Научный консультант серии «Страницы советской и российской истории» А. К. Сорокин

Работа Нины Хрущевой «Никита Хрущев: Вождь вне системы», будучи еще одной биографической книгой о государственном деятеле советского периода, все же является книгой особенной. Она написана родственницей, хотя и довольно отдаленной — правнучкой. Поэтому так же, как в опубликованных работах других представителей «хрущевского клана», кто-то увидит в исследовании объяснимый налет «родственной субъективности». Впрочем, когда речь идет о Никите Хрущеве — фигуре весьма противоречивой, что и зафиксировано в его черно-белом надгробии работы Эрнста Неизвестного, — разброс мнений настолько широк и чаще всего непримирим, что вывести из него некую объективность вряд ли возможно.

Нина Хрущева пытается избегать излишней апологетики персонажа. По многим вопросам ее политологические оценки берут верх над родственными, но вряд ли это удовлетворит бескомпромиссных критиков «оттепели» во всех ее проявлениях и лицах.

Многие могут поспорить с автором относительно роли Никиты Сергеевича в Большом терроре: да, он был скорее исполнителем, чем «законодателем» репрессий, но все же не совсем «рядовым», как его оценивает Нина Хрущева. Хотя можно предположить, что она в данном случае приводит не столько собственную оценку, сколько самоощущение самого Никиты Сергеевича.

Определенные споры может вызвать глава 9 «Крымская правда». Автор излагает точку зрения, согласно которой Хрущев не был главным, тем более исчерпывающим, персонажем в истории передачи Украине Крыма. Ее аргументы: в феврале 1954 года СССР все еще придерживался формулы «коллективного руководства». Когда состоялась передача, Климент Ворошилов был председателем Президиума Верховного Совета, а руководителем страны — Георгий Маленков, занявший годом ранее пост умершего Сталина. Другие же возразят, что уже тогда позиции Хрущева были достаточно сильны. Впрочем, автор не утверждает, что решение о передаче Крыма прошло без него. Она в основном обсуждает степень участия Хрущева в этом «подарке», который носил прежде всего не политический, а социально-экономический характер.

Рассказывая о событиях «решающего 1957 года» для карьеры Хрущева (глава 14 об «антипартийном заговоре»), автор описывает те дни как попытку переворота. Во многом это совпадает с позицией самого Никиты Сергеевича и может быть истолковано как предвзятость правнучки. Впрочем, в книге приводятся многочисленные цитаты других участников со взаимоисключающими выводами о причинах «заговора». По сути, за такими словопрениями стоит раскол руководства партии после ХХ съезда, на котором КПСС устами своего лидера осудила культ личности Сталина и практику политических репрессий. Раскол на сталинистов и антисталинистов. И если первых в Президиуме ЦК оказалось больше, чем сторонников Хрущева, то в самом ЦК соотношение сил сложилось в пользу первого секретаря.

Что касается провалов экономических реформ Хрущева, описанных в книге менее подробно, чем другие аспекты его деятельности, конечно, их анализ должен идти дальше лежащей на поверхности ответственности партийной бюрократии. Причины неудач крылись не только в самом Хрущеве или в его окружении. Последующие события, от «Пражской весны» 1968 года до горбачевской перестройки конца 1980-х годов, показали, что советская система хозяйствования не поддавалась реформам в принципе, кто бы ни был их автором, и требовала полного отказа от нее (фактически — самоликвидации), сопровождаемого к тому же всеохватывающи политическими реформами.

За неимением таковых все перемены в Советском Союзе происходили путем «заговоров», и на хрущевский 1957 год последовал ответ в виде пленума ЦК в октябре 1964-го, освободившего Хрущева от занимаемых должностей. И судить о том, насколько такие формы политической борьбы соответствуют современным представлениям о смене власти, стоит в обоих случаях одинаково, с применением одной и той же «единицы измерения».

Серия книг «Страницы советской и российской истории» задумана для осмысления деятельности многих участников нашей истории и тем более первых лиц государства. Книга Нины Хрущевой предоставляет читателю солидный объем информации почти из первых рук, поскольку автор часто ссылается на прямую речь героя исследования и близких ему людей. Книга также дает богатую пищу для размышлений на некоторые темы актуальной повестки дня.

Для предоставления более полной картины хрущевского десятилетия большинству глав сопутствуют цитаты из свидетельств современников, политических поклонников, соперников и врагов одного из семи лидеров советской эпохи, также в приложении опубликованы подробные выдержки из определяющих трех докладов 1956, 1957 и 1964 годов.

Хрущев Никита Сергеевич родился 16 (17) апреля 1894 года в деревне Калиновка Ольховской волости Дмитриевского уезда Курской губернии (в настоящее время Хомутовский район Курской области) в семье крестьянина-бедняка. Отец — Хрущев Сергей Никанорович (?–1937), крестьянин, впоследствии шахтер. Мать — Хрущева (Худякова) Ксения Ивановна (6 февраля 1872 — 26 февраля 1945). Сестра — Хрущева Ирина Сергеевна (1897–1961) замужем за Кобяком Авраамом Мироновичем (1886–1964), заместителем директора авиационного завода. В браке двое детей, Рона (род. 1927) и Ирма (род. 1940).

Приезжая в Москву из Нью-Йорка, где я живу уже более 30 лет, по сложившейся традиции я заходила в сувенирные лавки на Арбате, на Тверской, в районе Кремля в поисках бюстика Хрущева, моего прадедушки. Количество бронзовых статуэток росло с каждым годом.

Осенью 2020 года я неожиданно нашла сразу двух «прадедушек». Одного в районе Лубянки, рядом с памятником русскому первопечатнику Ивану Федорову. Другого на Старом Арбате. «Есть ли бюст Хрущева?» — почти для проформы спросила я у арбатского продавца и с удивлением получила положительный ответ. Дружелюбный молодой человек в ядовито-желтой шапке-ушанке с военной звездой скрылся в чреве магазина и достал с темной пыльной полки бронзового первого секретаря, помеченного 1965 годом.

— Подделка? — подозрительно спросила я.

— Да что вы! Оригинал!

Я не стала объяснять, что это исторически невозможно, потому что после его отставки в 1964-м все статуэтки были уничтожены. Вспомнила, как его зять Виктор Гонтарь рассказывал о записке от Мстислава Ростроповича, полученной за несколько дней до смерти Хрущева в сентябре 1971 года: «Уважаемый Никита Сергеевич! Я, Солженицын и многие другие даем Вам слово, что мы все сделаем, чтобы построить Вам золотой памятник. С уважением от многих за Ваши добрые дела для народа. Ростропович». А тут даже бронзовый бюстик и тот с трудом найдешь.

Бюст Н. С. Хрущева

1965

[Семейный архив автора]

Воодушевленный потенциальной продажей юноша давил: «Продам за семь с половиной тысяч, за полцены. Берите. Хрущев редко бывает. Его сейчас случайно привезли». Бережно завернув увесистую покупку, продавец победоносно вручил ее мне — повезло, сбагрил!

На Лубянке, у подножия Кремля, такую же статуэтку тоже недавно завезли, потому что «иностранцы спрашивали»: «Начальник заказал на всякий случай, вдруг мода на Хрущева пошла». На Никольской улице в главной — по богатому виду — сувенирной лавке столицы шапка Мономаха возвышалась над мешаниной из русской и советской истории: Сталин, Рузвельт и Черчилль в Ялте, балерины, Гагарин, Петр Великий и Иван Грозный.

«Не может быть, что здесь нет Хрущева», — подумала я.

Не было.

«Посмотрите на втором этаже. Там много всего», — равнодушно сказал усталый щегольски одетый продавец. На втором этаже и правда было все: Гоголь, Чехов, Дама и ее собачка, Человек и его футляр и, естественно, еще больше великие: Екатерина, Петр и другие. В этой компании нашлись и «железный Феликс», и Лаврентий Берия, и Юрий Андропов, и даже Генрих Ягода, нарком внутренних дел времен начала Большого террора 1930-х годов, которого, казалось, уже никто не помнил. Я возмутилась, что из тысячи фигурок, включая забытого наркома, опять не хватает только одной — Никиты Сергеевича Хрущева. «Кто ж его купит?» — сказал молодой и совсем не заинтересованный продавец (оказалось, подрабатывающий студент). С тех пор на Хрущева я больше не натыкалась нигде.

Через неделю я пошла на шумевший тогда спектакль театра Наций «Горбачев». Прекрасный спектакль, не о политике, а о любви между Михаилом Сергеевичем и Раисой Максимовной, как объяснили его создатели. Спектакль оказался неожиданно трогательным, невероятно талантливым и либерально-застойным, возвращающим в 1970-е годы брежневизма, почти преддверие афганского вторжения 1979-го. Власть тогда настолько окостенела, что нужно было что-то делать, чтобы ее оправдать, подбодрить, ввести инъекцию коммунистического интернационал-патриотизма.

Горбачев в «Горбачеве» показан как политик с ценностями — раз он так умеет любить Раису Максимовну, значит, хороший. В спектакле предлагается еще один пример для подражания, Юрий Андропов. Он и о стране заботился, и стихи писал. И перестройка Горбачева теперь в основном вышла из андроповской госбезопасности, а не из хрущевской «оттепели» (раньше коэффициент соотношения был обратным). И хотя Горбачев в 1989 году вывел советские войска из Афганистана после очевидного провала той идеологической военной авантюры, а Андропов, вместе с Брежневым, страну в ту авантюру вовлек, в спектакле эти действия показаны как государственная необходимость — облегченная версия сталинской формулы (без упоминания имени) «лес рубят, щепки летят».

Очевидно, Андропов как новый исторический герой уже не только надежда режима КГБ, но и либералов — хоть и сильная рука, но достойная. К слову — согласно публицисту Леониду Млечину, Юрий Владимирович вообще был «последней надеждой режима»[1]. Всех упомянули актеры со сцены, от Ленина до Ельцина, а прадедушка из истории выпал, хотя именно его эпоха повлияла на ценности героя спектакля. Эпоха второй половины ХХ века присутствует как бы без самого Никиты Сергеевича.

В этом смысле интересен образ Хрущева как объекта полувековых манипуляций — не с точки зрения семейной обиды, что над прадедушкой подтрунивают и по сей день. Он сам немало этому содействовал, часто осознанно. К тому же мой дядя, Сергей Никитич, в прошлом инженер-ракетчик, ставший историком, за 30 лет написал много книг, оправдывающих и обеляющих наследие своего отца.

Р. Н. Аджубей (Хрущева), М. С. Горбачев, Ю. Л. Хрущева Москва, Горбачев-Фонд, 2006

[Фото автора]

Хрущев ни видом, ни действием, ни слогом не встраивается в привычные категории. В нем одновременно уживались простота крестьянина в лаптях и амбиции главы страны, запустившей первый спутник — пример двойственности самой России, ее вечного метания между Востоком и Западом, традиционностью и модернизмом. Много написано о советских руководителях, об их системе ценностей и их убеждениях, но с Хрущевым сложнее — он безоговорочно верил в систему и так же страстно хотел ее изменить и улучшить. С одной стороны, например, при нем основательно урезали церковные права в 1960-х, с другой — русская церковь становится международной силой. Так по-русски Хрущев неустанно хотел «объять необъятное», был одновременно ретроградом и «впереди планеты всей». Больше всего он напоминает сказочного колобка не только потому, что на него похож, или потому, что он выжил при Сталине и пережил его, а потому, что к нему, на вид простаку, не подходят упрощенные понятия. Либерал и консерватор, деспот и демократ, он все время поворачивается к вам то одним боком, то другим; его трудно понять и определить.

И хотя такая двойственность — исконное состояние России, в лидерах мы ее не прощаем, требуя четкого выражения симпатий и антипатий, абсолютных формулировок и выбора сторон. Сталин понятен — сильная рука. Брежнев тоже понятен — развитой социализм, стабильность, хорошо на плакате выглядит. Даже заруганный Горбачев понятен — его перестройка — это «оттепель». Сегодняшнему человеку особенно хочется идеологической определенности. В открытом и разобщенном мире после холодной войны, когда белое вдруг стало не всегда белым, а черное может быть серым, люди стремятся к упрощению — отсюда бесконечные мемы и эмодзи.

Упрощается и Хрущев. И все же, противоречивый и забытый, он остается одним из главных авторов незабываемой эпохи и ее политических последствий. Та эпоха была сложна и неоднозначна, так же многогранен был и Никита Сергеевич — восторженный сталинец и отрицатель сталинизма, пламенный борец за рабочее дело и стремительно бронзовевший партийный бонза 1960-х, наконец, автор беспрецедентных для СССР мемуаров 1970-х. Возглавил супердержаву, но оказался свергнутым бывшими сторонниками и стал персонажем анекдотов.

Говорят, судьба человека — это его нрав. Хрущева создали его инициатива, интуиция и работоспособность, а погубили скоропалительность, грубость и зазнайство. Моя мама Юля — внучка, воспитанная как дочь (она называла своего дедушку Никиту «папа», и так я буду цитировать ее в книге) — вспоминала, что после 1961 года с «отцом уже было невероятно трудно. Его почти невозможно было переубедить, потому что лесть и власть — это страшные вещи, безнаказанные и беспощадные». Когда в 1954 году его поздравляли с 60-летием, он послушал, похлопал и сказал: «Спасибо, ну и хватит. За работу, товарищи». А в 1961 году получал удовольствие от почти культ-личностного фильма «Наш Никита Сергеевич».

Признаюсь, мне иногда самой трудно понять, как один и тот же человек мог кричать на поэтов и художников и одновременно дать толчок духовному обновлению системы. Его правильные демократические инстинкты страдали от таких же естественных для него регрессивных импульсов. Андрей Вознесенский, которого Хрущев однажды жестко отчитал за недостаточный патриотизм, заметил с искренним сожалением: «Хрущев был нашей надеждой. Я потом долго не мог уразуметь, как в одном человеке сочетались мощный размах преобразований и тормоза старого мышления»[2].

Порой мне так за него стыдно и хочется кричать: «Остановись, послушай, дай сказать!», но разделить эти личности невозможно. Поэтому в истории он фигура трагикомическая: есть тезис, есть антитезис, но дефицит синтеза. Эрнст Неизвестный, скульптор, которого Никита Сергеевич громил на выставке в Манеже в 1962 году и который потом стал автором его черно-белого памятника на Новодевичьем кладбище, называл его «контрапунктом».

В истории Хрущева на редкость четко просматриваются история и характер России: и национальный, и политический, и социальный — характер маятника, качающегося от одного перегиба к другому. Черты его характера — знак его абсолютной русскости — по выражению старшей дочери Никиты и Нины, Рады, «русского во всех коленах». Он как двуглавый орел, смотрящий в разные стороны, постоянно кидающийся из крайнего самоуважения к крайнему самоуничижению на просторах огромной страны от европейского Балтийского моря до азиатского Тихого океана.

Эта книга — моя попытка не только понять, что же такое был СССР (и Россия) через судьбу одного из его убежденных созидателей, который в конце концов оказался и его первым разрушителем, но и найти «настоящего» Хрущева. Я стремилась освободить его образ от исторических штампов и незаслуженных сплетен, от семейных досад и политических мифов. Ревизионистские сталинские историки все активнее рисуют его вечно интригующим «Иваном-дураком», но он, скорее, первый и единственный популист от народа, уверенный, что «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме».

«Хрущев вспоминает» [ «Khrushchev Remembers»]. Первое издание «Литтл Браун»

1971

[Семейный архив автора]

В моем описании я попыталась соотнести мои воспоминания детства и рассказы старших родственников — в первую очередь моей мамы Юли (в семье ее называли Юля-маленькая), Рады и Сергея, детей Хрущева от брака с Ниной Кухарчук. Помимо хорошо известных заметок о том времени Алексея Аджубея, мужа Рады, я использовала неизвестные записи и дневники Виктора Гонтаря, мужа Юли-большой, дочери Никиты от первого брака с Ефросиньей Писаревой. Во многом я опиралась на мнения друзей моей мамы, интеллигенции периода «оттепели», и сравнивала их точку зрения с документами и фактами, появившимися в последние десятилетия. Повествование получилось двухголосым — таким же двойственным, как и мой герой. Голос исследователя, профессора американского университета, занимающегося политикой и культурой России, рассказывает о том, как непредсказуемые карьерные изломы политической судьбы Хрущева отражали эволюцию страны и режима. Голос правнучки (курсивом) дополняет этот рассказ личными комментариями. Иногда эти голоса сливаются и пересекаются, но оба стараются, насколько возможно, избегать предвзятости.

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

M. Ф. Шатров (писатель, драматург):

Слушая… рассуждения о Никите Сергеевиче, очень больно реагируя на перлы иных журналистов, не так далеко ушедших от Суслова, в своих оценках поразительного человека, я не могу принять… двухцветного черно-белого деления этого человека.

Что хорошо для памятника на кладбище — a это действительно хорошо! — то совсем не хорошо для жизни. Человеческую гармонию мы пытаемся проверить политологической алгеброй. Иногда это нужно, но для меня, для писателя, этого мало. Неправда это. Заглянем все в себя. Это же была единая взрывчатая смесь одной души, которую нельзя разъять на политологические составляющие. Он нес в себе нe белое и черное, мы все такие, в этом смысле он ничем не отличается от каждого, а нес он в себе дыхание революционной эпохи, которую задавила глыба сталинизма. Из-под нее он выкарабкивался, очищаясь и возвращаясь к тому, что было для него смыслом жизни.

Когда я думаю о Никите Сергеевиче, я думаю о трагедии талантливого, одареннейшего русского человека, великого человека, о трагедии реформатора, давшего своей стране и своему народу самое главное — глоток свободы, человека, который обречен был умирать под улюлюканье бывших холуев, под улюлюканье прессы и неблагодарной интеллигенции. Чего там только не было! И телефоны отключали… эстафета в этом плане до сих пор работает.

Но еще в большей степени, я думаю, это трагедия страны, это трагедия нашей истории — уничтожать, и унижать, и растаптывать своих реформаторов. И не сумма созревших политических условий определила поступок Никиты Сергеевича, a его душа, его характер человека, борца, мужчины, суть человека, которая в решающий час одних заставляет вставать с колен и идти на трибуну ХХ съезда, а других продолжать лизать зады властей предержащих, приговаривая при этом, мы сохраняем стабильность, нет ничего выше стабильности…

Вот это мужество Хрущева, вот это умение подняться в трудный момент и пойти на трибуну, невзирая на то, чем это грозит для тебя лично, это и есть, мне кажется, его нравственное послание всем людям Земли. Так давайте же сегодня помнить о главном в хрущевском подвиге: о глотке свободы, которым он напоил страну и нас всех. Ну а что мы с этим глотком свободы сделали и идем ли мы дальше и дальше в этом направлении, это уже вопрос ко всем нам.

Никита Сергеевич Хрущев свое дело сделал.

Н. С. Хрущев (1894–1971): Материалы научной конференции, посвященной 100-летию со дня рождения Н. С. Хрущева,

18 апреля 1994 года, Горбачев-Фонд. М., 1994. С. 40–41.

— В понедельник не хоронят, как какого-то нехристя, — возмущенно повторяла наша няня Мария Ивановна.

— Он был неверующим, — отвечала мама, сдерживая слезы и даже не пытаясь вытирать красные глаза.

— Все равно не по-людски.

Хрущева хоронили в полдень в понедельник 13 сентября 1971 года. Мама звонила Сергею и спрашивала, нельзя ли перенести:

— Плохая примета утром, да и еще и 13. Он чертову дюжину не любил. Несчастливое число.

— Скажи спасибо, что вообще хоронят, — устало отвечал Сергей.

Прадедушка умер в субботу, 11 сентября, и за один день, к тому же в выходные, Политбюро все решило и обо всем распорядилось.

Хоронили бывшего руководителя СССР, который не существовал.

Пленум ЦК КПСС, состоявшийся 13–14 октября 1964 года, отправил Хрущева в отставку. Его критиковали справедливо — за «нетерпимость к замечаниям» или за провалы в сельском хозяйстве — и от страха — «Сталина поносит до неприличия», поэтому «чаще стали [в обществе] вестись [свободные] разговоры, что опасно, т. к. критические замечания надо вести только в партийном русле». Его ругали, не зря, за нарушение принципов «коллективного руководства» — и глупо — за «нездоровое соревнование — догнать Америку», и уж совсем по-идиотски осуждали «курс на мирное сосуществование с капстранами» (одно из главных его достижений). При этом сместили его по «состоянию здоровья», оставив население СССР в полном неведении об истинных причинах отставки[3].

Брежнев, хотя и был одним из главных зачинателей смены власти, хотел из постановления пленума публично огласить только «удовлетворение просьбы т. Хрущева об освобождении его от обязанностей первого секретаря, члена Президиума ЦК и председателя Совета министров СССР в связи с преклонным возрастом и ухудшением состояния здоровья и переходом на пенсию». Полные тексты постановления и стенограммы с критикой были засекречены на много лет.

Конечно, советская (и русская) система власти всегда секретна, и смещение — но не убийство — советских руководителей было событием не частым, так что народное внимание привлекать было незачем. Но это событие показало, что время Хрущева смогло уменьшить абсолютизм власти. А главное, что власть могла быть человечной. Взбалмошной, но человечной. И это было самое опасное наследие прадедушки. К человечной власти — человечное отношение, даже если отрицательное. А вдруг люди опять захотят окунуться обратно в «оттепель».

Поэтому и похороны «персонального пенсионера» на Новодевичьем кладбище должны были быть несуществующими: личными, без участия бывших партийных коллег. И без обыкновенных граждан тоже, потому что все семь лет после отставки его имя стирали из памяти и учебников истории. Эти похороны отражали раздвоенность и системы — народные, но без народа, и самого Хрущева — семейные, но по строго установленному протоколу Политбюро.

О них не объявили, но Москва узнала — не зря Владимир Высоцкий (кстати, навещая опального премьера за несколько лет до смерти, актер спросил со свойственной ему прямотой: «А нельзя Вам обратно?») незадолго до этого спел: «Словно мухи тут и там, ходят слухи по домам».

Особенно постарался Виктор Луи, загадочная фигура московской разведки, журналистики и политики. Странным образом он, отрицая связь с КГБ, но хвастаясь патронажем Андропова, был часто вовлечен в разные дипломатически мутные события советской жизни. Он манипулировал западными публикациями мемуаров дочери Сталина Светланы Аллилуевой «Двадцать писем к другу» и рукописи «Ракового корпуса» Александра Солженицына, а потом секретно переправил в Америку воспоминания Хрущева.

Гражданин СССР Луи почему-то писал для британской газеты «Ивнинг ньюз», был женат на англичанке Дженнифер Стейтем и, по слухам, сообщил об отставке Хрущева за рубеж 14 октября, до официального окончания пленума. Увидев, что портреты Хрущева начали снимать вечером рядом с Советом министров (сейчас Государственная дума) на Охотном Ряду, он сразу передал эту информацию на Запад. А может быть, ему сказал Андропов? О прадедушкиных похоронах Виктор сообщил всем иностранным корреспондентам. Для них смерть опального Хрущева была «горячей новостью», и именно их репортажи многие годы оставались главными свидетельствами того дня.

Разбирая недавно мамины бумаги, письма и газеты — у нее был целый шкаф с надписью «Папа», в котором некоторые лежали нетронутыми более 70 лет, — я нашла десятка два развернутых некрологов и многостраничных статей со всего мира: «Пари матч» во Франции, «Эпоха» в Италии, американский «Лайф» и множество газет. Там же затерялось и единственное сообщение, опубликованное в СССР. В «Правде» от 13 сентября, в самый день похорон, на первой странице в правом углу только внимательные читатели могли разглядеть крохотный некролог:

Центральный Комитет КПСС и Совет Министров СССР с прискорбием извещают, что 11 сентября 1971 года после тяжелой, продолжительной болезни на 78 году жизни скончался бывший первый секретарь ЦК КПСС и председатель Совета Министров СССР, персональный пенсионер Никита Сергеевич Хрущев.

Центральный Комитет КПСС

Совет Министров СССР.

Чтобы на похоронах присутствовали не только иностранцы, родственники и друзья, все воскресенье обзванивали всех, кого могли. И Москва пришла с душой проводить Никиту Хрущева, смещению которого радовалась всего несколько лет назад. Тогда бесконечные хрущевские перепады в духовной и политической жизни приносили неуверенность в ряды и номенклатуры, и народа, заставляя желать более предсказуемого руководства. К 1964 году от него устали, потому что он без конца перепрыгивал с одной идеи на другую, ожидая молниеносных результатов. Почти каждую неделю Хрущев инициировал какую-нибудь значимую — может быть, хорошую и важную — реформу, невыполнимую без продуманного плана. Например, в 1960-х его главной задачей стало перекроить всю систему руководства страны, включая установление сроков нахождения у власти, что решительно пресекли его коллеги.

Потом, на пенсии, он сказал: «Россия как чан с тестом. Сунешь руку, достанешь до дна, размешаешь. Вытянешь, и перед тобой опять это нетронутое тесто».

После смерти Хрущева все же оказалось, что действие лучше, чем бездействие. Долгожданное спокойствие брежневского периода уже задолго до застоя начинало покрываться налетом серости и скуки. Няня Мария Ивановна, крестьянка из Орловской области, бежавшая в столицу на заработки от послевоенного голода, на кладбище, легонько дотронувшись до руки Нины Петровны (прабабушка не признавала бурного изъявления чувств), тихо выразила настроение многих: «Душевный был мужик, народ свой любил».

Сергею еще перед церемонией дали понять, что, хотя кладбище номенклатурное, никакой официальной торжественности там не будет. Виталий Курильчик, тогда первый заместитель начальника Управления бытового и коммунального обслуживания Мосгорисполкома, эти похороны курировал. Он узнал о смерти Хрущева от работника ЦК КПСС, деловито позвонившего спросить, есть ли на Новодевичьем трибуна.

«Трибуну надо убрать», — потребовал аппаратчик, опасаясь стихийного митинга. Но Курильчик не мог гарантировать, что и без трибуны митинга не будет. Тогда решили обычных людей вообще не впускать. Директору кладбища Аракчееву (в России не обойтись без символизма; он, говорят, при перезахоронении тела Николая Гоголя украл из могилы сапоги, которые потом во сне по-гоголевски его душили) приказали закрыть ворота и повесить объявление о санитарном дне. Аракчеев также решил убрать подиум для гроба у входа, чтобы сразу несли его к могиле, избегая обычной торжественной церемонии на площадке рядом с воротами. Пригнали и два мусорных самосвала на всякий случай, чтобы блокировать внезапных митингующих.

Похороны Н. С. Хрущева. Журнал «Пари матч», Франция. Слева: С. Н. Хрущева, С. А. Микоян, Ю. Л. Хрущева, В. В. Евреинов. В центре: Е. А. Евтушенко. Справа: портрет Н. С. Хрущева

25 сентября 1971

[Семейный архив автора]

Около вырытой ямы в самом конце аллеи стоял стол, покрытый красным сукном, на который рабочие водрузили гроб, собираясь его сразу же закопать. Но Сергей не мог позволить, чтобы похороны бывшего хозяина Кремля, хоть и в опале, прошли совсем без речей. Он первый сказал очень хорошие слова о том, что его отца можно было любить или не любить, но Хрущев никого не оставил равнодушным. Мама потом говорила, что лучше в этот день сказать было нельзя.

Сергей и других организовал прямо на месте. Он попросил поэта Евгения Евтушенко, но тот замялся: «Про Никиту Сергеевича и так все без слов ясно». «Не стыдно тебе, Женька, — сказала мама. — Папа так к тебе хорошо относился». Всего лишь месяц назад она привозила его к прадедушке на дачу в Петрово-Дальнее. Евтушенко, с которым она дружила, не раз ее упрекал: «Кого ты только туда не возишь! А я?» Как всегда, во время таких визитов Хрущев поднимал тему Сталина, рассказывал про арест Берии. Евтушенко сказал: «То время уже забывают благодаря Вам, Никита Сергеевич. Не помнят, сколько погибло людей, думают, массовый террор был исключением и теперь невозможен. Память короткая!» — «Это хорошо, что не помнят. Пусть живут», — заметил Хрущев. Когда-то он спорил и ссорился с интеллигенцией, даже ей угрожал, теперь и она, и он понимали, что были настоящими соратниками. Он извинился перед поэтом за вспыльчивость и ошибки, как уже не раз извинялся перед теми, с кем удалось увидеться на пенсии или кому смог передать извинения через знакомых. На прощание Евтушенко сказал, что время Хрущева было «глотком свободы». Тот поблагодарил за «добрые слова».

