестроению и вооружению, в 1943–1944 г.г., превышая предоставленную ему власть, безответственно давал заключения о возможности передачи иностранным Миссиям сведений о вооружении Военно-морского Флота, слепо доверяя при этом недобросовестным докладам своих подчиненных. Бывший Народный Комиссар Военно-морского Флота Кузнецов, зная, что в Главном Морском Штабе и в Управлениях НКВМФ отсутствовал должный порядок передачи иностранным Миссиям сведений о вооружении ВМФ, не только не принял мер к наведению порядка в этом деле, но и сам без разрешения правительства СССР давал согласие на передачу секретных сведений иностранцам»[77].

Решением Военной коллегии Верховного Суда СССР вице-адмирал Степанов и адмирал Алафузов были приговорены к 10 годам лишения свободы, а адмирал Галлер осужден на 4 года лишения свободы. Кроме того, было возбуждено ходатайство перед Советом Министров Союза ССР о лишении всех трех адмиралов воинских званий и перед Президиумом Верховного Совета Союза ССCP о лишении их всех правительственных наград. В приговоре в отношении Кузнецова говорилось:

«…Военная Коллегия Верховного Суда Союза ССP признала доказанным виновность… Кузнецова Николая Герасимовича в том, что, будучи Народным комиссаром Военно-морского Флота, не только не принял мер к установлению в Главном морском Штабе в управлениях НКВМФ должного порядка передачи иностранным миссиям сведений о вооружении ВМФ, но и сам, превышая предоставленную ему власть, без согласия Правительства СССР, дал разрешение на передачу английской военной миссии секретного описания и чертежей 130-мм дистанционной гранаты, секретных описаний и чертежей высотной торпеды 45–36 АВА и самого образца этой торпеды, — т. е. в совершении преступления, предусмотренного ст.193–17 п. „a“ УK РСФСР…

Учитывая большие заслуги Кузнецова Николая Герасимовича перед Союзом ССР в деле организации Военно-морского Флота как в довоенный период, так особенно в период Великой Отечественной войны, Военная Коллегия Верховного Суда СССР, руководствуясь ст. 8 УК РСФСР и ст. 326 УПК РСФСР, постановила не применять к Кузнецову Н. Г. уголовного наказания. Одновременно Военная Коллегия Верховного Суда СССР постановила ходатайство перед Советом Министров Союза ССP о снижении Кузнецова Н. Г. в воинском звании до контр-адмирала»[78].

Председатель Военной коллегии Верховного Суда СССР В. В. Ульрих оглашает обвинительный приговор. 1948 г. Из архива журнала «Морской сборник»

Так что Кузнецов отделался достаточно легко — понижением в звании («на три сверху», как выразился адмирал Г. И. Левченко), при этом его оставили в кадрах ВМФ.

Впоследствии Алафузов и Степанов были освобождены и даже восстановлены в воинских званиях, что же касается Галлера, то он умер в июле 1950 года в лазарете Казанской тюрьмы. По свидетельству очевидца, обрушившиеся невзгоды сломили старого адмирала, лишив его не только здоровья, но и рассудка…

* * *

Судебный процесс над Кузнецовым и тремя его ближайшими соратниками не прошел бесследно для руководства ВМС. Нового главкома Юмашева никак нельзя было сравнить по грамотности и деловым качествам с предшественником. Кроме того, у него практически не было под рукой никого, кроме интриганов типа Октябрьского, Абанькина и Кулакова. И, судя по всему, он не слишком стремился создать свою «команду».

Из ближайших сподвижников Кузнецова в руководстве ВМС остался лишь Исаков, адмирал флота, занимавший с февраля 1947 года специально «под него» созданную должность заместителя главнокомандующего ВМФ СССР по изучению и использованию опыта войны. Однако состояние здоровья, а также непрекращающиеся интриги заставили Исакова в марте 1950 года уйти в отставку «по состоянию здоровья». Он останется ответственным редактором создававшегося в то время фундаментального Морского атласа.

Стремительно закатилась и карьера еще одного сподвижника Кузнецова, адмирала Трибуца. После разделения Балтийского флота его бывший командующий встал во главе 8-го ВМФ (Северо-Балтийского флота). В мае 1947 года он пошел на повышение, став заместителем главнокомандующего войсками Дальнего Востока по военно-морским силам. Однако уже в июне 1948 года был снят с должности и отозван в Москву. Точная причина этого неизвестна, однако среди ветеранов ВМФ ходили разговоры, что адмирал пострадал… за любовь к антикварным книгам.

Дело якобы обстояло так. Трибуц прилетел в Порт-Артур (ставший нашей военно-морской базой) с инспекцией. Помимо кораблей и береговых частей ему показали и Дом офицеров (бывшее офицерское собрание царского флота). Осматривая библиотеку, Трибуц увидел много ценных дореволюционных книг, которые бережно сохранили японцы. Он распорядился погрузить их в кофры и отправить в свою ленинградскую квартиру. Не успел самолет с пересадками долететь до Ленинграда, о библиофильской слабости адмирала доложили Сталину. Уставший от подобных поступков генералов и маршалов, тот поступил предельно жестко. Трибуца сняли с должности, а книги отправили в библиотеку Военно-морской академии. Карьеру он закончил начальником факультета Высшей военной академии имени К. Е. Ворошилова.

После завершения судебного процесса Кузнецов с 8 марта по 12 июня 1948 года официально находился в распоряжении главнокомандующего ВМС, а фактически находился дома и ждал дальнейшего решения своей судьбы. Он прекрасно понимал показательный характер судебного процесса над ним и его соратниками. В своих воспоминаниях он прямо пишет о том, что это было частью воспитательной работы Сталина с генералитетом. Увы, от осознания этого легче не становилось. По воспоминаниям Кузнецова, в то время он находился в тяжелом психологическом состоянии. И суд чести, и заседание Военной коллегии Верховного Суда не прошли для него бесследно. Особенно угнетала участь осужденных товарищей. Именно тогда у Кузнецова случился первый сердечный приступ.

Адмирал В. Ф. Трибуц. 1946 г. Из архива журнала «Морской сборник»

Адмирал Ф. С. Октябрьский. Послевоенное фото. Из архива журнала «Морской сборник»

Спустя три недели Кузнецову сообщили, что он назначен заместителем главнокомандующего войсками Дальнего Востока по морской части вместо снятого с должности Трибуца. Думается, такое назначение стало для Кузнецова большой неожиданностью. Весьма сурово наказав его подчиненных, к самому Кузнецову Сталин неожиданно проявил изрядную снисходительность. Должность подразумевала категорию полного адмирала. По словам Кузнецова, встретивший его случайно в Кремле Молотов туманно намекнул, что ему «придется на некоторое время съездить „туда“». Это значило, что Молотов уже советовался со Сталиным относительно дальнейшей судьбы Кузнецова и знал, что опала не будет долгой.

* * *

Между тем Сталин стал понимать, что несколько поторопился с понижением статуса ВМФ. К 1950 году он окончательно пришел к выводу, что следует снова дать военно-морскому флоту самостоятельность, иначе армейцы просто не дадут ему развиваться в полной мере, прибирая в свою пользу единый оборонный бюджет. Кроме того, в связи с началом практической реализации десятилетнего плана военного кораблестроения в конце 40-х годов изменилась и концепция развития Вооруженных сил СССР. Прежде всего это касалось ВМФ, который Сталин снова решил сделать океанским, а следовательно, самостоятельным. Восстановившаяся после войны судостроительная промышленность уже позволяла начать эту работу. В связи с этим была подготовлена новая реформа центральных органов военного управления.

На заседании Высшего военного совета Министерства Вооруженных сил 23 января 1950 года Сталин признал, что допустил ошибку, подчинив ВМФ армии. Согласно дневниковым записям Октябрьского, в то время первого заместителя главнокомандующего ВМС, Сталин заявил, что «ВМС много пострадали от объединения (в Министерство Вооруженных сил СССР. — В. Ш.)… О ВМС, как правило, забывают, все время надо напоминать, где же у вас ВМС…»

В своих воспоминаниях Кузнецов пишет, что, узнав о новом повороте в военно-морской политике Сталина, был весьма удивлен. К этому времени бывший нарком бесповоротно стал сторонником единого органа руководства вооруженными силами — при известной самостоятельности ВМФ. Под «самостоятельностью» Кузнецов подразумевал прежде всего самостоятельную строку государственного бюджета. Поэтому возвращение Сталина к самостоятельному военно-морскому министерству Кузнецов счел шагом назад. Впрочем, в данном случае мнение опального контр-адмирала никого не интересовало.

Согласно указу Президиума Верховного Совета СССР от 15 марта 1950 года Министерство Вооруженных сил СССР переименовывалось в Военное министерство СССР и из него выделялись Военно-морские силы, для управления которыми образовывалось Военно-морское министерство во главе с адмиралом И. С. Юмашев. Новое Военно-морское министерство включало Морской Генеральный штаб, два главных управления (Главное политическое управление и Главное управление ВВС), 29 управлений, 20 отделов, пять служб и комиссий. Сразу же после его создания стало ясно, что руководить им Юмашеву не придется. Флот снова ждали большие перемены.

Должность заместителя главнокомандующего войсками Дальнего Востока по ВМС была достаточно высокой, по крайней мере выше должности командующего флотом. И в то же время достаточно формальной, так как реальных войск в подчинении у заместителя главкома не было. Впрочем, в тот момент Кузнецову выбирать не приходилось. Во-вторых, было очевидно, что чем дальше от Москвы будет находиться сейчас Кузнецов, тем лучше. Ему надо было прийти в себя от всего пережитого, да и чем меньше о нем пока будут вспоминать в Москве, тем лучше. К тому же с главнокомандующим войсками Дальнего Востока маршалом Р. Я. Малиновским у Кузнецова были почти приятельские отношения. Все это гарантировало спокойную службу. Поэтому, вне всяких сомнений, Николай Герасимович был рад назначению.

По пути на Дальний Восток Кузнецов проезжал Свердловск. Там находился маршал Жуков, также попавший в опалу и командовавший Уральским военным округом. Узнав о том, что Кузнецов направляется в Хабаровск, Жуков предложил ему встретиться и по-товарищески пообщаться, однако Кузнецов предложение Жукова проигнорировал. Николай Герасимович объяснял это так: «В эти годы мы с ним встречались несколько раз на сборах в Москве, и, помнится, он обижался: „Почему вы не заехали ко мне, когда проезжали мимо Свердловска?“ Признаюсь, никаких особых причин к этому не было, кроме той, что в Свердловске я останавливался всего на несколько часов. Он же, видимо, расценил это как умышленное нежелание встречаться с опальным маршалом. Такими мотивами я никогда не руководствовался, хотя знал, что двум опальным встречаться в те годы было неразумно»[79].

Маршал Советского Союза Р. Я. Малиновский. Из открытых источников

В этом он был несомненно прав. Жуков же расценил такое поведение как трусость и предательство, хотя отношения между ними никогда особо теплыми не были.

С маршалом Малиновским никаких недоразумений не возникало. Вскоре после прибытия Кузнецов принял участие в больших учениях, координируя деятельность 5-го, 7-го военно-морских флотов и Амурской флотилии с войсками Дальневосточного, Забайкальского и Приморского округов. Учения прошли успешно.

Из воспоминаний адмирала Ю. А. Пантелеева:

«Позднее, когда я был командующим Тихоокеанским флотом и близко познакомился с маршалом Р. Я. Малиновским, я много раз слышал от него очень хорошие отзывы о Н. Г. Кузнецове. Маршал считал его отличным моряком, очень образованным и прекрасным волевым адмиралом. Высокого мнения о Н. Г. Кузнецове были многие генералы, служившие на Дальнем Востоке, все они не понимали смысла суда и того, в чем же, по существу, была вина Н. Г. Кузнецова. Находясь в Хабаровске, Николай Герасимович часто писал мне в академию письма с просьбой о высылке ему различной морской научной литературы, что я с большим удовольствием и делал»[80].

Н. Г. Кузнецов проверяет боеготовность бригады эсминцев. Владивосток. 1951 г. Из архива А. А. Раздолгина

В начале 1950 года серьезно заболел командующий 5-м ВМФ вице-адмирал А. С. Фролов, однокашник Кузнецова по Военно-морскому училищу, спасенный им в 1942 году от расстрела под Керчью. Фролова перевели на преподавательскую работу в Академию Генштаба, встал вопрос о преемнике. Несколько кандидатур, предложенных Юмашевым, Сталин отклонил и предложил назначить Кузнецова. По-видимому, Сталин решил, что Кузнецов уже усвоил преподанный ему урок и «вожжи» можно немного отпустить. Так в феврале 1950 года контр-адмирал Кузнецов стал командующим флотом.

Совсем рядом, в Корее, вот-вот должна была начаться война, грозившая перерасти в прямое столкновение СССР с США. Ближе всех к району боевых действий находился как раз 5-й ВМФ. Ясно, что в критический момент ему придется вступить в боевые действия с многократно превосходящими силами противника. Во главе флота необходим самый опытный и грамотный адмирал. Кузнецова же имел опыт командования Тихоокеанским флотом, а в 1945 году успешно координировал действия Тихоокеанского флота и Амурской флотилии с наступающей в Маньчжурии армией. Помимо этого, за плечами Кузнецова были годы руководства Наркоматом ВМФ в годы войны, участие в разработке многочисленных стратегических операций, то есть он имел огромный опыт военного руководства и обладал стратегическим мышлением. Это было именно то, что тогда требовалось на наших морских тихоокеанских рубежах. Лучшей кандидатуры, чем Кузнецов, сложно было себе представить.

Притом что формально по статусу командующий 5-м ВМФ был значительно ниже, чем заместитель главкома войсками ДВ, в реальности она была более значима. Для самого Кузнецова столь ответственное назначение было очень важно не только с точки зрения карьеры, но прежде всего психологически. «На ТОФе я окончательно оправился от пережитого», — вспоминал он позднее. Заместителем его оказался вице-адмирал В. А. Касатонов, которого он прекрасно знал еще по Главному Морскому штабу и с которым с первого дня службы у него сложились доверительные товарищеские отношения.

К сожалению, в своих воспоминаниях о периоде своего второго командования Тихоокеанским флотом Кузнецов практически ничего не написал. Почему так случилось, в точности неизвестно. Возможно, из соображений секретности.

* * *

В состав 5-го ВМФ входила эскадра кораблей, базировавшаяся во Владивостоке (2 легких крейсера и полтора десятка эсминцев), Владивостокский военно-морской оборонительный район, соединения подводных лодок и ВВС, а также военно-морская база Порт-Артур.

В составе боевого ядра 5-го ВМФ находились легкий крейсер «Каганович», три эсминца, десять подводных лодок и 56 торпедных катеров. Авиация 5-го ВМФ составляла 425 истребителей, 114 торпедоносца и 118 бомбардировщика.

Помимо Владивостокской военно-морской базы флоту подчинялась Порт-Артурская военно-морская база на южной оконечности Ляодунского полуострова в Желтом море. В ее состав входили бригады подводных лодок, торпедных катеров и морской пехоты, дивизионы фрегатов, тральщиков и морских охотников. Опасность состояла в том, что в случае начала боевых действий база оказывалась в морской блокаде, фактически отрезанной от Владивостока. Это серьезно осложняло наше стратегическое положение на море.

С началом войны в Корее, 25 июня 1950 года, СССР принял меры по наращиванию своих вооруженных сил на Дальнем Востоке и усилению военно-морской базы Порт-Артур. Она являлась важным звеном в системе обороны восточных рубежей СССР и Северо-Восточного Китая. Группировка советских войск подчинялась маршалу Малиновскому и служила не только тыловой базой для воюющей Северной Кореи, но и мощным потенциальным «ударным кулаком» против американских войск в регионе Дальнего Востока. Личный состав сухопутных сил СССР с семьями офицеров на Ляодуне составлял более 100 тысяч человек.

Владивосток. Начало 50-х гг. Из открытых источников

В первый же день войны Кузнецов перевел Тихоокеанский флот в полную боевую готовность, развернул подводные лодки в назначенных районах. Согласно директиве Генерального штаба, в случае появления американских кораблей в Японском море Кузнецов должен был поднять в воздух разведывательную и ударную авиацию, заставив американцев покинуть акваторию.

Чтобы нарастить силы в Порт-Артуре и одновременно продемонстрировать силу и решимость, Кузнецов уже 26 июня принял решение о походе в Порт-Артур эскадры 5-го ВМФ. Ее планировалось усилить кораблями соседнего 7-го ВМФ. Однако буквально на следующий день командующий ВВС США генерал Ванденберг объявил о подготовке ядерного удара по советским военным базам и прежде всего по Владивостоку и Порт-Артуру, если СССР вмешается в конфликт.

Чтобы не провоцировать американцев, поход эскадры 5-го ВМФ был отменен. Одновременно Кузнецов приказал командованию Порт-Артурской ВМБ проводить боевую подготовку в Желтом море у берегов базы.

Н. Г. Кузнецов с группой адмиралов и офицеров на 7-м ВМФ. Из архива А. А. Раздолгина

По воспоминаниям адмирала А. П. Михайловского, служившего тогда в Порт-Артуре, ситуация была настолько сложной, что большинство офицеров отправило свои семьи в Советский Союз.

Большие трудности испытывали части авиации флота, дислоцированные в районе Порт-Артурской военно-морской базы. Особенно много беспокойства у Кузнецова вызвала только что переданная флоту 194-я бомбардировочная дивизия. Все 126 самолетов Ту-2, выпуска 1944–1948 годов, требовали ремонта, а экипажам еще только предстояло учиться летать над морем и действовать против кораблей.

Сложности имелись в организации связи, в использовании новых средств радиолокации и гидроакустики. Перевооружение береговых узлов связи и кораблей новыми средствами радиосвязи только начиналось. Особенно большое внимание уделял Кузнецов системе оповещения противовоздушной обороны и отработке ее действий.

Случались и боестолкновения. Так, 26 июня 1950 года при входе в Корейский пролив четыре южнокорейских тральщика подвергли артиллерийско-пулеметному обстрелу кабельное судно «Пластун» Тихоокеанского флота, следовавшее из Владивостока в Порт-Артур. Преследование продолжалось до 6 часов утра, погибли командир судна капитан-лейтенант Колесников и два матроса, ранено 13 человек. С «Пластуна» был открыт ответный огонь из двух 45-миллиметровых пушек и четырех крупнокалиберных пулеметов. Судно, получившее две пробоины в подводной части корпуса и разрушения палубных надстроек, своим ходом вернулось во Владивосток. О происшествии Кузнецов доложил в Москву, прося разрешения на более активные ответные меры в случае будущих подобных провокаций американцев. Москва промолчала.

Для борьбы с подводными лодками 5-го ВМФ американцы 29 июня сформировали в японском порту Сосебо особую флотилию противолодочных патрульных сил, что говорило о серьезности их намерений. В начале июля ВМС США получили разрешение топить «неизвестные» подводные лодки в случае их агрессивных действий против американских кораблей. Американцы провели как минимум две операции против наших подводных лодок, правда, без реального применения оружия. Поэтому каждый выход кораблей 5-го ВМФ мог стать боевым. Фактически и командующий флотом, и его штаб весь 1950 год и первую половину 1951 года работали в режиме военного времени.

Служивший в это время на большом охотнике за подводными лодками БО-122 «Связист» М. И. Хнытиков вспоминал: «Мы следили за американскими подводными лодками, расстреливали мины. Корейцам помогали, насколько это было возможно, чтоб нейтралитета не нарушать… Мы не раз подбирали из воды корейских моряков. Если удавалось спасти катер, брали его на буксир и тащили в наши приграничные бухты».

Тем временем ВМС США начали наращивать авиационную и корабельную разведку в районе Владивостока и Порт-Артура. Практически каждый день Кузнецову докладывали о появлении эсминцев США в Желтом море и субмарин в районе Приморья. Все это заставляло находиться начеку и в готовности к любым провокациям.

В конце августа 1950 года американцы попытались демонстративно блокировать Порт-Артур. Помимо очередного отряда эсминцев в Желтое море вошло специальное судно радиоэлектронной борьбы, которое постановкой радиопомех пыталось дезориентировать работу связи Порт-Артурской ВМБ. Только когда по приказу Кузнецова в море вышли наши корабли, американцы удалились.

Немало опасений вызывала военная ситуация и в самой Корее. По воспоминаниям адмирала флота В. А. Касатонова, в августе Кузнецов с тревогой говорил ему о том, что северокорейцам, по-видимому, не удастся сбросить в море американский оперативный десант на Пусанском плацдарме, так как на подходах к полуострову американцы завоевали полное господство в море и в воздухе. Как показали дальнейшие события, прогноз Кузнецова полностью сбылся.

Серьезный инцидент произошел 4 сентября 1950 года в 26 км к юго-востоку от порта Дальний. В Желтом море был обнаружен неопознанный эсминец. Для разведки был послан советский двухмоторный самолет «Бостон» в сопровождении двух истребителей с указанием не приближаться менее чем на 15 км к кораблю. На подходе он был атакован одиннадцатью американскими истребителями и упал в море на расстоянии 8 км южнее острова Хайян-Дао. Чтобы оправдать нападение, представитель США в ООН пустил в ход версию о том, что советский самолёт якобы прошел над кораблем к центру эскадры и открыл огонь по американским истребителям. В действительности самолет находился на расстоянии более 10 км от эсминца и огонь не открывал. Экипаж погиб.

Советское правительство заявило протест правительству США и возложило на американцев ответственность за преступные действия. После этого инцидента в сентябре 1950 года по инициативе Кузнецова в Порт-Артуре был сформирован 55-й авиационный корпус ВМС, который включил в себя все летные части Порт-Артурской ВМБ.

Война вплотную подходила к нашим границам. Американские самолёты то и дело нарушали советское воздушное пространство, и командованию флота приходилось поднимать истребители для перехвата. Произошли и боевые столкновения. В октябре 1950 года новейшие американские реактивные самолеты F-80 нанесли неожиданный удар по аэродрому Сухая Речка в Хасанском районе Приморья, в 100 км от советско-корейской границы. На аэродроме базировался 821-й истребительный полк 190-й истребительной авиационной дивизии ВВС 5-го ВМФ, укомплектованный старыми поршневыми самолетами. Удар получился неожиданным. На аэродроме было уничтожено семь самолетов. По официальным данным, потерь в личном составе не было, по другим — погибло до двадцати человек. Кузнецов немедленно выехал на аэродром, чтобы разобраться, почему вовремя не сработала местная ПВО. Одновременно он приказал командующему ВВС флота спланировать ответный удар по одному из американских аэродромов. Однако в самый последний момент уже готовую операцию отменили из Москвы, дабы не накалять и без того сложную обстановку. В случае с Сухой Речкой решено было удовлетвориться выступлением с трибуны ООН и личными извинениями президента США Г. Трумэна.

* * *

В октябре 1950 года произошла трагедия в бухте Новик на острове Русский. При выгрузке с минного заградителя «Ворошиловск» одна из мин сорвалась с тросов и взорвалась.

Соседние мины не сдетонировали, но горящая взрывчатка буквально засыпала судно и пирс, заполненный минами с других заградителей. Объявили тревогу, приказали пустить орошение в погреба, а команде откатывать мины от очага взрыва. Вызвали пожарный взвод, но справиться с огнем не удавалось. Еще немного — и рванут горящие мины, за ними — лежащие на пирсе, а затем и огромный склад с десятками тысяч тонн взрывчатки. Грозила катастрофа, по масштабу сравнимая разве что с Хиросимой: на волоске висела судьба не только острова Русский, но и Владивостока. Каждая выигранная минута, пока моряки откатывал мины, оборачивалась сотнями спасенных жизней.

…От второго взрыва разлетались стекла по всему Владивостоку. Из команды корабля чудом уцелели единицы, отброшенные в море. Пожарный расчет погиб целиком. По воспоминаниям адмирала Касатонова, вместе с Кузнецовым они выехали на причал. На фоне страшной картины разрушений командующий спокойно говорил с матросами, которым оказывали медицинскую помощь. А потом — похороны на кладбище Подножья, тоже в присутствии адмирала.

Председателем комиссии по разбору происшествия Кузнецов назначил своего начштаба, а из Москвы же летела комиссия морского министерства во главе с замминистра Абанькиным. Недруги требовали судить командующего, начальника штаба и других. Николай Герасимович оставался предельно спокоен. Телеграммой доложил Сталину о случившемся, выяснил через Поскребышева его реакцию. Сталин молча расписался, что означало: информация принята, телеграмму велено подшить в дело. То есть разбираться будет комиссия Абанькина.

К ее прибытию свое расследование В. А. Касатонов уже завершил:

«…Можно считать установленным, что пожар и последовавший затем взрыв произошли от воспламенения ВВ (взрывчатого вещества. — В. Ш.) в мине АМД-1000 в момент удара и трения мины, когда ее укладывали на палубу при выгрузке из трюма. Основными причинами пожара и взрыва мин являются:

1. Нарушение личным составом корабля правил выгрузки боезапаса…

2. Техническая несовершенность минно-подъемных средств ЗМ „Ворошиловск“, требующих особой осторожности при погрузках и выгрузках…

3. Допуск новой мины АМД на вооружение всех классов кораблей без отработки ее для корабельных условий: нет никакого предохранения корпуса от могущих быть ударов на корабле… нет приспособлений для крепления мин… мины не центрированы…

4. Некачественное снаряжение мин АМД-1000 на заводе, установленное анализом и испытанием ВВ мин АМД, оставшегося после взрыва, произведенными контрольно-химической лабораторией арсенала флота… Анализ показывает неравномерность распределения компонентов по массе заряда, в некоторых местах гексоген имеется в количествах выше установленного, что резко повышает чувствительность отдельных участков заряда к удару»[81].

Итак, флотская комиссия назвала главные причины взрыва — технические: низкое качество изготовления мин АМД и непригодность «Ворошиловска» для их постановки. Нарушения со стороны личного состава тоже отмечены — «как положено», однако ясно, что команда фактически невиновна. Будучи людьми глубоко порядочными, люди Кузнецова вступили в отчаянную схватку с московской командой, приехавшей не столько разбираться в существе дела, сколько назначать виновных.

Из воспоминаний адмирала В. А. Касатонова:

«Я немедленно доложил Николаю Герасимовичу результаты работы. Итогами он был удовлетворен и сказал мне следующее:

— Материалы нашего расследования никому не показывайте, положите в сейф, а если будут спрашивать, скажите — в сейфе у командующего. Я же сегодня убуду в Большой Камень. Буду там работать. А Абанькину передайте, что, когда он закончит, я его приму.

<..>

Московская комиссия приступила к расследованию самостоятельно. Как только она окончила работу, я позвонил командующему, и он назвал время прибытия к нему Абанькина. Зная о прибытии Кузнецова, раньше назначенного времени Абанькин к нему не пришел. Наконец наступил назначенный час. Еле сдерживая негодование, Абанькин зашел к комфлоту… а через три минуты молча вышел. На следующий день его комиссия улетела.

В этой очень тяжелой истории Кузнецов, прежде всего, думал о людях, предпринимал все меры, чтобы не было напраслины, чтобы не пострадали невиновные.

Мы, разумеется, все тоже были с ним наказаны и получили по строгому выговору от морского министра, был снят начальник минно-торпедного управления, условно осужден командир, у которого во время взрыва был перебит позвоночник, наказали и других должностных лиц.

Беседуя с начальником политуправления контр-адмиралом Яковом Григорьевичем Почупайло, Абанькин спросил:

— А вы были на корабле до взрыва?

— Нет, не был, — ответил Яков Григорьевич.

Тогда Абанькин повысил голос и стал что-то по этому поводу выговаривать ему… Почупайло в ответ резко оборвал его, сказав:

— Я не обязан бывать на каждом корабле, но это не значит, что мы бездельники. Допущена халатность, это мы признаем, а назначить виновников не позволим.

Заканчивая об этом, скажу, что, как только Николай Герасимович стал министром, со всех нас были сняты взыскания, все были восстановлены в должностях. С командира корабля сняли судимость и дали возможность дослужить до пенсионного возраста, а наказанными остались только непосредственные виновники»[82].

* * *

Между тем война на Корейском полуострове вошла в новую фазу. Армия Сеула при поддержке американской прорвала оборону Корейской народной армии и 23 октября заняла Пхеньян. Фронт откатывался все дальше к северу, поэтому вдоль китайской и корейской границ сосредоточились крупные соединения Советской армии: 5 бронетанковых дивизий и корабли Порт-Артурской военно-морской базы. Группировка подчинялась маршалу Р. Я. Малиновскому. Что касается главных сил 5-го ВМФ, то они должны были в случае нашего наступления в Корее прикрывать приморский фланг. Теперь Кузнецову надо было готовить флот к решению уже не оборонительных, а наступательных боевых задач. Поэтому с армейским командованием Кузнецов поддерживал самый тесный контакт. По словам адмирала Ю. А. Пантелеева, «Тихоокеанский флот при Н. Г. Кузнецове жил с армией очень дружно».

К счастью, вводить советские войска в Корею не пришлось. Во второй половине октября на территорию КНДР выдвинулись соединения китайских «добровольцев» (30 пехотных и 4 артиллерийские дивизии). Совместно с соединениями КНА они 25 октября 1950 года с ходу нанесли удар по американским и южнокорейским войскам и отбросили их на 45–50 км. Начался третий период войны, продолжавшийся до 10 июля 1951 года.

В течение 1950 и начала 1951 года 5-й ВМФ усиленно пополнялся новыми кораблями, прежде всего четырьмя эсминцами проекта 30-бис. Четыре эсминца вошли в строй флота в 1950 году и еще три — в первой половине 1951 года. Это значительно расширило оперативные возможности флота, однако было явно недостаточно для серьезного противостояния США. За это же время ВВС флота начали пополняться новейшими реактивными истребителями МиГ-15 и бомбардировщиками Ил-28.

Опыт и авторитет нового командующего сказался на боеготовности флота, и его усилия не остались незамеченными в Москве. «За долголетнюю и безупречную службу в Вооруженных Силах СССР» 15 ноября 1950 года Кузнецов получил орден Красного Знамени. Одновременно его избрали депутатом Верховного совета РСФСР 3-го созыва по особому Порт-Артурскому избирательному округу.

А 27 января 1951 года Кузнецов получил погоны вице-адмирала. Стало ясно, что опала Кузнецова заканчивается.

Из воспоминаний Н. Г. Кузнецова:

«Служил я „исправно“, без обид на незаслуженное наказание. Поддержкой мне было хорошее отношение как моих ближайших помощников, так и рядового личного состава. Все как-то понимали, что со мной случилось несчастье, как своего рода неизбежная в море случайность. Новые погоны контр-адмирала с одной звездочкой меня ничуть не смущали, и мой авторитет, как я заметил, не особенно пострадал. Пожалуй, наоборот! Как в известной детской игре, я спустился на несколько ступенек ниже, чтобы подниматься снова. „Лиха беда начало“, — гласит поговорка. Я сбился с „большой дороги“ и теперь, с „подмоченной репутацией“, был более уязвим, чем раньше. Постепенно я дослужился до очередного звания — вице-адмирала — по всем правилам прохождения службы, без всяких скидок»[83].

Флагманский крейсер 5-го ВМФ «Калинин». Начало 50-х гг. Из архива журнала «Морской сборник»

Кузнецов по-прежнему неустанно занимался подготовкой флота к возможному столкновению с ВМС США — отрабатывал корабли, проводил учения корабельных соединений, авиации и береговой артиллерии.

С начала 1951 года 5-й ВМФ пополнили еще три новейших эсминца. После ремонта вышел в море второй легкий крейсер «Калинин». Продолжали поступать новые самолеты. На завершающим этапе войны в Корее в ней приняли участие 578-й и 781-й истребительные авиационные полки ВВС 5-го ВМФ, оперативно включенные, по ходатайству Н. Г. Кузнецова, в состав 64-го авиационного корпуса, воевавшего в небе Кореи. В ходе боевых действий летчики-тихоокеанцы уничтожили более десятка американских самолетов, потеряв несколько своих.

Тем временем, развивая успех, китайские и северокорейские войска 4 января 1951 года взяли Сеул, а к 8 января продвинулись на 80–100 км южнее 38-й параллели. Однако, учитывая условия местности и недостаток в силах и средствах, они вернулись на рубеж 38-й параллели и перешли к обороне. На этом активные боевые действия на суше закончились. К лету 1951 года стратегическая обстановка на Корейском ТВД стабилизировалась. Ни одна из сторон не могла переломить ситуацию в свою пользу, и с июня начались переговоры о прекращении огня.

Сразу же снизилось боевое напряжение и для 5-го ВМФ. В июле 1951 года Кузнецов отменил полную боевую готовность на вверенном ему флоте, переведя ее в категорию повышенной, а затем и повседневной. В начале июля 1951 года его вызвали в Москву на доклад к министру И. С. Юмашеву о ходе боевой подготовки вверенного флота и готовности к отражению американских провокаций. Отчитался он успешно и, едва вернулся во Владивосток, снова получил вызов в Москву — теперь уже надолго.

Уезжал с чистой совестью. Своему преемнику вице-адмиралу Ю. А. Пантелееву он оставил достаточно мощный, сбалансированный, хорошо отработанный и полностью готовый к боевым действиям флот.

На 13 и 16 июля 1951 года Сталин запланировал совместное заседание руководства ВКП(б) и ВМФ. Поводом стало письмо адмирала-инспектора Г. И. Левченко, в котором тот критиковал руководство ВМФ и требовал принять срочные меры для исправления ситуации.

Сталин, кстати, высказался более жестко: «Страна не может ждать, пока министр протрезвеет!». Вместе с Юмашевым сняли с должности и начальника Морского Генерального штаба А. Г. Головко.

Не так давно в секретариате главнокомандующего ВМФ России была случайно обнаружена папка протокола данного совещания, после чего стал известен текст выступления Кузнецова. Вот ряд выдержек из него:

Доклад Кузнецова произвел на Сталина хорошее впечатление. В отличие от других адмиралов, командующий 5-м ВМФ докладывал по существу, четко и лаконично. За всем этим чувствовался большой опыт прошлой службы и высокий профессионализм. При этом Кузнецов (судя по протоколам совещания) не ввязывался ни в какие адмиральские склоки, вел себя предельно корректно и с достоинством.

Двухдневное общение с переругавшимися между собой адмиралами показало Сталину, что достойной кандидатуры на пост министра среди бывших фаворитов нет. Исакову не позволяло плохое здоровье, а Головко потерял доверие Сталина, попытавшись ввести его в заблуждение относительно характеристик нового эсминца 30-бис. Октябрьский был склонен к интригам, как и Абанькин. Адмирал Г. И. Левченко показал себя неплохим практиком, но только в решении конкретных узких задач. То же можно было сказать о командующих флотами адмиралах В. А. Андрееве, И. И. Байкове, Н. Е. Басистом, В. И. Платонове и Н. М. Харламове.

Лучшим кандидатом оставался Кузнецов, все еще пребывавший в опале.

После совещания была сформирована комиссия, которой предстояло подготовить постановление правительства и предложить и кандидатуру нового военно-морского министра. В ее состав вошли И. С. Юмашев (председатель), В. М. Молотов, Г. М. Маленков, Н. А. Булганин, Л. П. Берия, В. А. Малышев, И. И. Носенко, А. Г. Головко, П. С. Абанькин, А. В. Андреев, Н. Е. Басистый, А. М. Василевский, С. Е. Захаров, И. И. Байков, Н. Г. Кузнецов, Н. И. Виноградов, Г. П. Комаров, В. И. Платонов, Г. И. Левченко, Н. М. Харламов, С. М. Штеменко.

Главный инспектор ВМФ адмирал Г. И. Левченко. Из архива журнала «Морской сборник»

Обсуждали несколько кандидатур, большинство проголосовало за Кузнецова. Сталин утвердил его без всяких возражений. Как вспоминал Кузнецов, «на следующий день (после совещания. — В. Ш.) собрались уже в другом помещении (кажется, в кабинете Маленкова), и на вопрос, что мы надумали, естественно, никто не ответил. Тогда председатель взял слово и сказал, что они на Политбюро обменивались мнениями и решили „вернуть Кузнецова“. Признаться, этого я никак не ожидал! Возражений не было…»

После этого, по воспоминаниям адмирала флота Н. Д. Сергеева, Сталин принял Кузнецова в своем кабинете. Там же находились Микоян, Маленков, Булганин и маршал Василевский. Кузнецова он встретил словами:

— Прибыл наш «подсудимый».

Встал из-за стола и, протянув руку, поздоровался:

— Здравствуйте, товарищ Кузнецов!

А. И. Микоян и Н. Г. Кузнецов на Северном флоте. 1952 г. Из архива А. А. Раздолгина

На что Кузнецов по старой привычке ответил:

— Здравия желаю, товарищ Сталин…

— Наш моряк уже забыл, какое у меня звание! — насмешливо сказал Сталин.

— Виноват, товарищ Генералиссимус Советского Союза! — извинился Кузнецов.

После этого Сталин сразу перешел к делу:

— У вашего преемника плохо идут дела. Должность военно-морского министра оказалась ему не под силу. Мы отстаем от крупных морских держав уже на 7–8 лет, надо наверстать упущенное, поэтому решено снова назначить вас.

— Благодарю за доверие! — ответил Кузнецов.

На это Сталин сказал:

— Принимайте дела. Только не задирайте нос…

На это Микоян сказал, что возьмет, по старой памяти, над Кузнецовым шефство.

После этого Сталин спросил Кузнецова, кого бы он рекомендовал на должность командующего 5-м ВМФ. Кузнецов предложил начальника Военно-морской академии вице-адмирала Ю. А. Пантелеева. На этом прием закончился.

Сразу же возник вопрос: а как быть со званием Кузнецова? Для руководства целым министерством звания вице-адмирала было явно недостаточно. Поэтому при обсуждении данного вопроса члены Политбюро обсуждали два варианта: первый — вернуть Кузнецову звание адмирала флота, второе — присвоить очередное звание адмирала. Неожиданно для всех Кузнецов выступил против обоих вариантов, заявив, что надо или восстановить его в старом звании адмирал флота, признав при этом разжалование ошибкой, или оставить в звании вице-адмирала.

Такая позиция для человека, только что возвращенного на олимп из опалы, была весьма рискованна. Но Кузнецов и здесь себя проявил. В результате он так и остался с погонами вице-адмирала.

* * *

Из воспоминаний адмирала Ю. А. Пантелеева:

«В 1951 году он (Н. Г. Кузнецов. — В. Ш.) был назначен Военно-морским министром СССР… Флот воспринял это с энтузиазмом… Я видел Николая Герасимовича в первые дни его новой деятельности. Он мне показался все тем же Кузнецовым, никаких следов от незаслуженно нанесенных ему обид, а по существу издевательств, никакого зазнайства, приписывавшегося ему Говоровым, я не заметил. Передо мной стоял все тот же стройный, еще не седой, с легкой улыбкой Н. Г. Кузнецов. Надо было быть человеком несгибаемой воли, чтобы так стоически все перенести, но, конечно, это не могло не отразиться на его здоровье»[86].

В принципе, для Кузнецова в новой должности все было знакомо, проблемы те же, да и люди… В январе 1950 года был повышен в должности до первого заместителя министра судостроения СССР разжалованный одновременно с Кузнецовым бывший нарком судостроения Носенко. Оба немедленно продолжили борьбу за интересы своих ведомств.

Деятельность в ранге военно-морского министра Кузнецов начал с того, что 1 сентября отправил Сталину доклад о необходимости срочных мер по развитию флота, в том числе о реактивном вооружении. Одновременно он начинает наводить справки по своим осужденным коллегам-адмиралам Галлеру, Алафузову и Степанову, пишет письма об облегчении их участи: «Стал думать, как выручить оставшихся в беде товарищей. Написал два письма. Как потом мне рассказали Алафузов и Степанов, о моих шагах они знали, но, кажется, единственным облегчением был перевод их из одиночек в общую камеру. „Надо просидеть несколько лет в одиночке, чтобы испытать удовольствие сидеть вместе с другими преступниками, кто бы они ни были“. Алафузов, хорошо знавший юриспруденцию, стал выполнять обязанности советчика, а его „клиенты“ охотно мыли за него пол. „Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно“, — заметил я, когда мы собрались вместе у меня»[87].

Вице-адмирал Н. Г. Кузнецов вскоре после назначения военно-морским министром СССР. 1951 г. Из архива А. А. Раздолгина

Не забывал Кузнецов и о других бывших своих сослуживцах, однокашниках по Военно-морскому училищу и академии. По-разному сложилась их служба. Кого-то уже не было в живых, кого-то поломала жизнь. По воспоминаниям порученца Кузнецова Е. А. Краснощека, по возможности министр поддерживал их, направлял на лечение, обеспечивал жильем, устраивал на спокойные «пенсионные» должности.

Немало приходилось заниматься партийной и общественной работой: в октябре 1952 года он участвует в XIX съезде ВКП(б) и избирается членом ЦК партии, в феврале 1953 года становится депутатом Моссовета. Таковы были правила политической игры, хотя об активности Кузнецова на этих постах сказать особенно нечего.

Н. Г. Кузнецов с делегацией военных моряков на XIX съезде КПСС. Москва. Кремль. Октябрь 1952 г. Из фондов ЦГА ВМФ. Публикуется впервые

Военно-морской министр вице-адмирал Н. Г. Кузнецов принимает парад в Ленинграде. 1952 г. Из фондов ЦГА ВМФ

Иное дело — развитие ВМФ, чем Кузнецов занимался неустанно и с прежней настойчивостью. Так, он отправил доклад в адрес Сталина, Булганина и Маленкова доклад по недостаткам в судостроении и вооружении и мерам по их устранению. Министр обращал внимание только на те вопросы, которые его ведомство собственными силами решить не могло: низкие мореходные качества, слабость зенитного и противолодочного вооружения надводных кораблей, недостаточная скорость противолодочных кораблей, интенсивная коррозия корпусов, ненадежность отдельных механизмов, устройств и систем, недостатки подводных лодок типа «М» и 613-го проекта; отставание в развитии и перевооружении авиации; недостатки минно-торпедного, трального и противолодочного оружия, медленная разработка реактивного оружия для флота, недостатки радиолокационных и гидроакустических средств. Доклад Кузнецов написал в свойственном ему резком и категоричном тоне, на что В. А. Малышев ответил обвинением его «в антигосударственном деле», охаивании самых современных кораблей.

Поставленные Кузнецовым вопросы были рассмотрены на заседании Президиума Совета Министров СССР во главе со Сталиным. В принятом 7 августа 1952 года постановлении большинство замечаний Кузнецова были учтены. Разобраться с ними поручили Бюро по военно-промышленным и военным вопросам, которое в 10-дневный срок должно было доложить Бюро Президиума Совета Министров свое заключение.

Незадолго до того в связи с 50-летием Кузнецов получил орден Ленина «За заслуги перед государством и ВМФ», однако остался в прежнем звании вице-адмирала, никак не соответствовавшем должности.

* * *

Вернувшись в Москву, Кузнецов застал ВМФ на пороге освоения нового вооружения — ракетного. Прошла испытания первая береговая установка самолетов-снарядов «Стрела», к концу 1951 года закончили установку опытных образцов нового ракетного оружия и на новейшем крейсере «Адмирал Нахимов». В 1952 году в авиацию ВМФ поступил Ту-4, способный нести крылатую ракету «воздух — корабль», 21 ноября ракета КС («Комета-М») с зарядом 500 кг поразила старый крейсер «Красный Кавказ», и тот затонул.

К началу 50-х годов на флотах произошли крупные перемещения руководящего состава, было выдвинуто много молодых и недостаточно опытных командиров, которых надо было учить, в том числе и непосредственно в море. ВМФ менялся на глазах, и военно-морской министр был обязан не просто идти в ногу со временем, но и играть на опережение.

В. А. Малышев. Из открытых источников

Еще одной заботой Кузнецова стало формирование ВМФ Китайской Народной Республики. В конце 1952 года Кузнецов был вызван к И. В. Сталину на обсуждение предложения Китая, который выразил просьбу о поставках подводных лодок, торпедных катеров, самолетов и боеприпасов. Кроме того, Мао Цзэдун предлагал СССР создать военно-морские базы в Северной Корее. На совещании было решено от создания военно-морских баз в Северной Корее воздержаться, а с военно-морским вооружением Китаю помочь. После этого в Порт-Артуре была организована учеба китайских моряков, в страну отправлены военно-морские советники. В КНР, а затем и в КНДР начали отправлять боевые корабли.