Тогда интеллигенции уже было можно любить Хрущева. И Евтушенко — всегда немножко на острие, не выходя за рамки разрешенного, лавировавший между битником и большевиком — важность Хрущева понимал, даже когда тот его поругивал на встречах с писателями. Но подтверждать публично на похоронах не захотел, а может быть, его органы предупредили, чтобы не высовывался. Как выразилась прабабушка, «на всякий случай быстро свинтил, не дожидаясь конца».

Выступили другие. Одна из «старых большевиков», хрупкая Надежда Диманштейн, с трудом взобравшись на кучу влажной выкопанной земли, сказала, что Хрущев много сделал для реабилитации невинно пострадавших людей, что был честным, правдивым человеком, настоящим ленинцем. Алексей Снегов, долгий узник ГУЛАГа, один из свидетелей-консультантов при подготовке доклада о разоблачении культа личности Сталина к XX съезду, потом мне рассказывал, что тоже хотел сказать, но второпях не решился.

А друг Сергея, Вадим Васильев, сын реабилитированного партийца, все же сказал: «Низкий поклон тебе, дорогой Никита Сергеевич! Русский народ будет вечно помнить тебя!»

К могиле поднесли четыре венка: от ЦК КПСС, от Совета министров СССР, из Венгрии от Яноша Кадара и от родственников. Мелкий дождь то начинался, то прекращался, но зонтов почти никто не раскрывал, чтобы не нарушать торжественность минуты. Люди стояли так близко, что можно было соседу попасть спицей в лицо.

На кладбище было меньше провожающих, чем «людей в штатском» — офицеров КГБ. Немногим посетителям удалось тогда пробиться на Новодевичье из-за санитарной вывески на воротах. К тому же выход из метро «Спортивная» закрыли, и троллейбус, обычно останавливающийся напротив кладбищенских ворот, на изрядной скорости пролетал по Большой Пироговке прямо к Лужникам.

Мама вдруг увидела Андрея Сахарова, одного из создателей водородной бомбы и оппонента Хрущева по ядерному развитию. «Может быть, его попросить сказать?» — прошептала она Сергею, но академик стоял далеко, быстро до него было не добраться. Рано утром он первый прислал прабабушке телеграмму по телефону: «В этот час Вашего горя дела Вашего мужа не пропадут даром».

Обстановка на похоронах была странная. На самом кладбище людей было сравнительно немного; большие толпы стояли на подступах к воротам, послушно ожидая, пустят — не пустят. Весь район был оцеплен милицией и внутренними войсками. Зашторенные автобусы и грузовики, наполненные солдатами и покрытые брезентом, рядами опоясывали территорию Новодевичьего монастыря.

Алексей Сальников, сотрудник 9-го управления КГБ, который десять лет повсюду сопровождал Хрущева — первого секретаря, пришел на похороны, хотя в «Девятке» это не поощрялось. Официально не запрещали — не успели запретить, — но и не сообщили, что на Новодевичьем происходит такое событие. Сальников вспоминал, что ему удалось пробраться, хотя он опасался показывать свое удостоверение КГБ. Его пропустили, видимо, охранники опознали одного из своих. При этом он никогда ни раньше, ни после не видел дежурящих там офицеров, хотя узнавал лица знакомых «девятников», которые тоже ослушались негласного запрета и пришли проводить Хрущева.

К могиле бывшему охраннику подойти не удалось. Это вообще было трудно, если не присоединиться к членам семьи. Сальников, как и Курильчик из Мосгорисполкома, понимал, что власть боялась: вдруг народ восстанет против ставшего нормой безлично-партийного официоза и захочет живого человека у руля.

Когда короткие похороны закончились и толпа потянулась к выходу, дядя Сергей наклонился к маме и прошептал: «Уже умер, а они все боятся, что он их дутые персоны разоблачит».

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

В. С. Розов (писатель, драматург):

Было неизвестно, когда будут хоронить Хрущева. Место держалось в тайне по причинам понятным. Но я узнал… По-моему, по «Голосу Америки» передали, когда все это состоится. И я поехал к кладбищу Новодевичьему, проводить Никиту Сергеевича, как говорится, в последний путь… Был осенний дождливый день. Видимо, часть народа знала, и там в конце Пироговки, в скверике, собралась довольно большая толпа самых простых людей, одетых довольно бедно. Все знали, что машина пойдет по набережной. И вот стояли и ждали под этим дождем. И вдруг летит машина милицейская, а из нее: «Освободите дорогу! Освободите дорогу!» И мчатся опрометью дальше… И вот тогда-то я понял, как это тайно хоронят…

Машины опрометью одна за другой. Никаких элитных машин нет. Едет с венками грузовик. И голые доски, на которые вешают венки, и что меня поразило — венков мало, и видны эти нетесаные доски. И только в конце какая-то машина довольно хорошая, может быть, охрана. Впечатление такое: преступники хоронят их жертву.

Но самое замечательное, что меня просто до слез тронуло, дождь идет, а вся толпа, все люди снимают шапки… Вот этот бедный люд снимает шапки, а дождь льет.

Н. С. Хрущев (1894–1971): Материалы научной конференции, посвященной 100-летию со дня рождения Н. С. Хрущева, 18 апреля 1994 года, Горбачев-Фонд. М., 1994. С. 22.

Годы спустя Курская область, родина Хрущева, справляла его столетие и пригласила всю нашу семью. Мы и в Калиновку съездили, в его родную деревню, где люди вспоминали, что они «любили Никиту Сергеевича как отца родного»; говорили, что о смерти узнали случайно — председателю колхоза «добрый человек шепнул». Бывшая доярка Валентина Тимофеева рассказывала: «Мы очень оплакивали Хрущева, а попрощаться с ним нам не дали: в трех километрах от села развернули автобусы назад. Небольшая делегация хотела проникнуть в Москву тайком, всех сняли прямо с поезда». Действительно боялись бывшего не на шутку.

Историк, диссидент и убежденный коммунист Рой Медведев, которому удалось пробраться на кладбище, смог подойти к могиле, но уже когда похороны почти закончились — тогда желающих начали пропускать через кордоны. Работники закидывали землей могилу, в которую только что опустился гроб с телом и медалями на красной подушечке. Они начали устанавливать белую плиту с золотой надписью «Никита Сергеевич Хрущев», и маленький оркестр доигрывал похоронные марши. Медведев говорил, что ему редко было так грустно в жизни — ушел последний романтик коммунизма, и с ним только что закопали эпоху надежд.

К. Л. Хрущева, Р. Н. Аджубей, Ю. Л. Хрущева, Никита (сын К. Л. Хрущевой), Р. А. Медведев, Н. С. Хрущев Новодевичье кладбище, 17 апреля 1999

[Семейный архив автора]

Нас с моей шестилетней сестрой Ксенией на кладбище не взяли, не доросли. Ксения вообще больше волновалась за черно-белую дворняжку Тайгу, спутника прадедушки в последние годы его жизни. Маленькая Ксюша боялась, что теперь собачке будет одиноко. Она хотела взять ее к нам, чтобы она дружила с нашей овчаркой, Диком, но всем было не до собаки. Я была на полтора года старше и хорошо понимала, что произошло.

В пятницу, 10 сентября, возвращаясь из школы, я наткнулась на маму, она чуть не сбила меня с ног, сбегая вниз по ступенькам в подъезде. В бежевом замшевом пальто, в косынке, которая обычно пахла такими изысканно терпкими, а в этот раз такими грустными, духами.

«Дедушка в больнице, инфаркт», — выдохнула она на ходу. Я даже не успела сказать: «Возьми меня с собой», — только услышала, как захлопнулась входная дверь.

На следующий день прадедушка умер, не приходя в сознание. Мама с утра уехала в больницу на улице Грановского (ныне Романов переулок), где он лежал, но не успела. У кровати стояла прабабушка Нина и держала его за руку. Вокруг суетились медсестры. Прабабушка подняла глаза и сказала: «А, Юлочка, это ты? Подойди, он еще теплый».

Наш папа, Лев Петров, журналист Агентства печати «Новости» (АПН, то, что потом стало «РИА Новости», а сегодня превратилось в «Россию сегодня») и какой-то чин во внешней разведке (о чем дома почти никогда не говорили), переводчик Хемингуэя, один из создателей мемуаров Хрущева (вместе с Луи, с которым они дружили — явно цехами, и по журналистике, и по разведке), умер за год до этого. И мама с няней и прабабушкой Ниной посчитали, что такие частые похороны плохо повлияют на маленьких детей. Я просила няню Машу нас взять — хотя бы меня, как старшую, — но это было бесполезно. Чтобы мы не болтались под ногами во время этой трагедии, нас на выходные отправили на дачу к Буденным в Баковку. Как и в первый раз, когда умер папа. Мама дружила с дочерью Семена Михайловича Ниной, а прабабушка Нина — с его женой Марией Васильевной. На них всегда можно было положиться.

Много лет спустя мама призналась, что жалеет, что не взяла нас на похороны: «Это было историческое событие».

Для меня это событие было личным. Я любила прадедушку, которого мы называли, и считали, дедушкой. Он единственный (после папы) не держал меня за ребенка, а разговаривал со мной так, как будто мое мнение имело значение.

Например, я как-то сказала, что длинные воскресные обеды в Петрово-Дальнем скучны до истерики. Кажется, мои точные слова были «хочется кричать». Прадедушка согласился: «Все много говорят».

Я сказала: «Ты долго говоришь, а все тебя слушают».

Он засмеялся: «Хорошо, буду больше слушать».

За полгода до его смерти мы ездили на дачу на его последний день рождения 17 апреля. Было много гостей. Из Киева приехали тетя Юлия — старшая дочь прадедушки от первого брака с Ефросиньей Писаревой, или Юля-большая, как ее называли дома, чтобы отличать от Юли-маленькой, моей мамы, дочери погибшего на фронте Леонида Никитича, тоже сына Ефросиньи, и ее муж Виктор Гонтарь. Были Сергей с семьей, Рада и Алексей Аджубей и другие. Мама привезла свою знакомую Люсю Жутовскую с мужем Борисом. Жутовский был одним из художников, которого Никита Сергеевич разносил в Манеже. Но, как и многие другие художники, писатели и поэты после отставки Хрущева, он тоже хотел повидать опального первого секретаря, сказать ему, что не держит зла, что возможность «оттепели» все равно перевешивала его громоподобные вспышки. Люся попросила маму взять их на день рождения. И хорошо, что взяла. Остались прекрасные фотографии того памятного дня, сделанные Борисом.

Последний день рождения Н. С. Хрущева с автором и Ю. Л. Хрущевой

Петрово-Дальнее, 17 апреля 1971

Фотограф Б. И. Жутовский

[Семейный архив автора]

Прадедушка любил гулять. Мама вспоминала, как раньше они часами ходили по улицам Москвы — в Большой театр из дома на Грановского, где они жили до конца 1950-х до переезда в двухэтажный особняк на Ленинских Горах, или по дорожкам дач в Крыму, или под Москвой. В этот день мы тоже гуляли по лесу, к реке и обратно. Иногда останавливались отдохнуть на каких-то бревнышках и лавочках.

Мне было скучно. Иногда я бросала на маму (она была в том же замшевом пальто; мы потом долго его хранили, оно навсегда было связано с прадедушкой) страдающий взгляд, спрашивая: «Не хватит ли?»

Но, кроме прадедушки, на меня никто внимания не обращал. Он спрашивал меня о книгах, которые я читаю. Я тогда читала «Хижину дяди Тома», последний подарок папы. И мама мне потом рассказывала, что прадедушка что-то мне начал объяснять про расизм и эксплуатацию.

Я не понимала, но слушала. И все слушали, и я помню ощущение гордости, что он разговаривает со мной, когда другие только и делают, что пытаются разговаривать с ним. Мне уже тогда было ясно, что Хрущев — человек и Хрущев — историческая личность не одно и то же. Про историческую личность я понимала мало, но впечатление осталось. В то время Петрово-Дальнее было для нашей семьи (и всех — Сергея, Рады) воскресным домом. Мы приезжали каждые выходные, чтобы скрашивать его политическое одиночество. Из тех дней, проведенных на даче, я больше всего запомнила ощущение какой-то трагедии, черным облаком нависшей над прадедушкой.

Недавно, разбирая мамины бумаги и фотографии, я нашла свое письмо к прабабушке Нине. Она плохо себя чувствовала после смерти мужа, и я ей писала, что она должна беречь себя, что мне жалко прадедушку, что я без него скучаю и очень боюсь, что с ней тоже случится что-нибудь ужасное. К счастью, прабабушка прожила еще 13 лет, и за это время я успела ее еще лучше узнать и полюбить.

Она избирательно говорила о политике или критиковала брежневскую власть, но вспоминала, что, хотя соболезнования после смерти прадедушки сыпались изо всех уголков мира, немногим удавалось пробиться через кордоны КГБ. «Сергей ездил на почтамт, где хранились заказные письма из-за границы. Звонил куда-то, просил отдать. Но власти не хотели, чтобы мы „зазнавались“. Некоторые письма все же доходили, в основном от тех, с кем у Никиты Сергеевича были добрые отношения. Их неудобно было задерживать. Я должна была ответить, чтобы сделать вид, что смерть Хрущева — это не советская тайна. Например, пришло соболезнование от Бруно Крайского, милейшего канцлера Австрии. Он хорошо знал наши нравы, и письмо вручили мне лично из австрийского посольства в Москве. Туда же Сергей отвез мой ответ».

Ответ на соболезнования по поводу смерти мужа Н. П. Кухарчук (Хрущевой) канцлеру Австрии Бруно Крайскому

4 октября 1971

[Семейный архив автора]

Вспоминала она и про похороны. Ей, когда-то партийному пропагандисту, казалось странным, что не было официального митинга. «Не по-большевистски», — говорила она. Похоронные венки от партии и правительства тоже были скудными и формальными. Она с благодарностью отмечала Кадара, секретаря компартии Венгрии, который «по-человечески прислал венок». До похорон и после он каждый год на прадедушкин день рождения присылал коробку венгерского вина «Бычья кровь» и ящик очень красивых, как будто муляжных, ярко-красных яблок. А на новый 1972 год в подарок доставили огромную фигуру девушки из шоколада. Прабабушка на кухне большим ножом распиливала ее на много частей — на всю семью, а мне было эту прекрасную статуэтку очень жалко. Никита Сергеевич на пенсии часто говорил: «Из друзей у меня остался только Кадар».

Впервые за многие годы вспомнил бывшего друга и Анастас Микоян. Его траурный венок — личный — принесли уже к концу. Время было не сталинское, и Микоян, член Политбюро на пенсии, через многое прошел, чтобы продолжать бояться, но все же на похороны старого соратника не пришел. Сергей сказал своему другу Серго, его сыну, еще в субботу, а Серго передал помощнице по дому, которая, одновременно работая на КГБ, решила «не расстраивать» Микояна в выходные. Он узнал о смерти из заметки в «Правде» в понедельник утром и отправил венок.

Несколько автобусов для гостей отходили от кладбища на дачу в Петрово-Дальнее, где организовали поминки; никаких официальных фуршетов государство, естественно, не устроило. Мама рассказывала, что прабабушка была как-то отстранена от всего, но вечер прошел хорошо: людей было много, не испугались. Не испугались навестить дома и старые прабабушкины подруги, жены маршалов, Мария Буденная и Раиса Малиновская. Все говорили добрые слова, вспоминали с любовью, «по-божески», как сказала няня Маша. Потом оказалось, что в будке охраны все слова и речи записывали на магнитофон и передавали в КГБ, правда, больше для проформы.

Был и Жутовский. Заговорили о памятнике, и он предложил Эрнста Неизвестного. Мама была знакома с Неизвестным, но тогда еще не очень хорошо. Сергей его не знал совсем, но решили, что о памятнике должен договариваться он, сын.

Теперь говорят, что сам прадедушка завещал Неизвестному быть автором памятника. Скульптору об этом якобы сказал Сергей, а Нина Петровна подтвердила. Неправда. Прабабушка, наоборот, считала идею «бессмысленной» — и из-за авангардизма автора, и так как Хрущев его раньше ругал. Прадедушка к скульптору относился с уважением, а на пенсии переживал, что грубил интеллигенции во время творческих встреч, но любовью к авангарду так никогда и не проникся, не прониклась и прабабушка. У нас дома висит картина австрийского художника 1960 года «Хрущев в Вене». Лица в уходящей за пределы рамы толпе приветствующих не прорисованы, только контуры, отражающие любопытство и доброжелательность. Маме нравилась эта картина именно своей размытой композицией, и она попросила ее на память после прадедушкиной смерти. «Бери конечно, — сказала прабабушка, — только она не закончена».

Так что памятник авангардиста был в основном идеей Жутовского, который первый и предупредил Неизвестного о визите Сергея. Они приехали с Серго Микояном, хорошо знакомым со скульптором, и попросили об этом одолжении. Неизвестный спросил: «Почему я должен согласиться?» И сразу задиристо заявил, что никакой цензуры он не потерпит «ни от кого». Сергей ответил, что безусловно и что только он «может передать переменчивый характер отца».

Памятник делался долго, почти год, но потом его еще долго не хотели ставить.

Сначала правительство выделило две тысячи рублей на простое надгробие. Они отказались официально утвердить статую, которая полагалась бы руководителю партии. Хотя, когда Неизвестный уже начал работу, председатель Совета министров Алексей Косыгин лично одобрил проект. По его же распоряжению сумму увеличили до пяти тысяч. Но когда памятник был готов — его планировали установить в 1973 году — начальники разрешения все равно не давали.

Руководителям стало ясно, что со скульптурой они ошиблись. Не желая почтить бывшего премьера официально утвержденной посмертной статуей партаппаратчика, они получили настоящее произведение искусства. Памятник Неизвестного был не однотипной глыбой из камня, а метафорой человека, замурованного в смирительную рубашку сталинского социализма, ведь, по сути своей, Хрущев никогда не стал удобной частью этой системы, даже когда стремился под эту систему подстроиться.

Сам скульптор объяснял памятник так: «Хрущев был человеком-контрапунктом, он одновременно находился на пограничной полосе двух времен, вчерашнего и сегодняшнего. Граница проходила внутри его самого, внутри его сознания, и в этом он был инструментом истории. В моем надгробии идея его неравновесия, его амбивалентности». Золотая голова между черным гранитом и белым мрамором символизировала его судьбу — метание между реформатором и реакционером.

Рада первое время огорчалась, что голова такая блестящая, но скульптор ее утешил: бронза окислится и потемнеет. Она потемнела, и Рада радовалась, что «голова теперь человеческая, и хорошая улыбка осталась». Когда Эрнст предложил свой проект, она больше хотела «скромную могилу, обложенную дерном, как в Ясной Поляне у Толстого». Он удивился: Хрущеву и с дерном! «Ваш памятник очень обязывает», — ответила Рада. «А у вашего — еще больше претензий», — заметил скульптор.

Он даже сердечко сделал в каменном постаменте. «Туда нужно будет посадить красную розу, и сердце будет биться по-настоящему», — наставлял Неизвестный родных. Сначала розы сажали, но потом просто ставили в вазу цветы.

Тогда же не только золотая голова смущала представителей власти, но и то, что на могильной плите было написано просто «Хрущев». Словно бывший первый был таким же самодостаточным, как, скажем Ленин или Сталин, как будто одна его фамилия уже определяла целую эпоху. Неизвестному пришлось надпись исправить, чтобы на могиле стало все, как полагается: «Никита Сергеевич Хрущев» и даты. Иначе памятник не будет установлен, объяснили ему.

Кстати, Неизвестный деньги за работу не взял, во всяком случае не все. Когда после установки памятника в 1975 году они с Сергеем поехали это отмечать, скульптор приоткрыл окно машины и начал по одной выбрасывать 25-рублевые купюры в окно. Они медленно кружили по ветру и вились над машинами всю дорогу до Зубовской площади. «Мне кремлевских денег не надо», — восклицал он. «Вот прохожие-то радуются, — думал Сергей, но молчал. — Мастера культуры все-таки склонны к эксцентрике».

То же говорил и Лев Арцимович, известный ядерный физик. В 1973 году, когда судьба готового памятника висела на волоске, Арцимович попросил маму отвезти его в мастерскую Неизвестного. Они приехали, но Эрнст уже немного выпил и не хотел гостей: «Я человек творческий, а вас наверняка подослало КГБ. Они не дают мне свободно творить». Он знал, что Арцимович был Героем Социалистического Труда и председателем всяких советских комитетов по физике и науке, и решил, что ему нельзя доверять.

Мама стала Эрнста уговаривать: Арцимович когда-то прислал Хрущеву рукописное стихотворение Осипа Мандельштама «Мы живем, под собою не чуя страны», как напоминание о том, что «папа сделал для страны, освободив ее от Сталина», он один из подписантов «Письма 25» против реабилитации Сталина в 1966 году. Когда Неизвестный наконец открыл дверь и снял простыню со скульптуры, Арцимович был потрясен. По его лицу медленно полились слезы, и он повторял: «Теперь я смогу спокойно умереть. Никита Сергеевич будет жить вечно». Лев Андреевич, которому тогда было всего 66 лет, умер через несколько месяцев после того визита.

В день прадедушкиной смерти офицеры КГБ пришли изымать его бумаги, опечатывать сейф и вообще следить за тем, чтобы никакие его записи не попали в самиздат. Магнитофонные пленки с мемуарами, которые прадедушка надиктовал, к тому времени забрали, но сейчас искали другие документы, которые могли, как они объяснили, «представлять историческую важность», — то есть хотели быть уверены, что никакие оценки руководства партии Хрущевым не останутся на свободе. Забрали даже пленки с прадедушкиной утренней зарядкой, что очень расстроило прабабушку. Они начинались с фразы инструктора: «Здравствуйте, Никита Сергеевич», — и тот потом должен был приседать и двигать руками под музыку. Потом их вернули, но не все.

Забрали и стихотворение Мандельштама, сказав, что письмо от важного физика, Героя Соцтруда, бывшему первому секретарю как раз такую «историческую важность» и представляет. Когда мама Арцимовичу это рассказала, он переживал: «Я им в КГБ никаких стихов не передавал». Потенциально это могло быть использовано против него, но Лев Андреевич не боялся. «Я уже старый, что они могут мне сделать?» — утешал он напуганную маму.

Ю. Н. Хрущева (Гонтарь), Е. А. Фурцева, Ф. Р. Козлов (во втором ряду), Н. С. Хрущев, Н. П. Кухарчук и другие (с подписью Н. П. Кухарчук)

Ялта, 7 августа 1960

[Семейный архив автора]

Тогда же мама решила пойти на прием к Екатерине Алексеевне Фурцевой, в то время министру культуры, с которой у нее были очень теплые отношения.

Мама тогда была, как и папа, журналистом в АПН, и после отставки прадедушки ее немедленно перестали печатать даже под фамилией мужа — Петрова. Она понимала, что может поставить Фурцеву в неудобное положение просьбами об опальном первом. У Екатерины Алексеевны, с тех пор как ее исключили из членов Президиума ЦК КПСС еще при Хрущеве, самой было не очень прочное положение наверху, но у мамы не было выхода.

Прабабушка очень горевала, что «не доживет до памятника», и жалела, что все-таки «связались с авангардистом». Маме Фурцева сказала: «Я бы рада помочь, но от меня мало что зависит. Пусть Нина Петровна позвонит Косыгину».

Прабабушка позвонила в приемную и представилась: «Товарищ Кухарчук». — «Здравствуйте, Нина Петровна, — любезно, ласково даже, ответил голос на другом конце, — соединяю». Косыгин спросил: «Как здоровье?» — «По паспорту», — ответила прабабушка, как она всегда отвечала на такой вопрос. «Да, не молодеем», — заметил предсовмина и действительно все устроил. Памятник установили к годовщине смерти прадедушки в 1975 году.

Опять шел дождь, и центром этого мероприятия стал Евтушенко. Он держал зонтик над прабабушкиной головой и говорил речи о «глотке свободы, данной великим Хрущевым». В этот раз нас на кладбище взяли, и я запомнила этот хмурый, холодный и грустный день именно выступлениями долговязого и позирующего поэта.

Мы были с ним соседями в Переделкино, поселке писателей, созданном в сталинские годы, чтобы во славу вождя и государства творили такие таланты, как Борис Пастернак, Корней Чуковский и Илья Эренбург. Позже к дачникам присоединились и другие знаменитости: Валентин Катаев, Константин Симонов, Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский… Родители купили там дачу (не писательскую, такие тоже были) в середине 1960-х, после отставки прадедушки, и писатели, которые раньше хотели дружить с мамой из-за ее близости к Кремлю, теперь дружили из чувства диссидентства. В отличие от Брежнева, в Хрущеве они видели реформатора «оттепели» — его, любопытного, все интересовало, и когда он критиковал, то делал это лично, от своего лица, а не спускал решения вниз через чиновников. И Евтушенко, летом всегда в ярких шортах — розовых, голубых, иногда выходил из калитки своей дачи на улице Гоголя почитать маме новые стихи во время наших прогулок.

Но тут все неловко молчали, а он говорил, громко и много. Прабабушка, обычно вежливая, вышла из-под его зонтика и пошла к выходу. Все потянулись за ней.

Потом дома это обсуждали: «Женька всегда лезет в кадр. Может быть, в этот раз ему официально разрешили любить Хрущева? Иначе бы не говорил во всеуслышание о глотке свободы и памятнике как его артистическом выражении».

В любом случае, подышать этой свободой удалось недолго. Вскоре кладбище закрыли для посещения, и почти четверть века войти туда можно было только по пропускам. Слишком много внимания уделяли приходящие этой могиле в самом конце аллеи. Цветы приносили, фотографировались, и, когда приезжали западные лидеры, все хотели навестить.

Если бы Хрущева похоронили у Кремлевский стены, как предлагали некоторые бывшие соратники — Косыгин и Микоян, — не было бы паломничества к опальному. Подумаешь, еще один «член» рядом с Кремлем. Микоян считал, что государство достаточно изменилось и не нужно больше полностью стирать бывших руководителей. Косыгин, возможно, предвидел, что из партработника, которого сместили за чрезмерную неофициозность, теперь сами аппаратчики сделали еще большую жертву режима, чье имя будет упоминаться в одной строке с Андреем Сахаровым и Александром Солженицыным.

Историк и в будущем эмигрант Александр Некрич, которому удалось прорваться на похороны в компании других старых большевиков, писал: «Какая ирония судьбы! Никита Хрущев будет покоиться среди артистов, поэтов, академиков, словом, среди интеллигенции, интеллигентов, к которым он часто бывал несправедлив, но лишь одни они поминают его сегодня добрым словом. А Тот, другой, и после своей смерти будет находиться вместе со своими соратниками у стен Кремля»[4].

Хрущев, который рывками и толчками стремился сделать систему более открытой, после смерти оказался виновным в создании еще одного режимного объекта. Кладбище открыли для посещения уже в перестройку, и, когда Билл Клинтон приехал в Москву для встречи с Борисом Ельциным в 1996 году, он, несмотря на плотный график, сделал то, что считалось знаком поддержки демократии в России: попросил отвести его к могиле Хрущева. К Сталину у Кремлевской стены он не пошел.

К концу жизни Хрущев далеко ушел от курского села Калиновка, в котором провел детство, и шахтерско-промышленной Юзовки, города своей юности. Но его бедняцкое начало и крестьянско-пролетарская биография определили всю его дальнейшую жизнь. Он непоколебимо верил в коммунистическую систему, которая способствовала его возвышению, и до конца не сомневался в ее справедливости.

Сельский парень, выросший в доиндустриальной деревне, жители которой еще вчера были собственностью помещиков, пережил индустриализацию, революции и войны и сумел сделать страну супердержавой, приведя ее в космическую эру. Для него вера, что рабочий рай может наступить в СССР уже через пару десятилетий, была не утопией, а, совсем по Ленину, «объективной реальностью, данной нам в ощущении».