К сожалению, вернувшись в Москву, Кузнецов снова оказался в центре дворцовых интриг. Пройдя «огонь, воду и медные трубы», он многое видел и понимал в закулисных играх, однако участвовать в них по-прежнему не желал. По его собственным словам, вступив в должность министра, он оказался между молотом и наковальней. Вождь старел, а его окружение уже исподволь готовилось к дележу власти.

Н. Г. Кузнецов во время инспекции Черноморского флота. 1953 г. Из архива писателя-мариниста В. В. Конецкого. Публикуется впервые

Из воспоминаний Н. Г. Кузнецова:

«На XIX съезде партии и знаменитом после него Пленуме ЦК уже все видели, что происходит что-то неладное, что Сталин только подмахивает перечни постановлений правительства. „Тройки“ и „пятерки“ уже полностью заменили его в практической работе, не решая острых вопросов. В этом „окружении“ не было слаженности… Мне приходилось наблюдать работу „тройки“: Берия, Маленков и Булганин. Чувствовалось, что каждый тянул к себе, проворачивал то, что ему ближе. Государственного подхода не было. Этим они не помогли Сталину в конце его жизни, а, наоборот, оставили самое тягостное впечатление. Много решений было принято исходя из субъективных потребностей членов „тройки“ или „пятерки“. Каждый старался протолкнуть дела, которыми он ведал, отталкивая того, кто послабее. Были заметны и острые споры между ними, которые легко мог уловить опытный глаз какого-нибудь старого министра. Что бы произошло, если бы это тянулось долго, предсказать нетрудно. Самые острые проблемы, которые выдвигала жизнь в деле руководства страной, не решались, и никто не чувствовал ответственности за это»[88].

Действительно, в начале 50-х годов государственный аппарат СССР начал перестраиваться. Выросла роль неформальных блоков, включая упомянутые «тройки» и «пятерки». Что касается упомянутых лиц, то и Маленков, и Булганин являлись достаточно грамотными и опытными государственными деятелями, не говоря уже о Берии. Увы, ни с кем из них Кузнецов так и не смог найти общий язык. Он предпочитал действовать по-прежнему лично через Сталина. Ему он докладывал оперативно-тактические задания на заложенные или закладывающиеся корабли. С одной стороны, Кузнецов, по его словам, «наблюдал доброжелательное отношение Сталина к флоту, с другой — видел его недостаточную компетентность в морских вопросах и нежелание прислушаться к морякам-специалистам». Так, Кузнецов настаивал на том, чтобы линкоры и крейсера имели сопоставимую дальность плавания, и на увеличении запаса хода эсминцев. Сталин отмахнулся, заявив, что «для пополнения кораблей всем необходимым будем иметь базы где нужно». Этими словами немедленно воспользовались судостроители.

К удивлению Кузнецова, взаимоотношения Министерства ВМФ с Военным министерством остались на том же уровне, что и в предвоенные годы. Главным виновником этой ситуации он считал своего старого недруга, заместителя председателя Совета Министров Булганина, курировавшего военные ведомства. Неприязнь он чувствовал и в личном общении, и при рассмотрении бумаг, которые Булганин возвращал с ничего не значащими, по мнению Кузнецова, бюрократическими резолюциями.

В начале 50-х постаревший Сталин уже не любил известий о каких-либо серьезных проблемах. Когда Кузнецов предупредил Маленкова, что готовит доклад о крупных недостатках в судостроении, тот посоветовал:

— Не следует беспокоить вождя!

Строптивый Кузнецов, разумеется, совету не внял. Ознакомившись с докладом, Сталин обратился ко всем присутствующим:

— Так ли это?

— Кузнецов сгущает краски! — бросил кто-то реплику.

— Ну, посмотрите! — Сталин и раздраженно бросил папку на середину стола.

После совещания Берия и Маленков попытались объяснить Кузнецову, что теперь вопросы следует решать по-другому, после чего отношения были окончательно испорчены. Булганин же, по словам Кузнецова, возненавидел его окончательно и передал эту ненависть Хрущеву, с которым состоял тогда в дружбе.

Увы, кратковременная опала не научила Кузнецова ни дипломатичности, ни умению системно решать вопросы в государственных инстанциях. Он по-прежнему предпочитал идти напролом, обращаясь непосредственно к Сталину, что прибавляло ему влиятельных врагов. И, по его собственному признанию, «потерпел фиаско. Не буду оспаривать это…».

* * *

Огромной проблемой для послевоенного ВМФ СССР, с которой сразу же столкнулся Кузнецов, став министром, была кадровая. Не хватало опытных командиров кораблей и соединений, квалифицированных руководителей для береговой инфраструктуры. Подавляющее число офицеров имели крайне низкую техническую подготовку. Кузнецову приходилось заполнять береговые инженерные должности выпускниками армейских училищ, выпрашивая их в соседнем министерстве.

Кузнецов предложил Сталину создать военно-морское училище самого высокого уровня — наподобие того, что существовало перед войной в Лиепае, куда набирали лучших выпускников политехнических институтов. Постановлением Совета Министров от 31 августа 1951 года в Ленинграде было образовано Высшее военно-морское училище инженеров оружия, имевшее реактивный, артиллерийский, минно-торпедный и химический факультеты. Начальником его был назначен опытнейший артиллерист контр-адмирал В. А. Егоров. Сталин приказал отдать под училище один из ленинградских дворцов, где прежде располагался Дом Советов. С особой тщательностью подошли к подбору профессорско-преподавательского состава, куда определили лучших из лучших. Забегая вперед, можно сказать, что эксперимент Кузнецова удался. Именно выпускники данного вуза впоследствии возглавили практически всю военно-морскую науку, а также стали основателями РВСН.

Вторым мощным центром подготовки научных кадров стало Высшее инженерно-техническое Краснознаменное училище ВМФ, где преподавали два академика, несколько членов-корреспондентов, два десятка профессоров и докторов наук.

Для береговой инфраструктуры Кузнецов добился создания строительного училища ВМС в Пушкине, специального военно-морского факультета Дальневосточного политехнического института во Владивостоке и специального военно-морского факультета Ленинградского инженерно-строительного института. Специализированные училища ВМФ открылись в Выборге, Риге, Ейске, Николаеве, Кронштадте и Ленинграде. Настоящей «вишенкой на торте» стал военно-морской факультет Ленинградской консерватории…

Таким образом, благодаря Кузнецову сформировалась система учебных заведений ВМФ, способная полностью удовлетворить потребности флота, в том числе на перспективу. А в перспективе было создание советского океанского ВМФ.

Как опытный государственный деятель, Кузнецов понимал, что будущий океанский ВМФ — это прежде всего важный инструмент внешней политики. Концепция присутствия военного флота в Мировом океане формируется годами, если не десятилетиями. Разумеется, за несколько предвоенных лет она еще не была разработана — на это просто не хватило времени. А после Второй мировой войны ситуация изменилась. Если в предвоенные годы главным противником являлась фашистская Германия, нацеленная на континентальную войну, то после Второй мировой главными потенциальными противниками СССР стали США и Англия — страны с традиционно сильными флотами, исповедующие концепцию тотального присутствия своих ВМФ в Мировом океане. Уже одно это говорило, что противостоять им можно, только имея достойный флот как по количеству кораблей, так и по их возможности присутствовать в океане.

Именно поэтому в начале 50-х годов перед Кузнецовым встала задача изучать и перенимать оперативные построения, формы и способы действий группировок ВМС США и их союзников на Атлантическом и Тихоокеанском театрах. Одновременно ВМФ СССР начал освоение Мирового океана с первых регулярных дальних походов надводных и подводных кораблей.

Особенно возросло значение океанских флотов — Северного и Тихоокеанского. Учитывая опыт двух мировых войн и возможную географию войны с блоком НАТО, главным военно-морским театром должна была стать Атлантика, через которую США будут перебрасывать в Европу свои войска. А в возможной «битве за Атлантику» главная роль отводилась Северному флоту. Тихоокеанский должен был лишь сдерживать американцев на почтительном удалении от наших берегов. О роли военно-морских сил на Балтике мы уже говорили. О перспективах Черноморского флота Сталин высказался так: «…Нам надо иметь на Черном море такой флот, как говорили старые моряки, который мог бы в любой момент закрыть Босфор и, если потребуется, прорваться сквозь него. Черноморский флот должен быть в 10–12 раз сильнее турецкого».

Плакат, призывающий строить океанский ВМФ. Из архива журнала «Морской сборник»

При этом утратили практическое значение и были расформированы некоторые самостоятельные объединения ВМФ: Беломорская, Дунайская и Днепровская флотилии. Отпала необходимость в минно-артиллерийских позициях и в морских оборонительных районах.

Зато резко выросла роль морской авиации. Если до Великой Отечественной войны в составе четырех флотов имелись лишь отдельные полки и эскадрильи самолетов различного назначения, то в первые послевоенные годы в состав флотов уже вводились полноценные авиационные дивизии. В связи с тем, что на авиацию ВМФ была возложена задача противовоздушной обороны приморских районов, в ее составе увеличилось количество истребительных частей. Так, 5-й ВМФ имел в своем составе 7-ю и 165-ю истребительные авиационные дивизии. А в скором времени авиация ВМФ станет ракетоносной и стратегической.

Новые требования предъявлял Н. Г. Кузнецов и к военно-морской разведке. В конце 1951 года, опираясь на положительный опыт создания и применения частей специального назначения за рубежом и в сухопутных войсках, он инициировал создание специальных подразделений в ВМФ. 29 мая 1952 года Кузнецов сделал Сталину соответствующий доклад, из которого родился «План мероприятий по усилению разведки ВМС». На совещании в Главном разведывательном управлении МГШ Кузнецов сообщил о создании на флотах отдельных морских разведывательных дивизионов, в первую очередь на Черноморском и 4-м Балтийском. Все эти меры, несомненно, способствовали повышению боеготовности ВМФ СССР в непростой послевоенной военно-политической ситуации, но были уже недостаточны. Требовались революционные преобразования.

* * *

Пока Кузнецов пребывал на Дальнем Востоке, в стране полным ходом выполнялся десятилетний план по военному судостроению. На строительство 4 тяжелых и 30 легких крейсеров выделялось 13,8 миллиарда рублей, на 352 подводные лодки всех типов — немногим более 8 миллиардов. Главным «гвоздем» программы стали тяжелые крейсера проекта 82, который Сталин одобрил лично в марте 1948 года. При этом он дал указание максимально ускорить создание крейсера и сам контролировал ход работ.

Главную задачу советского тяжелого крейсера, аналога американских типа «Аляска», Сталин формулировал так:

— Нам нечего ввязываться в бой с тяжелыми крейсерами противника. Основная задача тяжелого крейсера должна быть иной — борьба с легкими крейсерами противника. Надо увеличить его скорость до 35 узлов, чтобы он наводил панику на легкие крейсера противника, разгонял их и громил. Этот крейсер должен летать как ласточка, быть пиратом, настоящим бандитом. Он должен уйти из-под удара тяжелых кораблей противника!

Так должен был выглядеть любимец И. В. Сталина тяжелый крейсер проекта 82 «Москва». Из архива журнала «Морской сборник»

Узнав, что головной тяжелый крейсер планируют заложить в Ленинграде, Сталин сказал, что хотел бы в первую очередь иметь два тяжелых крейсера на Черном море:

— Там надо иметь большой флот, раз в десять больше, чем сейчас, и суметь крепко запереть Дарданеллы. Во вторую очередь — строить тяжелые крейсера на Балтике.

От проекта тяжелого крейсера Кузнецов был не в восторге, о чем не раз откровенно говорил судостроителям. И однажды услышал от начальника управления Минсудпрома А. М. Редькина:

— Тому, кто будет против тяжелых крейсеров, Сталин обещал снести голову!

Это не помешало Кузнецову на очередном совещании заявить, что тяжелые крейсера не выгодны по критерию «стоимость — эффективность». В ценах 1946 года стоимость одного тяжелого крейсера оценивалась в 1200 миллионов рублей, а большой подводной лодки — всего 45 миллионов.

На слова Кузнецова Сталин отреагировал очень жестко. Подойдя к нему и пристально глядя в глаза, он сказал с металлом в голосе:

— Ничего! Мы по копеечке соберем деньги, но крейсера построим!

После этого вопрос о целесообразности постройки тяжелых крейсеров Кузнецов не поднимал. Вскоре в Молотовске (Северодвинске) и Николаеве состоялась закладка двух первых тяжелых крейсеров «Сталинград» и «Москва». Это были настоящие океанские монстры. Начиная с 1956 года предполагалось передавать ВМФ по одному тяжелому крейсеру через год. Полное водоизмещение начатых строительством тяжелых крейсеров составляло 43 тысячи тонн. Бронирование составляло: 200 мм — борт, до 323 мм — артиллерийские башни, от 90 до 110 мм — палуба. Мощность четырех паровых турбин достигала 280 тыс. л. с., максимальная скорость хода — 34 узла и дальность плавания — до 5000 миль. Вооружение: 3×3 — 305-мм, 6×2 — 130-мм, 6×4 — 45-мм, 10×4 — 25-мм орудий. Кроме этого, на корабле должны были разместить и 82 самолета-снаряда (крылатых ракет). Экипаж насчитывал более полутора тысяч человек. Командовать таким гигантом должен был контр-адмирал.

Достройка крейсера «Мурманск». Молотовск. 1953 г. Из архива журнала «Морской сборник»

Тяжелыми крейсерами программа океанского флота не ограничивалась. Десятилетним планом проектирования кораблей ВМФ предусматривалось создание линейного корабля проекта 24. Заниматься эскизным проектом в 1951 году, а техническим уже в 1952 году пришлось Кузнецову. Будущий линкор предназначался для уничтожения в морском бою надводных кораблей всех классов, вблизи и вдали от своих берегов, для усиления ударных способностей маневренных корабельных соединений, подавления оперативно-важных береговых объектов и военно-морских баз противника, для прикрытия особо важных конвоев на переходе морем и обеспечение высадки крупных десантов. Линкор имел мощное артиллерийское вооружение с девятью орудиями главного калибра 406-мм. При водоизмещении 80 тысяч тонн его скорость достигала 30 узлов, а дальность плавания — 6000 миль. Как и в случае с тяжелым крейсером, Сталин постоянно интересовался у Кузнецова ходом проектирования будущего флагмана ВМФ СССР.

* * *

Помимо будущих монстров открытого моря, в СССР был разработан и проект легкого крейсера проекта 68-бис с дальностью плавания 9000 миль. Он имел по двенадцать 152-мм и 100-мм, а также 32 зенитных орудия с радиолокационными станциями.

Закладка головного легкого крейсера «Свердлов» состоялась в октябре 1949 года. В 1952 году в состав флота вслед за ним вошли «Орджоникидзе», «Жданов», «Дзержинский» и «Александр Невский». Из запланированных 25 кораблей этого проекта при Сталине успели заложить 21, достроили же после его смерти всего 14. Легкие крейсера полностью отвечали своему времени и вошли в ряд лучших кораблей своего класса в мире. Они находились в боевом строю до конца существования СССР, последний крейсер этого проекта «Михаил Кутузов» стоит у причала в Новороссийске как корабль-музей.

Параллельно Кузнецов предложил создать относительно простой и недорогой легкий крейсер с 220-мм артиллерией, способный «с успехом бить все корабли своего класса». Предэскизный проект 22 водоизмещением 16–19 тыс. тонн и скоростью 38 узлов после смерти Сталина дальнейшего развития не получил.

Эскадренные миноносцы в новой программе были представлены эсминцем проекта 30-бис. Всего в 1948–1953 годах их было построено 70, причем очень быстрыми темпами. Например, эсминец «Способный» был спущен на воду всего через девять месяцев после закладки. Таких темпов отечественное судостроение не знало ни в прошлом, ни в будущем. Правда, проект 30-бис еще до окончания разработки были морально устаревшим как по артиллерийскому и противолодочному вооружению, так и отсутствию радиолокационных систем управления 37-мм автоматами.

Несмотря на настойчивые предложения Кузнецова модернизировать корабль, его продолжали строить в первоначальном варианте. Пожалуй, главное значение этого эсминца в развитии послевоенного ВМФ — на нем происходило становление целого поколения флотских офицеров, ставших впоследствии у руля советского океанского ВМФ.

Летом 1951 года началось проектирование более современных эсминцев проекта 56. Кузнецов стремился получить идеальный для эскадренного боя корабль, который мог успешно наносить торпедно-артиллерийские удары по тяжелым кораблям противника. Это соответствовало и замыслу Сталина: именно такие эсминцы должны были охранять и прикрывать тяжелые крейсера проекта 82. Ряд историков считают, что такое видение «скорее отражало взгляды руководства страны на вопросы развития флота, чем потребности самого флота». Увеличенное до 3150 тонн водоизмещение, скорость до 39 узлов, дальность плавания 4000 миль. Вооружение: 2×2 130-мм орудия, 4×4 45-мм автоматов, 2×5 торпедных аппарата и 6 бомбометов. Всего намечалось построить 100 эсминцев нового проекта.

Эсминцы 56 проекта были построены уже после смерти Сталина и прослужили в ВМФ СССР до самого развала государства. К достоинствам проекта следует отнести прекрасную мореходность, высокую надежность и живучесть. На этих кораблях за период их службы не было отмечено ни одной крупной аварии. Уйдя в историю после окончания сроков эксплуатации, эскадренные миноносцы этого проекта оставили после себя «теплые воспоминания моряков и добрую память». Именно на них была в скором будущем отработана теория и практика ракетных стрельб.

Судостроительная программа предусматривала также строительство большой серии сторожевых кораблей, тральщиков, десантных кораблей и больших морских охотников.

На долю вспомогательных судов и плавсредств в десятилетнем плане приходилась почти треть — 1876 единиц, что обеспечивало сбалансированность флота.

Что касается подводного флота, первой после войны появилась средняя лодка проекта 613 водоизмещением около 1050 тонн, вооруженная шестью торпедными аппаратами. При разработке проекта были использованы передовые немецкие технологии. По сравнению с довоенными проектами лодка имела более высокие ходовые качества в подводном положении, вдвое увеличенную глубину погружения, более совершенные вооружение и оборудование. Закладка головной лодки состоялась 13 марта 1950 года в Горьком, а уже 2 декабря 1951 года она была передана ВМФ. Строительство серии из 215 подводных лодок проекта 613 осуществлялось в Горьком, Николаеве, Ленинграде и в Комсомольске-на-Амуре. Это была самая большая программа в истории отечественного подводного кораблестроения. Например, в Горьком сдавали флоту до трех подводных лодок в месяц!

В 1947–1948 годах был разработан и проект большой торпедной подводной лодки 611 проекта водоизмещением 1830 тонн, вооруженной 10 торпедными аппаратами (ЦКБ-18, главный конструктор С. А. Егоров). Головная была заложена 10 января 1951 году в Ленинграде. Начавшиеся в том же году испытания из-за многочисленных дефектов и аварий затянулись, и лодка была передана флоту лишь 31 декабря 1953 года. Всего в строй вошла 21 подводная лодка 611-го проекта, несколько из них впоследствии были переоборудованы под носители первых баллистических ракет морского базирования.

В ноябре 1951 года Кузнецов инициировал увеличение количества строящихся подводных лодок новых проектов, мотивировав это тем, что ВМФ СССР не может противостоять авианосным соединениям в Северной Атлантике, чья палубная авиация может долететь до СССР. 5 февраля 1952 года Совет Министров принял постановление, предусматривавшее закладку на стапелях заводов Ленинграда и Молотовска, Горького и Советской Гавани 179 подводных лодок новейших проектов. Более того, всего через два месяца правительство довело это число до 277.

* * *

В результате выполнения десятилетней кораблестроительной программы к началу 1953 года ВМФ СССР не только почти полностью обновился, но и обогнал по тоннажу ВМС Великобритании, выйдя на второе место в мире. По количеству подводных лодок он занял первое место. Правда, по техническому уровню советские корабли все же несколько отставали от последних мировых достижений, но реализация лучших мировых проектов была делом самого ближайшего времени. Именно эту задачу Кузнецов считал для себя приоритетной.

Еще в сентябре 1951 года он направил в правительство доклад с обоснованием срочной корректировки плана кораблестроения, настаивая на включение хотя бы «авианосцев ПВО». Предложение Кузнецова обсуждалось на бюро Президиума Совмина. Министр судостроения, извечный оппонент Кузнецова Малышев заявил, что тот может мечтать о чем угодно, но реалии отечественного судостроения таковы, что к постройке авианосцев оно не готово и вряд ли сможет приступить в ближайшем будущем. Учитывая, с каким трудом создавались авианосцы даже в 1980-х, Малышев смотрел на ситуацию более трезво. Вопрос с повестки дня был снят. О выступлении Малышева Кузнецову, конечно же, стало известно, и личное противостояние между двумя министрами и их ведомствами еще больше обострилось.

Первая советская атомная подводная лодка проекта 627 «Ленинский комсомол» (К-3), проектирование и постройка которой были начаты при Н. Г. Кузнецове. Из архива журнала «Морской сборник»

В 1952 году Кузнецов по заданию Сталина взялся за перспективную программу военного судостроения на 1955–1964 годы. Если прежний десятилетний план предполагал создание флота, который мог бы доминировать в водах, омывающих Советский Союз, и являться учебной базой для офицеров будущего океанского флота, то теперь речь шла о мощнейшем океанском ракетоносном ВМФ, достойном сверхдержавы. Новая программа предусматривала создание авианосцев, ракетно-артиллерийских крейсеров и эсминцев, больших десантных кораблей и других современных боевых кораблей, а также атомного подводного флота.

Самые мощные, дорогие и сложные корабли предполагалось строить к концу программы. Это объяснялось теми же факторами, что и раньше: накоплением мощи судостроительной промышленности, профессионализма и опыта конструкторов, инженеров и рабочих, а также готовности смежников. В мае 1952 года Кузнецов, уже вместе с Головко, предложили «приступить к проектированию и строительству легкого авианосца и палубного самолета-истребителя». Однако для этого пришлось бы отказаться от постройки большей части новых тяжелых крейсеров — любимого детища Сталина. Вождь снова запросил мнение Министерства судостроения, и там снова заявили, что для старта программы потребуется еще несколько лет. На этом вопрос был в очередной раз закрыт. А вскоре Головко был направлен на Балтику. Его сын М. А. Головко полагал, что понижение было связано с интригами вокруг «авианосной» инициативы: «В 1952 года последовал наш внезапный отъезд на Балтику. О неожиданном назначении туда (отца) командующим флотом мы узнали летом, находясь в отпуске, в Сочи. Для него это было понижением в должности, он переживал и в то же время считал, что на флоте, вдали от московских интриг служить ему будет проще».

Скорее, дело в другом. Далеко не всегда хороший командующий флотом оказывается сильным штабистом. К тому же Головко определили на самый молодой флот, находящийся в стадии формирования и становления. Учитывая огромный опыт командования Северным флотом, адмирал Головко являлся лучшей из возможных кандидатур. Причем Сталин дал ему возможность поработать вместе с Кузнецовым, пока тот входил в курс дел на посту министра. Новым начальником Морского Генерального штаба ВМФ был по ходатайству Кузнецова назначен вице-адмирал В. А. Фокин.

* * *

В июле 1952 года начался новый этап противостояния Кузнецова и Малышева. Заслушав 20 июля руководство Морского Генерального штаба и Главного оперативного управления о ходе реализации десятилетней программы кораблестроения, Кузнецов пришел к выводу, что ее необходимо срочно корректировать. Уже 31 июля 1951 года он направил Берии, Булганину и Маленкову, кураторам министерства от Политбюро, докладную «Об основных недостатках по оружию и технике военно-морских сил и предложения по их устранению».

Министр указал на недостатки кораблей устаревших проектов, критиковал их низкие мореходные качества, слабость зенитного и противолодочного вооружения, ненадежность машин. В чем-то критика было справедлива, в чем-то министр «перегибал палку». Общая тональность документа выдержана, как говорится, на грани фола. Разумеется, он вызвал резкую реакцию Малышева.

Командующий Северным флотом адмирал А. Т. Чабаненко. 1952 г. Из архива журнала «Морской сборник»

Начальник Главного штаба ВМФ адмирал В. А. Фокин. 1953 г. Из архива журнала «Морской сборник»

Сталин вынес письмо на рассмотрение на заседании Президиума Совета Министров 7 августа. После его обсуждения Малышев (по совместительству зампред Совмина) предъявил Кузнецову политические обвинения: искажение общей картины, преднамеренное преувеличение недостатков, имеющихся в судостроительной промышленности: «Охаивание кораблей и оружия военно-морским министерством в последнее время проводится систематически и непрерывно, что указывает на наличие определенной линии в военно-морском министерстве в этом вопросе. Такая линия неправильно ориентирует работников военно-морского министерства и личный состав кораблей, вселяя неверие в корабли и оружие, дезориентирует работников промышленности, создавая у них неуверенность в полезности и целесообразности выполняемой ими работы»[89].

В отсутствие Хозяина министры схватились не на шутку. Ни о сотрудничестве, ни о компромиссах оба слышать не желали, что явно не шло на пользу делу. Судостроительная промышленность по-прежнему едва справлялась с заказом ВМФ. Доработкой нового оружия и техники занимались. Однако мгновенно решить все проблемы было невозможно. И, будь взаимоотношения между министрами более конструктивными, кораблестроители занялись бы решением задач по степени их важности.

В начале февраля 1953 года от Кузнецова снова потребовали корректировки кораблестроительной программы. На совещании 19 февраля 1953 года заместитель председателя Совмина Берия, куратор оборонной промышленности, предложил ввести в строй в 1953–1956 годах 400 подводных лодок за счет крейсеров и некоторых типов гражданских судов. На сокращение строительства крейсеров Сталин не пошел и принял решение ограничиться заложением 150 подлодок. На этом же совещании были одобрены предложения Кузнецова о строительстве десантных кораблей. Для подготовки проектов были созданы две комиссии. В комиссию по строительству подводных лодок вошли: Н. А. Булганин (председатель), Л. П. Берия, Г. М. Маленков, В. А. Малышев, Н. Г. Кузнецов и маршал А. М. Василевский. В другую, по строительству десантных судов, включили заместителя министра судостроения И. И. Носенко и вице-адмирала В. А. Фокина. В конце февраля 1953 года постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР по данным вопросам были приняты.

Между тем на Западе с тревогой следили за быстрым ростом ВМФ СССР. Начальник морских операций ВМС США 11 декабря 1953 года заявил в открытой печати: «В недалеком будущем Военно-морской флот СССР сможет представлять бóльшую опасность, чем его авиация и сухопутные силы. В один прекрасный день советский флот может выйти из своих закрытых проливами морей и поставить под угрозу все мировые морские пути сообщений». Это более чем красноречивая оценка десятилетнего кораблестроительного плана, который реализовался при самом деятельном участии Николая Кузнецова.

* * *

Стремительное послевоенное превращение вчерашних союзников в потенциальных противников заставило СССР включиться в гонку вооружений, прежде всего ядерных. Эта гонка коснулась и подводного флота. В июне 1952 года на верфи в Гротоне была заложена первая американская атомная подводная лодка «Наутилус».

Советский Союз был готов к ответу. Еще в 1947 году член-корреспондент АН СССР А. П. Александров предложил начать практические работы в этом направлении. К концу 1949 года было предложено несколько вариантов атомных установок: с графитовым замедлителем и гелиевым охлаждением, с графитовым замедлителем и водяным охлаждением, с бериллиевым замедлителем и гелиевым охлаждением и, наконец, с водой в качестве и замедлителя, и охладителя.

В архиве Курчатовского института хранится письмо А. П. Александрова к академику И. В. Курчатову, написанное в августе 1952 года и озаглавленное «Соображения по работе транспортных агрегатов для подводных лодок».

В начале сентября Курчатов, Александров и профессор Н. А. Доллежаль направили Сталину докладную записку о необходимости создания атомной подводной лодки, подкрепленную практическими расчетами. Их предложение было поддержано заместителем председателя Совета Министров Малышевым, с запиской был ознакомлен и Кузнецов.

Изучив 9 сентября 1952 года докладную записку, Сталин подписал постановление Совета Министров СССР «О проектировании и строительстве объекта № 627» (такой шифр был принят для обозначения первой атомной подводной лодки). Решив вопрос с ядерным оружием, СССР направлял финансы и средства на создание атомной субмарины.

Научным руководителем работ был назначен А. П. Александров, главным конструктором — В. Н. Перегудов, главным конструктором энергетической установки — Н. А. Доллежаль. Проектом занялось Специальное конструкторское бюро (СКБ-43), созданное в системе Минсудпрома.

С началом 1953 года работы по созданию атомной подводной лодки развернулись полным ходом.

Участие Кузнецова в создании подводного атомного флота на сегодняшний день мало изучено и вызывает споры. Так, невестка и хранительница архива Н. Г. Кузнецова Р. В. Кузнецова утверждает, что это направление с самого начала было приоритетным для Николая Герасимовича, который сразу оценил его значение для будущего советского океанского флота. Действительно, существует записка адмирала Галлера, переданная Кузнецовым И. В. Сталину еще осенью 1946 года. Там предлагалось создать при главкоме ВМС специальный совет, включающий ученых-физиков, которые бы занялись вопросами «применения внутриядерной энергии для движения» кораблей. Записка Галлера явилась результатом полученной разведывательной информации о соответствующих работах в США. Предложение Галлера особого внимания у Сталина не нашло по вполне понятной причине — в тот момент все финансы и средства выделялись исключительно на быстрейшее создание атомной бомбы.

Вице-адмирал академик А. А. Саркисов придерживается относительно роли Кузнецова в создании первых атомных подводных лодок несколько иной точки зрения: «Я с огромным уважением отношусь к Кузнецову… При этом надо отметить, что значения ядерных двигателей Кузнецов в свое время так и не понял. Для меня остается тайной, но он категорически отказался, чтобы ВМФ участвовал в разработке ядерного реактора. Когда же академики буквально забросали Кузнецова письмами, он делегировал от флота всего лишь капитана 3-го ранга Дорофеева, который, разумеется, ничего не решал. И это при том, что у нас уже был положительный пример американцев. Это привело к тому, что академики Доллежаль и Александров и Министерство среднего машиностроения разрабатывали ядерный реактор не только самостоятельно, а даже вопреки позиции Кузнецова и ВМФ. До сих пор не могу понять, почему такой умный человек, как Кузнецов, не смог понять перспективы ядерной энергетики и всячески противодействовал ее внедрению в ВМФ»[90].

Все это, по мнению вице-адмирала А. А. Саркисова, привело к тому, что к вопросам создания атомной подводной лодки академики Александров и Курчатов привлекли руководство ВМФ только спустя почти два года, то есть фактически уже на заключительном этапе.

Как бы то ни было, первая советская атомная подводная лодка проекта 627 будет заложена в сентябре 1955 года в Северодвинске именно в бытность Кузнецова военно-морским министром. Там же 17 октября 1958 года будет заложена и первая советская атомная подводная лодка с баллистическими ракетами проекта 658, разработку которой также осуществили при Кузнецове.

Интересно, что первая советская подводная лодка проекта 627 (впоследствии получившая название «Ленинский комсомол») изначально принципиально отличалась от американского «Наутилуса». Наш подводный атомоход намеревались оснастить супероружием — огромной 27-метровой торпедой с мощным ядерным зарядом. Для ведения боевых действий в океане против кораблей противника она не предназначалась. Инициатором сверхторпеды стал молодой ученый-ядерщик А. Д. Сахаров (будущий правозащитник, гуманист и друг США), предложивший начинить ее 100-мегатонным зарядом. По его расчетам, такие «сверхторпеды», взорванные у Атлантического и Тихоокеанского побережья Америки, должны были вызвать огромные цунами, с высотой волн в десятки метров. Одна гигантская волна со стороны Атлантики обрушится на Нью-Йорк, Филадельфию, Вашингтон, другие волны накроют западное побережье в районе Чарльстона, Сан-Франциско и Лос-Анджелеса, смоют на побережье Мексиканского залива Хьюстон, Новый Орлеан и Пенсаколу на Флориде.

Вице-адмирал академик РАН А. А. Саркисов. Фото из семейного архива А. А. Саркисова

Руководство ВМФ во главе с Кузнецовым дружно выступило против этого «людоедского» оружия. Кузнецов доложил Сталину, что советские военные моряки привыкли бороться с вооруженным противником в честном, открытом бою и «для них отвратительна сама мысль о таком массовом убийстве». Прислушавшись к мнению Кузнецова, Сталин приказал изменить первоначальный проект атомной подводной лодки и оснастить ее обычными 533-мм торпедами с ядерными зарядами, предназначенными для ударов по конкретным военно-морским базам и корабельным соединениям противника.

Церемония подъема военно-морского флага на первой советской атомной подводной лодке проекта 627 состоялась 17 декабря 1958 года. А всего через 10 лет СССР имел уже целый атомный подводный флот — 50 атомных ракетных и торпедных подводных лодок. Учитывая время проектирования этих кораблей, следует признать, что у истоков советского подводного атомного флота стоял именно Кузнецов. Его преемник С. Г. Горшков с успехом продолжил начатое им дело.

Иосиф Виссарионович Сталин умер 5 марта в 21 час 50 минут. В 12 часов 9 марта 1953 года под гром салюта из артиллерийских орудий гроб с телом вождя внесли в Мавзолей. Одновременно на всех флотах и военно-морских базах СССР корабли приспустили флаги. Созданный Сталиным флот прощался с ним гудками своих ревунов. Мимо Мавзолея, отдавая последние почести генералиссимусу, прошли войска, в том числе и сводный батальон ВМФ. Кончилась одна эпоха, наступала другая…

Буквально через неделю после смерти Сталина последовали серьезные реформы в системе государственного управления, в том числе очередное объединение Военного и Военно-морское министерств в единое Министерство обороны СССР. Его вновь возглавил Н. А. Булганин, оставшись при этом первым заместителем председателя Совета Министров СССР.

Мы уже говорили, что Кузнецов был в принципе не против объединения ВМФ и армии в единое министерство, так как это улучшало взаимодействие двух структур и решало много других вопросов. Однако Николай Герасимович последовательно отстаивал определенную самостоятельность ВМФ в рамках общего министерства. Прежде всего это касалось отдельной строки бюджета и возможности главкома ВМФ принимать важные для флота решения.

Спешное механическое объединение двух министерств в одно и назначение министром давнего кузнецовского недруга Булганина не оставляло сомнений, что как для ВМФ в целом, так и для самого Кузнецова настают не лучшие времена. Он не без оснований опасался, что преемники Сталина совершенно не разделяют планов по созданию океанского ВМФ и военная судостроительная программа будет свернута.

Министр обороны Н. А. Булганин и главком ВМФ Н. Г. Кузнецов на крейсере Северного флота «Александр Невский». Североморск. 1954 г. Из архива А. А. Раздолгина

Возможно, другой на его месте после стольких «крутых поворотов» в судьбе хотя бы на какое-то время (пока не улягутся политические страсти в верхах и окончательно не выстроится руководящая вертикаль государства) затаился, но только не Кузнецов!

Шестого августа 1953 года Кузнецов направил Булганину доклад, где изложил свои взгляды на задачи флота и просил передать его тезисы для обсуждения в Генштаб. Он был убежден: «…перед тем как решать вопрос, какой же флот строить, следует четко установить его место в системе Вооруженных Сил и задачи на случай войны. Без этого трудно даже предлагать, что строить». Фактически Кузнецов снова требовал определенной самостоятельности ВМФ в рамках единого министерства.

Но Булганину было не до Кузнецова, в верхах шла отчаянная подковерная борьба за власть. Вместо того чтобы обсуждать стратегию, он поручил Кузнецову представить новый план военного судостроения.

* * *

В это время Кузнецов допустил еще одну большую ошибку, которая очень серьезно аукнется ему в будущем. Сразу же после смерти Сталина начальником политуправления Военно-морского министерства был назначен генерал-майор Л. И. Брежнев.

До этого он полтора года являлся первым секретарем ЦК КП(б) Молдавии, потом, после личной беседы со Сталиным, на ХIХ съезде КПСС стал вначале членом, а затем секретарем ЦК и кандидатом в члены Президиума ЦК КПСС, а также членом постоянных комиссий по внешним делам и по вопросам обороны. После смерти Сталина Брежнева как одного из последних сталинских выдвиженцев немедленно отстранили от этих должностей и предложили ему возглавить политработу в ВМФ, что являлось огромным понижением.

Появление Брежнева на Большом Козловском (переулок в Москве, где располагалось Военно-морское министерство) вызвало резко негативную реакцию Кузнецова. При встрече он якобы сказал:

— А вы что здесь делаете? Вы никогда не служили на флоте и ничего во флотских делах не понимаете! Мне такой начальник политуправления не нужен! Ищите себе другое место! Можете вообще не приходить на службу!

Откровенно хамское поведение Кузнецова на первый взгляд труднообъяснимо. То, что Брежнев раньше никогда не служил в ВМФ, аргумент не серьезный. Вспомним, что даже первых два наркома ВМФ никогда не были моряками. Брежнев же достойно воевал в 18-й армии, которая находилась на приморском фланге Закавказского фронта и весьма тесно взаимодействовала с Черноморским флотом. Более 40 (!) раз он посещал Малую землю под Новороссийском, постоянно общался с моряками и даже тонул на мотоботе во время перехода из Геленджика на Мысхако.

Кроме того, возглавлявший политуправление ВМФ в годы войны генерал-полковник И. В. Рогов также был армейцем, что не помещало ему стать достойным политическим руководителем ВМФ с первого до последнего для Великой Отечественной. Причем сам Кузнецов всегда относился к Рогову с большим уважением как к профессионалу высшей пробы.

Причина неадекватной реакции Кузнецова на Брежнева была, разумеется, в другом. Военно-морское министерство доживало свои последние дни, впереди была неизвестность, и Кузнецов был, вне всяких сомнений, взвинчен. Кроме этого, назначение Брежнева произошло без его участия — министра просто поставили перед фактом. Если бы это сделал Сталин, Кузнецов, конечно бы, промолчал, но Сталина уже не было. Поэтому назначение Брежнева «через голову» Кузнецов счел личным оскорблением со стороны нового руководства, а также доказательством того, что Булганин и прочие его недруги посягнули на его права. Может быть, Кузнецов решил, что Брежнев — «сбитый летчик», которого решили пристроить «абы куда», а должность своего «замполита» Кузнецов считал весьма и весьма немаловажной.

Полномочий и авторитета Кузнецова тогда хватило, чтобы добиться отмены приказа о назначении Брежнева, однако он серьезно превысил свои полномочия: назначение начальника Политуправления министерства являлось прерогативой не министра, а ЦК КПСС.

Как видим, Кузнецов по-прежнему действовал прямолинейно, совершенно не считаясь с правилами игры высшей партийной номенклатуры. Ведь Брежнева могли назначить к нему временно, оставляя в резерве для более высоких постов. Удивительно, что неподдельное внимание к своим подчиненным и даже морякам-новобранцам Кузнецов не распространял на высокопоставленных деятелей, от которых могла зависеть его собственная судьба и судьба флота.

Поддержи Кузнецов Брежнева в тот весьма непростой для него жизненный момент, и Леонид Ильич, придя к власти в 1964 году, своим вниманием Кузнецова уж не оставил бы. Но не случилось…

Брежнев 3 мая 1953 года обратился с письмом к предсовмина Г. М. Маленкову с просьбой направить его на работу в парторганизацию Украины. Однако «наверху» решили иначе, и Президиум ЦК КПСС утвердил генерал-майора Л. И. Брежнева заместителем начальника Главного политического управления Министерства обороны СССР. Так у Кузнецова появился еще один влиятельный недруг среди военных. А вскоре карьера Брежнева стремительно взмыла вверх…

* * *

После слияния двух министерств в одно Кузнецов стал первым заместителем министра обороны СССР и одновременно главнокомандующим ВМС. Пытаясь вернуть утраченные административные позиции, он отправил в правительство копию своего старого (еще от января 1946 года) доклада о единой организации Министерства обороны, построенной не на автоматическом слиянии двух министерств, а на соединении, с учетом интересов ВМФ — с расширенными полномочиями и максимальной самостоятельностью главнокомандующего ВМС.

Из воспоминаний Н. Г. Кузнецова:

«Моя точка зрения при реорганизации Вооруженных Сил состояла в том, что я считал необходимым сохранить правовое положение Главнокомандующего ВМФ на уровне с министрами. Она была проверена дважды. Первый раз, когда в 1946 году наше министерство (наркомат) было упразднено и я, как бывший нарком, был назначен первым заместителем наркома Вооруженных Сил, неопределенные функции и отсутствие регламентированного каким-либо документом правового положения привело к тому, что фактическими вершителями всех флотских вопросов стали работники аппарата Генерального штаба и различных управлений наркомата. Практически это происходило следующим образом: нарком Вооруженных Сил, получая доклад своего заместителя по флоту, не был в состоянии решать вопросы без подработки в аппарате, и поэтому мой доклад направлялся в то или иное управление на отзыв. Доклад долго ходил, прежде чем снова вернуться к наркому. Предварительное решение носило необъективный характер, ибо во главе этих управлений стояли армейские товарищи, которые прежде всего отвечали за сухопутные силы. То же происходило и в Генеральном штабе, где решались почти все вопросы по личному составу и распределению материальных ценностей. Бывший нарком ВМФ вошел в новый Наркомат Вооруженных Сил не органически, а как подвесок, на который все косо смотрели, стремясь урезать наши флотские потребности»[91].

Увы, эта попытка отстоять интересы ВМФ ему не удалась…

И хотя 13 мая 1953 года вице-адмиралу Кузнецову, в виде утешительного бонуса, вручили погоны адмирала флота (минуя звание адмирала), а также полностью сняли судимость, все происходящее вокруг ВМФ оптимизма ему не прибавляло.

Надо сказать, что Кузнецов не только не добился особого статуса ВМФ в составе Министерства обороны, но и испытал немалое унижение, которое в силу своего самолюбивого характера пережил весьма тяжело. Дело в том, что права главкома ВМС в новом Министерстве обороны были урезаны настолько, что ему оперативно не подчинялись даже командующие флотами. Кузнецов мог отдавать им приказания только как заместитель министра, но не как главком! Булганин выстроил схему оперативного подчинения флотов так же, как она была выстроена большую часть войны, когда флоты подчинялись в оперативном отношении не своему наркому, а командующим приморскими фронтами.

Главком ВМФ Н. Г. Кузнецов и адмирал-инспектор В. И. Платонов на Северном флоте. 1954 г. Из архива А. А. Раздолгина

Отраслевые министры, с которыми у Кузнецова всегда было много спорных вопросов, теперь вовсе могли его игнорировать и обращаться непосредственно к министру обороны. Особенно бесило Кузнецова (и справедливо!), когда важные вопросы тормозились в аппарате минобороны. Вспоминая худшие времена, он, подписав очередной доклад министру, вынужден был ждать ответа от какого-нибудь референта — полковника или капитана 1-го ранга. Причем именно на основании мнения этих референтов и решалась судьба его доклада!

Впрочем, новая эпоха принесла и добрые перемены, например пересмотр старых судебных дел. Постановлением Пленума Верховного Суда СССР был отменен приговор Верховной коллегии от 3 февраля 1948 года в отношении Галлера, Алафузова и вице-адмирала Степанова «за отсутствием состава уголовного преступления». Буквально через два дня Кузнецов запросил Верховный Суд СССР о судьбе адмирала Л. М. Галлера, на что получил ответ председателя Военной коллегии Верховного Суда СССР генерал-лейтенанта юстиции А. Чепцова: «Сообщаю, что по извещению МВД СССР Галлер Лев Михайлович, 1883 года рождения, умер 12 июля 1950 г. в Казани». Увы, старый адмирал реабилитации не дождался. Что касается Алафузова, ему вернули звание адмирала. Своего старого друга Кузнецов назначил заместителем начальника Военно-морской академии. Степанову вернули звание вице-адмирала, после чего Кузнецов пристроил ветерана членом редколлегии и главным редактором 3-го военно-исторического тома Морского атласа. Учитывая заслуги адмиралов, а также допущенную к ним несправедливость, флотская общественность отнеслась к этим назначениям с пониманием.