Дом Хрущевых в Калиновке

1910-е

[Семейный архив автора]

Родители Хрущева были неимущими крестьянами из Курской губернии. В своих мемуарах он называет датой своего рождения 17 апреля 1894 года, но в свидетельстве Никиты Хрущева из Калиновки Дмитриевского района указано 3 апреля, то есть 16 апреля по современному календарю. Его мать, молодая крестьянка Ксения Ивановна Худякова, вышла замуж за Сергея Никаноровича Хрущева, сына старого армейского друга ее отца. Несмотря на дружбу, Никанор выгнал молодую пару из дому, отказавшись кормить «лишние рты». К тому времени у Сергея и Ксении было двое детей: сын Никита и дочь Ирина. Ксения еще и болела, страдала тяжелейшей грыжей: надорвалась, таская бревна для постройки избы. Избу так и не достроили, и Сергей Хрущев решил попытать счастья на шахтах в Юзовке (теперь Донецк).

Тогда многие куряне приезжали на работы в индустриальный Донбасс. Месячная зарплата на фабриках в России была 17 рублей, а на Донбассе — вдвое выше. Опытный угольщик мог заработать почти 40 рублей, и люди стремились туда в поисках удачи.

Пока Сергей добывал уголь, маленький Никита оставался в Калиновке с матерью и сестрой; за пять копеек в день пас скот местных помещиков. В шесть лет он начал ходить в сельскую церковно-приходскую школу, изучал письмо, арифметику и историю православия. Учителем был местный дьякон, который, как прадедушка потом рассказывал, безбожно порол своих учеников и для замаливания грехов требовал посещения служб. Никита возмущался: «Меня бьют, а я виноват».

Когда мальчику было 14 лет, он попал под влияние Лидии Михайловны Шевченко, одной из калиновских учительниц. Позднее Хрущев вспоминал, что в ее доме он впервые увидел книги, запрещенные царскими законами о цензуре. Сама Лидия Михайловна избегала церкви, чем возмущала односельчан. Она была первой атеисткой в Никитиной жизни. Учительница отмечала его острый ум и хотела, чтобы он поступил в школу в городе, но семья не могла себе этого позволить.

В 1990-е годы появились слухи, что Хрущев был из дворян. Не зря же в Москве есть Хрущевский переулок (по имени древнего рода Хрущевых, изначально Хрущей, выходцев из Литвы). В генеалогиях Курской губернии действительно были аристократические семьи с такой фамилией, и настоящим отцом Никиты мог быть Сергей Николаевич Хрущев, уездный калиновский помещик[5].

Родословная Хрущевых, составленная по заказу Р. Н. Аджубей в 1990-х годах

[Семейный архив автора]

Моя сестра Ксения собиралась сделать генетический тест, но мама ее отговорила. Такие гипотезы совершенно не совпадали с отсутствием у Хрущева формального образования. Кроме того, мама объясняла: «Посмотри на его публичное поведение, никто не заподозрит его в утонченном воспитании. Я помню бабушку Ксению Ивановну. Она точно не была аристократкой и мужа своего, тщедушного Сергея Никаноровича, совсем не изысканно называла „мой дурак“».

Тетя Рада, которая много времени провела с бабушкой Ксенией, вспоминала, что та не умела читать и ставила подпись печатными буквами. Но все же под влиянием постсоветской моды на генеалогию Рада заказала исследование нашего древа. Она сомневалась, можно ли ему окончательно верить, но, в любом случае, там тоже никаких следов аристократии у предков Хрущева не нашли.

В 1910 году старший и младший Хрущевы окончательно обосновались на шахтах Успенского рудника Донбасса, одного из самых индустриально развитых регионов. Юзовка, основанная в 1870 году уэльским предпринимателем Джоном Хьюзом, была знаменита Новороссийской компанией по производству рельсов и добыче железа и угля. Название города произошло от фамилии Хьюз: Хьюзовка.

Поселение в полмиллиона этнически разнообразного населения полностью отражало социально-экономическое неравенство России. Англичане занимали главные технические и управленческие должности. Русские составляли рабочий костяк. Лавочниками и ремесленниками, как правило, были евреи — Константин Паустовский вообще назвал это место «полуеврейским Юзово»; купцы и предприниматели — турки и греки. Украинские крестьяне тоже работали на шахтах, но долго не задерживались, при первой возможности возвращались в свои близлежащие деревни.

Между Калиновкой и Донбассом было всего 600 километров, но их разделяли столетия. В 14 лет Никита сменил средневековый быт русской деревни на борьбу за выживание в сердце промышленной революции. Предреволюционный город с одной больницей и многочисленными английскими пабами Паустовский описывал так:

Это был беспорядочный и грязный поселок, окруженный лачугами и землянками… Нахаловка, Сабачеевка, Кабыздоховка. Мрачный юмор этих названий лучше всего определял их безрадостный вид. В котловине рядом с поселком дымил тот самый Новороссийский металлургический завод, куда меня прислали налаживать приемку снарядов… Дым был желтый, как лисья шерсть, и зловонный, как пригорелое молоко… С неба сыпалась жирная сажа. Из-за дыма и сажи в Юзовке исчез белый цвет. Все, чему полагалось быть белым, приобретало грязный, серый цвет с желтыми разводами. Серые занавески, наволочки и простыни в гостинице, серые рубахи, наконец, вместо белых, серые лошади, кошки и собаки[6].

И все же, по словам писателя, именно там зажигалась «звезда Новой Америки».

Огромный шахтерский и сталелитейный центр Донбасса для молодого Хрущева олицетворял несправедливость промышленного капитализма начала прошлого века. Иностранцы контролировали больницы, жилье и торговлю. Рабочие бунтовали. В фабричных магазинах, принадлежащих владельцам, цены были высокими, а качество товара низким.

Когда Хрущев, уже будучи первым секретарем, страстно обрушивался на мир «чистогана», он делал это не голословно: «Детство и юность я провел в шахтах. Если Горький прошел школу народных университетов, то я воспитывался в „шахтерском университете“. Это было для рабочего человека своего рода Кембриджем, „университетом обездоленных людей России“»[7]. Именно поэтому всю оставшуюся жизнь им двигало желание преодолеть отсталость этих обездоленных, «догнать и перегнать» своих бывших управляющих.

Обучившись кузнецкому делу, 16-летний Никита поступил в ученики к слесарю. С тех пор механика стала его вечной любовью, она восхищала и удивляла его. Однажды из найденных на свалке сломанных деталей он самостоятельно собрал работающий мопед и щегольски разъезжал на нем по немощеным улицам Юзовки, разбрызгивая грязь из вечных луж и привлекая внимание прохожих громким ревом.

Мама рассказывала, что у нее как-то сломался велосипед и они с Алексеем Аджубеем, мужем Рады, пытались его чинить. Прадедушка — уже на вершине власти — вернувшись домой с работы, спросил:

— Что тут у вас?

— Велосипед сломался.

Он посмотрел, покрутил, отправил маму за водой, а Аджубея — за машинным маслом и через 15 минут, отдав им исправную машину, сказал маме с упреком: «У таких, как ты, технику надо отбирать; она, как люди, заботу любит».

Подмастерье Хрущев, ремонтировавший оборудование для окрестных рудников, зарабатывал всего 40 копеек. Но, освоив специальность слесаря, он стал отличным механиком и потом хвастался, что в лучшие годы получал 30 рублей золотом — в три раза больше зарплаты среднего слесаря и намного больше горняка. Молодой Никита купил себе фотоаппарат и часы — тогда предметы большого достатка — и стал подумывать об отъезде в Америку, на заводы или шахты в Питтсбург, штат Пенсильвания.

Одновременно он начал сопоставлять сочинения Золя и Маркса: «Когда я читал „Жерминаль“ Эмиля Золя, мне показалось, что он пишет не о Франции, а о шахте, на которой мы с отцом работали… Когда потом я слушал лекции по политической экономии… мне казалось, что Карл Маркс был на шахте, где мы с отцом работали». Он вспоминал, как «частенько приходилось мокрым выходить из шахты и так идти домой за три километра. Никаких бань, никаких раздевалок для нас капиталисты не делали»[8].

Его марксизм был абсолютно интуитивным, основанным на жизненном опыте. Маркс описал Хрущеву мир, в котором он жил, и предложил путь к лучшей жизни. В Америку молодой Никита решил не ехать, но и большевиком стал не сразу. В книге «Пять выборов Никиты Хрущева», написанной его внуком Никитой Аджубеем совместно с бывшим мэром Москвы Гавриилом Поповым, авторы утверждают, что будущий первый секретарь был социалистом-революционером. Его интересовала хозяйственно-политическая демократия, а не диктатура пролетариата. Поэтому Сталин потом не раз называл его «народником»[9].

В 1912 году Хрущев в первый раз услышал «Манифест Коммунистической партии» на собрании марксистского кружка в доме рабочего товарища Пантелея Махини. Махиня, любитель поэзии и сам поэт, сыграл огромную роль в интеллектуальном и идеологическом воспитании Хрущева. Он снабжал молодого рабочего книгами и листовками, и его незатейливые рифмы остались с тем на всю жизнь:

Люблю за книгою правдивойОгни эмоций зажигать,Чтоб в жизни нашей суетливойГореть, гореть и не сгорать.Бороться с тьмою до могилы,Чтоб жизнь напрасно не проспать.

На все случаи жизни у прадедушки была строфа из Тараса Шевченко, Николая Некрасова или Александра Твардовского, но стихи старого шахтера про революцию он читал даже мне. Мама закатывала глаза. Она хотела привить нам более утонченный литературный вкус, но все же признавала с восхищением: «Надо же, какая память!» Потом она объяснила мне, что эти стихи прадедушка любил не за качество виршей, а от восторга — вот что народ, забитый, темный, может сделать, а если ему помочь, то не будет предела коммунистическим возможностям.

Угольная промышленность была приоритетной военной отраслью, и Хрущев не пошел в армию во время Первой мировой войны. В Рутченково, где его механическая мастерская обслуживала десять близлежащих шахт, забастовки вспыхивали все чаще. Его любили товарищи: маленький, ловкий, всегда с улыбкой, он был отличным агитатором. «Шахтеры считали, что я хорошо говорю, — потом вспоминал он, — и просили меня выступать от имени всех перед хозяином, когда хотели что-то от него получить».

В это время он начал ухаживать за Ефросиньей Писаревой, юзовской красавицей с ярко-рыжими волосами, белоснежной кожей и тонкой талией. Фрося была из образованной семьи: все пять сестер Писаревых посещали местную гимназию. На два года старше девушки, Никита был достойной партией и веселым ухажером. Он был душой всякой компании, играл на гармони и звездными вечерами пел русские и украинские песни под трели соловьев. Фросина младшая сестра Анна Писарева, по-домашнему Нюра, рассказывала, что тогда Никита был «поджарый, быстрый, рукастый», «все умел делать» и «отремонтировал весь дом».

Пара поженилась в 1914 году. Через год у них родилась дочь Юлия (моя двоюродная бабушка, Юля-большая, которую я считала тетей), а в 1917 году — сын Леонид, мой дедушка. (Вообще, дедушкой я считала Никиту Сергеевича, а Леонид в моем восприятии был погибшим во время войны старшим сыном Хрущева.) Его дочь, мою маму Юлию-маленькую, Хрущевы тогда удочерили.

Семейные истории всегда меня интересовали, но после смерти прадедушки мама о прошлом говорила неохотно. В десятом классе я наконец добралась до фотографий того периода. Мама их хранила сложенными без разбора в специальном «хрущевском» шкафу. На снимках 1916 года красивая пара позирует в своих лучших воскресных нарядах: Фрося в белой блузке, Никита в темном пиджаке и галстуке-бабочке — стройный, но ниже ее ростом и уже начинающий лысеть. Он это объяснял испарениями вредных веществ в шахтах. Мне нравились эти снимки, нравилось, что я могу заглянуть в прошлое моего прадедушки. Меня поражал респектабельный, почти буржуазный вид дореволюционных Хрущевых, совершенно не похожих на грязных рабочих или замученных крестьян царской поры, фотографиями которых обычно иллюстрировали советские учебники истории. Я начала задавать маме вопросы, но она торопливо и раздраженно сложила все обратно в шкаф: «Потом посмотришь».

В стране кипело коммунистическое движение, и из молодого Никиты энергия тоже била ключом. Он, как мог, протягивал друзьям руку помощи — одалживал рубль или пять, проводил лишний час в рудниках, ремонтируя технику. К нему тянулись за простоту и избрали в местный Совет рабочих депутатов, созданный после отречения Николая II в марте 1917-го. Там преобладали меньшевики и эсеры, но Хрущев твердо поставил на фракцию большевиков — чутье, которое не раз помогло ему в будущем, уже тогда подсказало, что за ними — сила.

По всей стране рабочие формировали ополчения и создавали военно-революционные комитеты. Хрущев стал членом Рутченковского ревкома, а осенью 1917 года был избран главой местного профсоюза металлистов. Тогда же на конференции представителей шахтеров Донбасса он встретил своего будущего покровителя Лазаря Моисеевича Кагановича, председателя местного партийного комитета и заместителя главы Юзовского совета рабочих депутатов.

Всего на несколько месяцев старше, «железный Лазарь», с суровым лицом, пышными черными усами и представительной бородой, был опытным организатором-большевиком. Вскоре после революции, отказавшись от ленинской бороды, но оставив сталинские усы, он стал одним из ближайших соратников набирающего силу нового вождя. Каганович не был интеллектуалом, зато был жестким, беспощадным и очень работоспособным — мог трудиться по 18 часов в день — пример для подражания для еще не оперившегося Никиты.

Н. С. Хрущев, Е. И. Писарева

Юзовка, 1914

[Семейный архив автора]

В воспоминаниях, даже уже давно разочаровавшись в Лазаре Моисеевиче, Хрущев отмечал: «Если говорить о прилежании и трудоспособности, то Каганович — это буря. Он мог иной раз и здоровое дерево сломать в результате такого ураганного характера. Работал, насколько хватало сил, совершенно не щадил себя и не считался со временем, все отдавал работе в партии и для партии»[10].

После революции Никита служил в рутченковской Красной гвардии, возглавив там шахтерский батальон, в конце 1918 года вступил в РКП(б), а в январе 1919-го стал политкомиссаром строительного взвода 9-й стрелковой дивизии при знаменитой 1-й Кавалерийской армии Семена Буденного на Царицынском фронте. С тех пор Буденный, первый коммунистический кавалерист, и Никита Хрущев не раз служили вместе.

После 2-месячного курса для политработников Хрущева повысили, но ему было не до карьеры — в 1919 году умерла его красавица-жена Ефросинья, то ли от тифа, то ли от голода. Никита Сергеевич приехал с фронта в Калиновку в отпуск как раз на похороны и, к ужасу матери Ксении Ивановны, сразу же запретил отпевание и церковные похороны.

Хрущев тяжело переживал смерть жены. Тетя Юля вспоминала, что утром он часто вставал с красными заплаканными глазами, а ей, пятилетней, говорил, что она должна вырасти похожей на маму — красивой, вежливой, образованной. Оправившись от трагической потери, он стал комиссаром бригады по восстановлению Рутченковской шахты. Образования у него было мало, но было практическое чутье. Чтобы понять устройство обжиговой печи, ему однажды пришлось ее разобрать и собственноручно собрать, и печь, к его удивлению, заработала: «Во как!» После этого, думала тетя Юля, «папа решил, что все может».

Срочное восстановление добычи угля в Донбассе было необходимо для гигантской задачи возрождения послереволюционной экономики. Многолетний друг Хрущева Егор Абакумов стал директором Рутченковского «куста» с 16 шахтами. Ему требовались расторопные помощники, и он попросил Никиту взять на себя политику и агитацию.

В 1921 году Донбасс, как и многие районы нового государства, голодал после засухи и войны. Задачей политагитатора было рассылать по деревням бригады горняков для экспроприации крестьянских запасов. На шахтах росло дезертирство — рабочие бежали от голода обратно в деревни — производство падало, случался каннибализм.

Как-то на прогулке в лесочке Петрово-Дальнего прадедушка присел на складной стульчик — он часто носил его с собой, — погладил верного Арбата (овчарка, которая неотступно ходила за ним до своей смерти в 1968 году) за ушами и вспомнил «с ужасом», как, въехав в одну деревню, они не услышали лая собак. «Ни одной шавки не было, ненормальная, страшная тишина. Оказалось, всех съели, и кошек тоже. На людей перешли. Мы в избу заходим, а там около печи мать суетится, двух детей сварила в медном котле. Просто дрожь брала».

Плакат «Донецкий уголь должен быть наш! Победа над деникинскими бандами — победа над голодом» 1920

[Из открытых источников]

Нэп, новая экономическая политика, постепенно улучшала положение, и к 1922 году Донбасс получил зерно и новые машины для шахт. Но нэп осложнял работу политработников — он казался возвращением к старой буржуазной системе. Хрущев понимал необходимость новой политики, но идеологически ее не принимал.

Летом 1922 года его рекомендовали на пост директора Пастуховского рудника, но он решил поступить на рабфак нового горного техникума в Юзовке — Донтехникума имени товарища Артема. Не желая быть просто солдатом революции, 28-летний Хрущев, у которого было всего четыре класса образования, всерьез воспринял обещание Ленина «научить каждую кухарку управлять государством»[11]. Сначала его не отпускали — он был слишком инициативным работником — но потом разрешили учиться «без отрыва от производства», оставив за ним должность замдиректора в Рутченкове.

Несмотря на бесконечные анекдоты о необразованности прадедушки, он был простоватым, но не безграмотным. Юля-большая рассказывала, что, работая на Донбассе, он часто проводил вечера в юзовской библиотеке, много читал и любил русскую классику. Там же он научился хорошо играть в шахматы — а потом научил детей и внуков. (Я, к сожалению, оказалась к этой игре не способна.) Любил Золя, Флобера и Диккенса — «за их неприкрашенное описание буржуазного зла» — и всю жизнь мог часами декламировать «самого прекрасного» поэта Некрасова.

Вечером после октябрьского заседания Президиума 1964 года печальный и подавленный своей отставкой прадедушка поехал с Юлей-маленькой, моей мамой, на дачу. Они гуляли по лесу, и он долго читал ей грустные некрасовские стихи.

Конечно, его письменный стиль не был литературным и писал он с ошибками. Но все же он принимал активное участие в подготовке своих речей, а когда говорил сам, снабжал их воспоминаниями из юности и крестьянскими пословицами. Такая раскрепощенность добавила к его репутации олуха. Микоян, многолетний соратник Хрущева (в разное время почти все сталинские соколы считали харизматичного Микояна близким сподвижником — как в том анекдоте: «от Ильича до Ильича без инфаркта и паралича»), справедливо отмечал, что его политические решения и его историческое наследие сильно пострадали от отсутствия последовательного обучения.

Несмотря на стремление к знаниям, отношение Хрущева к учебе на протяжении всей его карьеры оставалось неоднозначным. С одной стороны, он ратовал за доступное обучение для всех советских людей. Во время его правления высшее образование стало бесплатным — раз наша супердержава лучше капиталистической, значит, как завещал великий Ленин, «учиться, учиться и учиться» граждане будут за счет государства. С другой стороны, он считал, что опыт и практика превосходят книжную эрудицию.

Донецкий техникум им. тов. Артема. Рабфак 3-й курс. Н. С. Хрущев во втором ряду четвертый справа

1922–1923

[Семейный архив автора]

На рабфаке Хрущев познакомился с Ниной Петровной Кухарчук, которая преподавала в городской партийной школе, находившейся в здании Донтехникума.

Прабабушка родилась в 1900 году в крестьянской семье Петра и Екатерины Кухарчук в деревне Васильево близ города Холм (теперь Хелм) Люблинской губернии Западной Украины (сейчас Польша). У них были дом, надел земли и несколько дубов в лесу — на дрова. «Мы жили получше Хрущевых в России», — иногда шутливо говорила прабабушка с выражением превосходства. Но «ртов было много», в хате тесно, только и богатства, что «свинья, которую я крапивой откармливала к Рождеству».

Она очень гордилась тем, что хорошо училась, настолько, что местный пастор отправил ее продолжать образование «в столицах». Так Нина оказалась в Одессе — «восточном Рио-де-Жанейро», на родине Остапа Бендера и Бени Крика. Успешно окончив курсы при элитной Мариинской женской гимназии, она осталась в четвертом по величине городе Российской империи обучать науке и манерам юных девушек.

Дневник Н. П. Кухарчук (Хрущевой)

1971–1984

[РГАСПИ. Ф. 397. Оп. 1. Д. 83. Л. 1, 3]

Когда прабабушка рассказывала мне свою историю, я как раз читала Шарлотту Бронте и удивлялась сходству судьбы Нины с судьбой Джейн Эйр. «Моя любимая книга, лучший образец упорства и настойчивости в достижении цели, — пояснила Нина Петровна. — В детстве я читала ее твоей маме на ночь». Прабабушка-большевичка, которая всегда превозносила преимущества коммунизма над капитализмом, не преминула подчеркнуть различие: в викторианской Англии возможности женщины ограничивались желанием выйти замуж, а она смогла «откликнуться на революционный призыв, вступив в подпольную организацию большевиков»[12].

У богов революции было чувство юмора: у Нины и Никиты не только дни рождения почти совпадали — она родилась на два дня раньше 14 апреля — у нее даже фамилия была той ленинской «кухарки», обучающейся государственному управлению.

Во время Гражданской войны благодаря знанию польского языка (помимо украинского и русского) Нина оказалась на Западном фронте. Там она работала в подполье и возглавила местную женскую ячейку, призванную объяснять крестьянам окрестных деревень преимущества советской власти. Боевая и смелая, она курила самокрутки с деревенскими и выпить с ними могла. (Никита, кстати, отучил ее и от того, и от другого: он никогда не курил, а в Юзовке, возглавляя общество трезвости, требовал абсолютного отказа от алкоголя.) В 1922 году, после учебы на высших пропагандистских курсах Коммунистического университета им. Свердлова в Москве, прабабушка получила новое революционное назначение: преподавать политическую экономию в юзовской районной 87-й партийной школе.

Амбициозный Никита, политрук Донтехникума, не был Нининым учеником, но встречалась она с ним постоянно. Он принимал активное участие в жизни училища. Новые здания требовали капитального ремонта, и Хрущев организовывал общие субботники, чтобы обслуживать свой «дом знаний». Он предложил построить при рабфаке настоящий завод, а не просто производственные мастерские. Студенты сами чинили и восстанавливали технику и рабочие станки, до этого бесхозно валявшиеся на свалках дореволюционных фабрик. У рабфаковцев не было учебников, и он нашел в городе типографию, которая согласилась печатать памятки и книги за ночные дежурства студентов и уборку типографских помещений.

Прадедушку Нина Петровна покорила своей деловитостью и спокойствием. Ее образованность и рассудительность компенсировали ее довольно обычную внешность: простое лицо, нос пуговкой, волосы соломенного цвета, средний рост и плотное телосложение. Ноги Нины были такими большими, что они носили с прадедушкой обувь одного размера, иногда даже одного фасона. В Петрово-Дальнем у входа туфли стояли рядком, и у нас с сестрой была такая игра — угадать, какие из них мужские, а какие женские.

Их отношения стали особенно близкими, когда в 1923 году Нину отправили служить пропагандистом Петрово-Марьинского райкома партии в Рутченкове, где Хрущев работал в руководстве шахтами. Там же жили его родители, дети и сестра. Несмотря на заурядную внешность, Нина была завидной партией, а он явно тянулся к сильным женщинам, правда, официально они свои отношения так и не оформили.

В последние десятилетия и Рада, и Сергей стали говорить о якобы браке между прабабушкой и прадедушкой, зарегистрированном в 1965 году, — наверное, не хотели быть внебрачными детьми. Мне не удалось найти свидетельство о женитьбе старших Хрущевых. И я помню вопрос тети Лены, их младшей дочери, однажды за ужином: «Почему вы никогда не расписались?» Прабабушка усмехнулась: «Потому что я замуж не хотела, мы бы все время ссорились и разводились, а так, без записи, вроде посвободнее». Когда Никита Сергеевич умер в 1971 году, прабабушка рассказывала: «Наверху быстро поняли, что раз мы официально не были женаты, то и привилегии вдовы, пенсия, квартира, поликлиника, мне не положены». Только благодаря вмешательству Виктории Петровны Брежневой, с которой прабабушка дружила до опалы, ей вернули эти льготы.

Н. С. Хрущев и Н. П. Кухарчук

1924

[Семейный архив автора]

Тогда, в начале 1920-х, как верные ленинцы, Нина и Никита полностью разделяли позицию советских лидеров, согласно которой брак — это «буржуазный институт», призванный держать женщину в домашнем рабстве[13]. «Узы брака» считались «пережитком прошлого», на смену семье должны были прийти радикальные социальные отношения — «браки коммунизма». Свободный союз Хрущевых, хранивших верность друг другу на протяжении 50 лет, как раз тот случай.

Несмотря на отсутствие у пары официальных брачных документов, мать Никиты, Ксения Ивановна, была рада, что сын нашел новую жену. Хрущев был занят построением коммунизма и нуждался в женщине, которая позаботилась бы о его детях, семилетней Юлии и пятилетнем Леониде. С появлением Нины семья, в традиционном русском понимании, вновь стала полной. Но Нина, опытный советский агитатор, сама работала и полагалась на школу, детский сад и помощь свекрови, что всегда возмущало Ксению Ивановну, считавшую, что женская работа — дом.

Н. С. Хрущев и Н. П. Кухарчук

Конец 1950-х

[Семейный архив автора]

Молодому же партийцу Никите было не до семьи. Осень 1923 года ознаменовалась жгучей борьбой между сторонниками Сталина и поклонниками военного наркома Льва Троцкого, теоретика «нового курса» против бюрократизации партии. Тогда Иосиф Виссарионович использовал свой контроль над Секретариатом ЦК, чтобы изолировать противников, манипулируя выборами и назначениями. Ленин лежал при смерти, и битва за партийные кадры была первой схваткой за кремлевское лидерство. Сначала Хрущев поддерживал Троцкого и отрицал «недемократичную» позицию Сталина, но потом согласился с ней как с линией большинства в Центральном комитете.

В декабре 1923 года 30-летний Никита стал делегатом Юзовской областной партийной конференции, а в январе 1924 года вошел в состав местной делегации на похороны Ленина. Летом 1925 года, после рабфака, который он окончил почти формально — партийная работа требовала его постоянных разъездов то в шахты, то на фабрики, — его направили на должность секретаря Петрово-Марьинского райкома. Нина Петровна уже заведовала там агитотделом. Должность у нее была меньше, а зарплата больше. Она получала около 100 рублей, а Хрущев примерно 70. Партийным пропагандистам платили из центральных фондов, а секретари получали деньги из бюджета региона. Впрочем, его зарплата все равно была в два раза больше, чем у рядового рабочего.

Прабабушка говорила, что вскоре «ситуация стабилизировалась». После революции прошло несколько денежных деноминаций, одна даже в десять тысяч раз. «В 1922-м мы зарплату получали в миллионах, у меня было миллионов 20, но к концу года заработал Госбанк, и все упорядочилось. До этого деньги были самыми разными, то царскими, то нашими, а тут я стала получать 30 тысяч. После еще одной реформы — 400 рублей и больше. Появились бумажные червонцы, их хотя бы можно было посчитать. Мы уже тогда неплохо жили, за дом не платили. Его Никите Сергеевичу дали как начальнику. Наши оклады считались высокими, вызывали недовольство трудящихся, и моя задача была им объяснить, что руководители работают на благо нового государства. Партийные комитеты снабжали своих сотрудников продуктами, давали в кредит обеды. Пока люди перебивались карточками, у нас были пайки: килограмм двадцать муки, два — мяса, полкило масла, несколько коробок спичек. Можно было получить отрезы, обувь, а в государственных магазинах этого почти не было. Никите Сергеевичу нужны были хорошие валенки и шапка для разъездов по району, нам их тоже распределили. Даже дрова зимой привозили бесплатно. Но от моих подопечных жалобам не было конца. В 1925 году пара сапог в Марьинке стоила десять рублей, килограмм мяса 50 копеек, но пойди найди их, только на барахолке, а там все было в разы дороже. Зарплат рабочим не хватало. Я помогала, чем могла, кому могла, многодетным. Один шахтер в моем округе возмущался неравными условиями, обвинял меня, что я „подкармливаю любимчиков“. Чтобы не ссорились, я на собрания приносила лишнюю буханку хлеба, чтобы люди могли ломоть домой забрать».