Следует сказать, что в этот период Кузнецов приложил немало сил, чтобы возродить флотские традиции, воздав должное ветеранам императорского флота. Так, по его приказу по всей стране искали моряков с легендарного крейсера «Варяг», принявшего неравный бой с японской эскадрой в корейском порту Чемульпо в 1904 году. Найденных матросов пригласили в Москву 9 февраля 1954 года, в 50-летнюю годовщину героического боя крейсера с японской эскадрой. Кузнецов выступил с речью на вечере, где 15 ветеранов были награждены медалью «За отвагу». По приказу Кузнецова ветеранов «Варяга» возили по военно-морским училищам, где они выступали перед будущими офицерами ВМФ СССР. И не только выступали! Один из ветеранов ВМФ рассказывал автору книги, что когда к ним в училище привезли старого матроса с легендарного крейсера «Варяг», то всех курсантов (а это больше тысячи человек) выстроили друг за другом и они по очереди жали ветерану руку. Разумеется, делали это деликатно, так как выдержать тысячу рукопожатий и здоровому человеку нелегко. По воспоминаниям ветерана, за всю его более чем 40-летнюю службу в ВМФ ничего не произвело на него такого огромного впечатления, как рукопожатие героя крейсера «Варяг». В данном рукопожатии был особый смысл. Фактически было осуществлено некое сакральное посвящение (рукоположение!) целого поколения будущих советских офицеров ВМФ в ряды героев. Согласитесь, чтобы организовать все это в советское время, надо было иметь и мужество, и волю.

Кроме «варяжцев» по приказу Кузнецова отыскали и бывшего старшину эсминца «Гром» Ф. Е. Самончука, который в бою с германскими кораблями в Моонзундском проливе в октябре 1917 года последней торпедой потопил немецкий эсминец, а потом взорвал свой поврежденный корабль, чтобы тот не достался врагу. По ходатайству Кузнецова, всеми забытого Самончука наградили орденом Боевого Красного Знамени и определили персональную пенсию. В 1955 году Кузнецов также разыщет и наградит орденами Боевого Красного Знамени ветеранов мятежного броненосца «Потемкин».

Помимо этого, по приказу Кузнецова на флотах и в приморских городах были приведены в порядок и восстановлены разрушенные могилы многих деятелей дореволюционного российского флота. В этом Кузнецов видел долг памяти героям предшествующих поколений и огромное воспитательное значение для молодых моряков.

Главком ВМФ Н. Г. Кузнецов на учениях Черноморского флота. На заднем плане крейсер «Красный Кавказ». 1954 г. Из архива А. А. Раздолгина

В мае 1954 года Кузнецов посетил Ленинград и Кронштадт, где выступил с докладом в Доме офицеров флота на торжественном собрании, посвященном 250-летию со дня основания Кронштадтской военно-морской крепости, а затем участвовал в военно-морском параде.

Внешне пока все обстояло для Кузнецова благополучно. Да, его серьезно урезали в правах, но дважды повысили в звании — сначала до адмирала флота, а в марте 1955 года до Адмирала Флота Советского Союза. В Президиуме Верховного Совета ему вручили соответствующую грамоту и усыпанную бриллиантами маршальскую звезду. Фактически новые властители намекали Кузнецову, чтобы он успокоился и больше не донимал их своими прожектами и докладами.

* * *

Одновременно с преобразованием двух министерств в одно в Москву на должность первого заместителя министра обороны был назначен маршал Г. К. Жуков. Как выяснилось впоследствии, главным лоббистом в данном случае выступил Хрущев. Отношения между маршалом и влиятельным секретарем ЦК КПСС были на тот момент самыми доверительными — Хрущев весьма дальновидно тогда приблизил к себе обиженного на всех Жукова.

Едва вернувшись в Москву и утвердившись в новой должности, Жуков начал сводить счеты с теми, на кого «имел зуб». В их числе оказался и Кузнецов. Еще свежая обида на отказ Кузнецова от встречи в Свердловске в 1948 году наслоилась на прежние.

Как рассказал автору этой книги адмирал флота Н. Д. Сергеев, вскоре после войны в очередном разговоре с Жуковым Кузнецов упомянул о флотской системе боеготовностей, заявив, что если бы в армии была такая же (а он, Кузнецов, перед войной рекомендовал ее Генеральному штабу!), то в 1941 году удалось бы избежать многих катастрофических последствий. Это высказывание задело Жукова за живое, так как на начало войны именно он являлся начальником Генерального штаба и нес прямую ответственность за боеготовность войск.

Жуков на реплику Кузнецова отреагировал очень бурно, заявив, что огромная армия — это «не маленький и ничего не значащий флот», а потому кузнецовская система для нее совершенно бесполезна.

Возможно, все так и осталось бы на уровне личной пикировки, но вскоре Сталин, которому понравилась система боеготовностей ВМФ, приказал внедрить ее в армии. Для Жукова (хотя он к тому времени уже командовал Одесским военным округом) это выглядело как обвинение в преступной халатности в 1941 году. Учитывая, что для всех советских военачальников Великой Отечественной самыми болезненными являлись всегда именно события 1941 года, отныне Кузнецов стал для Жукова живым напоминанием о его самом трагическом просчете.

Разумеется, как первый заместитель министра обороны, равный по должности главнокомандующему ВМС, Жуков не имел властных полномочий что-либо указывать Кузнецову. Однако при согласовании флотских вопросов с министерством он непременно занимал откровенно антифлотскую позицию и активно ратовал за урезание бюджета ВМС в пользу армии. Особенно раздражало Жукова, что огромные средства идут на строительство кораблей, которые он считал «бесполезными дорогими игрушками».

Жуков, как известно, деликатностью никогда не отличался. Вернувшись в Москву, он сразу же стал вести себя так, как привык. По воспоминаниям Кузнецова, однажды маршал через своего адъютанта приказал ему перезвонить, притом что оба занимали равные должности первых заместителей министра. Кузнецов счел такое обращение оскорбительным и перезванивать демонстративно не стал. Адмирал был не менее честолюбив, чем маршал. Когда же адъютант позвонил вторично, Кузнецов ответил, что «если Жукову он нужен, то тот знает его номер кремлевской „вертушки“». Тут уж «закусил удила» и Жуков…

Вскоре этот мелкий инцидент оброс слухами. По версии Кузнецова, страсти вокруг истории с телефонным разговором накалял Жуков. Так, спустя какое-то время маршалы Малиновский и Рокоссовский рассказывали Кузнецову эту историю уже совершенно иначе. По версии Жукова, он якобы попросил Кузнецова приехать к нему, на что адмирал ответил:

— Если ему нужно, то пусть сам приезжает ко мне.

На что Жуков, обиженный таким дерзким ответом, пообещал это Кузнецову припомнить.

* * *

А проблем у Кузнецова тогда хватало, причем таких, которые решить самостоятельно он не мог. Правительство после смерти Сталина первым делом отменило сталинскую программу военного судостроения «как не отвечающую духу времени». Прежде всего прекратили строительство двух тяжелых крейсеров типа «Сталинград», под вопросом была и достройка серии легких крейсеров. На это у Кузнецова возник закономерный вопрос: а что же теперь строить? Ему ответили, что теперь нужна новая судостроительная программа, «отвечающая духу времени».

И Кузнецов немедленно принялся за разработку новой судостроительной программы — уже без тяжелых крейсеров. В докладе, направленном в правительство 6 августа 1953 года, он изложил свой взгляд на развитие флота и назревшие вопросы по десятилетнему плану судостроения. При этом главнокомандующий ВМФ просил поручить Генеральному штабу рассмотреть перспективы развития военного флота. В который раз Кузнецов доказывал: «…перед тем как решать вопрос, какой же флот строить, следует четко установить его место в системе Вооруженных Сил и задачи на случай войны. Без этого трудно даже предлагать, что именно надо строить». Ответом ему было молчание министра обороны.

Кузнецов представил свои предложения о новом десятилетнем плане 31 марта 1954 года. Как обычно, его следовало согласовать с министерством судостроения. Автор, по его утверждению, постарался учесть и современные требования, и возможности. Кроме того, зная реакцию минсудпрома, он перенес строительство кораблей новых проектов на более поздние сроки. План предусматривал достройку большинства кораблей, которые были уже на стапелях, в том числе и устаревших, чтобы совсем не остаться без кораблей.

Прежде чем представлять черновой план тогдашнему министру обороны Булганину, Кузнецов просил обсудить его еще раз с маршалом А. М. Василевским, начальником Генштаба генералом армии В. Д. Соколовским и с тогдашним первым заместителем министра маршалом Г. К. Жуковым. Последний потребовал наиболее значительных сокращений, прежде всего по авианосцам и десантным кораблям. Жуков заявил:

— Я десантными судами пользоваться не собираюсь. Куда надо, я пойду на танках! Знаете ли вы, что уже были опытные учения с плавающими танками?

— Об этих учениях я знаю, — ответил Кузнецов, — но учения проводились в бухте на Черном море, и обстановка там не имеет ничего общего с обстановкой в открытом море или даже в проливе шириной в несколько миль.

В ответ Жуков просто обматерил оппонента, и на этом тема десантных судов была закрыта.

В ЦК КПСС в план судостроения внесли незначительные поправки, и через несколько дней он должен был обсуждаться на расширенном заседании Президиума ЦК. Готовясь к нему и зная механизм принятия решений, Кузнецов загодя подготовил проект резолюции о создании комиссии, которая в трехмесячный срок детально обсудила бы предложенный Министерством обороны план, согласовала его с промышленностью и окончательно утвердила, какие именно корабли и в какие сроки строить. Казалось бы, Кузнецов предусмотрел все, что только мог.

Увы, в самый последний момент, прямо на заседании Президиума ЦК КПСС, Жуков и Хрущев демонстративно отложили рассмотрение вопроса о судостроительной программе на неопределенное время. После этого у Кузнецова произошел нервный срыв. Он вскочил с места и начал требовать, чтобы решение было принято здесь и сейчас. Позднее он с сожалением вспоминал об этом эпизоде: «Этот нервный срыв, никогда, ни до, ни после, не повторявшийся, был совершенно подсознателен, и скорее его можно объяснить моим болезненным состоянием в то время… За тот случай я чувствую вину и постоянно стыжусь происшедшего. Но если рассказать, как эта программа откладывалась из года в год и как, добившись обсуждения ее на Президиуме ЦК, я услышал мнение Жукова и Хрущева, что этот вопрос следует снова отложить на неопределенное время, то, мне кажется, меня можно понять: любой болеющий за дело нарком в такой ситуации „завыл бы благим матом“»[92].

Н. С. Хрущев, Н. А. Булганин и Н. Г. Кузнецов на крейсере «Калинин». Тихоокеанский флот. 1954 г. Из архива А. А. Раздолгина

Нельзя сказать, что перевооружение флота вовсе застопорилось. К концу 1954 года Кузнецов добился установления первого опытного образца реактивного оружия на крейсере Черноморского флота «Адмирал Нахимов». Одновременно испытали первую береговую ракетную установку «Стрела». Скорректированный план военного судостроения предусматривал создание ракетных кораблей, а также атомных подводных лодок.

Если говорить о личных отношениях Кузнецова с Хрущевым, то они также имели свою историю. В свое время они также успели разругаться. Произошло это еще при Сталине, во время одного из совещаний по вопросам ВМФ. Хрущев неожиданно начал задавать Кузнецову нелепые вопросы и давать еще более нелепые советы. Не выдержав, Кузнецов прервал Хрущева довольно жестко:

— Никита Сергеевич, военно-морское дело — это не сельское хозяйство. Вы в нем не разбираетесь, так что не лезьте со своими глупостями!

Сталин одобрительно покачал головой, Хрущев, разумеется, вынужден был замолчать, но своего унижения не забыл.

Теперь же, возглавив государство, Никита Сергеевич отыгрывался на старом недруге по полной. При этом порой дело доходило до абсурда. Однажды в Ленинграде, проходя вместе с командиром Ленинградской ВМБ адмиралом И. И. Байковым на катере мимо судостроительного завода, Хрущев увидел корпуса еще не распиленных крейсеров и сразу же возмутился:

— Что это, кузнецовские корабли еще тут стоят?

Надо ли говорить, что крейсера немедленно распилили…

Большие надводные корабли Хрущев органически не переносил, особенно бесили его проекты авианосцев. Их он демонстративно называл «кузнецовскими», подчеркивая никчемность как кораблей, так и самого главкома. «Основой основ ВМФ» Хрущев считал подводные лодки, совершенно не понимая, что ВМФ должен быть сбалансированным и иметь в своем составе все классы кораблей.

Из воспоминаний Н. Г. Кузнецова:

«…Больше всего я имел оснований возмущаться, когда Хрущев, а за ним и некоторые военачальники при всяком удобном и неудобном случае на флотах бросали в мой адрес лживые и вымышленные обвинения в недооценке атомных подводных лодок и ракетного вооружения флота. Глупость! Стоит посмотреть представленную мною программу судостроения, и увидите, что атомных подводных лодок там намечалось больше, чем введено их в строй. Строительство этих лодок началось при мне. Я вместе с Малышевым, Звенягиным и другими товарищами рассматривал первые их проекты. Никто ничего нового не изобрел в этой области. Значение ракет было понято еще в мою бытность. Хрущев высказывал не только неверные мысли, но и нес несусветные нелепости относительно моих „неправильных взглядов“ на строительство флота. Ни разу не побеседовав со мной, он утверждал, что я придерживаюсь вредных взглядов на будущее флота»[93].

По утверждению Кузнецова, не находя серьезных аргументов, Хрущев просто обвинял его в том, что он имеет собственное независимое суждение. Уже находясь на пенсии, Хрущев в своих мемуарах оговорился, что, в сущности, Кузнецов ему нравился своим опытом, знаниями и честностью, но очень уж был упрям и строптив. Фактически Хрущев подтвердил, что в основе постоянно тлеющего конфликта лежали личные трения.

* * *

В феврале 1955 года Хрущев, укрепляя свои позиции в Политбюро, добился назначения Жукова министром обороны СССР. При этом Кузнецов, верный себе, и здесь отметился особым мнением. За несколько дней до утверждения Кузнецов с маршалом Василевским присутствовали на расширенном Пленуме ЦК. После заседания Булганин, занимавший должность министра обороны, по очереди пригласил их к себе. Он проинформировал о предстоящем освобождении Маленкова с поста предсовмина и своем назначении вместо него. Министром обороны уже был назначен Г. К. Жуков. Булганин спросил Кузнецова:

— Одобряете ли вы его кандидатуру?

Кузнецов ответил:

— Товарищ министр, мы, моряки, не претендуем на такой общевойсковой пост, и кого из Маршалов Советского Союза сочтут нужным назначить министром, я не берусь даже высказывать свое мнение. Однако если будет назначен Жуков, то мне, казалось бы, правильным указать ему на необходимость впредь более объективно относиться к флоту.

Впоследствии Кузнецов так объяснял свое неосторожное заявление Булганину: «За последнее время я слышал ряд весьма нелестных отзывов со стороны Жукова в адрес флота, к тому же ни на чем не основанных и подчас просто неправильных с точки зрения государственных интересов обороны. Мне казалось, что если сочтут нужным, то ему сделают такое замечание без ссылки на мою фамилию. Этого требовали интересы дела. Ведь разговор был конфиденциальным, как заявил Булганин. Я ему откровенно и высказал свое мнение»[94].

Увы, все сказанное Кузнецовым было немедленно передано Жукову, причем в такой интерпретации, будто Кузнецов категорически возражает против его назначения.

Принципиальность Кузнецова, конечно, делает ему честь, однако странно, что даже к этому времени он не понял, что подобными средствами целей не достигнешь. Булганин никогда не был другом Кузнецова, и всегда против него интриговал. Зачем же было доверяться столь опасному собеседнику? Неужели, высказывая претензии в адрес Жукова, он тешил себя надеждой, что Булганин не поставит того в известность о них? И что они дойдут до Хрущева, стоявшего за его спиной? Очевидно, что к моменту разговора Булганин просто собирал информацию о недовольных — ведь назначение уже состоялось. Иначе зачем вообще было проводить столь странный опрос высшего генералитета? Провоцируя Кузнецова на откровенность, Булганин играл свою игру, и тот легко попал в расставленные силки. Нельзя исключать и того, что высказывание адмирала было куда резче, чем изложено им в мемуарах.

Кузнецов, увы, интриги так и не понял: «Не зная, что моя конфиденциальная беседа стала буквально в тот же день известна Жукову, я старался найти с ним общий язык. Он не удержался и при первом же моем очередном докладе откровенно и с нескрываемым наслаждением выразил свое неудовольствие: „Так вы были против моего назначения?“ Затем он прямо сказал, что „никогда не простит мне этого“. Я повторил все слово в слово, что говорил ранее. Понимая, сколь дорого мне может это стоить, я все же считал своим долгом быть откровенным и прямым в вопросе отношения Жукова к флоту. Это не мой личный, а государственный вопрос»[95].

Тут, как говорится, без комментариев. В данной ситуации Кузнецову не позавидуешь. Отныне в глазах всей хрущевской группировки он выглядел недоброжелателем и интриганом. Жуков же фактически открыто объявил Кузнецова своим личным врагом, и снятие его с должности стало вопросом времени.

Отныне каждое совещание с участием Жукова превращалось для Кузнецова в настоящий кошмар. Маршал откровенно и беспричинно грубил, явно вызывая главнокомандующего ВМС на скандал. Ко всему прочему, на фоне личной ненависти к Кузнецову Жуков стал демонстрировать издевательски пренебрежительное отношение и к флотским вопросам.

Кузнецов, понимая, что худой мир лучше доброй ссоры, попытался восстановить отношения с министром обороны. Увы, это было бессмысленно, так как Жуков ничего не забывал и ничего не прощал. Все попытки привлечь его внимание к нуждам флота были обречены на провал. Кузнецов несколько раз просил найти время, чтобы заслушать его доклад о состоянии ВМФ. Готовился тщательно, с картами и справочными материалами, чтобы ответить на любой вопрос.

Вручение г. Севастополю ордена Боевого Красного Знамени. Попавший в немилость Н. Г. Кузнецов во втором ряду. Октябрь 1954 г. Из фондов ЦГА ВМФ. Публикуется впервые

Жуков долго отказывал во встрече, ссылаясь на недостаток времени, но наконец согласился. Уже на пятнадцатой минуте доклада министр начал… демонстративно зевать. По воспоминаниям Кузнецова, это его взбесило, но, сдерживая негодование, он продолжал докладывать. А через каких-то полчаса Жуков прервал Кузнецова, попросив оставить весь материал в Генштабе, чтобы он мог детально с ним познакомился позднее. Налицо было демонстративное пренебрежение не только лично к главнокомандующему ВМС, но и ко всем Военно-морским силам. Адмиралу Флота Советского Союза ничего не оставалось, кроме как молча собрать свои карты и бумаги и удалиться…

Впоследствии Кузнецов признался, что, вернувшись, он долго сидел один в кабинете, понимая, что его служба подошла к концу. Возникло было желание пожаловаться на Жукова Булганину, но, поразмыслив, он пришел к выводу, что это будет в лучшем случае бесполезно, а в худшем только обострит ситуацию.

Между тем министр обороны продолжил травлю главкома ВМС. Теперь на все доклады из Главкомата ВМС он делал неизменные грубые замечания по телефону вроде: «Что там нагородили», «Я не могу подписывать эту чепуху», после чего бросал трубку, не давая никаких разъяснений…

Весной 1955 года Кузнецов совместно с министром судостроения И. И. Носенко подготовили доклад о необходимости создания комплекса гироскопических устройств, вычислительных приборов для подводных ракетоносцев. Кроме того, он настоял на внедрении на них реактивного оружия дальнего действия. Это был один из немногих случаев, когда Жуков нашел аргументы главкома убедительными и подписал соответствующее обращение в ЦК КПСС.

Вскоре на почве всех переживаний Кузнецова свалил инфаркт. По его воспоминаниям, за время болезни никто из коллег-военачальников его здоровьем даже не поинтересовался. Правда, позвонил на дачу Кузнецову Жуков, который дал жене адмирала ценный совет — «не обращать внимания на то, что говорят врачи».

Относительно этого звонка Кузнецов иронично напишет в своих мемуарах, что «разумному совету своего министра я, к сожалению, последовать не мог, так как едва ходил и мое сердце часто давало перебои». Кое-как встав на ноги, Кузнецов попытался вернуться на службу, хотя врачи предписали ему ограничить продолжительность работы и избегать отрицательных эмоций.

Н. Г. Кузнецов на Северном флоте. 1955 г. Из архива А. А. Раздолгина

И тогда Кузнецов скрепя сердце обратился с просьбой освободить его с поста заместителя министра обороны и главнокомандующего ВМС и использовать в должности с меньшим объемом работы. Со службы Кузнецов уходить не хотел, но давал понять, что его вполне устроила бы спокойная должность, вроде начальника Военно-морской академии. Не претендуя больше на должность главкома, он тем не менее просил оставить его в рядах ВМС.

Через несколько дней Жуков по телефону предложил Кузнецову назвать кандидата на должность первого заместителя главкома ВМС, который мог бы длительное время оставаться за него. Перебрав несколько кандидатур, Кузнецов назвал командующего Черноморским флотом адмирала С. Г. Горшкова. Через несколько дней тот прилетел в Москву и после собеседования с Жуковым был назначен на должность.

Тем временем до Кузнецова доходили слухи о том, что Жуков недоволен его упреждающим рапортом об отставке, поскольку мечтал убрать его с должности не по болезни, а с треском — за невыполнение должностных обязанностей. Жуков расценил просьбу адмирала как нежелание совместно работать и заявил, что не оставит его демарш без последствий. Таким образом, Кузнецов оказался в классическом цугцванге: любой ход ведет только к ухудшению позиции. Жуков же понял, что Кузнецов морально и физически сломлен и осталось только его дожать.

Н. Г. Кузнецов на отдыхе в Крыму. Рядом с ним Н. А. Булганин, вице-адмирал Н. М. Кулаков и адмирал С. Г. Горшков. 1954 г. Из фондов ЦГА ВМФ

Пока назначенный врио главкома ВМС С. Г. Горшков осваивался в новой для него должности, уставший от интриг Кузнецов отправился в реабилитационный санаторий в Ялту. О его душевном состоянии лучше всего говорит письмо жене от 20 октября 1955 года: «Пишу тебе потому, что на душе так много скопилось горечи, что в письме не изложишь, да и хочется сначала все это пережить… Дело снова в том же, что никто не находит времени по-деловому переговорить со мной, а между тем чувствую, что мною недовольны. Насколько мне удалось понять, министр хочет иметь своего нового Главкома, но объяснить это желает чем-то серьезным и поэтому скрывает от меня. Хоть я, как ты знаешь, готов был всегда уступить свое место, если это нужно для дела. Ну, пусть делают как хотят, я со всем буду согласен. Я настолько устал, что, по-моему, не в состоянии даже доказывать свою правоту»[97].

Находясь на отдыхе в Ялте, Кузнецов узнал, что в Севастополь прибыли Хрущев и Жуков, чтобы провести там совещание флотских руководителей. При этом самого главкома ВМФ ни об их визите, ни о запланированном совещании никто не предупредил. Не сделал этого и только что назначенный заместителем главкома Горшков, что, скорее всего, говорит о соответствующем указании Жукова.

Получив сведения окольными путями, Кузнецов поспешил в Севастополь и даже сумел продемонстрировать визитерам удачный пуск ракеты береговой базирования «Стрела» по щиту. Однако после этого ни тот ни другой с главкомом демонстративно не общались.

Из воспоминаний Н. Г. Кузнецова:

«Крещенским холодом» встретил меня Хрущев, а за ним и Жуков. «Быть грозе», — подумал я. Она вскоре разразилась. На первом же заседании Хрущев бросил в мой адрес какие-то нелепые обвинения с присущей ему грубостью. Я понял: ему важно было общенародно высказать свою точку зрения. После совещания я просил принять меня. Мне было отказано. Да и что он мог бы сказать мне прямо в глаза? Возмущало лишь его злоупотребление властью. Я еще формально был Главкомом ВМФ, и он не имел права распоряжаться государственными делами, как в своей вотчине. В еще большее смущение я приходил, слушая в те дни его речь на корабле при офицерах всех рангов о флоте, о Сталине, о планах на будущее. Вел он себя как капризный барин, которому нет преград и для которого законы не писаны. Так, ему не понравился корабельный шум, мешавший отдыху, и он тут же перебрался в вагон, не задумываясь, что этого не следовало бы делать хотя бы из-за моряков, всю свою жизнь проводящих в худших условиях… Одним словом, Хрущев в Севастополе дал сигнал: «Ату его, ату!» Мне ничего не оставалось, как ожидать развития событий[98].

Думается, что в такой ситуации вся реабилитация пошла насмарку. Покидая Крым, на Симферопольском вокзале Кузнецов все же заслушал командующего Черноморским флотом вице-адмирала В. А. Пархоменко и члена Военного совета флота вице-адмирала Н. М. Кулакова. Подали поезд, и Кузнецов отправился в Москву, даже не представляя, какой удар ждет его там…

О чем думал в дороге опальный главком? У него оставалась надежда, что ему дадут небольшую спокойную должность, где он мог бы с пользой для флота применить свои знания и опыт. Возможно, и Хрущев с Жуковым не стали бы «добивать» поверженного Кузнецова и удовлетворились бы именно таким исходом, но неожиданно ситуация изменилось самым кардинальным образом.

* * *

Кузнецов еще ехал в поезде Симферополь — Москва, когда в Севастополе произошла страшная трагедия. Вечером 28 октября 1955 года вернувшийся из учебного похода линкор «Новороссийск» стал на бочку в районе Морского госпиталя. После швартовки часть экипажа, включая временно исполняющего обязанности командира, убыла на берег. Старшим офицером остался помощник командира. В 1 час 31 минуту 29 октября под корпусом корабля с правого борта в носу произошел мощный взрыв, насквозь пробивший корпус линкора, вырвавший часть палубы полубака и пробивший в подводной части дыру в 150 м². Поскольку над взрывом находились носовые кубрики, сразу погибло до 175 человек. Спустя 30 секунд раздался второй взрыв по левому борту, в результате которого образовалась вмятина в 190 м². Линкор пытались отбуксировать на мелководье, но прибывший на корабль командующий Черноморским флотом вице-адмирал В. А. Пархоменко приостановил начатую буксировку. Так было потеряно драгоценное время, которое можно было бы использовать для спасения корабля. Вторичное приказание о возобновлении буксировки оказалось уже бессмысленным — к этому моменту носовая часть корабля села на грунт. При этом В. А. Пархоменко не сразу разрешил эвакуировать незанятых в спасательных работах моряков, которых скопилось на юте до тысячи человек. Решение об эвакуации было принято только тогда, когда крен корабля начал стремительно нарастать. В 4 часа 14 минут линкор лег на левый борт и через мгновение уткнулся мачтами в грунт, начав медленно погружаться. В 22 часа корпус полностью исчез под водой. Многие моряки были накрыты переворачивающимся линкором, другие оказались в отсеках опрокинувшегося корабля (из них удалось спасти лишь 9 человек). Стук запертых в корпусе линкора моряков водолазы перестали слышать только 1 ноября… В катастрофе погибли 829 человек, включая часть личного состава аварийных партий с других кораблей.

Хотя в состав Правительственной комиссии Кузнецова не включили, он, уже официально освобожденный 30 ноября от должности главкома ВМФ, прибыл в Севастополь, чтобы помочь разобраться в трагедии на месте. Ответы на его вопросы были приняты во внимание во время подготовки итогового доклада комиссии.

Линкор «Новороссийск» в составе Черноморского флота. Из архива журнала «Морской сборник»

Надо ли говорить, что произошедшая катастрофа потрясла всех?! Как могло произойти, что самый мощный на тот момент корабль ВМФ СССР погиб самым нелепым образом, стоя на бочке на внутреннем рейде главной базы Черноморского флота? И почему, когда до берега было каких-то полторы сотни метров, погибла почти тысяча офицеров и матросов? Каковы бы ни были причины взрыва, налицо было преступное головотяпство флотских начальников.

Если бы что-то подобное произошло при Сталине, думается, многие из них поплатились бы не только погонами, но и головами. Однако на дворе было другое время. По докладу Правительственной комиссии были сняты с должностей и разжалованы командир дивизии ОВР контр-адмирал А. А. Галицкий, начальник штаба эскадры Черноморского флота Н. И. Никольский, начальник политуправления Черноморского флота контр-адмирал Б. Т. Калачев, член Военного совета Черноморского флота вице-адмирал Н. М. Кулаков и командующий Черноморским флотом вице-адмирал В. А. Пархоменко. Также был разжалован и снят с должности заместитель начальника Главного управления кадров Минобороны адмирал С. Е. Захаров с протокольной формулировкой «за крупные недостатки в руководстве парт-политработой и низкое состояние политико-воспитательной работы с личным составом ВМС». Вполне возможно, что в министерстве обороны его считали «человеком Кузнецова» и поэтому поспешили поскорей избавиться.

Командующий Черноморским флотом в 1955 г. вице-адмирал В. А. Пархоменко. Из архива журнала «Морской сборник»

Разумеется, встал вопрос и о первом лице ВМФ. Объективно ответственность за трагедию лежала на Горшкове, только недавно сдавшем командование Черноморским флотом. Однако его не тронули, поскольку, замещая главкома, он только-только вошел в курс новых обязанностей, а более подходящей кандидатуры для замены Кузнецова у Жукова на тот момент не было.

И тогда Жуков решил использовать трагедию, чтобы навсегда избавиться от Кузнецова. То, что он уже много месяцев находился на больничном, никого не смутило. Крайне негативную оценку деятельности Кузнецова как руководителя ВМС дал и председатель правительственной комиссии по расследованию обстоятельств гибели линкора В. А. Малышев. После всех трений и скандалов он получил наконец возможность расправиться со старым недругом и воспользовался ею в полной мере.

* * *

Накануне очередного заседания правительства в ноябре 1955 года, когда Хрущев и Булганин находились в Индии, Кузнецову позвонил оставшийся за министра обороны маршал В. Д. Соколовский:

— Если можете, приезжайте завтра в Кремль, будет обсуждаться ваш вопрос.

— Есть ли у меня шанс остаться в кадрах ВМФ? — спросил Кузнецов.

— Увы, фактически все уже решено еще до отъезда Хрущева! — ответил Соколовский и повесил трубку.

Председательствующий на заседании правительства А. И. Микоян объявил решение о снятии Кузнецова с должности первого заместителя министра обороны и главнокомандующего ВМФ и сразу перешел к другому вопросу. Кузнецову оставалось лишь откланяться и уйти…

Постановлениями Президиума ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 8 декабря 1955 года Кузнецов был снят с должности первого заместителя министра обороны СССР — главнокомандующего ВМФ с формулировкой «за неудовлетворительное руководство». Для дальнейшего решения своей судьбы он был отправлен в распоряжение министра обороны. Кузнецова не заслушивали и даже не вызывали.

Возмущенный, 15 декабря он направил письмо министру обороны, требуя разъяснений, но ответа не получил. События, по словам Кузнецова, быстро развивались: «… я ничего не мог ждать хорошего. Самым лучшим исходом мог быть только спокойный уход на другую работу, но этого, к сожалению, не произошло. Мне было суждено снова пережить все справедливые и несправедливые обвинения. „Ату его, ату“ — был брошен призыв, и, как обычно бывает в подобных случаях, нашлось немало охотников бросить в меня камень, даже из числа тех людей, которым я делал только хорошее. Нервное напряжение временами доходило до предела»[99].

По инициативе Хрущева 13 февраля 1956 года Совета Министров СССР принял постановление «О неудовлетворительном состоянии дел в Военно-Морском Флоте», отметив низкую боевую готовность флотов и возложив ответственность за создавшееся положение на Кузнецова.

Накануне открытия XX съезда КПСС Кузнецов, как член ЦК, присутствовал на Пленуме ЦК КПСС 14 февраля 1956 года. Однако в конце первого дня заседания съезда в гардеробе к адъютанту Кузнецова подошел председатель КГБ СССР И. А. Серов и громко, с расчетом, чтобы это услышал и Кузнецов, произнес:

— А вы что тут делаете?

Кузнецов намек понял и отбыл домой, чтобы никогда уже не вернуться в Кремль. Из квартиры он позвонил Горшкову, спросив, нет ли относительно его каких-либо решений. Тот дипломатично ответил:

— Вы, Николай Герасимович, позвоните Жукову. Если у него есть какие-то новости для вас, он сам вам расскажет.

Впрочем, Жуков в тот же вечер напомнил о себе сам. Кузнецову позвонил его адъютант и передал приказ министра обороны прибыть к нему на следующий день ровно в 9 часов утра.

Встретив Кузнецова, Жуков прежде всего обвинил его в нецелевом расходовании финансов. Кузнецов якобы «нагородил» много различных окладов сверхсрочникам, хотя последнее решение по этому вопросу с участием Кузнецова состоялось у Жданова еще в 1946 году и было одобрено Сталиным. Остальные распоряжения о повышении окладов сверхсрочникам отдавал уже Юмашев в бытность министром ВМФ.

Вторым обвинением Жукова в адрес Кузнецова было низкое состояние дисциплины в ВМФ:

— Вообще начальство вами очень недовольно, и на флотах вы никаким авторитетом не пользуетесь! — заявил Жуков.

Под «начальством» Жуков, по-видимому, подразумевал Хрущева.

После этого Жуков демонстративно показал Кузнецову рукой на дверь:

— Можете идти!

И уже когда тот направился к двери, бросил в спину обвинение в плохом планировании военного судостроения…

Отвечать Кузнецов не стал. О встрече с Жуковым и последовавших событиях Н. Г. Кузнецов вспоминал так: «15 февраля 1956 года в течение пяти — семи минут в исключительно грубой форме мне было объявлено о решении снизить меня в воинском звании и уволить из армии без права на восстановление. На мой вопрос, на основании чего это сделано, к тому же без моего вызова, Жуков, усмехнувшись, ответил, что это, дескать, совсем не обязательно. Хрущев уже делал все, что ему велела „левая нога“. Жуков импонировал ему грубостью и стремлением к единоличной власти. После этого меня никто не вызвал для формального увольнения»[100].

* * *

Разумеется, все обвинения в нецелевом расходовании финансов (без конкретных цифр), в повышении окладов сверхсрочникам, в низкой дисциплине в ВМФ и в плохом планировании судостроения — это все это лишь поводы, но не причины.

Причины крылись прежде всего в личной неприязни Жукова и Хрущева к Кузнецову, а также в том, что главком ВМФ с завидным упорством отстаивал особый статус в Министерстве обороны СССР. Этого амбициозный и запредельно авторитарный Жуков принять не мог никогда.

Через два дня после визита к Жукову Кузнецов был разжалован в звании до вице-адмирала, а еще день спустя уволен из кадров ВМС в отставку с правом ношения формы. Вдогонку Кузнецову был объявлен и партийный выговор, о котором тот случайно узнает… тринадцать лет спустя. А 1 марта 1956 года домой к Кузнецову прибыл нарочный офицер из Главного управления кадров Минобороны с документами по увольнению и пенсионным удостоверением рядового пенсионера.

Лишь значительно позже Кузнецов узнал от маршала А. М. Василевского, что решение о его разжаловании принималось «группой товарищей» по некоей записке Жукова. При этом были нарушены все существующие правила и положения. Официального документа о разжаловании Кузнецову так и не было предъявлено, тогда как решение о разжаловании адмирала флота Советского Союза (соответствующего званию маршала Советского Союза) должно было подписываться председателем Президиума Верховного Совета и председателем Совета Министров СССР.

В хитросплетениях увольнения скрупулезно разобрался известный историк ВМФ М. С. Монаков. Результаты его исследования во многом расходятся с воспоминаниями нашего героя. По мнению Монакова, Жуков при всей своей неприязни к Кузнецову все же проявил «определенное благородство». В своем докладе в ЦК КПСС от 29 ноября 1955 года о наказании виновных в гибели линкора «Новороссийск» и проекте постановления Совмина он предложил снять Кузнецова с должности главкома ВМФ, ни словом не упомянув о разжаловании. А это многого стоило. Разумеется, увольнение с должности за упущения по службе куда более огорчительно, чем по болезни. Это, несомненно, было большим ударом по самолюбию Кузнецова, но не более того.

Если бы предложение Жукова было утверждено, то Кузнецов, как адмирал флота Советского Союза, до конца жизни остался бы в кадрах вооруженных сил, вошел в Группу генеральных инспекторов Министерства обороны, сохранил полную зарплату и немалые привилегии: государственную дачу, служебную машину, спецснабжение и даже адъютанта.

Увы, в окончательной редакции постановления Совета Министров СССР, подписанной Хрущевым, все было переиначено. Строчку о разжаловании Кузнецова в вице-адмиралы, по мнению М. С. Монакова, вписал в постановление лично мстительный Никита Сергеевич. Причем вписал не просто так, а с большим смыслом! Дело в том, что отставных вице-адмиралов в кадрах вооруженных сил уже не держали, а увольняли на общих основаниях с самой обычной пенсией и без всяких привилегий… Честно говоря, для деятеля такого ранга, как Хрущев, это было очень мелко, но именно таков был масштаб личности Хрущева…

* * *

В последующие месяцы Кузнецов несколько раз обращался к Жукову с просьбой принять его и ознакомить с документами, касающимися разжалования, но каждый раз тщетно. Последнюю попытку он предпринял в июле 1957 года. В большом письме министру он перечислял документы, которые требуют внимания и обсуждения. Жуков вновь не ответил.

Тогда Кузнецов решает действовать по партийной линии. Письмо в Президиум ЦК КПСС он направил 8 ноября 1957 года — только чтобы убедиться, что и там до него нет никакого дела. О низвергнутом главкоме ВМФ хотели забыть, и чем скорее, тем лучше…

Пережитого унижения Кузнецов не простил Жукову до конца жизни: «У меня не могло остаться хорошего впечатления о личных качествах маршала Жукова. По характеру я всегда считал его человеком настолько властолюбивым, что рано или поздно это могло привести его к переоценке своих сил… Я признаю его незаурядным, упорным или, вернее, упрямым полководцем, что бывает полезно в военное время… Но считаю, что из него не мог быть отличный начальник Генерального штаба. Однако более полную оценку пусть ему дают те, кто его больше знает. Я же ограничиваюсь только его одной стороной, обращенной в сторону флота и лично меня»[101].

Сразу же после изгнания Кузнецова Жуков начал активно «оптимизировать» ВМФ. Вскоре прекратила свое существование военно-морская база Порккала-Удд, которую не без основания именовали «пистолетом у виска Финляндии». Уникальная территория, с которой простреливался весь Финский залив, была возвращена финнам под предлогом «улучшения отношений с Хельсинки». В мае 1956 года по инициативе Хрущева и Жукова была ликвидирована морская пехота. Новый удар настиг военно-морской флот в 1959 году, когда на слом были отправлены сразу семь практически готовых крейсеров — «слишком крупные мишени», по выражению Хрущева. Тогда же ВМФ лишился и бомбардировочной авиации. Разгром, который устроили ВМФ Хрущев и Жуков, не сравним ни с какой Цусимой.

Министр обороны СССР Маршал Советского Союза Г. К. Жуков. 1956 г. Из архива журнала «Морской сборник»

За всем этим Кузнецов уже мог только наблюдать лишь с садовой скамейки пенсионера. А ведь на момент отставки ему было всего 54 года — возраст, когда опыт, профессиональные знания и государственная мудрость только начинают сливаться воедино. В этом возрасте большинство государственных деятелей и военачальников лишь приближаются к вершинам своей карьеры. Увы, у Кузнецова все это было уже в прошлом.

* * *

Безусловно, Кузнецов был потрясен всем произошедшим. В своих воспоминаниях он сетует, что к моменту снятия уже полгода был болен и не исполнял обязанности главкома ВМФ, поэтому не мог контролировать деятельности флотов, и в первую очередь Черноморского, где произошла трагедия с линкором «Новороссийск». Сетует Кузнецов и на то, что за гибель «Новороссийска» наказали только его одного, тогда как на самом деле ответственность он должен был разделить с другими конкретными начальниками, которых наказали лишь формально. Особенно возмущала Кузнецова ситуация с новым главнокомандующим ВМФ адмиралом С. Г. Горшковым:

«Я не особенно был удивлен (но возмущен!) тем, что вопреки всякой логике, когда у бывшего комфлота С. Г. Горшкова погиб „Новороссийск“, меня за это наказали, а его повысили. Удивлен тем, что никто не захотел потом разобраться в этом или даже просто вызвать меня и поговорить. Больше всего я удивлен и даже возмущен тем, что для своего личного благополучия и карьеры Горшков подписал вместе с Жуковым документ, в котором оклеветаны флот в целом и я. У меня не укладывается в голове тот факт, что С. Г. Горшков не остановился перед тем, чтобы возвести напраслину на флот в целом, лишь бы всплыть на поверхность при Хрущеве. Мне думается, нужно иметь низкие моральные качества, чтобы в погоне за своим благополучием не постесняться оклеветать своего бывшего начальника, который когда-то спас его от суда после гибели эсминца „Решительный“ на Дальнем Востоке»[102].

Эмоции Кузнецова относительно поведения Горшкова понятны. Ему пришлось пережить немало унижений, от него отвернулись многие из тех, кого он еще вчера считал своими друзьями и соратниками. Обида распространялась и на заместителя, которого он неоднократно поддерживал, выручал и выдвигал… Действительно, Кузнецов всегда относился к нему не только с симпатией, но и с особой заботой. Это касается не только довоенного случая с гибелью эсминца «Решительный». Именно после назначения Кузнецова наркомом ВМФ карьера Горшкова пошла резко в гору. Хотя у Горшкова имелись и некоторые обиды на Кузнецова, в том числе и за отстранение его от должности командующего Дунайской флотилией в декабре 1944 года. Но в целом Горшков всегда ходил в фаворитах Кузнецова. Так, в октябре 1953 года, когда Хрущев впервые в качестве первого лица посетил Черноморский флот, его «вывезли» в море на новейшем крейсере «Адмирал Нахимов». Именно тогда Хрущеву продемонстрировали двусторонние учения, в ходе которых был показательно потоплен авиационной ракетой КС старый крейсер «Красный Кавказ». М. С. Монаков отмечает, что Кузнецов тогда демонстративно «держался за спиной первого секретаря ЦК КПСС и почти все время молчал, уступив свое право (или обязанность) занимать высокого гостя командующему флотом (С. Г. Горшкову. — В. Ш.), недавно получившему третью адмиральскую звезду». Скорее всего, Кузнецов хотел представить Хрущеву в лучшем свете перспективного командующего Черноморским флотом, чтобы тот обратил на него внимание.

Монаков приводит и другой случай, когда Горшкову потребовалось участие Кузнецова. В 1954 году его хотели привлечь к дисциплинарной и партийной ответственности за то, что он пытался устроить своего старшего сына в Военно-юридическую академию в обход всех существовавших правил поступления. Разразился нешуточный скандал. Главное политическое управление «просигнализировало» министру обороны Жукову, что сын Горшкова зачислен в академию в обход «советских законов и воинских приказов». Это грозило Горшкову самыми серьезными последствиями, вплоть до снятия с должности. Однако маршал «делом Горшкова» заниматься не стал и переправил его для разбирательства Кузнецову с пометкой «На ваше решение». Кузнецов спустил его на тормозах, чем фактически спас карьеру Горшкова во второй раз.

Вряд ли Горшков забыл все это. Однако в те дни, когда решалась судьба Кузнецова, сам он «пребывал в состоянии тревожной неопределенности». Пример адмирала В. А. Андреева, только-только вступившего в командование Черноморским флотом, а затем совершенно неожиданно снятого с должности, был у него перед глазами.

А что, если бы Горшков принял сторону Кузнецова и вступил на его стороне в открытый конфликт с Хрущевым и Жуковым? Ответ ясен: ему немедленно припомнили бы недавнее командование Черноморским флотом, сняли с должности и отправили в отставку вслед за Кузнецовым. Так что пользы от этого не было никакой, а отечественный ВМФ бы потерял одного из самых выдающихся военно-морских деятелей за всю свою историю. Надо было или уходить вслед за Кузнецовым, бросая на растерзание весь ВМФ, или, жертвуя личными отношениями, остаться у руля флота и сделать все возможное для его спасения и дальнейшего развития. Не Горшков довел Кузнецова до инфаркта, не он отстранял его от должности, и не он отправлял в отставку. Наоборот, в течение полугодовой болезни главкома он надежно прикрыл «тылы», прекрасно справившись с обрушившимся на него грузом ответственности.