«То есть привилегии начальникам в государстве рабочих и крестьян существовали с самого начала? Вы не думали, что это несправедливо? Как ты агитировала про равноправие в СССР?» — спрашивала я.

В 1960-х годах мы с сестрой росли в огромной квартире на Кутузовском проспекте и с любым насморком ходили в кремлевскую Первую поликлинику на Сивцевом Вражке. Но я удивилась, что уже на заре социализма большевики считали свою работу по распространению правильной идеологии более важной, чем какая-либо другая, и воспринимали надбавки и дотации как естественное вознаграждение за руководящий труд. Те были винтиками, а эти все-таки шестеренками. Так мне объясняла «старый большевик» Кухарчук. Впрочем, она всегда была против злоупотреблений, требовала скромности и помощи другим. Менее ортодоксальный прадедушка верил, что коммунизм окончательно ликвидирует разрыв между начальниками и всеми остальными, тогда же отомрут привилегии. Эта вера все же не мешала ему пользоваться привилегиями до конца жизни, хотя во время своего правления он их пытался сократить — пересаживал начальство на более скромные автомобили и т. д.

Уже тогда стиль Хрущева отличался от местных партийных коллег; с увеличением льгот у них росло и начальническое поведение. А он, в грозу, мороз или жару, в тулупе или вышиванке, в телеге или на санях, как колобок, катался по своей маленькой вотчине. На районных собраниях он посмеивался над своей «жизнью странника»: то в селе Марьинка, веселя молодежь игрой на гармони и даже танцами по вечерам, то на полях с крестьянами, помогая ремонтировать их телеги и плуги, то на шахтах, налаживая производство нового типа «советских» лаптей, которые бы не промокали под землей.

Сапоги в деревне мало кто мог себе позволить, и Никита, бывший солдат Рабоче-крестьянской Красной армии, вспомнил, что для защиты военных лаптей от намокания к их подошвам подшивали деревянные колодки из липы. «Что хорошо в бою, еще лучше в мирном деле», — говорил он. Из отчета собрания 1925 года видно, что не было в округе экономических или политических проблем, которыми бы он не занимался[14], даже вопрос о поставке стекол для окон домов был предметом его внимания. Сегодня такой стиль мы называем микроменеджментом.

У Хрущева были сверлящие зелено-голубые глаза — часто прищуренные, потому что его лицо было все время в движении, как и он сам, — и, если они вцеплялись в собеседника, уже не оставляли его до конца шутки, спора, назидания. Украинский историк Юрий Шаповал приводит примеры отзывов современников: Никита, необычайно доступный для партийного чиновника его ранга, был настолько свой в доску, что горняки со своими проблемами шли к нему, а не в профсоюзы. Даже митинги под его председательством проходили оживленно. В начале своей карьеры он активно поощрял рядовых коммунистов принимать участие в заседаниях.

Нехватка жилья и лютое пьянство были бичом Петрово-Марьинки, впрочем, как и всей России. Строй изменился, но рабочие так и ютились в бараках с многоярусными нарами. Теснота, грязь, драки, карты. Сам районный партсекретарь не пил и не курил, что бывало редко среди шахтеров, у которых и до революции, и после почти не было другого досуга. Ситуация усугубилась тем, что тогда же, к радости советских людей, в России отменили сухой закон. Ленин, вслед за монархией, был против продажи водки, считая, что это «дурман», но после его смерти Кремль решил, что «водочные» деньги могут пойти на оборону и индустриализацию.

Хрущев решения Кремля не оспаривал, но дома говорил, что государственное попущение пьянству — это большая ошибка. Подтверждали это и сообщения в газетах 1924 и 1925 годов: «В первый день выпуска сорокаградусной люди на улицах… плакали, целовались, обнимались. Продавать ее начали в 11 часов утра, а уже в 4 часа все магазины были пустые. Через 2 прохожих третий был пьян»[15]. Шутили, что все кинулись за «беленькой», как в 1920 году за хлебом. Первую «Советскую» водку народ переименовал в «Рыковку» в честь одного из инициаторов продажи алкоголя, председателя Совнаркома Алексея Рыкова. Поллитра стоила всего рубль, доступнее мяса; и такая доступность ударила в первую очередь по промышленности. Рабочие или прогуливали, или приходили пьяными, что в подземных шахтах особенно опасно.

Петрово-марьинскому секретарю приходилось управлять неопытной и недисциплинированной рабочей силой, бывшими крестьянами, каковым когда-то был он сам. Он хорошо понимал своих подопечных — они не знали, как пользоваться городскими туалетами, у них по-прежнему не было ни бань, ни прачечных. Но как руководитель он должен был бороться за «культурные бараки», пресекать забастовки и повышать революционную сознательность населения. Он сочувствовал недовольным рабочим, но в новых условиях требовал полной отдачи сил и труда для лучшего будущего.

По мнению Аджубея и Попова, опыт Гражданской войны сделал взгляд Хрущева на мир монохромным: за коммунизм нужно работать не покладая рук; даже жизнь отдать, иначе зачем кровь проливали. В этом он не отличался от своих соратников-большевиков.

В ноябре 1926 года Хрущев стал членом регионального партбюро, а в декабре вернулся в знакомое Сталино (название Юзовки с 1925 года) начальником организационного отдела. Он опять занимался всем: образованием, жильем, зарплатами, кадрами, профсоюзами и строительством. Там же он познакомился с женой Кагановича, статной брюнеткой Марией Марковной Приворотской, текстильщицей и профсоюзницей. Молодой Никита активно поддерживал эту партийную дружбу, чтобы произвести хорошее впечатление на нового украинского босса — «железного Лазаря».

Донбасс восстанавливался, добывая теперь больше угля, чем в довоенное время. Хрущев ездил на стройки домов культуры, участвовал в прокладке трамвайных линий и водопровода и уже тогда, по мнению таких разных его биографов, как Рой Медведев и Леонид Млечин, обещал стать одним из лучших партработников Украины, не отставая от Кагановича ни в жесткости, ни в работоспособности.

В это время Нина Петровна была в Москве, где повышала квалификацию в Академии коммунистического воспитания им. Крупской до конца 1927 года. Дети, Юлия и Леонид, опять остались с Ксенией Ивановной, вызвав очередной шквал критики в адрес молодой большевички.

Семья воссоединилась только в 1928 году. Никиту тогда перевели в Киев, а Нину отправили преподавателем в Киевскую межрегиональную партийную школу. Чтобы остаться с мужем, она сделала нечто для себя невероятное: отказалась от решения отдела кадров ЦК послать ее в сибирскую Тюмень. Мне она сказала, что это единственный раз, когда она позволила себе оспорить решение партии.

Середина 1920-х ознаменовалась серьезным политическим конфликтом. Наследники Ленина — Григорий Зиновьев, Лев Каменев и другие — боролись за право следовать его курсом, но Сталин уже выбрал свой собственный. За несколько лет до этого Иосиф Виссарионович призвал «принять все меры к тому, чтобы советская власть в республиках стала понятной и родной»[16].

Под руководством «железного Лазаря» IX съезд украинской партии, на котором присутствовал Хрущев, занял твердую просталинскую позицию. В декабре того же 1925 года Хрущев стал делегатом без права голоса на XIV съезде ВКП(б) в Москве. Там Сталин окончательно победил левую «новую оппозицию», которая выступала за большую демократизацию партии и противостояла его теории о «построении социализма в одной отдельно взятой стране»[17]. Уничтожив Зиновьева и Каменева, своих бывших союзников в борьбе против Троцкого, Сталин контролировал назначения на ключевые партийные посты. На съезде сталинисты освистывали оппозиционеров, и украинская делегация вместе с Хрущевым активно вошла в состав сталинского хора.

Это был второй визит Хрущева в Москву — первый на похороны Ленина — и провинциальный южанин не мог налюбоваться на столицу. Он терялся в ее улицах и переулках, садился не на те трамваи и в конце концов решил, что легче ходить пешком, чем разбираться в их запутанных маршрутах, — оттуда его привычка к долгим прогулкам. Все же Хрущев всегда приходил первым на заседания, никуда не отлучался, слушал все прения и дискуссии. Потом, когда он приедет в США в 1959 году и на Ассамблее ООН обнаружит полупустой зал во время выступлений и дебатов, он будет возмущен: «Так политика не делается. Все должны присутствовать».

На XIV съезде ему представилась возможность лично познакомиться со Сталиным. Тот ненадолго встретился со сторонниками для памятной фотографии. Остроумие и «демократичный дух» генсека произвели на Хрущева благоприятнейшее впечатление, и он дома всем уши прожужжал о том, какой вождь «милый и обаятельный».

В Марьинке на собрании окружкома, созванном для обсуждения съезда в январе 1926 года, Хрущев активно отрицал точку зрения, что сталинская линия отклоняется от ленинской: «Мы знаем, что Сталин стал генеральным секретарем не после смерти Ленина, а еще при его жизни. У Ленина не мог быть генеральный секретарь с неясной политической линией, поэтому нам легко отражать атаки оппозиции»[18].

Никита был типичным членом партии середины 1920-х, удвоенной в результате «ленинского набора» — кампании по призыву 1924 года — когда после смерти Ленина тысячи новых партийцев были обязаны Сталину своим продвижением. Тот сумел превратить необразованность новичков в преимущество для себя. В отличие от зажигательного Троцкого или эрудита Николая Бухарина, Сталин не был блестящим оратором и теоретиком. Но именно отсутствие этих качеств стали достоинствами нового большевика. Иосиф Виссарионович говорил с младосталинцами понятными им словами — без претензии на оригинальность, как толкователь учений Ленина.

Соперники Сталина теперь виделись Хрущеву болтливыми интеллектуалами, пустозвонами-теоретиками из мелкобуржуазной среды. Когда в конце 1920-х Сталин отказался от ненавистного Никите нэпа в пользу 5-летних планов, нетерпеливый организатор увидел в нем лидера, предложившего конкретную программу построения социализма вместо теоретических обоснований полукапиталистического статус-кво. Эти планы обещали эпоху экономического героизма, сопоставимого с героизмом Гражданской войны. Для Хрущева война с буржуазией была определяющим событием жизни, и он был готов до конца следовать за Сталиным в построении нового мира.

На I Всеукраинской партийной конференции в 1926 году Николай Голубенко, сторонник троцкистской оппозиции в Одессе, вынужденно покаялся за участие во фракционной политике. Но собрание требовало крови, и Хрущев обвинил Голубенко в «беспринципности» и неискреннем «маневрировании».

Официально XIV съезд решил проявить терпимость к покаявшимся оппозиционерам, хотя Сталин уже определил беспрекословное «единство взглядов» — его взглядов — как «основу, на которой построена наша партия»[19]. По хитроумному плану Кремля идейных фракционеров за инакомыслие должны были клеймить позором младосталинцы на местах. И Хрущев, сам того не подозревая, этот план активно поддерживал и выполнял. Тем не менее, выступая на X съезде украинских коммунистов в ноябре 1927 года, он призвал не упускать из виду практические вопросы, несмотря на важность борьбы с антипартийными уклонами[20]. Фокус на организационной работе, а не на фракционной политике, выделял его из массы выступающих на съезде.

Хрущев приехал делегатом в Москву и на XV съезд ВКП(б). В декабре 1927-го этот съезд исключил из партии всех оппозиционеров предыдущего XIV съезда, еще больше убедив Никиту в правоте его критики «неискренне раскаявшихся». Там же он впервые увидел «Письмо к съезду», или «завещание» Ленина, ратовавшее за смещение Сталина с поста генерального секретаря за «грубость» и «сосредоточение в своих руках необъятной власти»[21]. Он принял документ к сведению, но его вера в нового вождя не пошатнулась.

Тогда же Хрущев неожиданно получил повышение, став де-факто секретарем важного Сталинского райкома. Его начальника, областного секретаря партии Григория Моисеенко, освободили от должности «по личной просьбе», при этом обвинив во множестве грехов — в издевательстве над членами партии, мелкой коррупции и т. д.[22] Не ясно, участвовал ли Никита в заседаниях, разбиравших поведение Моисеенко (хотя то, что в 1937-м бывший начальник написал на него донос, обвинив в троцкизме, означает, что тот винил Хрущева в своем падении), но сам процесс помог его карьере.

В конце концов он не поладил с официальным преемником Моисеенко Василием Строгановым — Никита был местным, своим, и люди шли к нему за помощью, в обход новичка Строганова. Но, подав в отставку, он даже выиграл: по рекомендации Кагановича в начале 1928 года Хрущев стал заместителем руководителя организационного отдела ЦК Украины в Харькове, тогдашней столице. Сыграли роль классовые соображения: в украинском аппарате не хватало чиновников с рабочими корнями.

После отъезда «железного Лазаря» новый генеральный секретарь Украины Станислав Косиор занялся укреплением партийных кадров. Николай Демченко, заведующий орготделом, искал себе заместителей из рабочих. Алексей Снегов, один из его сотрудников и впоследствии консультант по секретному докладу на XX съезде, отправился отбирать кандидатов в Сталино, обратив внимание на деятельного шахтера с Донбасса. Тот не сразу согласился ехать в Харьков — канцелярская работа не соответствовала его характеру — но, посоветовавшись с Ниной Петровной, оценил открывающиеся возможности.

Г. Г. Ягода, А. И. Рыков, С. В. Косиор, М. И. Калинин, Н. А. Бухарин, за ним А. И. Микоян, К. Е. Ворошилов, Л. Б. Каменев и другие делегаты XV съезда ВКП(б)

Декабрь 1927

[РГАСПИ. Ф. 56. Оп. 2. Д. 58. Л. 68]

Впрочем, проработал он на новой должности всего четыре месяца. Демченко стал секретарем окружкома в Киеве и взял туда Хрущева главой организационного отдела. Ему нужен был надежный русский парень, так как киевская организация считалась нестабильной, пронизанной уклонизмом и украинским национализмом. Республика вообще была разделена по оси Харьков — Киев: этнически русские большевики Донбасса против украинских «западенцев». Нина Петровна, сама «западенка», могла бы стать проблемой для партийной карьеры своего мужа в Киеве, но она была еще более «проверенным партийцем», чем Хрущев.

Ю. Н. Хрущева, Н. С. Хрущев, Н. П. Кухарчук с Радой, Л. Н. Хрущев перед отъездом Н. С. Хрущева в Москву

1929

[Семейный архив автора]

В Киеве, как и в Сталино, Никита Сергеевич оказался практически вторым человеком в партийном аппарате из-за частых отлучек Демченко. Но для того, чтобы двигаться дальше, 35-летнему Хрущеву не хватало образования, а возрастной ценз в украинских вузах был 30 лет. Поэтому он стремился в Московскую промышленную академию. Созданная Высшим советом народного хозяйства СССР академия готовила будущих руководителей для трестов и предприятий. Для ее учеников, партийцев и управленцев среднего звена, возраст был не так важен. Донбасский большевик попросил киевское начальство об увольнении и осенью 1929 года переехал в Москву.

Нина осталась в Сталино присматривать за новорожденной Радой и быстро взрослевшими пасынком и падчерицей — Леонидом и Юлией. Никита приехал в столицу один и чуть не уехал обратно, так как в академии ему сказали, что для его низкого уровня знаний ему больше подойдут курсы ЦК по марксизму-ленинизму. Хрущев нуждался в помощи образованной жены, но она была далеко, и пришлось обходиться самому. Отступиться он не мог — не в его характере.

Сначала Хрущев изучал книги в одиночку, но такая подготовка могла занять месяцы, даже годы. И он пошел по обычному русскому пути — попросил о помощи Кагановича, члена Политбюро и секретаря Московского горкома партии. Блат сработал. Никита поступил в Промакадемию и поселился в общежитии, в доме 40 на Покровке. Несмотря на стремление учиться, он опять не столько грыз гранит науки, сколько занимался партийной работой, заключавшейся в яростной борьбе с «правым уклоном».

Сталин тогда стремился захватить «левую» нишу своих поверженных соперников — Зиновьева и Каменева, чтобы уничтожить «правое» крыло партии — Бухарина, Рыкова и Михаила Томского — тех, кто ратовал за послабление крестьянам и более мягкий подход к экономике, без «чрезвычайных мер».

Влияние правых было ответом на беспощадную первую пятилетку и ужасающие человеческие жертвы принудительной коллективизации. Государство печатало деньги, но обеспечить их было нечем. Резкое падение сельхозпроизводства приводило к товарному дефициту, уменьшалась стоимость рубля, и даже по карточкам продукты находились с трудом. Пытаясь избежать кризисов, правительство повышало заработную плату. Хотя с 1928 до 1932 года она в среднем выросла с 800 до 1200 рублей[23], реальные доходы столичных рабочих сократились вдвое. Они бастовали, а крестьяне, спасаясь от голода в деревнях, хлынули в города, что только усугубило и так тяжелое положение.

В академии было немало противников генеральной линии Сталина на жесткую индустриализацию и коллективизацию. Неудивительно, просветительные учреждения всегда более либеральны. При этом ее политическое значение было очень важно: она готовила ведущие кадры для управления главными предприятиями страны. Поэтому лояльность этой партийной ячейки вызывала особенный интерес Кремля.

В ноябре 1929 года «Рабочая Москва» накинулась на «правых» студентов Промакадемии за «растленное влияние»[24]. Было избрано новое партбюро, куда Хрущев пока не вошел, но встретил свою старую знакомую Марию Каганович, тоже студентку. Одногодки, они вместе боролись за чистоту линии партии и за омоложение ее состава.

Правые, или «старая гвардия» в академии, как их называл Хрущев, были бывшими директорами заводов и профсоюзными лидерами с дореволюционным партийным стажем, а защитники генеральной линии, наоборот, стали партийцами уже после 1917 года.

Стремясь продемонстрировать свою поддержку, партячейка направила Сталину письмо с просьбой переименовать академию в его честь, а весной 1931 года студенческая делегация отправилась в Кремль просить генерального секретаря, чтобы он у них выступил. Хрущев учился только на первом курсе, но вошел в состав просителей и, снова встретившись со Сталиным, стал его еще больше боготворить.

Из журнала записи посетителей И. В. Сталина в Кремле с именами студенческой делегации из Промакадемии

4 мая 1931

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 409. Л. 38 об.]

Через месяц академия заново избрала бюро, секретарем которого теперь стал Хрущев. К тому времени он не раз проявил себя человеком, умевшим использовать политические страсти для собственного продвижения. Он истово бросился превращать Промакадемию в оплот генеральной линии. С подачи НКВД многих исключали за правизну, часто без доказательств; признавших свои ошибки обвиняли в неискренности. В основном жертвами оказывались дореволюционные большевики. Своей антиправой кампанией Хрущев привлек внимание всей столицы. Постановления ячейки часто публиковались в газетах как пример для подражания другим академиям — Тимирязевской, Академии торговли и т. д.

Однажды Никита перестарался. В ноябре «Правда» напечатала покаянное заявление Бухарина — одного из главных «правых» коммунистов[25]. Ячейка Промакадемии его раскритиковала, обвинив в уходе от ответственности, а ЦК партии, наоборот, отнесся к заявлению благосклонно[26]. Бюро ячейки пришлось признать, что они совершили политическую ошибку левого уклона.

В рассказах маме об этом случае прадедушка вспоминал свой «оголтелый энтузиазм по поводу Сталина, несмотря на личные, совершенно обратные, пристрастия». Долгое время вряд ли можно было найти большего поклонника Бухарина, чем Хрущев. Он восхищался этим, по выражению Ленина, «любимцем партии»: «Я впервые услышал Бухарина в 1919 году. Выступая в театре Курска на партийном активе, этот невысокий, меньше меня, рыжий словоохотливый человек в косоворотке и кожаном пальто заставил меня проникнуться коммунистическим энтузиазмом. Из-за его демократизма я уверился в выборе большевиков». Конечно, объясняла мама, говорил это Хрущев после выхода на пенсию, когда уже мог позволить себе вернуться к юношескому поклонению и восхищению Бухариным и вовсю критиковать Сталина за «перегибы».

История с Бухариным была неприятной для Хрущева еще и потому, что незадолго до нее он расхвалил в докладе работу своего партбюро. Похвала была безудержной, и один из присутствующих не выдержал: «Некоторые товарищи пели хвалебные дифирамбы работе бюро. Нужно ли это?»[27] С сожалением признаю, что такие похвалы вскоре стали обычным явлением в карьере прадедушки.

Вообще превосходная степень в речи — утверждение преимуществ и плакатные достижения — часть русской политической культуры. Безоговорочная поддержка правильного курса была важнее отдельного бахвальства. Поэтому в середине второго учебного года Хрущев, так и не получив диплом, покинул Промакадемию. Московский комитет партии, то есть Каганович, к тому времени ставший руководителем коммунистов и столицы, и области, рекомендовал рьяного донбасца новым секретарем Бауманского райкома, сделав его членом Московского областного и Московского городского комитетов партии.

Бауманский райком, тогда один из десяти в Москве, находился на Старой Басманной улице (в то время Марксова улица), недалеко от академии, так что к новому адресу будущему главе партии и правительства привыкать особенно не пришлось.

Кстати, Никита Сергеевич объяснял свое метеорическое возвышение дружбой с женой Сталина Надеждой Аллилуевой, одним из партгрупоргов Промакадемии.

В воспоминаниях, которые оставил Виктор Гонтарь, — сотни снимков с комментариями, несколько тетрадей дневников и 300 печатных страниц текста на пожелтевшей бумаге перешли к маме по наследству после его смерти в 1987 году — Хрущев не раз упоминал об этой дружбе.

На пенсии он много рассказывал о прошлом, практически всем, кто хотел слушать, и дядя Виктор Гонтарь, муж Юли-большой, за ним подробно записывал. В отличие от официальной версии мемуаров, отредактированных дядей Сергеем, эти записки интересны тем, что совсем не отфильтрованы.

Вот что записал за своим тестем Гонтарь: «У Сталина за обедом Аллилуева сказала: „Сегодня у нас в Промакадемии выступает молодой секретарь парторганизации Хрущев, будет говорить против оппозиции“. — „Лазарь Моисеевич, поезжай, послушай, если понравится, привези ко мне“, — предложил Сталин. Каганович послушал меня и после моей речи привез».

По утрам Аллилуева, как все, добиралась на Новую Басманную на трамвае из Кремля, откуда могла бы ехать на машине, и Хрущев не раз восхищался ее партийной скромностью. Все же он преувеличивал роль несчастной Аллилуевой в своей судьбе. Она покончила жизнь самоубийством в октябре 1932 года, и многие близкие ей люди, ненавидимые мужем только за дружбу с ней, были казнены или отправлены в лагеря. Если Сталин и обратил на него внимание, то благодаря его настоящему покровителю, Кагановичу, который познакомился с Никитой задолго до Надежды. Возможно, значение, придаваемое им своей дружбе с Аллилуевой, было попыткой избежать признания чувства долга перед человеком, с которым он потом жестоко не поладил.

Независимо от причин, по которым прадедушка преуменьшал роль Лазаря Моисеевича в своей судьбе, он действительно уважал и жалел Надежду, вспоминая ее до конца жизни. Когда ее дочь Светлана, уехав на похороны мужа в Индию, в 1967 году эмигрировала в США, он долго не хотел верить и сердился на мою маму, которая сообщила ему эту новость: «Вечно ты всякие диссидентские сплетни приносишь. Светланка не могла. Надина дочь никогда бы не предала родину». Он уже тогда вовсю слушал «вражеские голоса» — западное радио, которое глушил СССР, — не выходил без приемника на прогулку и особенно доверял английской Би-би-си. Когда радиостанция подтвердила новость о невозвращении Светланы, прадедушка извинился и сразу обвинил во всем КГБ — это они ее вынудили своим давлением. Потом он попенял Косыгину: «Дал бы Алексей Николаевич ей сразу паспорт, она бы сама через два года вернулась».

Положение секретаря райкома в Москве в начале 1930-х было нелегким, особенно такого центрального, как Бауманский (сейчас ему в какой-то степени соответствует Басманный). Район включал Маросейку, Покровку и простирался от площади Дзержинского до Курской. Его финансовый начальник и впоследствии министр финансов СССР Арсений Зверев описывал район так: «Около 11 тысяч строений. Население района насчитывало 360 тысяч… да еще примерно столько же ежедневно приезжало на работу из Подмосковья. Площадь района составляла лишь около 5 процентов столичной, но плотность населения была вдвое выше средней по городу в целом». Он также писал, что «стандарта не было. День на день никогда не приходился»[28].

Именно эта бесформенность бюрократической среды подходила активистскому стилю управления Хрущева. Гигантские задачи промышленного развития осуществлялись без всякой инфраструктуры, и это позволяло ему вмешиваться во все и вся в пределах его новой городской вотчины.

Прабабушка, которая к тому времени тоже переехала в Москву, ежедневно записывала проблемы, с которыми сталкивался ее муж. Так она могла «лучше делать работу агитатора при общении с рядовыми членами партии, ведь в районе были десятки тысяч коммунистов». Она сохранила эти записки до начала 1980-х и показала мне. На десяти аккуратных тетрадных листках в клеточку острым убористым почерком по дням и пунктам были перечислены пожелания людей и план действий райкома: увеличить количество вагонов на 39 маршруте трамвая (он шел через Воронцово Поле, Сретенский бульвар и Покровские Ворота); развивать другие маршруты; построить детскую площадку на Чистых Прудах; расширить систему школ фабрично-заводского ученичества (ФЗУ); открыть продовольственные лавки и т. д.

Хрущев не сидел на месте. Один день в кабинете принимал посетителей, а в другие ездил по району, проверял, как живут люди, решал, в какие дома провести отопление, газ и водопровод. В районе было много важных наркоматов, с которыми нужно было держать связь: тяжелой и легкой промышленности, снабжения, которым руководил Анастас Микоян, и других. Секретарь инспектировал тресты и предприятия, а его жена советовала больше внимания обращать на нужды жителей, например на недостаток парикмахерских. «Нужны были овощные базары, продовольственные палатки, не говоря уже о прачечных. На Яузу ходили стирать. Ведь все эти структуры могли приносить прибыль в районный бюджет. Тогда Никита Сергеевич сосредоточился на подвалах и первых этажах. Там нашлось место и под столовые, и под лавки, и даже под парикмахерские», — рассказывала прабабушка.

В Бауманском районе Хрущев пробыл всего шесть месяцев. Пока он усердно боролся там за открытие точек общепита, в другой части Москвы, в Краснопресненском районе, кипел скандал, подготавливая почву для его следующего повышения.

Со времен баррикадных боев на Пресне 1905 года эта партийная организация имела высокий авторитет. Она поставляла большинство кадров в секретариаты московских городского и областного комитетов партии, и репутация местных начальников должна была быть безупречной. Но в июле 1931 года партработника этого района Василия Козлова раскритиковали за проблемы в кооперативе «Коммунар» — плохую бухгалтерию, очереди, убыточность. Все это было результатом нехватки продовольствия в столице, но газеты приписывали их «право-оппортунистской практике»[29]. Козлов, ставший «козлом отпущения» (без игры слов) из-за недостатка продуктов, подал в отставку.

Незадолго до этого Хрущева вызвали на заседание Московского городского партбюро. Председательствовавший Каганович попросил его рассказать о себе. В свежеотглаженной косоворотке Никита Сергеевич пришел заранее, чтобы произвести хорошее впечатление. Но выступил слабо, запинаясь от волнения. Это потом он научился часами говорить о чем угодно, а тогда столичная комиссия смущала этого глубокого провинциала своей важностью и серьезностью. Заведующая отделом секретариата парткомитета Горева после его выступления шепотом спросила коллегу: как можно поставить такого «простого» человека во главе московского райкома[30].

Оказалось, можно. Каганович уже решил назначить нужного ему Хрущева в Краснопресненский район. Отругав Гореву за снобизм, он организовал положительное голосование. Некоторые авторы ошибочно утверждают[31], что тогда Хрущев сменил известного оппозиционера Мартемьяна Рютина. К тому времени Рютин, который был секретарем Краснопресненского райкома в 1925 году, боролся со Сталиным, уже занимая другие посты. Но само существование Рютина и его сторонников позволяло Кагановичу заявлять об «обострении классовой борьбы и раскрытии контрреволюционных организаций»[32]. Протеже «железного Лазаря» должен был очистить политически важную часть столицы от «рютинщины» с ее опасными антисталинскими идеями об ослаблении давления на деревню и прекращении репрессий.