* * *

В дальнейшем официально отношения между двумя флотоводцами оставались официально-прохладными. Характер у Горшкова был противоположный кузнецовскому, скрытный и осторожный. Если Николай Герасимович мог позволить себе «резать правду-матку» руководителям государства, не особенно задумываясь о последствиях как для флота, так и для себя, то Горшков всегда обстоятельно продумывал каждый свой поступок и каждое слово. Если Кузнецов был и остался до конца типичным «сталинским наркомом», то Горшков был уже руководителем эпохи дворцовых интриг и переворотов. Именно поэтому он старался держаться подальше от Кузнецова, даже находящегося в глубокой отставке.

Известно, что после отставок Жукова в 1957 году и Хрущева в 1964 году группа ветеранов ВМФ несколько раз ходатайствовала перед правительством, чтобы Кузнецова восстановили в звании и зачислили в Группу генеральных инспекторов Министерства обороны. Им неизменно отказывали, что некоторые объясняли противодействием Горшкова. Однако это, скорее всего, были только слухи.

Похоже, история скандального увольнения Кузнецова все же подспудно мучила Горшкова всю жизнь. Незадолго до своей смерти он попытался оправдать о своих взаимоотношениях с Кузнецовым:

Из воспоминаний С. Г. Горшкова:

«Гибель „Новороссийска“ повлияла на судьбу Н. Г. Кузнецова. Конечно, мы все в Главном штабе ВМФ сознавали, что над Кузнецовым, талантливым флотоводцем, крупным организатором, совершена несправедливая расправа… Став Главкомом, я сразу ощутил крайне неприязненное отношение к Кузнецову и всякие попытки восстановить его в прежнем звании отвергались. Со своей стороны, я старался как-то облегчить его положение. Когда однажды Николай Герасимович позвонил мне, в беседе посетовал на житейские трудности и что пенсия ему назначена минимальная, я тогда пообещал помочь: подготовил ходатайство, лично переговорил с Л. И. Брежневым, и пенсия ему была повышена. Многие, наверное, не знают, что Главный штаб ВМФ до последнего времени направлял ходатайства в ЦК КПСС и Совет министров СССР об увековечивании памяти Николая Герасимовича Кузнецова, но каждый раз получал отрицательный ответ. Так, к 30-летию Победы я подписал ходатайство о присвоении ракетному крейсеру имени „Адмирал Кузнецов“. Вскоре получил на этом представлении резолюцию: „В ближайшие годы с этим вопросом пока не выходить“. Последний раз я обратился в январе 1983 года с просьбой присвоить имя Кузнецова большому противолодочному кораблю и снова получил отказ. Таким образом, недоброжелательное отношение к Николаю Герасимовичу исходило не от руководства ВМФ, хотя он и считал, что мы пассивно выступали в его защиту»[103].

Работы на затонувшем линкоре. Из архива журнала «Морской сборник»

В 1962 году Кузнецов направил своему преемнику письмо с просьбой проверить и сообщить, нет ли новых выводов о гибели линкора «Новороссийск», приложив свои соображения о трагедии. Ответ он получил предельно лаконичный: «Ничего нового сообщить Вам по существу этого вопроса в настоящее время не имею возможности. С. Горшков». Год спустя Кузнецов еще раз заочно столкнулся с ним. Он написал статью для Военно-исторического журнала об адмирале Л. М. Галлере. С материалом ознакомился Горшков и наложил резолюцию: «Не печатать, прославляет себя. С. Горшков». Однако редколлегия статью все же напечатала, вопреки мнению заместителя министра обороны — главнокомандующего ВМФ.

И все же после смены руководства СССР в 1964 году отношение к Кузнецову несколько изменилось в лучшую сторону. Так, в 1965 году, в годовщину Победы, Генеральный секретарь ЦК КПСС Л. И. Брежнев во всеуслышание назвал Кузнецова в числе других выдающихся военачальников. Именно тогда был дан «зеленый свет» его книгам.

Взаимоотношения Кузнецова и Горшкова очень верно охарактеризовал адмирал И. В. Касатонов, отец которого, адмирал флота В. А. Касатонов, был дружен с обоими. И. В. Касатонов писал: «Вообще о взаимоотношениях Кузнецова и Горшкова, после того как Сергей Георгиевич стал Главкомом, говорили и говорят довольно много. И я считаю, что не всегда правильно, справедливо. Резкое обострение этих отношений вряд ли можно отнести к инициативе Сергея Георгиевича. Он очень многим был обязан Николаю Герасимовичу. И ведь именно Кузнецов выделил Горшкова среди многих своих подчиненных, заметил его талант, во многом способствовал приходу на высшую должность в ВМФ. И не ошибся в этом, обеспечив так необходимую и традиционную на флоте преемственность. Другое дело, что сам Николай Герасимович был несправедливо и жестко обижен. Эта обида в нем долго и болезненно жила. Это можно и нужно понять. Н. Г. Кузнецов сам оборвал многие свои прежние связи. В том числе и с Горшковым. А Сергей Георгиевич, видимо, тоже чувствовал здесь по отношению к себе несправедливость и не мог через это чувство перешагнуть. Жаль, конечно, что жизнь так вот развела этих двух выдающихся советских флотоводцев. Но история их, несомненно, поставит рядом»[104].

Адмирал оказался прав, добавить к его словам нечего.

Выход на пенсию, завершение активного этапа жизни психологически трудны для большинства людей. Для Кузнецова же это было подлинной катастрофой: крушение всех планов и надежд, унижения от начальников, предательство соратников. После необыкновенно насыщенной службы, всеобщего признания его опыта и профессионализма, оказаться в самом расцвете лет на обочине жизни — очень серьезное испытание.

Немногие способны выдержать такой стресс. Одни уходят в себя, замыкаются, другие и вовсе опускаются. Кто-то сосредотачивается на детях и внуках, кто-то на дачах и огородах, а кто-то и вовсе спивается. Особенно тяжело отставку, как правило, воспринимают большие начальники. Навсегда замолчавший служебный телефон — символ наступившего забвения.

Впоследствии Кузнецов напишет, что пережить этот страшный момент в жизни ему помогли близкие друзья, семья и прежде всего его супруга Вера Николаевна.

Если служба Кузнецова была сверх напряжённой, то в семейной жизни он был безусловно спокоен и счастлив. Вера Николаевна всегда была с ним рядом, готовая прийти на помощь в любой сложной ситуации, искренне заботилась о душевном состоянии мужа, и не только женским сочувствием. Она описывает историю с однокашником Николая Герасимовича по Военно-морскому училищу адмиралом Трибуцем, который, как выяснилось, плел интриги за его спиной. Это не мешало ему навещать Кузнецовых всякий раз, появляясь в Москве, даже если главы семьи не было дома. Узнав о двуличии «друга», в очередной его визит Вера Николаевна высказала ему в лицо все, что думала о недостойном поведении, и навсегда отвадила от дома.

У Николая Герасимовича было три сына. Старший Виктор (1932 г.р.) от первого брака и еще двое, Николай (1940 г.р.) и Владимир (1946 г.р.) от второго. При этом, когда в силу определенных обстоятельств старший сын Виктор остался совсем один, Вера Николаевна настояла, чтобы он жил и воспитывался в их семье с младшими братьями. По воспоминаниям друга семьи Кузнецовых Н. Ф. Харитонова, Кузнецов с сыновьями не был строг, но и не баловал. Если хотел что-то подсказать — выражал одной-двумя фразами. Уговаривать не любил. Воспитывал сыновей такими, каким был сам. Дети любили отца, и его слово было для них законом.

По воспоминаниям среднего сына Николая Герасимовича, отец всегда говорил им, что настоящий мужчина должен уметь стрелять, плавать, знать хотя бы один иностранный язык. При этом сыновья старались радовать отца своими успехами. Тот же Николай в юности завоевал звание чемпиона Ленинграда по плаванию. Все сыновья прошли через Нахимовское военно-морское училище, а затем окончили различные вузы. Старший Виктор стал офицером ВМФ и дослужился до звания капитана 1-го ранга, занимался военно-научной работой, средний, Николай, закончил Московский энергетический институт, а младший, Владимир, получил радиотехническое образование.

Заметим, что сыновья Николая Герасимовича не потерялись на фоне знаменитого отца. Николай Николаевич стал известным физиком-ядерщиком, много лет успешно трудился в Курчатовском институте, участвовал в ликвидации последствий Чернобыльской аварии, а его супруга Раиса Васильевна стала директором мемориального Дома-музея И. В. Курчатова.

То, как повел себя Кузнецов в отставке, иначе как личным подвигом не назовешь. Причем этот подвиг оказался практически не замечен биографами. Удивительно, но потерпев сокрушительную жизненную катастрофу, Кузнецов не только не опустил руки, но продолжил борьбу за свое честное имя и нашел в себе силы заняться совершенно новым для него делом — стать профессиональным писателем и литературным переводчиком.

Если, описывая жизнь большинства отечественных военачальников, биографы о пенсионном отрезке их жизни обычно говорят скороговоркой, не находя там ничего особо интересного для читателя, то в случае с Кузнецовым все обстоит иначе. Его жизнь в отставке насыщенна и содержательна.

Вице-адмирал в отставке Н. Г. Кузнецов. Пути пройденного никто у нас не отнимет… Из архива журнала «Морской сборник»

На партийный учет Кузнецов встал в парторганизации Института общей и педагогической психологии АПН СССР. Вел там исторический семинар. Часто выступал перед учеными, студентами, читателями, общественностью в различных организациях с воспоминаниями и рассказами об истории Советской армии и Военно-морского флота, о Великой Отечественной войне, о людях, с которыми работал и которых знал. А выступать он умел интересно и увлеченно!

Конечно же, Кузнецов продолжал интересоваться делами ВМФ. В одной из своих книг он написал: «От службы во флоте я отстранен, но отстранить меня от службы флоту — невозможно».

Издали Кузнецов наблюдал, как один за другим слетали с олимпа его бывшие гонители. Буквально через год после отставки Кузнецова Хрущев аналогичным образом расправился с маршалом Жуковым. Еще год спустя — со своим старым другом Булганиным, отправив того в ссылку в Ставрополь председателем совнархоза, а уже оттуда на пенсию. Ну а в 1964 году настала очередь самого Хрущева…

Однажды Кузнецов лицом к лицу столкнулся в санатории «Архангельское» с Жуковым. По словам Кузнецова, они «поздоровались и перекинулись несколькими фразами, как совсем малознакомые люди». Безусловно, встреча была неприятна обоим — слишком тягостные воспоминания она пробуждала. Опальные отставники прекрасно поняли друг друга без слов…

* * *

Кузнецов не стал жить своим прошлым. Такой творчески активной пенсии, как у Николая Герасимовича, не было, пожалуй, ни у одного советского маршала. В дополнение к немецкому, испанскому и французскому этот выходец из затерянной в лесах архангелогородской деревни самостоятельно выучил еще и английский.

Из воспоминаний Н. Г. Кузнецова:

«Будучи на пенсии, решил изучить английский. Дело в том, что интересная литература, многие документы по нашей флотской специальности изданы главным образом на английском языке. Я хоть и моряк, а язык этот не знал совсем. Вначале пробовал слушать магнитофонные записи выступлений Бернарда Шоу, аккуратно выполнять все уроки, заданные по радио. Но ничто не помогло — ни безукоризненное произношение английского классика, ни уроки радио. Остановился на прежнем, испытанном методе. И хотя был уже не молод, стала подводить память, еще раз убедился: только труд, упорный, повседневный, помогает добиться успеха. Миновали три года напряженного труда. Мне как-то предложили перевести статью для журнала. Оказалось, это не так просто. Читаю статью, будто все понимаю, смысл ее ясен. Но понимать — это одно, а сделать литературно грамотный перевод — совсем другое. Снова пришлось вернуться к словарю, посидеть над каждой фразой. Обращался за помощью к знающим людям. Уверен, что заказчики остались недовольны результатами моего труда и за глаза поругивали меня: дескать, взялся еще переводить! Но вскоре дали другую статью. Дело пошло легче. Это меня вдохновило. Перевел и пришел к выводу: английский тоже в какой-то степени одолел. Года полтора спустя осмелился перевести книгу командира американской подводной лодки „Скейт“ Джеймса Калверта „Подо льдом к полюсу“. Много труда потребовалось, чтобы ее осилить. Немало пришлось, видимо, поработать и редактору. Но книга была наконец-то переведена и в 1962 году вышла в Воениздате»[105].

Помимо переводов Кузнецов работал над воспоминаниями. Началось с того, что в 1956 году И. М. Майский помог ему напечатать в сборнике об Испании статью под псевдонимом Николаев. Это имело для него не только материальное значение, но и вселило уверенность, что он может писать воспоминания. Издаваться при Хрущеве под своим именем Кузнецов не мог. Поэтому он решил для начала писать «в стол» в ожидании лучших времен. Когда первая книга была уже почти готова, Хрущева отправили в отставку. После этого издавать книги Кузнецову уже никто не препятствовал. По свидетельству адмирала Ю. А. Пантелеева, «сохранив моральные и физические силы, Николай Герасимович начал писать свои мемуары. Написал несколько книг. Без дела Николай Герасимович не сидел. Я встречался с ним и понимал его переживания. Внешне Николай Герасимович оставался все тем же спокойным человеком, хорошим товарищем. Никакой злобы на людей, по существу, его антагонистов, не было заметно. В своих книгах Николай Герасимович о всех них отзывался хорошо. И если внимательно читать его мемуары, то становится ясным, с каким благородством и самокритичностью писал он о себе, большую долю вины в ряде событий на флоте беря на себя. Причины этому я не знаю. Во многих случаях я был с ним не согласен и писал об этом Николаю Герасимовичу. Но он молчал, видимо, понимая, что я был прав, но он должен был так писать, чтобы книга увидела свет. Ему было виднее»[106].

Кроме книг, за время отставки Кузнецов опубликовал свыше 100 статей и переводов в журналах и в различных сборниках.

Главная трудность в написании мемуаров для Кузнецова заключалась в том, что он был лишен возможности пользоваться архивами. Как мы понимаем, никакая человеческая память не способна сохранить все нюансы прожитой жизни, тем более столь бурной, как у Кузнецова. Поэтому определенные ошибки в мемуарах были просто неизбежны, и к этому следует относиться с пониманием.

* * *

В 1964 года Кузнецов написал письмо маршалу Р. Я. Малиновскому, который стал к этому времени министром обороны. У них всегда были почти приятельские отношения, и Кузнецов надеялся на его помощь. Малиновский его принял, однако на просьбу Кузнецова ответил отказом:

— Увы, Николай Герасимович, но ваш вопрос решался самыми высшими инстанциями. К тому же Хрущев почему-то на вас сердит! — сказал он и развел руками…

Книга Дж. Калверта «Подо льдом к полюсу», переведенная с английского языка Н. Г. Кузнецовым и изданная в 1962 г.

Первая книга Н. Г. Кузнецова «На далеком меридиане», изданная в 1966 г.

Автограф Н. Г. Кузнецова на его книге «Накануне». Библиотека ЦДРА Минобороны РФ

После свержения Хрущева Кузнецов возобновил попытки добиться справедливости. До него дошли слухи, будто заняться его вопросом поручили маршалу М. В. Захарову. Кузнецов попытался попасть к нему на прием, но получил отказ.

Тогда Кузнецов решил обратиться, уже как член партии, напрямую в Президиум ЦК КПСС на имя Л. И. Брежнева. Он не жаловался на строгость решения Политбюро ЦК КПСС и постановления Совета Министров СССР о его освобождении от должности, однако считал неправомерным, что оба решения были приняты без его участия и предъявления ему конкретных обвинений… Кроме этого, Кузнецов писал, что не видит за собой и преступлений, которыми можно было бы объяснить лишение его звания адмирал флота Советского Союза. Принятые решения как по партийной, так и государственной линиям нельзя признать законными, так как они были приняты заочно, без заслушивания его объяснений. Никакого ответа на свое письмо он так и не получил.

При этом, как и все отставные генералы и адмиралы, в 1968 году Кузнецов был награжден юбилейной медалью «50 лет Вооруженных Сил СССР». В том же году поляки наградили отставного вице-адмирала медалью «За вашу и нашу свободу». Несколько лет спустя о нем вспомнили и монголы, наградив его своим орденом «За боевые заслуги».

Следует отметить, что пенсия у Кузнецова была весьма небольшой и семья жила скромно. Стремительное увольнение в отставку создало немало трудностей. Сколько-нибудь значительных накоплений у Кузнецовых не было. Два сына еще учились в школе. Найти постоянную работу было сложно: «…все с подозрением смотрели на меня — как бы чего не вышло». Узнав в 1968 году о постановлении Совета Министров СССР о пересмотре пенсий Героям Советского Союза, он позвонил Горшкову, и тот пообещал возбудить ходатайство. Однако дело продвигалось медленно. Только в мае министр обороны А. А. Гречко написал в ЦК бумагу с просьбой увеличить пенсию Кузнецову.

Казалось бы, дело решено. Но неожиданно Кузнецову перезвонил заведующий административным отделом ЦК КПСС Н. И. Савинкин, который сообщил, что для решения пенсионного вопроса ему необходимо снять выговор по партийной линии. Кузнецов знать не знал об этом взыскании.

Вскоре после этого он был принят Савинкиным. Тот издали показал Кузнецову решение о вынесении ему партийного взыскания от 1956 года, но ознакомиться с его основаниями не разрешил, блюдя «партийную тайну». От себя же посоветовал написать министру обороны Гречко и начальнику Главного политуправления генералу Епишеву. В Министерстве обороны накладывали взыскание, они и должны его снять.

Преемник Н. Г. Кузнецова в должности главнокомандующего ВМФ СССР Адмирал флота Советского Союза С. Г. Горшков. Из открытых источников

Кузнецов немедленно направил письма в оба адреса с просьбой поддержать ходатайство о снятии партийного взыскания, а также обращение в ЦК КПСС с просьбой объяснить основания, по которым взыскание было наложено даже без его уведомления.

Спустя некоторое время Кузнецова принял председатель Комитета партийного контроля при ЦК КПСС А. Я. Пельше, который объявил ему, что партийное взыскание с него снято. Пользуясь случаем, Кузнецов попытался передать письмо Брежневу с просьбой разобраться в его деле, а также разрешить ознакомиться с материалами, на основании которых он понижен в звании, но Пельше отказался. Единственным результатом его усилий оказалась прибавка к пенсии, которая теперь составила 380 рублей — сумма для 1970-х годов вполне неплохая.

В 1971 году Николай Герасимович работал на общественных началах в качестве военного консультанта в Главной редакционной комиссии научного труда «История Второй мировой войны 1939–1945 гг.». Написал и отправил замечания в адрес академика П. Н. Поспелова и главкома ВМС С. Г. Горшкова. Однако при издании книги его замечания учтены не были.

* * *

За время отставки политические взгляды Кузнецова претерпели серьезные изменения. Безусловно, сыграла роль никуда не девшаяся обида на высшее руководство страны. Кроме того, к новым выводам привели и многолетние раздумья о советской политической системе и ее лидерах, о принципах советской государственности.

Посмертно опубликованные мемуары Кузнецова, собранные из его архива, отредактированные и изданные его семьей, резко контрастируют со всеми предыдущими, выдержанными в том же духе, что и другие воспоминания крупных военачальников. «Крутые повороты» содержат рассуждения автора о прожитой жизни, описание всех тех несправедливостей, с которыми он сталкивался на протяжении службы. Судя по всему, книга составлена из набросков, сделанных в разное время, так как автор по нескольку раз возвращается к одним и тем же эпизодам, описывая их разными словами, довольно отрывочно рассказывает об интригах недругов и своих переживаниях.

Можно предположить, что Кузнецов готовил эти воспоминания и размышления не для печати, а для внуков и правнуков, поскольку такую книгу в СССР периода «застоя» никогда бы не опубликовали. «Крутые повороты» — самая антисталинская во всей советской военной мемуаристике, за исключением разве что книг откровенного диссидента и политэмигранта генерал-майора П. Г. Григоренко.

Неужели Кузнецов действительно был на протяжении своей жизни скрытым антисталинистом или стал таковым на склоне лет? Отметим, что «Крутые повороты» появились на книжных прилавках на самом пике антисталинской перестроечной истерии во второй половине 80-х годов. Автор много рассуждает как о личных недостатках вождя, так и о самой природе культа личности в нашей стране, о необходимости демократических преобразований. При этом многие рассуждения Кузнецова весьма глубоки, интересны и, увы, не потеряли своего значения поныне. Разве не актуально звучат сегодня рассуждения Кузнецова:

«В чем корень зла? Мне кажется, в отсутствии твердых законов, конституционных положений и контроля за их выполнением. Огромная власть в одних руках — такое не должно быть свойственно нашему государству. Прав, скажем, у первого секретаря или Предсовмина и без того достаточно, а когда эти должности совмещаются в одном лице, а права находятся в одних руках, то тут и начинается бесправие. Для культурного социалистического государства должно быть характерно не сосредоточение власти в одних руках, а, наоборот, участие в управлении по возможности большего количества органов, большего количества лиц. Крупным недостатком является смешение функций советских органов и партийных, и даже более того — подмена ответственных советских органов партийными. Советская власть как-то потеряла свое лицо»[107].

Н. Г. Кузнецов на даче в Барвихе. 1970 г. Из архива журнала «Морской сборник»

Находясь в отставке, Кузнецов сделал большой шаг в политическом осмыслении нашей истории. Обидно, что весь его огромный профессиональный и государственный потенциал был столь бездарно потерян для страны.

Не менее любопытны рассуждения Кузнецова об отношении к людям, о доверии и недоверии, о порядочности и непорядочности, о значении денег и материальных благ в жизни человека.