Из своего кабинета на Большой Грузинской, 17, где располагался тогда райком Красной Пресни, Никита Сергеевич пытался обуздать новую лавину экономических проблем. Еды для людей не прибавлялось, несмотря на смену руководства в «Коммунаре», и он опять крутился. Занимался строительством общежитий для рабочих, уже тогда понимая, что нужны более экономичные варианты. Одновременно не дремала и идеологическая бдительность. Хрущев знал, зачем Каганович поставил его начальником в центр Москвы, и как горячие пирожки готовил резолюции, направленные против оппонентов генеральной линии партии[33].

В. И. Межлаук. Рисунок «М. Каганович поражает съезд спокойствием своего выступления, ввиду отсутствия возражений»

(нарком авиацион- ной промышленнос- ти Михаил Кага- нович, брат Лазаря)

1930-е

[РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 170. Л. 22]

В 1931 году в партийно-историческом журнале «Пролетарская революция» Сталин раскритиковал статью историка Анатолия Слуцкого, напечатанную за год до этого. Вождь обвинил Слуцкого в троцкизме за непонимание ленинских взглядов на немецких социал-демократов 1914 года[34]. Историк жил на Красной Пресне, поэтому райкому пришлось реагировать резолюцией, в которой его разнесли за пропаганду троцкизма и за то, что он использует партийную печать как орудие контрреволюционной буржуазии. Райком хвалили за бдительность так громко, что Сталин не мог не заметить их рвения.

Одной из инициатив Хрущева была организация сталинского соревнования в октябре 1931 года. «Ударные бригады» работали на основе «прогрессивно-премиальной сдельной системы» — прогрессивки — и соревновались в энтузиазме, представляя контрпланы, еще более жесткие, чем официальные разнарядки. С Красной Пресни авральная эстафета перекинулась на всю Москву. Это детище Хрущева показало не только его верность вождю, но и умение решать проблемы. Система прогрессивки не была противовесом драконовским методам шоковой индустриализации, но у людей появились хотя бы минимальные экономические стимулы. Тогда вся Москва узнала об энергичном, напористом, неутомимом, с виду простом «тов. Хрущеве», как его называли столичные газеты, публиковавшие отчеты о его визитах на заводы и стройки.

Уже тогда тов. Хрущев обожал экспериментировать и рационализировать: за полгода на Красной Пресне 12 000 рабочих были организованы в 2000 новых ударных бригад, работающих на прогрессивке. Оплата труда за единицу продукции оставалась низкой, но, достигнув определенного уровня, рабочие могли получать премиальные.

В стране шло тотальное «закручивание гаек», вскоре закрепленное в жесточайшем трудовом законодательстве 1933 года: людям было запрещено увольняться; пропуск работы из-за родов жены или переезда на новую квартиру считался прогулом. Требовалась недюжинная изворотливость, чтобы руководить в обстановке, когда любая погрешность могла стать криминалом.

Непросто Никите Сергеевичу приходилось и дома. В 1932 году после семи классов школы 16-летний Леонид вступил в комсомол и поступил в Московское фабрично-заводское училище при 1-м заводе им. Авиахима на улицах Ямского Поля. К социализму он относился без должного энтузиазма — по рассказам недовольной Нины Петровны, из-за влияния на него любимой бабушки Ксении, которая считала, что от революции много горя, — но тут вдруг пошел по пролетарским стопам отца. Тот был счастлив. Впрочем, для младшего Хрущева это был практический шаг к его мечте стать летчиком. А пока он учился паять крылья и моторы. Однажды утром он обнаружил утечку масла на своем станке, хотя накануне оставил его в порядке. Жалобы начальнику ни к чему не привели. Уже тогда на предприятиях распространилось правило, что вину за неисправное оборудование без разбора валили на сотрудников. Обвинили и Леонида. Разгорелся скандал: он отказывался признавать вину и требовал разбирательства. Юному комсомольцу объявили выговор, а сочувствующие друзья, чтобы успокоить и развеять, повели в пивную. Ночью Леня пришел домой сильно навеселе. Непьющий отец был вне себя от возмущения, а сын в ответ обвинял отца в ханжестве и ругал советскую власть за вранье и эксплуатацию. Тетя Юля-большая говорила, что это было их первое громкое политические столкновение. Наутро Леня протрезвел и извинился, но тот «ужасный вечер во многом определил их напряженные отношения в будущем», — вспоминала она.

В январе 1932 года XIII районная партийная конференция и центральные газеты отмечали большевистский подъем в работе райкома «под руководством товарища Хрущева»[35]. А его преобразовательские планы выходили за пределы района: как улучшить жилищное строительство и строительство вообще — мелкие тресты надо укрупнить в организации; как создать небольшие электростанции в угольном бассейне Московской области, чтобы электроэнергия производилась на местах, — и воздух чище, и экономия на транспортировке. Все это под неустанным надзором партии за каждым советским трудящимся[36].

Неудивительно, что к концу месяца он стал вторым секретарем горкома партии, то есть вторым человеком в Москве после Кагановича, который в это время занимал целых три должности: секретаря ЦК и первого секретаря московских обкома и горкома. На Москву времени у Лазаря Моисеевича оставалось мало, и он делегировал повседневное управление МК и МГК своим заместителям — Кузьме Рындину в МК и Никите Хрущеву в МГК.

Шахтер из Донбасса не разочаровал, и в январе 1934 года Каганович, сосредоточившись на острых транспортных проблемах страны, окончательно передал МГК в его ведение. А в феврале на XVII съезде партии Хрущева избрали в ЦК, и он впервые выступил перед коммунистами всего СССР[37]. Удачный момент для дебюта: XVII съезд стал известен как «Съезд победителей», отпраздновавший победу Сталина над недругами и антагонистами.

В начале 1935-го «железный Лазарь», которого его донбасский протеже не раз прославлял за превращение московской промышленности из «ситцевой» в индустриальную, возглавил Наркомат путей сообщения СССР. А его верный помощник, бывший крестьянин из Калиновки с полусредним образованием, в 40 лет оказался во главе не только столицы, но и всей Московской области.

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

Из выступлений делегатов XVIII съезда ВКП(б) 10–21 марта 1939 года:

Тов. Попов:

Московской партийной организацией долгое время руководил один из лучших учеников великого Сталина — Никита Сергеевич Хрущев (бурные аплодисменты), который воспитывал московских большевиков в духе безграничной преданности нашей родине, нашему Центральному Комитету и нашему вождю — т. Сталину. (Бурные, долго не смолкающие аплодисменты.)

XVIII съезд ВКП(б): Стенографический отчет. М., 1939. С. 435.

Она занимала гигантскую территорию — и Калужская, и Тульская, и Рязанская области тогда были ее частью, а Хрущев, уже в комфортабельном автомобиле, но, как и раньше, без устали, колесил по всей подотчетной ему местности. Он ходил по полям с председателями колхозов, навещал рабочих на заводах и стройках и практически с нуля создавал хлебопекарную промышленность.

Но, даже став большим начальником, он держал свои старые слесарные инструменты в аккуратном черном чемоданчике в спальне.

Прабабушка говорила, что ненужные инструменты занимают место, но он хранил эти вещи как знаки своего пролетарского прошлого, не верил, что его рабочая карьера окончена навсегда, и шутил: «чтобы не зазнаваться». «Но он зазнавался», — признавалась она.

В то время с женой и детьми он переехал в пятикомнатную квартиру на пятом этаже 1-го дома Советов, Дома правительства по адресу: улица Серафимовича, 2, на Берсеневской набережной. В этом мрачном сером 11-этажном здании с видом на Кремль квартировала политическая элита. Хрущев далеко ушел от времен студенчества в Промакадемии, когда семья из пяти человек занимала две комнаты в противоположных концах длинного коридора в полуразрушенном общежитии на Покровке.

Рада вспоминала, как в этом общежитии «в разных концах коридора в одной комнате жили папа с мамой, в другой — дети, маленькая я и мои сводные сестра и брат, Юля и Леня. Мама все время ко мне бегала, и это было смешно и драматично. Комната оказалась зараженной клопами. Мама поставила под ножки кровати миски с водой, чтобы они не забирались на кровать. Клопы поднимались на потолок и падали оттуда вниз. Юлю-большую тошнило от отвращения, а школьник Леня, наоборот, радовался. Он приводил со двора мальчишек, и те на спор давили клопов, кто больше убьет. Мама не знала, как с ним справиться».

В Петрово-Марьинке Хрущевы уже жили лучше многих, но в этом доме, во всех его 24 огромных подъездах, царила несоветская роскошь. Квартиры по пять, десять комнат с высокими потолками, красивым паркетом, ванной, горячей водой и газовыми плитами считались наградой за преданность партии и делу революции. В доме были свой магазин, парикмахерская, поликлиника, почта, телеграф, столовая и прачечная.

Ксения Ивановна и Сергей Никанорович тоже переехали в Москву. Трудолюбивый Сергей без дела не сидел: через двор носил Раду на спине в садик, который находился в другом подъезде, ездил на трамвае в продуктовый распределитель по карточкам в Комсомольский переулок (сейчас Большой Златоустинский), слесарил немного, пользуясь инструментами из чемоданчика сына. Соседям иногда нужно было что-нибудь припаять или приделать. Образ жизни привилегированных классов, даже министров и членов Политбюро, тогда был вполне простым. Невероятным открытием для него стало то, что после работы руки можно просто вымыть «водой из стены». Тетя Рада вспоминала, как первые несколько дней он открывал кран «раз 20 в день, не верил в это чудо».

Ксения Ивановна больше всех радовалась новому положению сына. Она считала, что свою энергичность и острый ум он унаследовал от нее. Она выносила табуретку, сидела у подъезда в своей любимой сборчатой юбке и хвасталась прохожим: «Мой сын — царь, начальник Москвы». Ирина — Ариша, как называли ее дома, ее младшая дочь, полагала, что начало слухам об аристократическом происхождении Никиты, возможно, положила сама Ксения, приукрашивая версию о рождении сына. Сам секретарь Московского горкома такого сидения не одобрял, но остановить мать не мог.

Нина Петровна, наоборот, скрывала, что ее муж руководил столицей. С 1931 года она занимала важную должность секретаря «партийного кабинета политического просвещения», руководила отделом агитации и пропаганды на ведущем Московском электроламповом заводе в районе Автозаводской. Она вспоминала: «Парторганизацию на заводе составляли около 3000 коммунистов, завод работал в три смены, у меня работы было очень много — уходила из дома в 8 часов, а возвращалась позже 10 часов вечера».

У завода были подшефные луга, которые из года в год весной топтала военная конница. Однажды секретарь парткома тов. Юров позвонил секретарю МК, чтобы тот разобрался. К его невероятному потрясению, к телефону подошла его подчиненная тов. Кухарчук. «Ты что там делаешь?» — «Живу. С мужем тов. Хрущевым», — невозмутимо ответила она. После рождения сына Сергея в 1935 году прабабушка ушла с работы, но продолжала читать лекции по истории партии в местном райкоме. Младшая дочь Елена родилась в 1937 году.

Прабабушкин отказ от карьеры — она потом мне рассказывала, что много лет чувствовала себя «рыбой, выброшенной из воды», — совпал с официальным поворотом политики от суфражизма к семье. После смерти жены Надежды Иосиф Виссарионович еще больше уверился, что роль женщины — не в партийной, а в традиционной ячейке. И жен партаппаратчиков стали негласно «поворачивать к их исконным обязанностям»[38].

Сын Леонид тоже осложнял Нине Петровне жизнь. В 17 лет он стал отцом. Высокий, худощавый, с неукротимым нравом и привлекательной внешностью, унаследованной от матери Ефросиньи, Леонид познакомился с Эсфирью Этингер у общих друзей. После рождения их сына Юрия в 1935 году молодая женщина — она была на пять лет его старше — надеялась, что юноша решится на брак. Ее отец тоже настаивал на женитьбе. Однако старший Хрущев был непреклонен: его сын слишком молод, чтобы заводить семью. Конечно, он был готов дать новорожденному свою фамилию и поддержать его материально, но об официальных отношениях не могло быть и речи. Молодые люди так и не поженились. Под давлением отца Леонид разорвал эту связь. Бесконечные выходки бунтующего против коммунизма сына были для Хрущева постоянной головной болью.

Работая в столице на виду у высших руководителей страны, он не мог позволить себе запятнать репутацию. «В Москве мы находимся под ежедневным руководством нашего Центрального Комитета… По всем вопросам, над которыми работает горком партии… у нас есть личные указания нашего любимого вождя товарища Сталина», — отмечал он в речи 1934 года[39].

Сталин к нему тогда благоволил, и не только через Кагановича. Вместе с Николаем Булганиным, председателем исполкома Моссовета, Хрущев бывал у вождя дома. Булганин и Хрущев подружились еще в бытность Булганина директором Электролампового завода, когда тот взял на работу Нину Петровну. Иосифу Виссарионовичу нравилось принимать этих друзей вместе, они дополняли друг друга: один высокий, с аристократическими усами и приятной бородкой, другой — лысоватый активный простак Микита, влюбленно смотрящий на хозяина. Хрущев «был буквально… очарован… его [Сталина] предупредительностью, его заботой, его обаятельностью и, честно, восхищался им»[40].

Вождь мечтал сделать из Москвы мировую столицу. Июньский пленум ЦК 1931 года принял резолюцию о превращении ее в образцовый социалистический город, а в 1935-м появился Генеральный план реконструкции, который включал масштабную стройку заводов и жилых домов, канализации, расширение старых улиц и закладку новых. На улице Горького (сейчас Тверская) даже начали двигать здания, чтобы освободить место для центральных магистралей. Передвижение домов в 1930-е годы было одним из символов времени. План реконструкции предусматривал радикальное решение: все мешающее прогрессу надо снести, хотя некоторые дома, включая Моссовет, удалось спасти, переместив вглубь улиц.

В те годы Москва потеряла большую часть своей лучшей дореволюционной архитектуры. Были уничтожены бульвары и разрушено множество церквей, в том числе храм Христа Спасителя. Его золотые купола и соборы монастырей Кремля рухнули еще до Никиты Сергеевича, но в последующие шесть лет работы в столице он тоже приложил руку к разрушению старого города.

Хрущев не извинялся. Он настаивал, что, «перекраивая Москву, мы не должны бояться снести дерево, небольшую церковь или какой-нибудь собор»[41]; насмехался: «Некоторые большевики плакали на пленуме ЦК: „Что вы рушите!..“ Эти плачущие большевики, пусть и старые, напоминают героев „Вишневого сада“… Нельзя жертвовать интересами всего города в угоду людям, живущим с этим мусором»[42].

Драконовские методы ему были не по душе — обычная дилемма Хрущева: он сомневался в правильности рубки деревьев и сноса церквей, но система, которой он подчинялся, требовала радикальных действий. Когда однажды, набравшись храбрости, он сказал Сталину, что москвичи возражают против уничтожения старинных зданий, вождь ответил: «Тогда взрывайте ночью»[43]. После такого напутствия Хрущев больше не боялся самостоятельно решать, что разрушить, и в пору его правления в СССР старина — особенно церкви — пострадала не меньше, чем в Москве 1930-х.

Между тем на окраинах аврально возводились десятки крупных заводов, таких как Куйбышевский электротехнический, одно из детищ Кагановича, оборудование для которого поступало из Европы и США, закупленное, кстати, и на водочные деньги. Для этих огромных проектов рыли котлованы, воздвигали стены, и сюда в поисках работы стекались толпы крестьян, бегущих от насильственной коллективизации.

Еще одно детище Кагановича, канал Москва — Волга, должен был решить проблему водоснабжения в перенаселенной столице; он создавался силами заключенных под контролем НКВД, тогда возглавляемым Генрихом Ягодой. Вот что записал в дневнике один из его строителей: «Грандиозная стройка. Вчера видел панораму работ. Параллельно железнодорожному пути тянутся бесконечные людские муравейники: заключенные искупают свои вины и „перековывают“ свои души. Сейчас еще неясны контуры грядущего канала… Но чувствуется, что совершается нечто громадное, великое, — и вот этот канал предстает символом всей нашей страны в ее теперешнем состоянии. Скажут: копай, такой-сякой, умри, а копай! И буду копать, и помру без единого звука ропота»[44].

Всех этих людей, добровольно или принудительно задействованных в коммунистических «стройках века», надо было кормить, и Хрущев старался решить вопрос производства продовольствия.

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

Из выступлений делегатов XVIII съезда ВКП(б) 10–21 марта 1939 года:

Toв. Черноусов:

Тщательно расследовав причины срыва снабжения овощами Москвы, Центральный Комитет партии установил, что это было не случайно… Это оказалось делом рук злейших врагов, пробравшихся к руководству московской парторганизацией, сознательно организовавших срыв снабжения трудящихся красной столицы. Эти отбросы человечества пытались вызвать недовольство среди населения, озлобить его против Советской власти. Не удалось им сделать своего гнусного, грязного дела: железной рукой враги были выкорчеваны с корнем. Для того чтобы быстро ликвидировать последствия вражеской работы и выправить дело снабжения столицы овощами, Центральным Комитетом был временно послан в московскую парторганизацию один из лучших сталинцев, прекрасный организатор, наш москвич — Никита Сергеевич Хрущев. (Аплодисменты.)

XVIII съезд ВКП(б): Стенографический отчет. М., 1939. С. 537.

Сравнительно сытно поесть тогда можно было только в общественных и заводских столовых. Ведь средняя месячная норма выдачи мяса рабочим была всего один килограмм. Впрочем, этот минимум карточная система могла обеспечить далеко не всегда, и говядину тогда с успехом заменила крольчатина. В 1932 году вышло постановление Политбюро «О развитии кролиководства в промышленных районах», а газеты писали о начале очередного соцсоревнования: по разведению кроликов, во-первых, из-за меха — их можно было подделать и под котика, и под горностая, а во-вторых, из-за мяса, для «снабжения новыми дополнительными мясными ресурсами»[45]. В Москве кролиководство было организовано на 100 предприятиях, от металлургического завода «Серп и молот» до швейных комбинатов, конфетных фабрик и издательств газет «Правда» и «Известия».

Прабабушкин завод был одним из лидеров в кроликоразведении — они за границей покупали самые ходовые породы животных и, как передовое предприятие, вообще пропагандировали «новые пищевые продукты». Среди креативных новшеств появились соевое молоко и молочный квас, дельфиновые балык и грудинка. Объявления об этом висели в столовой Электролампового завода, и люди ели, с удовольствием даже, вспоминала она.

Были сомневающиеся и недовольные, но «все это было экспериментом по созданию нового человечества», объясняла она им. Слушая ее, я вспомнила молоденькую Лизу Калачеву из «Двенадцати стульев», ее отвращение к фальшивому зайцу и морковным сосискам. «Одна девчушечка, не помню из какого цеха, прибежала, плачет, мне дельфина жалко, — продолжала прабабушка. — Я говорю, он не настоящий, у нас обработка продуктов вперед ушла; как маргарин, дельфин искусственный. Я не знала, настоящий или нет, но объяснять надо, а то мы совсем без работников останемся. Кто от голода сляжет, кто от недовольства сбежит».

В помощь обеспечению продовольствием шли и грибы. У Электролампового завода была грибная ферма, куда Нина Петровна выводила своих подопечных на субботники. А вот что о том времени рассказывала мне Юля-большая. Деревенский Хрущев хорошо знал, где какие особи растут, какие на пеньках, какие около березок или на пепелище. Юля, которая училась в ФЗУ при Московском рентгеновском заводе на площади Баумана (сейчас — Елоховская площадь), где осталась работать лаборанткой, ездила с отцом в Подмосковье, чтобы потом собранные грибы в подвалах выращивать. «Папа на машине впереди, мы на грузовике; выгрузились, и он повел нашу бригаду в лесок, показывал разницу между ядовитыми и неядовитыми. „Главное для нас — это опята, лисички и сморчки. Они в канавках хорошо приживаются. Мы их и пересадим на московские окраины“, — говорил он».

На заводе дивились, что начальник Москвы в матерчатой кепке и с палкой из ореха, которую он там на месте выстругал, самолично решает проблемы столичного питания. Тетя Юля вспоминала, как ей «подружки очень завидовали. За грибами даже Леня с нами ездил — он тогда учился в школе пилотов в Балашове Саратовской области, но оказался в Москве и присоединился, а ведь он с раннего детства ничего не хотел делать на благо государства. Но грибы папа собирал весело».

«Потом, когда грибы прижились, Никите Сергеевичу со многих заводов огромные корзины приносили, — добавляла к Юлиному рассказу прабабушка. — Но я обратно отправляла, у нас-то еда была».

По словам Рады, все годы жизни в Доме правительства бабушка Ксения Ивановна строго следила, что было у Хрущевых на столе, а что у других. Из-за грыжи много ходить ей было трудно, но иногда, доковыляв до окрестных лавок в Замоскворечье, она приносила домой информацию. Вечером за ужином говорила: «Никитка, в Старомонетном переулке хлеб плохой продают, кислый, сырой, да еще тряпками набитый. Дворничиха Мария при бывшей церкви (наверное, храм Святого Николая в Толмачевском переулке) ищет внучку брюки, не может достать. Очереди всюду, хотя масло, крупу и консервы отпускают. А вот фруктов вообще нет, и из-за молока в молочных люди чуть не дерутся. Это ты, Никитка, недосмотрел».

Московский начальник организовывал городское хозяйство, электроэнергию для предприятий Москвы, надстраивал малоэтажные здания, чтобы увеличить жилплощадь, даже городскими туалетами занимался. «Товарищ Хрущев, — сказал однажды Иосиф Виссарионович по телефону, — до меня дошли такие слухи: ты допустил, что в Москве плохо с общественными уборными. Похоже, что люди отчаянно ищут и не находят места, где облегчиться… Это создает неудобство гражданам. Поговори об этом с Булганиным, и вместе сделайте что-нибудь, чтобы улучшить положение»[46]. Сталина вряд ли волновали москвичи, но ему пожаловались иностранные делегации, посетившие столицу на праздник Первомая.

Помимо туалетов, молодого сталинца продолжала беспокоить работа общественных бань и прачечных. Стирали долго, а белье возвращалось потертым и полинявшим. Не зря в 1959 году уже первый секретарь Хрущев вернулся из Америки с индустриальной стиральной машиной и химчисткой — если ему что-то западало в голову, он уже с этой идеей не расставался.

Прабабушка рассказывала про первый советский троллейбус, который Никита Сергеевич пустил по Москве. В 1933-м, еще заместителем, он согласовал этот вопрос с Лазарем Моисеевичем, но после испытаний тот сказал, пускать не нужно, будет срываться с проводов. Хрущев настоял, и троллейбусы пошли. Они были тише автобусов, меньше загрязняли воздух, что тогда выгодно отличало Москву от других столиц мира.

А когда закупали на Западе буровые машины для Московского метрополитена, купили в Англии двухэтажный красный троллейбус. Его Хрущев пустил по главной улице Горького: «радует глаз и экономно, народу больше помещается». Они ездили несколько лет, а на верхней площадке даже можно было курить. «Все хотели туда, а нижние пассажиры жаловались», — вспоминала прабабушка. Прослышав про эти троллейбусы, Сталин захотел посмотреть, а посмотрев, распорядился отправить на слом: «Микита в Москве на улицах устроил цирк. За троллейбусом бегают все дети, взрослые и старики, а попасть в него не могут. Он перевернется, а нам отвечать». Такого очевидного буржуазного заимствования вождь, видимо, не хотел. А Хрущев дома сказал: «Мы бы потом сами таких наделали, и всем выгода. Зачем разрушать?»

К. И. Хрущева и внук Сережа, С. Н. Хрущев, в Доме на Набережной

1938

[Семейный архив автора]

Самым грандиозным проектом было строительство Московского метро. Первые экспериментальные пути были проложены в декабре 1931 года, но основательно работы начались только в 1934-м. Открытие первой ветки планировалось к 7 ноября, поэтому строительство шло ускоренными темпами, так как «лучшее в мире метро» должно было продемонстрировать сверхчеловеческие возможности советской системы — и как средство передвижения, и как шедевр подземного зодчества. Сегодня трудно себе представить контраст между великолепием публичных сооружений и убогими условиями жизни обычных граждан — люди ютились в подвалах или теснились в коммунальных квартирах, где, как в песне Высоцкого, «все жили вровень, скромно так: система коридорная, на тридцать восемь комнаток всего одна уборная».

На станциях первой и второй линий — от «Сокольников» до «Парка культуры», с ответвлением на «Смоленскую» — было больше мрамора, чем во всех царских дворцах России, вместе взятых. Формула социалистической утопии из известного «Авиамарша» 1920-х годов — «мы рождены, чтоб сказку сделать былью», — была больше, чем лозунг, но от одной мысли о человеческих потерях ради таких достижений бросает в дрожь. Экономические затраты тоже были ошеломляющими: в 1934 году строительство стоило около 350 миллионов рублей по сравнению с 300 миллионами, потраченными на производство товаров народного потребления за первую пятилетку на всю страну[47].

Двухэтажный троллейбус на улицах Москвы

Середина 1930-х

[Из открытых источников]

Хрущев, которого привлекли к проекту как бывшего горняка, позже признавался, что вначале они смутно представляли себе создание метро. Из-за авральных сроков московский секретарь все время проводил на Метрострое, как в юности, пропадая под землей: «Ходил в горком и из горкома через шахты. Утром спускался в шахту поблизости от того места, где я жил, и выходил из шахты возле здания горкома. Трудно даже описать, насколько напряженно мы работали. До предела урезали время на сон»[48].

Он предложил прислушаться к инженерам и использовать горизонтальные туннели со сжатым воздухом, что сильно улучшило условия труда[49], так, во всяком случае, писали по следам строительства в 1930-е годы. У Хрущева был талант: когда он узнавал о новом методе работы, техническом или научном открытии, он загорался и сразу начинал искать пути применения на практике — коммунистический утопист и менеджер в одном лице.

Л. М. Каганович и Н. С. Хрущев в шахте метро с рабочими

1930-е

[Из открытых источников]

Тогда в центре Москвы черными пастями зияли разрытые шахты. На Арбате тоннели копали открытым — «немецким» — способом. Это было опасно — прохожие падали, разбивались, ломали ноги. Молодой инженер Вениамин Маковский, почувствовав в Хрущеве союзника, убедил его ввести траншейный — «английский» — метод, добавив, что станции глубокого заложения можно будет использовать как бомбоубежища. Он же предложил для спуска под землю задействовать эскалаторы, хотя руководитель Метростроя Павел Ротерт настаивал на лифтах. Хрущев и Каганович поддержали Маковского, преодолев сопротивление других, — англичанам доверяли еще меньше, чем немцам. Вопрос обсуждали на Политбюро, и победил туннельный метод, не в последнюю очередь из-за аргумента про бомбоубежища.

Стремясь уложиться в срок до ноябрьских праздников, Хрущев не жалел ни себя, ни подчиненных. Рабочих заставляли работать до пяти смен подряд. Они проводили под землей по 11 часов, что в три раза превышало норму. Несчастные случаи исчислялись сотнями, и даже в отчетах, написанных в доблестную эпоху создания метро, их не могли игнорировать. Но истории о подземных катастрофах и жертвах пожаров, наводнений и кессонной болезни только усиливали чувство героизма от этого свершения[50].

Когда-то рабочий-революционер Хрущев в донецких шахтах боролся за человеческие условия труда, теперь начальник города коммунист Хрущев оправдывал нечеловеческие условия революционной необходимостью. Но не все в «разношерстной толпе» рабочих хотели терпеть лишения ради светлого будущего, и на стройку прислали военных для наведения порядка и чекистов для усмирения непокорных[51]. Первую линию метрополитена удалось запустить только в мае 1935 года, что тоже было невероятным достижением. Хрущев получил свой первый орден Ленина. Его хвалили почти наравне с Кагановичем, в честь которого тогда назвали Московский метрополитен.

По воспоминаниям Гонтаря, уже зазнававшийся Никита Сергеевич в какой-то степени приписывал себе заслуги «железного Лазаря», даже считал себя более важным строителем Московского метро. Говорит Хрущев: «Ко мне напросилась делегация из одного московского завода. Вошли, положили на стол тысячи подписей с просьбой дать Московскому метро имя Кагановича. Я растерялся и сказал, подписать не имею права, но за. Я не знал, как на это среагирует великий Сталин. Хотя в это время Каганович у него пользовался успехом. За обедом Сталин сказал: „Никита, мы тебе первому дали орден Ленина. Ко мне обратились рабочие Москвы с просьбой дать метро имя Кагановича“. — „Конечно, нужно дать“. Кроме того, ко мне просочились секретные материалы, что этот вопрос был решен».

Московский голова не только индустриализацией занимался, но и сельскому хозяйству время уделял, проявляя свою раннюю страсть к укрупнениям, разделениям и преобразованиям. Нецелесообразно внедрять необходимые технологии в местных колхозах по мелочам, считал он. Со свойственной ему стремительностью Хрущев распорядился объединить 3800 мелких хозяйств в более крупные, сократив количество вдвое. Результаты такой реорганизации сработали не везде, но объединение колхозов было идеей, к которой он вернется в последующие годы[52].

В эти напряженные 1930-е заботы Хрущева не ограничивались продовольствием, промышленностью и сельским хозяйством. В те времена в результате регулярных чисток из партии уже изгнали десятки тысяч коммунистов, арестовали тысячи, но в 1935 году оказалось, что московская организация отстает в партийной бдительности. После строгой критики[53] Хрущев, который до этого больше говорил про наказания, чем исполнял, резко увеличил число разбирательств[54]. В марте 1937 года его опять критиковали уже за другую крайность — за слишком активное вычищение партийцев. Никита Сергеевич защищал свои решения, объяснив их указами сверху, но сразу снизил проценты чисток[55], признавшись позже, что сделал это «к своему огромному облегчению».

Доклад Н. И. Ежова «Итоги проверки партийных документов» на пленуме ЦК ВКП(б)

21–25 декабря 1934

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 561. Л. 64, 66]

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

Л. М. Каганович (с 1953 — первый зам. председателя Совета министров СССР, с 1952 — член Президиума ЦК КПСС, в 1955–1956 — председатель Государственного комитета Сов-мина СССР по вопросам труда и заработной платы, в 1957 снят со всех постов, в 1961 исключен из КПСС):

Товарищи, прошу не истолковать эти мои последние общие выраженные мысли как желание подменить ими конкретные, частные ошибки. Здесь добавлю, что подобные ошибки допускал, например, и Хрущев. Ведь большинство руководящих работников, члены бюро Московского комитета партии, районов и Моссовета, которые при руководстве Кагановича, когда он был секретарем МК, работали и здравствовали, были арестованы при руководстве МК Н. Хрущевым. Или, например, товарищи Микоян и Шверник. Ведь и они посылали в МГБ свои письма о согласии на арест не просто руководящих работников, но и членов Коллегии и своих замов, а иногда не просто о согласии, но и с просьбой арестовать, учитывая материалы МГБ, обвиняющие их.

Каганович Л. М. Памятные записки рабочего, коммуниста-большевика, профсоюзного, партийного и советско-государственного работника. М., 2003. С. 623.

На заседании Центрального комитета в феврале 1937 года его ругали и за растущий «культ» собственной личности. Яков Яковлев, член Центральной контрольной комиссии, раскритиковал тщеславный стиль партийной работы, когда подхалимы «к каждому факту повторяют… что в Москве происходит хорошего и разумного, происходит только „по инициативе… Никиты Сергеевича“»[56]. Тот попытался отшутиться: дело не в похвалах подчиненных, а в том, что его называют менее формально по имени-отчеству, что неуместно «при обращении или ссылке на партийных руководителей… С этим надо бороться, и критика Якова Аркадьевича… правильная. Извините, т. Яковлев, я назвал вас Яковом Аркадьевичем»[57].

В зале смеялись. Кто-то попробовал вернуть Хрущева к его мини-культу, и он пообещал, что постарается меньше обращать внимания на комплименты. Через несколько месяцев на Московской партийной конференции он ругал себя за то, что поощрил атмосферу самовосхваления: «шумные овации должны быть выжжены каленым железом»[58]. Это была особенность его характера — совершая политические проколы, он каялся, искренне и сразу, хотя с годами становился все более падок на лесть.

В 1934 году, когда Хрущев вошел в состав ЦК, сталинисты, подавив остальные фракции, сами пока делились на умеренных и радикальных. Главным предметом споров была экономическая политика. Должна ли вторая пятилетка быть такой же нещадной, как первая? На XVII съезде партии, «Съезде победителей», Вячеслав Молотов, сменивший опального Рыкова на посту председателя Совета народных комиссаров, настаивал на авральных темпах. Нарком тяжелой промышленности Серго Орджоникидзе был против, и на съезде участники стали свидетелями необычного зрелища — открытого разногласия между членами Политбюро[59].

Из речи Я. А. Яковлева на февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б) 1937 г.

4 марта 1937

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 612. Ч. 3. Л. 20]

Из речи Н. С. Хрущева на февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б) 1937 г.

5 марта 1937

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 612. Ч. 3. Л. 34 об.]

Хрущев был сторонником радикального Молотова. Во-первых, Вячеслав Михайлович был давним соратником Сталина; во-вторых, он сам считал, что любых поставленных партией задач можно достичь независимо от «объективных условий». Главное, чтобы были необходимый энтузиазм, энергичное руководство и правильная организация работы[60].

Несмотря на разногласия, в начале 1934 года политика казалась примирительной: многие побежденные оппозиционеры остались в ЦК, а сам Сталин заявил, что «воевать больше не с кем»[61]. Все изменилось 1 декабря 1934 года — недовольный большевик Леонид Николаев убил популярного первого секретаря Ленинградского обкома Сергея Кирова, в котором многие видели кремлевскую альтернативу.

Уже после ХХ съезда за ужином дома как-то зашел разговор о Кирове, вспоминала мама. В гостях был Анастас Микоян (он очень часто заходил), который хорошо знал ленинградца. Она спросила, правда ли тот был так популярен, как сейчас говорят. Микоян ответил: «На заседаниях Президиума при Сталине Сергей Миронович всегда молчал, не хотел вождя раздражать. Но когда Сталина не было, был превосходный оратор. В 1922 году его послали в Поволжье для встречи с голодающими и поднятия их духа. Он там так говорил, что аудитория слушала, затаив дыхание, забыли и о хлебе, и о голоде. Конечно, Сталин его опасался, он мог убедить кого угодно в чем угодно».

Убийство Кирова стало поводом для показательных процессов над оппозиционерами. Прямая роль вождя в смерти ленинградца до сих пор полностью не доказана, хотя вопросов много. Почему третий этаж Смольного, где застрелили Кирова, был закрыт для публики? Почему его телохранитель оказался далеко от начальника и на следующий день по дороге на допрос сам погиб в таинственной аварии? Почему Николаева, дважды задержанного в Смольном за владение оружием, отпускали без обвинений? Впрочем, большинство советских граждан уже тогда не сомневалось в том, кто стоял за убийством[62]. «Ах, огурчики да помидорчики, Сталин Кирова убил в коридорчике!» — гуляла частушка по кухням и подворотням.

В. М. Молотов, И. В. Сталин и Н. С. Хрущев на Мавзолее

Середина 1930-х

[Семейный архив автора]

После этого события практически всех бывших оппозиционеров, их сторонников и вообще посторонних людей начали обвинять в покушениях на партийных лидеров, саботаже, шпионаже, ослаблении обороны государства и восстановлении капитализма в СССР[63]. К середине 1930-х «охота на ведьм» стала государственной политикой. Когда Кремль призывал к большей бдительности в выявлении врагов партии и народа, Хрущев не отставал: «Сидит иногда человек, копошатся вокруг него враги, чуть ли не на ноги лезут, а он не замечает и пыжится, у меня, мол, в аппарате вредителей нет… Но это от глухоты, слепоты политической, от идиотской болезни — беспечности»[64].

Не отставал он и в восхвалении Сталина; на «Съезде победителей» он превозносил «гения-вождя» — термин, который до этого «Правда» применяла только к Марксу и Энгельсу[65]. До XX съезда оставалось еще 20 лет. По мнению искусствоведа и историка коммунизма Георгия Куницына, именно такая искренняя вера спасла будущего могильщика генсека. Он воспринимался лояльным исполнителем, бойким горлопаном с небольшим образованием, неспособным плести собственные козни[66].

После 1936 года власть НКВД достигла апогея под руководством сменившего Ягоду наркома внутренних дел Николая Ежова, нового руководителя сталинской кампании по истреблению «врагов народа». Не выжил ни один главный оппозиционер 1920-х годов — ни Зиновьев, ни Каменев, ни Бухарин, ни Рыков. Молотов — с типичными для того правительства усами, в министерских очках-пенсне, твердокаменный, несгибаемый, каковым он останется до конца жизни, — тогда занимал должность главы правительства; он и возглавил чистку государственного экономического аппарата. Партийные начальники по всей стране были практически уничтожены; чиновники доносили на коллег в надежде защитить себя. Большой террор распространялся как пожар или эпидемия.

С августа 1937 по ноябрь 1938 года НКВД арестовал более полутора миллиона человек, из которых 1 345 000 были осуждены и почти 682 000 расстреляны. Казнили в среднем по полторы тысячи в день[67]. От бывшей политической элиты не осталось и следа. Из почти двух тысяч делегатов «Съезда победителей» было расстреляно больше половины; только 59 из оставшихся в живых попали на XVIII съезд четыре года спустя. Из 139 членов ЦК и кандидатов, избранных на XVII съезде, 93 были арестованы и расстреляны; пятеро доведены до самоубийства[68].

В Доме правительства на Берсеневской набережной, где многие из этой элиты жили, в 1937–1938 годах стало обычным делом увидеть с утра опечатанную квартиру. Его просторные опустевшие коридоры теперь гулко и устрашающе отражали малейший звук.

Прабабушка Нина призналась мне, что так верила в партию, что в старых снимках вырезала лица посаженных и расстрелянных, уверенная, что они враги. Так она уничтожила фотографии с Валерием Межлауком, «который рисовал остроумнейшие партийные карикатуры и, как председатель плановой комиссии при Совете Народных Комиссаров, очень помогал Никите Сергеевичу в его работе в Москве».

Она вспоминала, как в 1970-х прочитала роман Юрия Трифонова «Дом на набережной» «на одном дыхании». Мама была знакома с Трифоновым, и прабабушка просила передать ему, что не согласна с его критикой режима, так как не сомневалась в правильности линии большевиков (мама сомневалась и не стала передавать). Но про аресты, говорила Нина Петровна, «все правда: соседи — у нас было арестовано около 800 человек — просто исчезали, и никто не подходил, не расспрашивал, не сочувствовал, не интересовался судьбой арестованного». Так сгинул и отец Трифонова, Валентин Андреевич, которого расстреляли в 1938 году. Эти исчезновения одновременно продвинули многих вперед. Арест на высоком уровне значил повышение в должности для подчиненных, так что был стимул «стучать» на начальство, а также доносить на соседей по хмурому, но престижному дому-гиганту — за квартиры.

К слову, многие из когда-то жившей там советской знати увековечены мемориальными досками на фасаде здания, но Хрущев не помянут. В недавнем разговоре с потомственным жителем этого дома, историком Анатолием Голубовским (его дедушка Борис Волин был соратником Ленина и начальником Главлита, главного цензурного органа Советов), мне пришлось до покраснения доказывать, что и мой прадедушка там жил. Как обычно, не вписывается он со своим слесарным сундучком и простецкими манерами в понимание элиты.

Хрущев, пока скромная фигура в большой политике, в чистках активно не участвовал, на показательных процессах 1937 года присутствовал редко, но и не самоустранялся. В те дни он громко заявлял, выступая перед многотысячным собранием: «Иуда-Троцкий и его банда… подняли свою злобную руку на товарища Сталина… Они подняли ее против всего лучшего, что есть у человечества, ибо товарищ Сталин — наша надежда, он маяк всего хорошего и прогрессивного в человечестве. Сталин — наше знамя! Сталин — это наша воля! Сталин — наша победа!»[69]

Такая страстная риторика поощряла истерию внутри партии. Правда, когда ситуация выходила из-под контроля, Хрущев иногда старался исправить дело. На Московской партийной конференции 1937 года он по обыкновению накалялся — неразоблаченные шпионы и враги притворяются лучшими работниками и ждут удобного момента для вредительства. Он был так убедителен, что зал с криком пошел в атаку на нескольких уже утвержденных НКВД кандидатов в новый партийный комитет[70].

Одним из них был друг, а потом будущий соперник Георгий Маленков, начальник Управления кадров ЦК ВКП(б). Рассказывая свою биографию, Маленков упомянул, что сражался в Оренбурге во время Гражданской войны.

— А там были белые? — спросил голос из аудитории.

— Да, — ответил Маленков.

— Значит, он был с белыми, — набычился зал.

Хрущеву пришлось вмешаться: «Товарищи, я думаю, что такие вопросы могут ввести нас в замешательство. На территории Оренбурга были белые, но товарищ Маленков был не на их стороне»[71].

По примеру «Ленинградского дела» после убийства Кирова — тогда помимо стрелявшего Николаева к суду заодно привлекли 13 зиновьевцев, приговоренных к расстрелу за участие в контрреволюционной организации «Ленинградский центр», — вождь собирался сфабриковать и «Московское». Был отработан список людей, и зловещий механизм закрутился. Сталин сообщил Хрущеву, что в преступлениях замешаны крупные партработники, и переслал список для согласования. Тот понимал, что означает возражение (это был опробованный метод генсека — вязать подельников кровью — поэтому на «расстрельных» списках всегда было еще несколько имен: Молотов, Каганович…), но он знал, что обвинения ложные. Как бы громко он ни клеймил «врагов», Хрущев часто старался защитить людей, с которыми работал. Он заверил Сталина, что большой опасности нет, и тот вскоре потерял интерес к «Московскому делу»[72].

Московская партийная организация все равно не спаслась от репрессий. Только трое из 38 секретарей МК и МГК избежали террора[73]. Сам Хрущев по большей части не выбирал жертв чистки; это было делом НКВД, но как глава Москвы он не противостоял борьбе против «антисоветских элементов» и участвовал в их наказании.

Р. Н. Аджубей, Н. С. Хрущев, Г. М. Маленков и другие в Москве

Середина 1930-х

[Семейный архив автора]

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

А. И. Микоян (в 1955–1964 — первый зам. председателя Совета министров, министр торговли СССР, в 1964–1965 — председатель Президиума Верховного Совета СССР):

Многое, что мне прочитали из американского издания мемуаров Хрущева, меня возмущает. Как можно говорить столько неправды? Зачем? Не понимаю и того, как он может говорить в этой книге: «Где они были при Зиновьеве, Бухарине и других?..» Это ведь, как бумеранг, бьет по нему самому, да еще сильнее, чем по нас. Мы были делегатами съездов, членами ЦК, я был секретарем крайкома. На пост наркома меня рекомендовал сам Каменев, подавший в отставку. Так я стал и кандидатом в члены Политбюро. Членом стал в 1935 г., после смерти Куйбышева, убийства Кирова, но до арестов членов Политбюро. А Хрущев ведь сделал карьеру в Москве за два-три года. Почему? Потому что всех пересажали. Ему помогла выдвинуться Аллилуева — она его знала по Промакадемии, где он активно боролся с оппозицией.

Микоян А. И. Так было. М., 2014. С. 369.

В августе 1937 года вступил в действие приказ Ежова № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов»[74]. До середины 1938 года за 15 месяцев Большого террора были казнены сотни тысяч людей, и Хрущев, как и другие начальники по всей стране, запрашивал лимиты по первой и второй категориям: на расстрелы и аресты[75]. В одном из документов, подписанных Хрущевым, по Москве и области предполагалось расстрелять 8500 человек и почти 30 000 отправить в лагеря[76]. Но, вопреки распространенным сегодня мифам, увеличивать эти квоты он никогда не просил.

Более того, опасаясь репрессий, он признался Кагановичу, что сам когда-то любил Троцкого. Каганович посоветовал рассказать это Сталину, но тот, на удивление, проявил понимание — видимо, не видел серьезной опасности от провинциального поклонника. «Лучше расскажите, потому что если вы не расскажете, то кто-нибудь может привязаться, и потом завалят вас вопросами, а нас заявлениями»[77], — ответил Сталин. На партийной конференции Хрущев покаялся, пылко заверив своих слушателей, что с тех пор всегда сражался за генеральную линию. Он вспоминал, что дважды подвергался опасности сталинской «мясорубки». Вождь играл с ним, как кошка с мышкой, рассказывая о показаниях, данных против него, но в обоих случаях этим и закончилось.

Другу Хрущева, секретарю Калужского райкома Москвы Борису Трейвасу, повезло меньше. Они вместе работали в Бауманском районе, и на пенсии Никита Сергеевич вспоминал о бывшем сослуживце: «Трейвас очень хороший товарищ… Это был дружок Саши Безыменского. Они вместе были активными деятелями московской организации. Это был очень дельный, хороший человек… работал преданно, активно. Это был умный человек, и я был им очень доволен»[78]. Но в апреле 1937-го Трейваса обвинили в выдаче партбилетов троцкистам. И уже через несколько дней после ареста сам Хрущев заклеймил его как «врага партии»[79], до пенсии постаравшись забыть все хорошее о «дельном» коммунисте Борисе Трейвасе.

По указанию Сталина секретари обкомов инспектировали чекистские тюрьмы в своей области, и во время инспекции Хрущев увидел бывшего товарища в тюрьме. Что он думал при этой встрече? Хотел помочь? Вместо этого он продолжал инспектировать тюрьмы и запрашивал квоты на наказания людей, которых потом узнавал среди заключенных. Он не мог помочь ни Трейвасу, ни кому-то еще. Никита Сергеевич хорошо знал возможности людей с Лубянки. Сестра жены Сталина, Анна Аллилуева-Реденс, была обвинена в шпионаже и шесть лет провела в ГУЛАГе. Близкие Сталину соратники — «всесоюзный староста», председатель Центрального исполнительного комитета Михаил Калинин, красный кавалерист Семен Буденный, Каганович и Молотов — не вступились за членов своих семей[80]. Молотов целых четыре года до смерти Сталина не знал, где его жена Полина Жемчужина. Хрущев, кстати, на пенсии не раз вспоминал, что голосовал против исключения Жемчужиной из партии в 1948 году.

С Трейвасом Хрущева объединяла не только прошлая дружба, но и неожиданные семейные связи. В 1937 году Леонид опять влюбился и в сентябре скоропалительно расписался с племянницей падшего партийца, Розой, прелестной киноактрисой. Леонид был курсантом 3-й Объединенной школы пилотов и авиационных техников в Балашове, но учился без энтузиазма, с комсомольскими выговорами за плохую идейную подкованность и даже подозрениями в связи с троцкистами. Старший Хрущев не знал, что его больше огорчало — плохие оценки сына, обвинения того в троцкизме или многочисленные романы, и заставил Леонида сразу же расторгнуть брак.

По семейным преданиям (открыто в семье любовные истории Леонида не обсуждались), молодой человек привел новую жену домой, и отец, вернувшись вечером с работы, застал обнимавшихся молодоженов на диване. Хрущев, склонный к резким реакциям, выхватил из рук сына свидетельство о браке и разорвал.

О скандале стало известно в Москве, и слух о том, что моя мама может быть Розиной дочерью, муссируется и по сей день: еще в 2012 году, пока я не внесла исправление, это утверждение фигурировало в профиле Леонида Хрущева в Википедии. Почти 30 лет спустя, сразу после отставки Хрущева, говорили, что бедно одетая и все еще страдающая Роза обращалась в разные газеты с историей о том, как опальный премьер разрушил ее жизнь, будучи московским начальником, но история далеко не пошла — тогда его имя вообще стерли с газетных полос.

Курсант Л. Н. Хрущев

1936

[Семейный архив автора]

Историю описали только в 1990-х, с акцентом на бездушность Хрущева. Как будто то время вообще не разрушило бесчисленное количество жизней. Как будто Лаврентий Берия не приводил в ужас многих молодых москвичек своим вниманием. Впрочем, роман с Леонидом ни одной женщине не мог обещать долгого семейного счастья, а к 2000-м годам из него почти официально сделали предателя родины, чтобы еще больше унизить не вмещающегося в политические рамки отца.

А тогда, в 1937-м, Ариша — Ирина Сергеевна — вспоминала, что таким рассерженным она брата видела редко. Больше того, что сын женился на родственнице «врага народа», его возмущала «непутевость» Леонида — интерес к скоропалительному строительству семьи, а не коммунизма.

Американский историк Уильям Таубман в биографии Хрущева, которая получила Пулитцеровскую премию в США и считается библией хрущевских биографий в мире, пишет, что Никита Сергеевич был огорчен быстрой сменой любовных интересов сына, потому что сам был не прочь нарушить моральные устои[81]. Историк утверждает, что в промежутке между матерью Леонида Ефросиньей и мачехой Ниной у старшего Хрущева была еще одна жена — Маруся, чья фамилия почему-то «утрачена», хотя Таубман якобы получил эту информацию от родных этой фантомной «жены» в Калиновке. По его мнению, именно из-за Маруси Никита и Нина не регистрировали свой брак. Хотя мама, навестив эту курскую деревню в 2009 году, специально расспрашивала старожилов о Марусе. Никто про нее не знал, но рассказывали, что «девки Никиту любили; он хоть и малорослый был, но душевный».

Друг шахтерской юности Никиты Хрущева Иван Сенин, впоследствии первый заместитель председателя Совмина Украины, вспоминал, как они к девочкам ходили по очереди в одной шинели. Конечно, у молодого человека были романы и до Ефросиньи, и до Нины. Но неясно, почему женитьба на Марусе, даже если она была, означает отсутствие моральных устоев. Нюра Писарева, много рассказавшая о молодых годах Никиты, не упоминала третью жену; ни разу не обмолвилась о ней и словоохотливая Ксения Ивановна. После того как биографию Таубмана перевели на русский язык, я упорно убираю Марусю из Википедии, но так же усердно каждый раз ее кто-то добавляет.

Между тем чистки продолжались, и Хрущев со страхом ждал новостей о своих соратниках, вдруг ставших врагами. В 1937 году умер его отец, Сергей Никанорович. Он всегда покашливал, но никто не обращал внимания — многие шахтеры кашляют из-за угольной пыли, осевшей в легких. Оказалось, туберкулез. У сына даже не было времени переживать эту личную трагедию. Московский комитет уже «разоблачил» многих сотрудников, но Хрущеву все равно пеняли за «потерю бдительности». На совместном пленуме МК — MГК в 1938 году он заверял аудиторию, что «боролся [против врагов] изо всех сил»[82], но потом вспоминал ужас от внезапного ареста его помощников: «Люди тонули бесследно, как в океане. Когда начались аресты руководителей партии, профсоюзов, военных товарищей, директоров заводов и фабрик, у меня лично были арестованы два моих помощника… Оба — исключительно честные и порядочные люди… Но на всех, кого арестовывали, давались „фактические материалы“, и я не имел возможности их опровергнуть, а только сам себя тогда ругал за то, что дал себя одурачить: близкие мне люди оказались врагами народа!»[83]

Когда пик террора прошел, Хрущеву опять повезло — он оказался не в тюрьмах НКВД, а в Политбюро ЦК. Не было его и в Москве. В январе 1938 года он отправился в Киев руководить украинской партийной организацией и завершить чистку, начатую там Станиславом Косиором, которого теперь самого «вычистили».

Граничащая с Западом Украина считалась оплотом внешней безопасности, и Кремль стремился «воссоединить» украинский и белорусский народы с русским, сделав их всех одинаково советскими[84]. Опасность была и в том, что западная часть республики входила в состав «агрессивной» Польши, где Третий рейх обхаживал антисоветских украинских эмигрантов и «старорежимников» — помещиков, торговцев и священников.

Сомнения Москвы в надежности «братского народа» усугублялись тем фактом, что после десяти лет на Украине сам ее коммунистический начальник Косиор стал считаться подозрительно «обукраинившимся» и «укоренившимся».

Хрущев так описывает свое назначение: «В 1938 году вызывает меня Сталин и говорит: „Мы хотим послать Вас на Украину, чтобы Вы возглавили там партийную организацию“… Я стал отказываться, так как знал Украину и считал, что не справлюсь: слишком велика шапка, не по мне она»[85]. Это не было ложной скромностью. В Москве в его подчинении было 3,8 миллиона человек, теперь в десять раз больше. Но вождь ответил лаконично: «Лучше русский Хрущев, чем поляк Косиор». Это назначение было частью кампании по централизации контроля над украинской партийной элитой.

Приехав в Киев, посланец Кремля вынужден был санкционировать обвинение Станислава Косиора и его брата Казимира в пособничестве Западу и руководстве «Польской организацией войсковой», продолжив уничтожение уже обескровленной КП(б)У. На заседании ЦК Украины, назначившем Хрущева исполняющим обязанности первого секретаря (официально его избрали через несколько месяцев), присутствовало всего 15 членов и четыре кандидата — все, что осталось от 102 человек, избранных в ЦК за семь месяцев до этого[86]. Чистка не ослабевала до XIV съезда Украинской компартии в июне 1938-го. К тому времени были заменены все 12 областных первых секретарей[87]. Сменились и командиры корпусов и дивизий после заявления командующего Киевским военным округом Семена Тимошенко, что в войсках выявлено 3000 врагов народа.

Хрущев стал кандидатом в члены Политбюро на январском пленуме ЦК 1938 года, который считался началом конца Большого террора. Так, во всяком случае, следовало из его секретного доклада в 1956 году. Его вступление в высший орган партии и переезд в Киев, казалось бы, были оторваны от кровавых эксцессов прошедших лет. Эта версия существовала долгие годы после XX съезда. Что и понятно — у разоблачителя Сталина руки не могут быть слишком в крови. Хотя приезд Хрущева на Украину действительно совпал со сменой акцентов в борьбе с «врагами народа». Страшные последствия репрессий оказались настолько очевидными, что по решению январского пленума ЦК ВКП(б) 1938 года началось исправление «перегибов». Кого-то восстановили в партии, кого-то освободили, но кровопролитие продолжалось.

Историк Олег Хлевнюк объясняет государственную необходимость такой политики наступлений и откатов: «Все начиналось с выдвижения центром (чаще всего Сталиным) целей кампании и распределения конкретных заданий. Затем происходила мобилизация аппарата на выполнение поставленных задач чрезвычайными методами, что предполагало широкое распространение „перегибов“. В результате кампания доводилась до уровня кризиса, в высшей точке которого определялись пределы отступления — преодоления „перегибов“. Отступление было задачей контркампании, своеобразного выхода из террора. На этом этапе репрессиям подвергались некоторые исполнители террора, превращенные в козлов отпущения»[88].

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

Из выступлений делегатов XVIII съезда ВКП(б) 10–21 марта 1939 года:

Тов. Бажан:

Руководимый большевиками, окруженный любовью и заботой великого Сталина (бурные, продолжительные аплодисменты), пославшего для руководства украинскими большевиками своего верного ученика и соратника — Никиту Сергеевича Хрущева (продолжительные аплодисменты, все встают, возгласы с мест: «Никите Сергеевичу Хрущеву ура!»), украинский народ никому не отдаст своего счастья и воли. (Аплодисменты.) Пусть пищат и копошатся жалкие козявки и их фашистские вдохновители. Если же они попробуют расправить крылышки, то пусть помнят, что на советской западной границе для летящих с запада на восток никогда не бывает летной погоды и что встречный ветер сомнет и прижмет их к земле прежде, чем крылышки козявок будут расправлены. (Аплодисменты.) Мы не словами проклинаем фашизм, это дикое, кровавое безумие буржуазии, — мы его убиваем и убьем, и убьем на его же территории. (Аплодисменты.) Советский Союз, его мощная Красная Армия — это многомиллионный ворошиловский стрелок, который бьет наверняка и поражает насмерть. Народ Украины, страж западной границы социалистического отечества, стоит на неусыпном и нерушимом посту… (Аплодисменты.) Украинский националист-бандит, троцкистский убийца, бухаринский отравитель, как бы тихо и коварно ни подползали они, раздавлены и впредь будут раздавлены, где бы они ни появились. (Аплодисменты.) Подлых убийц и предателей — украинских националистов, всяких этих любченок, хвыль, затонских, троцкистов, бухаринцев, всю фашистскую скверну уничтожал и будет уничтожать смертоносным гневом своим народ Украины. (Аплодисменты.)