Могу сказать, что на переломе эпох книга «Крутые повороты» произвела оглушительное впечатление если не на всю общественность, то уж на флотскую во всяком случае. Помню, как жадно читали мы пассажи Кузнецова о сталинском произволе, о неправых судах, о бездарных советских государственных деятелях и жестоком и коварном маршале Жукове…

Хотел или не хотел того автор, но свою лепту в смятение неокрепших умов и разочарование в СССР поколения 80-х его книга внесла. Невольно возникает ощущение, что, если бы «Крутых поворотов» не было, их надо было бы сочинить…

* * *

В последние годы Николай Герасимович большую часть года жил за городом на даче. Как всегда, много писал. Первым человеком, которому он читал вслух написанное, была его супруга Вера Николаевна. Кузнецов всегда был человеком общительным, а дом его отличался гостеприимством. Поэтому в воскресные и праздничные дни к Кузнецовым приходило много друзей. Николай Герасимович умел их тепло принять. Друг семьи Н. Ф. Харитонов вспоминал, что Кузнецов умел выслушать, дать мудрый совет, порадоваться чужой радости. Как и всякий пожилой человек, любил вспомнить былое, замечательных людей, с кем сталкивала его судьба. Особенно часто рассказывал об адмирале Галлере, которого, видимо, любил. Всегда с большим уважением и теплотой вспоминал наркома судостроения Тевосяна.

Что касается Исакова, то с ним пути-дороги у Кузнецова разошлись. Своему знакомому, военному врачу Г. А. Кулижникову, он признался: «Мы с Иваном Степановичем неплохо сработались. Когда же я попал в опалу и был уволен в отставку, он прекратил со мной всякую связь, но, когда вышла моя книга „Накануне“, вдруг стал искать встречи со мной. Но разговора у нас так и не получилось».

Типичный распорядок его, по воспоминаниям друзей и близких, был таков: утром зарядка и прогулка, после завтрака не менее четырех часов работа в кабинете, затем обед, прогулка, чтение книг, ответы на письма, снова работа, вечером — общение с близкими и телевизор. И всегда много читал. Очень любил Пушкина. Томик «Евгения Онегина» всегда лежал на его столике у кровати. Вера Николаевна читала ему вслух историю Карамзина, книги Ключевского, Тарле…

О литературной работе он рассказывал Г. А. Кулижникову так: «Пишу и сразу же печатаю на машинке. Спустя какое-то время возвращаюсь к напечатанному, правлю и отдаю машинистке перепечатать набело. Если за день не выдам двух-трех страниц, считаю, что день потерян, и злюсь на себя».

Притом, как вспоминал Н. Ф. Харитонов, «не исключал Николай Герасимович из своей жизни и „чисто земных“ дел, занятий и увлечений. Еще в молодости он полюбил историю и в особенности увлекался историей флота и, будучи талантливым рассказчиком, с удовольствием рассказывал о былых морских сражениях и флотоводцах. Кузнецовы часто ходили в театры, любили слушать музыку. Наблюдая Николая Герасимовича на прогулке, я не раз замечал, как он вдруг останавливался и, как бы замирая на месте, несколько минут стоял, слушая, как шумят сосны, или наблюдая за дятлом-красноголовиком. В такие минуты, казалось, он сливался с природой»[108].

Н. Г. Кузнецов с внучкой. Последние годы жизни. Из архива журнала «Морской сборник»

Кузнецовы очень любили семейные выезды на природу на катере в какой-нибудь район канала имени Москвы, где ловили рыбу, разводили костер, варили уху…

По воспоминаниям близко знавших его, Кузнецов всегда избегал говорить о людях плохо. Недостатков не скрывал, но на первый план выдвигал достоинства, считал, что это поднимает человека и обязывает его больше, чем критика… В каждом человеке старался подметить лучшее.

Одевался Николай Герасимович аккуратно, но скромно. Дома к столу выходил всегда в костюме. Предпочитал носить старые вещи, к новым долго не мог привыкнуть. Больше всех остальных дней в году любил и почитал последнее воскресенье июля — День Военно-Морского Флота. В этот день у Кузнецовых было особенно многолюдно. Часто праздник совпадал с днем рождения Николая Герасимовича (24 июля), но и в этом случае любая попытка гостей произнести первый тост за его здоровье решительно отвергалась. Признавался только один первый тост: «За Военно-морской флот нашей страны!»

Незадолго до своей смерти в мае 1973 года Кузнецов не без горечи написал в дневнике: «Никогда раньше у меня не возникали мысли о конце своей жизни. Теперь же, когда я был поставлен в определенные условия, когда независимо от меня прервалась моя служба, а годы и здоровье уже подсказывают, что и конец не за горами, иногда в часы раздумья невольно сосредоточиваешь свои мысли на прожитом, на оставшихся днях, на цели, когда-то стоявшей в жизни, и на стремлениях что-то еще успеть сделать для будущего. Временами закрадываются разочарования и какая-то черная мысль о бесцельности проведенного времени, о безотрадной перспективе. Вот в такие моменты и нужна ясная цель, опираясь на которую значительно легче бороться с меланхолией и даже болезнью… Счастлив тот, кто до последних дней в состоянии работать и закончить свое существование, не изнывая в тоске по труду. Я находил и нахожу удовлетворение в написании мемуаров, но делаю это в весьма ограниченном виде, ибо все описываемое относится исключительно к прошлому, без связи его с настоящим и тем более будущим ВМФ».

И все же некоторое моральное удовлетворение Кузнецов получил. В 70-х годах его взгляд на развитие ВМФ возобладал. И Л. И. Брежнев, и А. А. Гречко, и С. Г. Горшков вернулись к кузнецовской идее создания сбалансированного флота. Для Кузнецова это была личная победа и понимание того, что он все делал правильно.

Из воспоминаний Н. Г. Кузнецова:

«Теперь, когда пишутся эти строки (1973 год), мои взгляды на различные классы кораблей оправдались. Вариант „сбалансированного“ флота с подводными и надводными кораблями признан сейчас самым разумным. Да странно, конечно, что утверждения Хрущева о том, что подлодки могут решать все задачи, надводные корабли не нужны, а авианосцы — „покойники“, были поддержаны опытными морскими специалистами. Хрущев обвинял меня, что я выступал против уничтожения крейсеров, которые были уже почти готовы»[109].

В ноябре 1974 года Кузнецов тяжело заболел и был госпитализирован в больницу на улице Грановского. Спустя несколько дней его прооперировали по поводу кисты на почке. Увы, во время операции не выдержало сердце — произошел обширный инфаркт миокарда. В 1 час 15 минут 6 декабря 1974 года в возрасте 70 лет Николай Герасимович Кузнецов скончался. Через день состоялось прощание в Доме Советской Армии, на которое пришли друзья покойного и ветераны флота. Похоронили Николая Герасимовича в Москве, на Новодевичьем кладбище. Он ушел из жизни недооцененный современниками и подзабытый потомками, ушел без особой надежды на то, что честь его имени будет восстановлена и правда восторжествует…

Возвращение памяти по Кузнецову происходило исподволь, постепенно. Прорывом стал 1988 год, когда ВМФ СССР руководил адмирал флота В. Н. Чернавин, давний поклонник таланта легендарного наркома.

Благодаря усилиям нового руководства ВМФ указом Президиума Верховного Совета СССР от 26 июля 1988 года Н. Г. Кузнецов был посмертно восстановлен в звании адмирала флота Советского Союза. В тот же день соответствующий приказ министра обороны СССР был объявлен среди личного состава Советской армии и Военно-морского флота.

В октябре 1990 года имя «Адмирал флота Советского Союза Кузнецов» было присвоено тяжелому авианесущему крейсеру проекта 1143.5. Имя Кузнецова было присвоено также Военно-морской академии и теплоходу на реке Северная Двина.

В 2004 году автор этой книги участвовал в дальнем походе авианосца «Адмирал флота Советского Союза Кузнецов» в Северную Атлантику во главе отряда кораблей Северного флота, в ходе которого лишний раз убедился, каким уважением пользуется имя прославленного флотоводца на корабле его имени.

В 1999 году постановлением Правительства Российской Федерации имя Кузнецова было присвоено подводной горе в Тихом океане, его имя носит также пролив между островами Беринга и Медным.

Приказом министра обороны Российской Федерации 27 января 2003 года учреждена ведомственная медаль Министерства обороны Российской Федерации «Адмирал Кузнецов» за укрепление боеготовности и успехи в боевой подготовке.

Авианосный крейсер «Адмирал флота Советского Союза Кузнецов». Фото В. Козлова

В 2004 году российский ВМФ широко отметил столетие со дня рождения Н. Г. Кузнецова. Сегодня памятники адмиралу флота Советского Союза установлены в Севастополе, Владивостоке, Архангельске и Вологде. Улицы в честь Н. Г. Кузнецова имеются в Архангельске, Владивостоке, Орле, Барнауле и подмосковном поселке Купавна (г. Железнодорожный).

Позволю себе привести случай из собственной жизни, из которой восемь лет прожиты на улице Адмирала Кузнецова в Купавне. Однажды мне позвонил знакомый и попросил встретить на платформе, так как он едет с сыном адмирала Кузнецова посмотреть улицу, названную в честь его отца. Сейчас, за давностью времени, я не помню, с кем именно. Кажется, это был Николай Николаевич.

Увидев таблички на домах, он расчувствовался и стал их фотографировать. А затем спросил меня:

— А знают ли местные жители, в честь кого именно названа эта улица?

На это я ответил утвердительно: как-никак Купавна — военно-морской гарнизон. Но Николай Николаевич отнесся к моим словам с недоверием. Тогда мы остановили первого прохожего и спросили, в честь кого названа улица.

Мемориал адмирала флота Советского Союза Н. Г. Кузнецова. Аллея героев российского флота. Музейно-исторический парк «Остров фортов». Кронштадт. Санкт-Петербург. Фото С. Афанасьева

— Как в честь кого? — посмотрел он на нас как на идиотов. — В честь нашего наркома Николая Герасимовича Кузнецова! Могли бы уж и сами знать!

Мы опросили еще несколько человек, получив от всех примерно такие же ответы. Николай Николаевич Кузнецов был растроган. На прощание он долго жал руку, говорил:

— Если бы кто рассказал, я бы никогда не поверил, что люди так помнят моего отца!

Что ж, на самом деле далеко не всем, даже увековеченным в названиях улиц, удается сохранить о себе память в сердцах людей сегодняшнего поколения.

Сегодня бюсты Кузнецова установлены в Военном инженерно-техническом университете в Санкт-Петербурге, в школах его имени в Москве и городе Таре Омской области, во дворе Детского морского центра имени Петра Великого в Москве, в Доме детского творчества в городе Котласе, в сквере речников в Великом Устюге, в Нахимовском военно-морском училище в Мурманске и в Муроме, где в разное время жил Николай Герасимович.

Памятная доска на Тверской улице, посвящённая Н. Г. Кузнецову, в Москве. Фото А. Михеичева

Севастопольская детская морская флотилия имени адмирала флота Советского Союза Н. Г. Кузнецова. Фотобанк Лори

Мемориальные доски, посвященные Н. Г. Кузнецову, установлены на здании бывшего Главного штаба ВМФ в Москве, на доме по Тверской улице в Москве, на доме на улице Запарина в Хабаровске.

В родной деревне Кузнецова Медведки Котласского района Архангельской области создан мемориальный музей в его честь.

* * *

Идет время. Меняются эпохи. Сегодня почти не осталось людей, лично знавших Николая Герасимовича Кузнецова. Да и само его имя уже практически стало легендой. Кузнецов же был живым человеком: как любой другой, порой ошибался, поддавался эмоциям, излишне доверял тем, кто его впоследствии предавал, обижался на тех, кто творил несправедливость. Все это вполне естественно, никому из нас подобные слабости не чужды.

И они никогда не затмят его бесспорных достоинств. От многочисленных политических деятелей Кузнецова отличала безусловная честность в отношениях, упорство в отстаивании государственных интересов, преданность друзьям и забота о подчиненных. Согласитесь, для суровых сталинских лет это уже немало. Его искренняя забота о кадрах и созданная им система подготовки профессионалов получила заслуженное признание.

Военно-морская академия имени адмирала флота Советского Союза Н. Г. Кузнецова в Санкт-Петербурге. Фото А. Щепина

Вне всякого сомнения, он являлся выдающимся военно-морскими государственным деятелем своей эпохи, во многом определившим сегодняшний облик отечественного ВМФ.

Его наследие — это прежде всего боеготовый военно-морской флот с продуманной системой базирования и надежным тыловым обеспечением. Это действующая система подготовки кадров от матросов-специалистов до офицеров высшего звена. Это возрожденные традиции, которые и доныне неукоснительно соблюдаются нашими моряками. Кузнецов принял флот, часть судов которого еще ходила на угле, а оставил его на пороге атомной эры. Помимо всего прочего, своим несгибаемым поведением, твердостью в отстаивании интересов флота и даже самой своей опалой Кузнецов завоевал любовь моряков уже нескольких поколений. Такой памяти и такой любви удостаивались очень немногие деятели отечественного ВМФ. Николай Герасимович Кузнецов их удостоился.

Кузнецов Н. Г. Накануне. Курсом к победе. М.: Воениздат, 1991. C. 12.

Чверткин И. А. Воспоминания. Т. 1 // Архив журнала Минобороны России «Морской сборник». С. 23.

Цит. по: Кузнецов Н. Г. Крутые повороты. Из записок адмирала. М.: Молодая гвардия, 1995. С. 197–198.

Флотоводец: Материалы о жизни и деятельности Наркома Военно-Морского Флота Адмирала Флота Советского Союза Николая Герасимовича Кузнецова / Автор-составитель Р. В. Кузнецова. М.: Садовое кольцо, 2004. С. 233.

Кузнецов Н. Г. Крутые повороты. Из записок адмирала. С. 198.

Кузнецов Н. Г. Накануне. Курсом к победе. С. 61.

Пантелеев Ю. А. Полвека на флоте. М.: Воениздат, 1974. С. 113–114.

Пантелеев Ю. А. Полвека на флоте. С. 113.

Монаков М. С. Судьбы доктрин и теорий. Разгром «старой школы» 1930–1931 годы // Морской сборник. 1992. № 7. C. 82.

Кузнецов Н. Г. Накануне. Курсом к победе. С. 65–66.

Кузнецов Н. Г. Накануне. Курсом к победе. С. 70.

Кузнецов Н. Г. Накануне. Курсом к победе. С. 71.

Кузнецов Н. Г. Накануне. Курсом к победе. С. 93.

Стенографический отчёт XVII съезда ВКП(б). М.—Л.: ГИЗ, 1934. С. 124.

Платонов А. В. Анализ отечественных кораблестроительных программ 1920–1940-х годов // Гангут. 2015. Вып. 89. С. 30–32.

Флотоводец… С. 255.

Кузнецов Н. Г. Накануне. Курсом к победе. С. 155.

Цит. по: Зырянов И. И. Пограничные войска СССР. 1929–1938. М.: Наука, 1972. С. 371–375.

Кузнецов Н. Г. Крутые повороты. Из записок адмирала. C. 13.

Кузнецов Н. Г. Накануне. C. 179.

Платонов В. И. Записки адмирала. М.: Воениздат, 1991. С. 298.

Кузнецов Н. Г. Крутые повороты. Из записок адмирала. С. 58.

Кузнецов Н. Г. Накануне. Курсом к победе. С. 91.

Кузнецов Н. Г. Крутые повороты. Из записок адмирала. С. 72–73.

Кузнецов Н. Г. Крутые повороты. Из записок адмирала. С. 84.

Кузнецов Н. Г. Крутые повороты. Из записок адмирала. С. 203–204.

Кузнецов Н. Г. Накануне. Курсом к победе. С. 205.

Кузнецов Н. Г. Накануне. Курсом к победе. С. 193.

См.: ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 25А. Д. 194. Л. 11–13.

Кузнецов Н. Г. Накануне. Курсом к победе. С. 693.

Шигин В. В. Будут кадры — будет флот. М., 1998. С. 107–108.

Флотоводец… С. 257.

Горшков С. Г. Морская мощь государства. М.: Воениздат, 1976. С. 228.

Кузнецов Н. Г. Крутые повороты. Из записок адмирала. С. 47–48.

Кузнецов Н. Г. Накануне. Курсом к победе. С. 254.

Кузнецов Н. Г. Накануне. Курсом к победе. С. 300.

Кузнецов Н. Г. Накануне. Курсом к победе. С. 353.

Флотоводец… С. 242–243.

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 25а. Д. 322. Л. 8.

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 25а. Д. 322. Л. 12.

Кузнецов Н. Г. Накануне. Курсом к победе. С. 441.

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 25а. Д. 322. Л. 11.

Флотоводец… С. 264–265.

ЦВМА. Ф. 72. Д. 1750. Л. 236.

ЦВМА. Ф. 72. Д. 12564. Л. 104.

Кузнецов Н. Г. Накануне. Курсом к победе. С. 512.

Кузнецов Н. Г. Накануне. Курсом к победе. С. 536, 540.

Кузнецов Н. Г. Накануне. Курсом к победе. С. 535–536.

Кузнецов Н. Г. Накануне. Курсом к победе. С. 571.

Кузнецов Н. Г. Накануне. Курсом к победе. С. 570.

Кузнецов Н. Г. Накануне. Курсом к победе. С. 604–605.

Папка «Политдонесения ВМФ 1941–1945 гг.». Архив журнала Минобороны РФ «Морской сборник». Д. 26. С. 87.

Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентами США И премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. М.: Воскресенье, 2005. С. 170.

Переписка Председателя Совета Министров СССР… С. 171.

Головко А. Г. Вместе с флотом. М.: Финансы и статистика, 1984. С. 190.

Кузнецов Н. Г. Накануне. Курсом к победе. С. 589–590.

Флотоводец… С. 258.

Вальков В. А. Наркомфлот Н. Г. Кузнецов и его вклад в развитие военно-морского искусства. По материалам научно-практической конференции. https://flot.com/history/personalities/kuznetsov.htm?sphrase_id=3574406

Кузнецов Н. Г. Накануне. Курсом к победе. С. 584–585.

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 46. Д. 96. Л. 56–57.

Кузнецов Н. Г. Накануне. Курсом к победе. С. 626.

Цит. по: Кузнецов Н. Г. Накануне. Курсом к победе. С. 598–599.

Кузнецов Н. Г. Крутые повороты. Из записок адмирала. С. 99–100.

Касатонов В. А. На фарватерах флотской службы. М.: Андреевский флаг, 1994. С. 34.

Кузнецов Н. Г. Накануне. Курсом к победе. С. 674.

Кузнецов Н. Г. Накануне. Курсом к победе. С. 566.

Амелько Н. Н. В интересах флота и государства. М.: Наука, 2003. С. 63.

Кузнецов Н. Г. Крутые повороты. Из записок адмирала. С. 19.

Кузнецов Н. Г. Накануне. Курсом к победе. С. 258–259.

Голованов А. Е. Дальняя бомбардировочная… Воспоминания Главного маршала авиации. https://itexts.net/avtor-aleksandr-evgenevich-golovanov/72671-dalnyaya-bombardirovochnaya-vospominaniya-glavnogo-marshala-aviacii-1941-1945-aleksandr-golovanov/read/page-9.html

Кузнецов Н. Г. Крутые повороты. Из записок адмирала. С. 15–16.

Кузнецов Н. Г. Крутые повороты. Из записок адмирала. С. 36–37.

Кузнецов Н. Г. Крутые повороты. Из записок адмирала. С. 24.

Запись разговора автора с А. А. Саркисовым 18 мая 2018 г.

Кузнецов Н. Г. Из материалов по обороне Севастополя (об Ф. С. Октябрьском). https://maxpark.com/community/5747/content/2273871

Звягинцев В. Е. Трибунал для флагманов. М.: ТЕРРА-Книжный клуб, 2007. С. 423.

Цит. по: Звягинцев В. Е. Трибунал для флагманов. С. 434.

Цит. по: Звягинцев В. Е. Трибунал для флагманов. С. 435.

Кузнецов Н. Г. Крутые повороты. Из записок адмирала. С. 102.

Флотоводец… С. 268–269.

Цит. по: Шигин В. В. «Спасите наши души». Неизвестные страницы истории Советского ВМФ. М.: Вече, 2010. С. 33–34.

Касатонов В. А. На фарватерах флотской службы. М.: Андреевский флаг, 1994. С. 45–46.

Кузнецов Н. Г. Крутые повороты. Из записок адмирала. С. 31.

Кузнецов Н. Г. Крутые повороты. Из записок адмирала. С. 32.

Из архива автора.

Флотоводец… С. 269.

Кузнецов Н. Г. Крутые повороты. Из записок адмирала. С. 137–138.

Кузнецов Н. Г. Крутые повороты. Из записок адмирала. С. 87–88.

Костев Г. Г. Военно-морской флот Советского Союза и России. 1945–2000. М., 2004. С. 44.

Запись беседы автора с А. А. Саркисовым.

Кузнецов Н. Г. Крутые повороты. Из записок адмирала. С. 118–119.

Кузнецов Н. Г. Крутые повороты. Из записок адмирала. С. 118.

Кузнецов Н. Г. Крутые повороты. Из записок адмирала. С. 135.

Кузнецов Н. Г. Крутые повороты. Из записок адмирала. С. 104.

Кузнецов Н. Г. Крутые повороты. Из записок адмирала. С. 104.

Кузнецов Н. Г. Крутые повороты. Из записок адмирала. С. 107.

Кузнецов Н. Г. Крутые повороты. Из записок адмирала. С. 152.

Кузнецов Н. Г. Крутые повороты. Из записок адмирала. С. 107.

Кузнецов Н. Г. Крутые повороты. Из записок адмирала. С. 142.

Кузнецов Н. Г. Крутые повороты. Из записок адмирала. С. 112–113.

Кузнецов Н. Г. Крутые повороты. Из записок адмирала. С. 108.

Кузнецов Н. Г. Крутые повороты. Из записок адмирала. С. 111–112.

Цит. по: Монаков М. С. Главком. Жизнь и деятельность Адмирала флота Советского Союза С. Г. Горшкова. М.: Кучково поле, 2008. С. 452.

Монаков М. С. Главком… С. 454.

Кузнецов Н. Г. Накануне. Курсом к победе. С. 58–59.

Флотоводец… С. 270.

Кузнецов Н. Г. Крутые повороты. Из записок адмирала. С. 133.

Кузнецов Н. Г. Крутые повороты. Из записок адмирала. С. 192.

Кузнецов Н. Г. Крутые повороты. Из записок адмирала. С. 135–136.