XVIII съезд ВКП(б): Стенографический отчет. М., 1939. С. 459.

Сегодня особенно распространена версия, что Хрущева, зарекомендовавшего себя верной овчаркой Сталина, отправили на Украину именно для смены акцентов: с одной стороны, заклеймить уже признанного козлом отпущения Косиора и других, с другой — продолжить осуществлять начатые Косиором же репрессивные действия, уже более рьяно.

Рьяность все же шла из Москвы. Да, новый начальник Украины Хрущев утвердил действия против Косиора, но его жену Елизавету в августе 1938-го расстреляли по указанию Молотова. Ее обвинили в «содействии контртеррористической преступной деятельности» мужа, о чем очень переживала прабабушка: «Я поверить не могла, Елизавета Сергеевна произвела на меня очень приятное впечатление; умная, разговорчивая, доброжелательная. Именно она рассказала мне, что в Киев из домашней утвари везти ничего не нужно, там и белье, и посуда, и все-все-все будет в моем распоряжении от государства. Я часто вспоминала ее, когда узнала, что она была сослана безвинно в лагерь и расстреляна, а резолюцию о расстреле написал единолично Вячеслав Михайлович».

В 2015 году на Украине начался процесс декоммунизации, открывший архивы репрессивных советских органов ЧК — ОГПУ — НКВД — КГБ. Один из документов — «Документальная справка о массовых репрессиях на Украине в 1937–38 гг.» — показывает, что первые месяцы пребывания в республике были самыми кровавыми в карьере Хрущева[89]. Хотя сенсационных материалов о его роли в организации репрессий не нашли. Он приехал на Украину по следам Ежова, который в 1937 году вместе с Косиором уже сильно встряхнул местные партийные кадры и НКВД. В 1937-м «общее количество арестованных» составляло 160 000 человек, с приездом Хрущева оно уменьшилось до 108 000.

Письмо С. В. Косиора И. В. Сталину об отсутствии вины и желании оправдаться с автографом Сталина

30 апреля 1938

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 754. Л. 122–123]

Карикатура на Н. И. Ежова

1937

Автор Б. Е. Ефимов

[Из открытых источников]

В уже упоминавшемся приказе НКВД № 00447 от 30 июля 1937 года нарком Ежов инструктировал руководителей органов безопасности СССР: «Возьмите на учет всех осевших в вашей области уголовников, вернувшихся по отбытии наказания и бежавших из лагерей и ссылки. Всех учтенных кулаков и уголовников подразделите на две категории: наиболее враждебных элементов, подлежащих аресту и расстрелу в порядке административного проведения дел через Тройки; менее активных, но все же враждебных элементов, подлежащих высылке в районы по указанию НКВД СССР»[90]. До конца 1937 года в связи с превышением лимита, то есть с перевыполнением плана по расстрелам и заключениям, украинский Комиссариат внутренних дел трижды (5 сентября, 29 сентября и 11 декабря) ходатайствовал перед Москвой о предоставлении им дополнительных квот.

Но это происходило до приезда Хрущева в Киев. Впоследствии стали ходить слухи, будто бы это именно он был особо активным исполнителем таких распоряжений и якобы настойчиво требовал увеличения убийственных списков. А «справедливый» Сталин в ответ на его жаждущие крови просьбы наложил резолюцию: «Уймись, дурак!»

Если Сталин так и отвечал, то Косиору или Ежову. Не успел Хрущев приступить к работе в Киеве, а Ежов уже опять приехал, чтобы призывать к бдительности. Он каким-то образом подсчитал, что после 1937 года на Украине по-прежнему остается около 30 000 врагов народа, которых надо арестовать и расстрелять[91]. Впрочем, и Косиора, и Ежова вскоре самих обвинили в преступлениях против партии и государства. A Ежов, и не по слухам, после обвинения сожалел, что «мало почистил»[92].

Существуют мнения, что в 1950-е годы советские архивы были «очищены» от материалов о Хрущеве и размахе Большого террора. Операция по зачистке архивов будто бы проводилась под наблюдением Ивана Серова, в то время председателя КГБ[93].

Мама дружила с дочерью Серова Светланой, хорошо знала Ивана Александровича и называла его «папин бульдог», имея в виду, что он бы все сделал для прадедушки. Но она отрицает полную «зачистку». Дело не в том, что не мог, а потому что тогда потрафил бы и Анастасу Микояну, другу и единомышленнику, несколько подписей которого под расстрельными списками все же есть. А главное, в Москве Хрущев был «никто», объясняла мама, секретарь Московского горкома «большие» документы о чистках не подписывал, «а на Украине его подписи были. И есть, прекрасно сохранившиеся».

И. А. Серов, В. М. Молотов, Н. С. Хрущев, Г. К. Жуков

Женева, 1955

[Семейный архив автора]

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

И. А. Серов (в 1954–1958 — председатель КГБ СССР, в 1958–1963 — начальник Главного разведывательного управления Генерального штаба Вооруженных сил СССР):

Будучи членом Политбюро ЦК Украины, естественно, был в хороших отношениях с Хрущевым, и, кстати, немало руководящих людей Украины были арестованы с санкции члена Политбюро ЦК ВКП(б)У, секретаря ЦК Украины Хрущева, в том числе Косиор, Постышев и другие. Также в областях секретари обкомов санкционировали аресты, хотя они зачастую не знали материалов обвинения.

И в то же время, как потом показала жизнь, ярые украинские националисты, ориентировавшиеся на Бандеру и на самостийную Украину, были не тронуты и проявили себя во время событий в западных областях.

Серов И. А. Записки из чемодана. М., 2017. С. 32.

…Разобрали много подлейших записок Ежова — члена Политбюро, секретаря ЦК, наркома внутренних дел СССР, где он ставит вопрос об аресте ряда руководящих деятелей краев и областей. Все члены Политбюро штампуют «одобряем, поддерживаем».

Когда читаешь эти записки, то волосы становятся дыбом, как могли так подло поступать руководители страны в отношении своих же товарищей, с которыми годами работали вместе.

<Были> записки с Украины за подписью Хрущева такого же характера, видимо, шел в ногу и не хотел отставать. Он пишет всякие гадости о <Косиоре>, Постышеве и других.

Там же. С. 312.

Правда, среди недоброжелателей гуляют слухи, что к порочащим Хрущева документам нет доступа, так как они хранятся в личном деле Хрущева в Президентском архиве в Кремле. Но тоже, кажется, слухи. Алексей Аджубей писал, что, когда в октябре 1964 года противники Хрущева пригрозили использовать репрессивные документы против него, если он не откажется от своих постов, таких бумаг как раз и не нашлось[94].

В основном Хрущев играл роль энергичной «шестерки»: однажды он вошел в тройку НКВД, но был сразу заменен Алексеем Волковым, вторым секретарем Московского обкома. Поэтому никогда не участвовал в работе троек по вынесению расстрельных приговоров сотням людей в день, вопреки утверждениям недоброжелателей[95]. Хотя сторонним наблюдателем Хрущев тоже не был, деятельно исполняя политику наказаний. В Киеве НКВД успешно использовал первого секретаря как надежного «рекомендателя». В архиве я обнаружила несколько отчетов с его фамилией. Например, в ноябре 1938 года Хрущев «рекомендовал» арестовать главного комсомольца Украины Степана Усенко за «контрреволюционный заговор» — якобы за покушение на жизнь самого Хрущева — и «на основании непосредственных указаний наркома внутренних дел СССР Ежова» подписывал дела о «ликвидации антисоветского подполья»[96].

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

Записка Комиссии Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями, имевшими место в период 30–40-х — начала 50-х годов

Сов. секретно

Особая папка

25 декабря 1988 года

Н. С. Хрущев, работая в 1936–1937 годах первым секретарем МК и МГК ВКП(б), а с 1938 года — первым секретарем ЦК КП(б)У, лично давал согласие на аресты значительного числа партийных и советских работников. В архиве КГБ хранятся документальные материалы, свидетельствующие о причастности Хрущева к проведению массовых репрессий в Москве, Московской области и на Украине в предвоенные годы. Он, в частности, сам направлял документы с предложениями об арестах руководящих работников Моссовета, Московского обкома партии. Всего за 1936–1937 годы органами НКВД Москвы и Московской области было репрессировано 55 тысяч 741 человек.

С января 1938 года Хрущев возглавлял партийную организацию Украины. В 1938 году на Украине было арестовано 106 тысяч 119 человек. Репрессии не прекратились и в последующие годы. В 1939 году было арестовано около 12 тысяч человек, а в 1940 году — около 50 тысяч человек. Всего за 1938–1940 годы на Украине было арестовано 167 тысяч 565 человек.

Усиление репрессий в 1938 году на Украине НКВД объяснял тем, что в связи с приездом Хрущева особо возросла контрреволюционная активность правотроцкистского подполья. Лично Хрущевым были санкционированы репрессии в отношении нескольких сот человек, которые подозревались в организации против него террористического акта.

Летом 1938 года с санкции Хрущева была арестована большая группа руководящих работников партийных, советских, хозяйственных органов и в их числе заместители председателя Совнаркома УССР, наркомы, заместители наркомов, секретари областных комитетов партии. Все они были осуждены к высшей мере наказания и длительным срокам заключения. По спискам, направленным НКВД СССР в Политбюро только за 1938 год, было дано согласие на репрессии 2140 человек из числа республиканского партийного и советского актива.

Вестник Архива Президента Российской Федерации. М., 1995. № 1. С. 126.

Много лет спустя Никита Сергеевич с ужасом вспоминал это время, признавшись драматургу Михаилу Шатрову в конце 1960-х, что жалеет «больше всего — о крови. У меня руки по локоть в крови. Я свято верил тогда в Сталина и все делал… Это самое страшное, что лежит у меня на душе»[97].

Но 26 мая 1938 года на массовом митинге в Киеве Хрущев каялся в обратном: «Мы еще не разоблачили их всех»[98]. Десять дней спустя он предупреждал партийную конференцию: нельзя «расслабляться, потому что враг никогда не прекратит свою подрывную работу против нашего государства». В это время начальник украинских органов Александр Успенский подобострастно благодарил Никиту Сергеевича за то, что тот «ежедневно руководит нашим НКВД, непрестанно… уделяя им больше внимания, чем любой другой сфере работы, и руководит ими справедливо, по-большевистски»[99].

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

Из выступлений делегатов XVIII съезда ВКП(б) 10–21 марта 1939 года:

Тов. Хоменко:

Руководствуясь указаниями Центрального Комитета большевистской партии, указаниями товарища Сталина, решениями VII пленума ЦК ВЛКСМ, комсомол Украины провел большую работу по выкорчевыванию и разгрому фашистской агентуры, которая насаждалась врагами в руководящих органах комсомола Украины. При помощи Центрального Комитета большевиков Украины и верного сталинца т. Никиты Сергеевича Хрущева комсомольские организации разгромили и изгнали из руководства предателей, изменников социалистической родины. (Аплодисменты.)

XVIII съезд ВКП(б): Стенографический отчет. М., 1939. С. 625.

По словам дяди Сергея, «отец никогда не отрицал, что ему приходилось утверждать выписанные в НКВД ордера на арест работавших с ним людей. Так была устроена жизнь в те годы. И попробовал бы кто-нибудь не подписать подобную бумагу»[100]. Я оправдываю прадедушку меньше своего дяди, но много лет пытаюсь понять, как он смог избежать участи жертвы. Его безоговорочное участие в репрессиях только частично объясняет его везение. Многие из самых активных «чистильщиков» — те же Ягода, Ежов и Косиор — со временем стали жертвами своего же террора.

На пенсии Хрущев не раз вспоминал о судьбе Ягоды, даже жалел его. Многими жертвами стали люди, которым вождь элементарно завидовал, говорил он. «Ягода умный и образованный человек, земляк Максима Горького, оба нижегородцы. Сталин завидовал их дружбе. Горький хорошо писал о Ленине и Троцком. Сталин ездил к Горькому, общался с ним и мечтал, чтобы такой могикан о нем писал, но увы, особенно ничего не вышло. Однажды Горький и Ягода развели на улице костер и устроили пикник. Когда Сталин убрал Ягоду, на суде ему добавили, что тот нарочно хотел простудить Горького. Эту версию Сталин не только подхватил, но и сделал на нее упор, чтобы дискредитировать Ягоду».

Выживание Хрущева нельзя объяснить теориями самого террора. Если главной целью чисток было истребление старых большевиков — уничтожение истории о досталинской партии — то Хрущев был в безопасности. Но многие старые большевики сами участвовали в уничтожении врагов и пережили это, а тысячи новых членов партии — как, например, родственник и друг Никиты Сергеевича Трейвас — погибли[101].

По мнению историка Никиты Петрова, единственное убедительное объяснение его долгожительства — это политическая интуиция — сочетание удачи, хитрости и простоватости. Из-за его личных качеств — необразованности, непосредственности, многословия — которые он часто нарочно преувеличивал, соратники недооценивали его талант оратора и мыслителя. Он умел разговаривать и с простыми людьми, и с начальниками. Сегодня принято смеяться над его разглагольствованиями, над южным акцентом и произношением слова «коммунизьм», но послушайте его речи: он говорил просто, с шутками, поговорками и личными примерами, убедительно и с душой, как и подобает публичному политику.

Сталину нужны были такие преданные люди из народа, и он выделял Никиту не только за напористость, но и за верноподданническую способность без содроганий выполнять его жестокую волю. Хрущева объединяли эти черты с Кагановичем, Молотовым и другими выжившими, но у него было еще одно важное качество — кажущееся отсутствие собственных амбиций. Сталин ему не завидовал и его не опасался.

«После XIV съезда в июне 1938-го ситуация улучшилась и аресты прекратились, — вспоминала прабабушка, — но теперь Никите Сергеевичу нужно было действовать в обратном направлении — восстановить уничтоженную компартию». В то время партийные организации неохотно принимали новых членов; никто не хотел брать на себя ответственность — вдруг новеньких опять начнут разоблачать как «врагов народа». На высшее руководство в Киеве давила Москва, а Киев, в свою очередь, давил на местные организации, чтобы те ускорили набор кадров.

«Никита Сергеевич вечером приходил домой и подолгу ходил по гостиной, сжимая ладонями лысую голову», — рассказывала Нина Петровна. Он был в растерянности: «Нужны верные партийцы, а где же я их возьму! Из-под земли, что ли, выкопаю, по-шахтерски?!» Но он умел достигать цели. К XV съезду компартии Украины в 1940 году в партию вступили почти 250 000 новых членов, увеличив ее численность на 85 %.

К приезду Хрущева на Украину НКВД «раскрыл» десятки «националистических заговоров», большинство в области культуры и образования. На XII съезде партии большевиков в 1923 году — еще был жив Ленин — Сталин призвал к новой национальной политике, чтобы «все учреждения, все органы, как партийные, так и советские, шаг за шагом национализировались, чтобы они действовали на языке, понятном для масс»[102]. Десять лет «коренизация» — продвижение национальных, а не центральных кадров — и «украинизация» шли полным ходом. Но вместе с закручиванием многочисленных гаек к началу Большого террора национальная политика в УССР была скорректирована в сторону борьбы с ней.

В марте 1936 года в Москве прошла первая Декада национального искусства. Ее первой нацией, по рекомендации тогда еще влиятельного Косиора, стала Украина. До начала 1960-х такие экстравагантные мероприятия с концертами, спектаклями и самодеятельностью выводили огромные делегации артистов из всех республик СССР на сцену Большого театра. Они одновременно показывали национальную самобытность советских народов и способствовали их советизации под эгидой сталинизма. Хрущев тогда к этому показу прямого отношения не имел, но имел его будущий зять Виктор Гонтарь.

Гонтарь, в то время директор народного украинского ансамбля «Женхоранс», был одним из организаторов декады вместе с создателем «Женхоранса» хормейстером Василием Верховинцем, Иваном Яновским, директором театра оперы и балета, и Андрием Хвылей-Олинтером, начальником украинского Управления по делам искусств. На встрече с ними (Гонтарь был наименее важным из всех присутствующих) Сталин рассыпался в комплиментах, сказал, что нужно хранить национальное, как часть общего богатства. Ему так понравился женский хор, что народных солисток включили в представление спектакля Киевской оперы «Наталка Полтавка». Хвыля как раз выпустил яркую подарочную пластинку «Женхоранса» и торжественно вручил ее вождю.

За художественную пропаганду дружбы народов участников щедро наградили. Актерам и исполнителям «по указанию лично Сталина дали талоны по 3000 рублей»; Гонтарь и другие организаторы и руководители были отмечены орденами «Знак почета» и премиями в десять тысяч рублей. Он вспоминал, что после заключительного приема в Кремле «в ЦУМе всю ночь труппа в 1200 человек отоваривали разные материалы, артисты набрасывались на разные вещи. Универмаг был забит китайскими, японскими товарами, которые мы тогда получили за продажу китайцам КВЖД [Китайско-восточная железная дорога, построенная еще царской Россией]. Я взял японский мотоцикл, просто так. В то время это были такие большие деньги, что многие участники не смогли их полностью отоварить».

Для сравнения: в 1937 году при средних зарплатах в 200 рублей, отстояв в очереди, можно было купить килограмм муки за 4 рубля 60 копеек, гречки за 1,82 рубля, кусок хозяйственного мыла за 2,27 и банку сардин за 4,75. Водка по сравнению с пол-литровой «рыковкой» улучшилась в качестве и подорожала в пять раз; в 1938 году за литр платили 11 рублей[103]. Но о деньгах и вознаграждениях здесь только к слову.

В 1937 году всех главных организаторов декады уничтожили за национализм, обвинив в заговоре против Сталина с целью освобождения Украины от Советов. Устроил ли вождь эти республиканские показы специально, чтобы потом подозревать народы в нелояльности? Или случайно совпало с борьбой против «коренизации» и всем остальным? Гонтаря тоже задержали и допрашивали в киевской тюрьме НКВД на улице Короленко, 33 (сейчас Владимирская), но отпустили. Он был беспартийным и, как показывают его записки, умел изворачиваться и быть полезным. Процессы были связаны и с Большим террором по всей стране, и с делом Косиора на Украине. К ним можно отнести и арест украинского командарма Ионы Якира, хотя того судили по делу маршала Михаила Тухачевского за шпионаж и государственную измену. Круг замкнулся.

Сразу после ареста Андрия Хвыли, управляющего делами украинского искусства, в 1937-м врагом народа объявили и его начальника, комиссара просвещения Владимира Затонского. Других сотрудников комиссариата тоже обвинили в создании контрреволюционной организации и в «насаждении особых национальных школ», служащих оплотом «буржуазно-националистического влияния на детей». Советская конституция гарантировала меньшинствам право обучаться на родном языке, но одно дело — на бумаге, другое — на практике. Школы в основном стали русскими, а в украинских ввели обязательное изучение русского языка.

Следуя распоряжениям Москвы, Хрущев осуждал «разрушительные действия» «антипартийных элементов» в культуре и образовании, заявляя, что «они делали все, чтобы отрезать украинский народ от братского русского народа», особенно в вопросах языка: «Товарищи, теперь все народы будут изучать русский язык, потому что русские рабочие… подняли знамя восстания в октябре 1917 года… Враги народа и буржуазные националисты знали силу и влияние русского языка и русской культуры. Они знали, что это влияние большевизма, влияние учений Ленина и Сталина на умы украинского народа… Поэтому из 49 школ русский язык выкинули»[104].

По рассказам тети Рады, когда они переехали в Киев, ее, девятилетнюю, отдали в украинскую школу. Нина Петровна считала, что ей не помешает свободно знать еще один родной язык. Но почти сразу же перевели в русскую, где изучение украинского было номинальным. Перед этим «родители долго спорили в спальне, говорили что-то про директиву партии». И здесь прадедушка опять себе противоречил — он любил украинский, сам хотел в нем совершенствоваться, одновременно подавляя его главенство в республике.

На пенсии до него доходили слухи, что мастера украинской литературы — Павло Тычина, Александр Корнейчук и Микола Бажан — теперь говорят, что подавлять в школах национальный язык было его ужаснейшей ошибкой. «Как будто они, все мои „близкие друзья“, которым я помогал и не раз спасал от сталинского гнева, сами не пели тогда дифирамбы этой политике», — недоумевал он и рассказывал историю о вожде.

Тот поехал навестить мать в Гори. Все секретно, но народ прознал: «Царь едет». Он вышел из вагона, и толпа молящихся женщин встала на колени на дороге и поползла к нему: «Верни нашим детям грузинский язык!» Сталин крикнул: «Уймитесь, дуры! Где ваши дети потом по-грузински работу найдут?», плюнул и уехал, так и не повидавшись с матерью, которая умерла в 1937 году. Впрочем, добавлял Хрущев, «Сталин был таким же грузином, как Гоголь украинцем».

Для интернационалиста Хрущева даже намеки на проявление почвенничества были крамольны. Он не только следовал линии партии, он искренне верил в преимущества однородного коммунизма с центром в русскоязычной Москве.

Приближался 125-летний юбилей Тараса Шевченко, и его творчество надо было переосмыслить так, чтобы из украинского националиста, которого в 1847 году за «малоросские» стихи отправили служить в русскую императорскую армию, он превратился в борца с самодержавием[105]. Дома я нашла брошюру «Советский музей» 1939 года, посвященную Шевченко. На обложке красовался рисованный портрет Сталина с книгой вместо привычной трубки, а одна статья, «Великий украинский народный поэт», испещрена карандашными пометками Хрущева. Он готовился к докладу об «обрусении» поэта. А эти дебаты — русско-украинский ли Шевченко поэт или просто украинский — не утихают до сих пор.

Никиту Сергеевича отправили в Киев не только сажать и чистить. Вождю нужен был хороший организатор и исполнитель, который мог сговориться с народом. После Голодомора — большого голода начала 1930-х годов, случившегося в результате драконовской коллективизации, возглавляемой тогда Косиором, — житница страны находилась в плачевном состоянии. Принудительные сталинские хлебозаготовки 1932 года, за которые в «чрезвычайных комиссиях» отвечали Молотов и Каганович, привели к многотысячным смертям. Этот «организованный голод» был еще и средством для ослабления «врага», то есть частного собственника. Ситуация обострилась и из-за обобществления скота — крестьяне стали массово забивать коров, коз и лошадей.

Долгие годы Голодомор, и вообще голод начала 1930-х, был государственной тайной, скрывающей большой разброс в цифрах о погибших: от более 2,5 до 10 миллионов человек. Хотя статистические данные существовали с самого начала: в январе 1932 года, когда начался голод, население Украины составляло 32,7 миллиона человек. В 1937 году, за год до назначения Хрущева, перепись насчитала чуть более 28 миллионов[106]. Страшная цифра — почти четыре миллиона — больше, чем в других республиках, кроме Казахстана, который пострадал еще сильнее — 22,42 % его населения погибло в те годы против 12,92 % на Украине[107].

Международная реакция была бескомпромиссной. Журналист Гарет Джонс после поездки по Украине в 1932 году опубликовал статью «Будет ли суп?» в уэльско-британской газете «Вестерн мейл». В 1933 году уже не только Джонс с возмущением описывал массовый мор, но и «Манчестер гардиан», и журнал «Тайм». Но западное общественное мнение свалили на буржуазную пропаганду, а в скудных поставках картофеля Хрущев обвинял саботажников вместо дефектной колхозной системы[108]. Приписывая слухи о Голодоморе западной дезинформации, он все же не скрывал изумления: «Я просто не представлял себе, как может быть в 1932 году голодно на Украине. Когда я уезжал в 1929 году, Украина находилась в приличном состоянии по обеспеченности продуктами питания… И вдруг — голод!»[109]

Пока Хрущев боролся с правым уклоном в Промакадемии, Советское государство в пылу авральной индустриализации искало ресурсы в деревнях, особенно в украинских. Людей на стройках первых пятилеток надо было обеспечивать продовольствием (когда они были крестьянами, они кормили себя сами). А чтобы за рубежом покупать оборудование для новых заводов, нужна была валюта, которую обеспечивала продажа зерна. Поэтому срочная индустриализация требовала ускоренного изъятия хлеба у крестьян. Чем грандиознее были планы развития промышленности, тем важнее было полностью отказаться от частного хозяйства в пользу колхозной системы — советского крепостного права. Содержание крестьянства на базовом уровне существования с минимальными затратами оправдывало обеспечение продовольствием промышленных рабочих. Лес рубят, щепки летят.

У крестьян не было ни прав, ни паспортов, ни пенсий, но мертвые они Сталину тоже были не нужны, и от Хрущева ждали восстановления урожайности пшеничных полей для обеспечения страны хлебом. Направляя его на Украину, вождь напутствовал: «Знаю вашу слабость к городскому хозяйству и промышленности… особенно не увлекайтесь Донбассом, поскольку вы сами из Донбасса, а больше внимания обратите на сельское хозяйство, потому что для Советского Союза сельское хозяйство Украины имеет очень большое значение»[110].

Никита был идеальной кандидатурой для такой работы. Югославский политик и диссидент Милован Джилас, получивший известность благодаря своей книге «Беседы со Сталиным», первым сравнительно объективно описал соратников советского вождя после встреч с ними в 1940-х годах по поручению Иосипа Броза Тито. Он рассказывал: «В советских верхах [Хрущев] считался довольно ловким практиком, с большим талантом в экономических и организационных делах… он узнавал и исправлял, в то время как другие отдавали распоряжения из кабинетов, в которых принимали отчеты»[111].

Наместник Кремля не сидел на месте. По свидетельству Галины, жены Михаила Бурмистенко, заместителя Хрущева в Киеве, он лично «ездил по колхозам, осматривал технику, заглядывал в свинарник, обсуждал практические вопросы», и все с характерным для него «многословием и живым чувством юмора»[112].

Работа была не из легких. Иногда колхозы существовали только на бумаге. В 1939 году 227 000 украинских колхозных дворов находились на частных хуторах, а земля «сдавалась в аренду» крестьянам без всяких документов[113]. Раньше партийные боссы закрывали на это глаза, но Хрущев приехал с твердым намерением выполнить решения Кремля и действовал так, как бы действовал его ментор Каганович: в непослушных районах председателей сразу объявляли злостными нарушителями[114].

Соратники вспоминали Кагановича «человеком дела… Если Центральный Комитет давал ему в руки топор, он крушил направо и налево. К сожалению, вместе с гнилыми деревьями он часто рубил и здоровые. Но щепки летели вовсю — этого у него отнять нельзя»[115]. Никита не отставал, хотя, ежедневно общаясь с колхозными председателями, рабочими и доярками, видел, как трудно живется людям. Он не мог не понимать, что в деревенских проблемах не могут быть виноваты только «враги коммунизма».

В 1938 году в западных районах Украины стали массово болеть лошади. НКВД раскрыл шайку «вредителей», которые якобы травили советских жеребцов «по приказу польско-немецкой разведки». Особенно досталось харьковским животноводам из Института научной и практической ветеринарии Наркомзема УССР. Харьков был легкой мишенью, так как в конце 1920-х его институт уже обвиняли в подготовке «бактериальной войны — заражении водоемов, колодцев и продуктов питания патогенными для человека микробами с целью распространения среди населения эпидемических заболеваний»[116].

Зная сельское хозяйство, Никита Сергеевич сомневался в версии вредительства — лошади могли болеть и от плохих кормов — и поэтому создал две республиканские комиссии. Они подтвердили, что проблема была в плесневом грибке, попавшем в корм. Дело «вредителей» приостановили, но НКВД уже доложил о «вскрытии и ликвидации антисоветской правотроцкистской террористически-вредительской организации в Украине», и сотрудники были арестованы и расстреляны.

Хрущев попытался вмешаться. От Ивана Фирсова, партийного директора харьковского института, требовали, чтобы он сознался в злонамеренном умерщвлении скота. После допроса в здании НКВД нарком внутренних дел Успенский привел Фирсова в большой кабинет и представил «товарищу Хрущеву». Вождь украинских большевиков расспрашивал, понимающе кивал. Фирсов взахлеб все ему рассказал, и про избиения, и что невиновен. Когда нарком вежливо выводил обнадеженного заключенного из кабинета, тот решил, что его кошмар закончился. Но нет; Фирсова вернули в Харьков и расстреляли. Хрущев не смог его защитить. Он вспоминал: «Успенский развил кипучую деятельность» (его истребительную активность в конце 1938-го все же пытались сократить, он бежал и прятался, пока его не обнаружили на Урале и не уничтожили как «сообщника» Ежова). После смерти Сталина выяснилось, что чекист «завалил ЦК докладными записками о „врагах народа“»[117]. Хрущев добавлял с тоской: «Сколько председателей колхозов, животноводов, агрономов, зоотехников, ученых сложили головы как „польско-немецкие агенты“»[118], но, будучи сверхпреданным солдатом Сталина, он редко противился кремлевской воле.

Где он не боялся экспериментировать, так это в сельском хозяйстве, продвигая посевы кукурузы как дешевого и обильного корма для скота. Еще никто и не думал, что через два десятилетия она станет «царицей полей».

Н. П. Кухарчук с Ю. Л. Хрущевой и автором

Жуковка, 1980

Фотограф Б. И. Жутовский

[Семейный архив автора]

В конце 1970-х — начале 1980-х прабабушка жила в Жуковке — «вдовьей деревне» для бывших партработников — и во время моих приездов много рассказывала про те украинские годы. Разговаривая, она никогда не сидела без дела: или разливала чай, или что-то подшивала, или вырезала из газет и журналов понравившиеся ей статьи и всякие полезные сведения, которые рассылала родным и друзьям. (У нас дома осталось много таких вырезок.) В простом ситцевом платье и темной шерстяной кофте, наброшенной на плечи для тепла — к старости она так мерзла, что иногда даже дома ходила в пальто, — она ловко орудовала ножницами и как раз наткнулась на заметку о «квадратно-гнездовом способе посевов».

Она вспомнила, как «для управления сельским хозяйством прадедушка вдруг увлекся инженерией, то есть увлекался всегда, но теперь ему, начальнику, никто не смел перечить». Разъезжая по полям и хранилищам, Никита Сергеевич вступил в борьбу с жуками-долгоносиками. «Их собирали руками, а он сконструировал какой-то очистительный аппарат. Инженеров привлек; они даже сказали, что работает, — вспоминала Нина Петровна. — Потом придумал „гребешок“, чтобы поднимать стебли после дождя. Опять нарисовал инженерам эскизы. Не помню, что из этого вышло».

Тогда он вовсю продвигал малоизвестный еще квадратно-гнездовой метод посадок — несколько семян кидали в лунки по углам квадрата. Позже тот приобрел широкую, и часто печальную, славу в СССР, но пока изобретательный Хрущев объяснял, как этот способ экономит посевной материал, создает условия для механизированной обработки посадочных рядов и облегчает борьбу с сорняками, целиком ликвидирует ручной труд.

«Техника была настоящим призванием прадедушки, но, чтобы делать хорошо, надо было опять учиться, а его партийная карьера зашла слишком далеко», — сказала прабабушка. Она, казалось, жалеет, что он не стал инженером, жалеет даже о своей жизни в Кремле.

Через год перед эмиссаром Кремля встал новый вызов: поглощение республикой польских районов Западной Украины. Секретные протоколы договора о ненападении между Германией и Советским Союзом 1939 года (пакт Молотова — Риббентропа) согласовали, помимо прочего, и раздел Польши по рекам Нарев, Висла и Сан, названный потом «линией Молотова». Узнав о пакте, Хрущев счел его необходимым шагом в противостоянии СССР с западными странами, не признающими советские интересы.

Опасаясь войны с Германией, Сталин надеялся, что так она пройдет стороной по Европе или хотя бы начнется не сразу. Пока Гитлер будет бороться с Западом, Москва успеет усилить вооружение и укрепить свои позиции.

Вскоре после заключения пакта 1 сентября немцы вошли в Польшу. Франция и Англия объявили войну Гитлеру 3 сентября, а к концу месяца Красная армия двинулись в Восточную Польшу для «освобождения и защиты» проживающих там украинцев и белорусов от «нацистского гнета». Выполнение этой задачи легло на местные партийные комитеты и организации, а главное на Хрущева.

Советские отчеты о радушном приеме воинов Красной армии украинским и белорусским населением были сильно преувеличены, но жители все же воспринимали это вторжение с осторожным оптимизмом[119]. Русская оккупация, обещавшая «фабрики рабочим и землю крестьянам», казалась лучше эксплуататорской польской, установившейся после советско-польской войны 1920 года.

Н. П. Кухарчук, Р. Н. Аджубей, Е. Н. Хрущева в Киеве перед началом войны

[Семейный архив автора]

Тогда же прадедушка организовал для Нины Петровны поездку в родное село Васильев, чтобы она забрала своих родителей в Киев. Васильев был под контролем Красной армии, но к западу от «линии Молотова» и должен был отойти к немцам. Прабабушка вспоминала, как ее чуть не арестовала новообразованная советская администрация села, которая не могла поверить, что их передадут Германии сразу же после присоединения к СССР. Она рассказывала, что для более легкого проезда через заставы помощник Хрущева Бурмистенко посоветовал ей надеть форму советских войск. В Васильеве ее поэтому приняли за лазутчика — ее местный диалект показался охранникам подозрительно «родным». Позвонили Хрущеву, он подтвердил, что это его жена, уроженка Западной Украины. Но когда узнал, что эвакуация родителей прошла со «злоупотреблением формой», он очень рассердился и на прабабушку, и на помощника. «Долго возмущался моей безответственностью. Но семья на первом месте, особенно во время войны», — вздыхала прабабушка, обычно не признававшая блата.

В Киеве в распоряжении первого секретаря был большой желтый особняк на Левашовской улице, 12. Французские шторы с оборками, сверкающая белизной лепнина и медальоны на потолке. Эти роскошные дома, построенные в 1912 году по заказу и по вкусам разбогатевшей торговой буржуазии бывшей империи, после революции перешли советской номенклатуре. Как когда-то в Москве, прабабушка старалась собрать под свое крыло родных, помочь кому могла. Но она не была домохозяйкой по своей натуре и вспоминала, что, проезжая через республику в военной форме, особенно переживала о своем пропадающем без дела пропагандистском призвании: «Я могла быть полезна этим людям в начале их новой, советской жизни».

Для поглощения новых областей Украины ЦК заранее направлял группы коммунистов в 20–30 человек, которые организовывали временные администрации, якобы спонтанно приветствующие распад Польши[120]. Новые органы управления «мобилизовали городское и сельское трудовое население на помощь Красной армии в борьбе с остатками белопольских банд офицеров, жандармов, полицейских и других врагов народа»[121].

В день присоединения Львова к УССР 22 сентября Хрущев приехал в город поднимать дух. Он неделями не появлялся в Киеве — колесил по «западенским» городам и селам, объясняя значение «освобождения из-под польского ига» своим новым подданным. Задача была не из легких: местные были склонны к национализму. Выступая против колхозов и коммунизма, они часто встречали его стрельбой или в штыки. Начинались осенние дожди, машина буксовала. Хрущев пересаживался на телегу и ехал дальше, останавливался, агитировал и опять отправлялся в дорогу.

Именно земельный вопрос лишил Советы поддержки западноукраинского крестьянства. Народу обещали, что после конфискации у помещиков и польских чиновников землю распределят среди их хозяйств, но оставили без земли вообще. Советская власть полагала, что нищих крестьян легче коллективизировать — они быстрее поддержат большевиков в борьбе с сильными здесь кулаками. Но в новых областях в колхозы не хотели ни бедные, ни богатые, и власть прибегала к насилию — переселению, заключению или казням.

2 декабря 1939 года мингрелец Лаврентий Берия, незадолго до этого переведенный из первых секретарей Грузинской ССР в комиссары НКВД, предложил своему соотечественнику Иосифу Сталину посуровее вести национальную политику: выселить на Урал, в Сибирь и Казахстан из присоединенных районов еще и польских «осадников» с семьями. «Осадники» — бывшие военнослужащие польской армии — считались «злейшими врагами трудового народа». Вместе с ними больше миллиона других «социально далеких» — чиновников, помещиков и жандармов — депортировали или отправили в тюрьму[122]. За все это отвечал Хрущев[123].

По официальной статистике ликвидация «врагов» прошла на ура. В октябре 1939 года на выборах в Народное собрание Западной Украины 85 % населения проголосовали за «блок коммунистов и беспартийных большевиков»[124]. В следующем году на выборах в местные, республиканские и всесоюзные Советы уже 95 % «безоговорочно поддерживали» советскую власть[125]. Оба раза политаппаратчики и армия контролировали необходимый результат.

Письмо И. В. Сталина в обком г. Львова Л. С. Грищуку о перегибах по отношению к польскому населению. Копия Н. С. Хрущеву, М. А. Бурмистенко

3 июля 1940

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 59. Л. 2–4]

Другой проблемой в новых областях было отсутствие предметов первой необходимости — старую систему развалили, а новую не создали. В Белостоке, во Львове и других городах очереди за хлебом собирали тысячи человек. Эти трудности разрешались обычным большевистским способом — приказом ликвидировать «чуждые элементы, проникшие в хлебопекарни». Для многих мелкая торговля стала единственной возможностью не умереть с голода, но их клеймили как «злостных спекулянтов» и требовали высшей меры наказания за попытки выжить.

В марте 1940 года ситуация разбиралась на Политбюро в Москве. Чтобы избежать бунтов в главных «западенских» городах, комиссия в составе Микояна, Хрущева, Маленкова и других должна была «выработать меры по обеспечению г. Львова и г. Белостока всеми необходимыми товарами (в том числе деликатесами всякого рода) за счет всех других городов и областей СССР»[126].

К лету 1940 года, после проведения основных массовых репрессий, Сталин опять проявил себя «отцом народов» по примеру послаблений после Большого террора. 3 июля синим и красным карандашом он набросал черновик телеграммы секретарю Львовского обкома Грищуку (копия секретарям ЦК компартии Украины Хрущеву и Бурмистенко): «До ЦК ВКП(б) дошли сведения, что органы власти во Львове допускают перегибы в отношении польского населения, не оказывают помощи польским беженцам, стесняют польский язык, не принимают поляков на работу, ввиду чего поляки вынуждены выдавать себя за украинцев… ЦК ВКП(б) предлагает вам за вашей личной ответственностью незамедлительно ликвидировать эти… перегибы и принять меры к установлению братских отношений между украинскими и польскими трудящимися. Советую вам созвать небольшое совещание из лучших польских людей, узнать у них о жалобах на перегибы… и потом учесть их при выработке мер улучшения отношений с поляками»[127].

Вождь умел выступать арбитром. Следуя новому политическому повороту, 2 ноября украинское Политбюро приняло постановление «о фактах неправильного отношения к бывшим членам КП Польши», а партийные органы западных областей обязались преодолеть «огульное политическое недоверие к бывшим членам КП, более активно привлекать их к общественной работе»[128].

Шифротелеграмма Н. С. Хрущева И. В. Сталину о расстреле группы крестьян, пытавшихся бежать в Румынию из приграничных районов

2 апреля 1941

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 59. Л. 7]

Ответ И. В. Сталина Н. С. Хрущеву о плохой работе в приграничных районах с Румынией

2 апреля 1941

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 59. Л. 5]

В апреле 1941 года Хрущев получил от Сталина похожую записку относительно проблем с румынскими крестьянами на границе с Украиной. Годом раньше Румыния «мирно» передала УССР Северную Буковину, где в основном жили украинцы, но бывшие румынские территории от любви к Советскому Союзу тоже не страдали. Многие хотели бежать за границу. Сталин писал: «Из Вашего сообщения не видно, какова национальная принадлежность крестьян, желавших уйти в Румынию, есть ли среди них украинцы, какой процент? Вообще из Вашего сообщения видно, что работа у Вас в приграничных районах идет из рук вон плохо. Стрелять в людей конечно можно, но стрельба не главный метод нашей работы»[129]. Хрущев сообщал, что крестьяне в Черновицкой области требовали отправки в Румынию; сначала собрание было мирным, но после подстрекательства «кулаками и гардистами [Garda de Fier — румынская партия ультранационалистов]… толпа в 500–600 человек пыталась прорваться в Румынию. Пограничники открыли огонь»[130].

И все же у Хрущева в республике была хорошая репутация. Не зря Сталин называл его «народником». Его имя присваивали колхозам и даже его альма-матер — Донецкому индустриальному институту, бывшему Горному техникуму им. товарища Артема. Практика официального возвеличивания вождей была широко распространена в СССР — их имена все время чему-нибудь присваивали — но и пустяковой эта честь не была.

Утром 22 июня 1941 года украинский начальник должен был присутствовать на переименовании в честь себя главного, республиканского, стадиона в Киеве. Раньше он был им. Троцкого, потом Косиора, а теперь — Н. С. Хрущева. Но в тот день стало не до спорта, началась война.

В украинской столице Хрущев первым узнал об операции «Барбаросса». Член Военного совета Киевского особого военного округа (КОВО), он не обольщался по поводу состояния обороноспособности в республике. Еще в феврале Военсовет доложил Сталину о необходимости ускорить укрепление приграничных районов. Киевский секретарь хотел бросить на эти объекты тысячи рабочих. Вместе с командующим КОВО генералом Михаилом Кирпоносом они видели, как медленно идет подготовка к возможной войне с Германией. В апреле 1941 года они снова предложили Сталину поторопить оборонительное строительство, но получили отказ[131].

За последние десятилетия оценка роли, которую Хрущев сыграл во время войны, изменилась: из боевого генерал-лейтенанта он превратился в надоедливого профана в военном деле, мешающего настоящим генералам работать. Будучи политическим комиссаром и членом военных советов Южного, Юго-Западного, Сталинградского, Воронежского и 1-го Украинского фронтов, Хрущев отвечал за партийное воспитание и моральный дух войск. Но рассказывавшие об этом мемуары его военных соратников опубликованы или когда он был у власти — тогда его роль возвышали, — или в эпоху Брежнева, когда его имя упоминалось редко. Во многом нужно благодарить Георгия Жукова, обиженного на свое смещение в 1957 году. Воспоминания маршала 1969 года были специально отредактированы, чтобы преувеличить роль Никиты в харьковской катастрофе 1942 года и преуменьшить ее в победе под Сталинградом[132].

Хрущев эти мемуары Жукова не читал, но их прочитала Нина Петровна. «Раньше Георгий Константинович говорил: „Сталин боялся меня и моей славы, зная, что я многим откровенно об этом заявлял. Поэтому после войны обвинил меня во всех смертных грехах и отправил подальше в Одесский военный округ“. Но в этой книге такой критики меньше. Зато он пишет, что Брежнев был способным воякой», — удивлялась прабабушка.

Хрущев не удивлялся: «Жуков теперь попал под влияние своей второй жены Галины Семеновой и писак, которые за него пишут всякую чушь и вранье для гонорара. Брежнев тогда был на тысячном незаметном месте, и Сталин про него на войне вообще не знал». По словам прабабушки, жена Жукова звонила, просила почитать второй вариант этих мемуаров: «Георгию Константиновичу очень важно мнение Никиты Сергеевича». Но тот ответил: «Передайте Георгию Константиновичу, что читать всякую подхалимскую чепуху я не буду, так как за него пишут другие».

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

Записка В. Е. Семичастного в ЦК КПСС о настроениях Г. К. Жукова

№ 1447-с 27 мая 1963 г. гор. Москва Сов[ершенно] секретно

Товарищу ХРУЩЕВУ Н. С.

Докладываю Вам некоторые сведения, полученные в последнее время о настроениях бывшего министра обороны Жуко-ва Г. К.

В беседах с бывшими сослуживцами Жуков во всех подробностях рассказывает о том, как готовилось и проводилось заседание Президиума ЦК КПСС, на котором он был отстранен от должности министра обороны, и допускает резкие выпады по адресу отдельных членов Президиума ЦК:

«Все это дело можно было по-другому отрегулировать, — говорил Жуков, — если бы я мог низко склониться, но я не могу кланяться. А потом, почему я должен кланяться? Я ни в чем не чувствую вины, чтобы кланяться. Все это приписано было, конечно, с известной целью…»

В разговоре с одним из своих сослуживцев по армии Жуков следующим образом отозвался о Малиновском Р. Я.:

«…Это хитрый человек, он умеет подхалимничать. Он никогда против слова не скажет. „Слушаю“. „Есть“. Он свое мнение прячет далеко и старается угодить. А такие сейчас как раз и нужны…»

…В другой беседе по поводу издания «Истории Великой Оте-чественной войны» Жуков говорил:

«…Лакированная эта история. Я считаю, что в этом отношении описание истории, хотя тоже извращенное, но все-таки более честное у немецких генералов, они правдивее пишут. А вот „История Великой Отечественной войны“ абсолютно неправдивая.

Вот сейчас говорят, что союзники никогда нам не помогали… Но ведь нельзя отрицать, что американцы нам гнали столько материалов, без которых мы бы не могли формировать свои резервы и не могли бы продолжать войну. Получили 350 тысяч автомашин, да каких машин!.. У нас не было взрывчатки, пороха. Не было чем снаряжать винтовочные патроны. Американцы по-настоящему выручили нас с порохом, взрывчаткой. А сколько они нам гнали листовой стали. Разве мы могли быстро наладить производство танков, если бы не американская помощь сталью. А сейчас представляют дело так, что у нас все это было свое в изобилии.

Это не история, которая была, а история, которая написана. Она отвечает духу современности. Кого надо прославить, о ком надо умолчать… А самое главное умалчивается. Он же был членом Военного совета Юго-Западного направления. Меня можно ругать за начальный период войны. Но 1942 год — это же не начальный период войны. Начиная от Барвенкова, Харькова, до самой Волги докатился. И никто ничего не пишет. А они вместе с Тимошенко драпали. Привели одну группу немцев на Волгу, а другую на Кавказ. А им были подчинены Юго-Западный фронт, Южный фронт. Это была достаточная сила… Я не знаю, когда это сможет получить освещение, но я пишу все как было, я никого не щажу. Я уже около тысячи страниц отмахал. У меня так рассчитано: тысячи 3–4 страниц напишу, а потом можно отредактировать…»

По имеющимся у нас данным, Жуков собирается вместе с семьей осенью выехать на юг в один из санаториев МО. В это время нами будут приняты меры к ознакомлению с написанной им частью воспоминаний.

Председатель Комитета госбезопасности

В. СЕМИЧАСТНЫЙ

Опубл.: Карпов В. Маршал Жуков. М., 1999. № 4.

Рабочая протокольная запись заседания Президиума ЦК КПСС

П 100/XL VII 7 июня 1963 г.

Записка КГБ № 1447-с от 27 мая 1963 г.

(Хрущев, Брежнев, Косыгин, Суслов, Устинов)

Записка прочтена на заседании.

Вызвать в ЦК Жукова Г. К.

т. Брежневу

Швернику

Сердюку

и предупредить, если не поймет, тогда исключить из партии и арестовать.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 16. Д. 948. Л. 8. Автограф.

Георгий Жуков: Стенограмма октябрьского (1957 г.) пленума ЦК КПСС и другие документы. М., 2001. С. 271.

Другие военные мемуары эпохи Брежнева к Хрущеву более благосклонны. В 1970-е маршал Александр Василевский писал: «На тех фронтах, где я был Представителем штаба Верховного Главнокомандующего, Н. С. Хрущев как член военных советов этих фронтов и Политбюро всегда поддерживал со мной самые тесные связи и почти всегда ездил со мной на фронт»[133]. В воспоминаниях Константина Симонова этот маршал, которого Хрущев, став первым секретарем, отправил на пенсию, все равно «оценивал его положительно. Хрущев был человеком энергичным, смелым, постоянно бывал в войсках, никогда не засиживался в штабах и на командных пунктах, стремился видеться и разговаривать с людьми, и, надо сказать, люди его любили»[134].

К. М. Симонов и Н. С. Хрущев в районе Сталинграда

Январь 1943

[Семейный архив автора]

Тетя Рада говорила, что о войне прадедушка вспоминать не любил, хотя в своих мемуарах он уделяет много внимания именно этому периоду. Она считала, что война стала тем переломным моментом, когда из слуги Сталина он начал превращаться в его критика. Начав ее генерал-майором и комиссаром Юго-Западного фронта, он винил вождя в ранних больших потерях.

«Уходя из дома на фронт, — рассказывала Рада, — папа открыл сейф в кабинете и достал какие-то огромные деньги. Мама была поражена. 30 000 старых рублей! У членов Политбюро до реформы 1947-го зарплата была примерно 1000–1500, и он, оказывается, копил много лет. Боялся, что с ним что-нибудь случится, а так у нее бы остались средства нас растить». Но теперь нужно было бояться не Сталина, а Гитлера.

В победе Хрущев не сомневался, но ужасался неподготовленности Советского Союза. Чистки уничтожили офицерский корпус, не только главных маршалов и генералов, но и командующих округами, 90 % начальников штабов и их заместителей, 80 % командиров корпусов и т. д. У СССР было численное превосходство над Германией в танках и самолетах, но полная модернизация советской обороны запоздала. Боевая и штабная подготовка ориентировалась на наступательные действия, а не на оборону; бронетанковые части были неопытны в массовых маневрах; склады боеприпасов и снабжения находились слишком близко к границе[135].

Хрущев был ближе к хаосу первых недель войны, чем его коллеги в Москве. Он был шокирован нехваткой винтовок, пулеметов и всего остального: поступило «указание самим ковать оружие»[136]. Страна оказалась элементарно неподготовлена. Западные области Украины и Белоруссии были захвачены с такой скоростью, что генерал-майор Западного фронта Иван Копец, решив, что война проиграна, застрелился в первый же день. Немцы продвигались на 200 километров в неделю, и Киев оказался под угрозой уже 11 июля, три недели спустя после вторжения Гитлера. В тот же день Сталин телеграммой приказал не дать фашистам переправиться через Днепр: «Получены достоверные сведения, что Вы все, от командующего Юго-Западным фронтом до членов Военного Совета, настроены панически и намерены произвести отвод войск на левый берег Днепра. Предупреждаю Вас, что, если Вы сделаете хоть один шаг в сторону отвода войск на левый берег Днепра, не будете до последней возможности защищать районы уров [укрепрайонов] на правом берегу Днепра, вас всех постигнет жестокая кара, как трусов и дезертиров»[137].

Телеграмма Н. С. Хрущева Г. М. Маленкову с предложениями о порядке уничтожения имущества МТС и ценного оборудования, не подлежащего эвакуации

9 июля 1941

[РГАСПИ. Ф. 83. Оп. 1. Д. 22. Л. 60–66]

Напуганные возможными последствиями, Хрущев и командующий фронтом Кирпонос отказались от попытки сберечь людей. Войска остались на правом берегу Днепра, и в сентябре все четыре юго-западные армии были уничтожены. Это была одна из самых ужасных катастроф в истории Великой Отечественной войны.

Предложения об эвакуации Хрущев представил в штаб Верховного главнокомандующего 9 июля. На следующий день Сталин упрекнул его в поспешности: «Ваши предложения об уничтожении всего имущества противоречат установкам, данным в речи т. Сталина, где об уничтожении всего ценного имущества говорилось в связи с вынужденным отходом частей Красной Армии. Ваши же предложения имеют в виду немедленное уничтожение всего ценного имущества, хлеба и скота в зоне 100–150 километров от противника, независимо от состояния фронта… Государственный Комитет Обороны обязывает вас ввиду отхода войск, и только в случае отхода, в районе 70-верстной полосы от фронта увести все взрослое мужское население, рабочий скот, зерно, трактора, комбайны и двигать своим ходом на восток, а чего невозможно вывезти, уничтожать, не касаясь, однако, птицы, мелкого скота и прочего продовольствия, необходимого для остающегося населения. Что касается того, чтобы раздать все это имущество войскам, мы решительно возражаем против этого, так как войска могут превратиться в банды мародеров»[138].

Тогда вождь опасался, что полная эвакуация и тотальное разрушение после отхода Красной армии деморализуют население и войска[139]. Темпы отступления замедлились, зато немецкое наступление продолжалось полным ходом. Люди, организации и вся инфраструктура остались позади и были захвачены, к полному отчаянию Хрущева.

На Западной Украине нерусское население патриотизма не проявляло. Этнические немцы в районе Днестра приветствовали «освободителя» Гитлера. Шифровка из Вознесенска от 4 августа уведомляла Сталина, что они стреляют по отступающим советским войскам «из окон и огородов» и встречают «вступающие» фашистские части «хлебом-солью»[140]. Командование просило Москву предоставить властям на местах полномочия по «немедленному переселению неблагонадежных элементов». Ответ главнокомандующего был краток. «Надо выселить с треском», — написал он красным карандашом. По распоряжению Берии Украинский НКВД эти «элементы» арестовывал, а мужчин от 16 до 60 лет отправлял в стройбаты по всему СССР.

Шифротелеграмма И. В. Сталина Н. С. Хрущеву в Киев о мероприятиях в связи с вынужденным отходом частей Красной армии и с критикой предложения Н. С. Хрущева об уничтожении всего ценного имущества

10 июля 1941

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 59. Л. 11–15]

Шифротелеграмма И. В. Сталину и С. М. Буденному о неблагонадежном немецком населении на территории фронта с автографом Сталина

4 августа 1941

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 449. Л. 122]

Львову и другим западноукраинским областям, недавно включенным в СССР, и раньше не доверяли, а во время войны они автоматически воспринимались как враги госбезопасности. Кирилл Студинский, филолог и фольклорист, проректор Львовского университета, поддерживал большевиков, был депутатом Верховного Совета УССР от Львова, но его работы о польской Галиции вызвали подозрение. Петро Франко, сын украинского писателя Ивана Франко, в честь которого назван город Ивано-Франковск, был творческим человеком — певцом, ученым и писателем. Тоже из Галиции и тоже депутат Верховного Совета, он считался нелояльным по признаку проживания.

В той жестокой войне любовь Студинского и Франко к необрусевшей Украине равнялась предательству. В архивах я обнаружила телеграмму от 6 июля 1941 года, адресованную наркому государственной безопасности Всеволоду Меркулову из команды Берии: «Указанию тов. Хрущева нами арестованы Студинский, Франко, киевский артист Донец. „Националисты“, в связи с тем, что вывести их из Киева затруднительно, считаем целесообразным их расстрелять. ЦК КП(б)У такого же мнения»[141]. Она проливает свет на ужасный конец этих представителей интеллигенции, обстоятельства смерти которых до сих пор неясны — то ли они попали под немецкую бомбежку, то ли скрылись, то ли погибли от рук НКВД[142]. Последняя версия кажется самой достоверной.

Телеграмма В. Н. Меркулову об аресте К. И. Студинского, П. И. Франко и М. И. Донца по указанию Н. С. Хрущева с автографами «за» Берии, Молотова, Маленкова

6 июля 1941

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 449. Л. 101]

Оперный певец Михаил Донец, упомянутый в этой телеграмме, на последнем известном допросе 10 июля признался только в том, что любил народные украинские песни, которые прадедушка тоже обожал. На Декаде украинского искусства 1936 года в Большом театре Донец произнес страстную речь, восхваляя Сталина и его заботу о национальных культурах. Тогда-то с ним познакомился и Никита Сергеевич, который восхищался басом этого «украинского Шаляпина». И все же он не усомнился (или усомнился, но не смог противостоять) в «национализме» актера.

О судьбе Донца известно больше. Его жена, оперная актриса Мария Донец-Тессейр, на много лет пережив мужа, писала письма в разные инстанции. После смерти Сталина она лично обратилась к Хрущеву, но в ответ получила маленькую справку: «С санкции врага народа Меркулова М. И. Донец без решения суда был в Киеве расстрелян». В ней не было ни слова о том, что сам Никита Сергеевич разрешил это наказание.

Гитлеровские войска стремительно приближались к Москве. Семьи руководителей, правительственные ведомства и другие важные организации были эвакуированы в Куйбышев (до революции и после 1991 года — Самара) — министерства, иностранные дипмиссии, предприятия советской обороны. Переехали и культурные учреждения: Радиокомитет, Большой театр, Московская консерватория. На берегу Волги был выстроен специальный бункер для Сталина, но тот им так и не воспользовался.

Несколько лет назад я поехала посмотреть на этот бункер. Гиды возмутились моей антисталинской фамилией, когда я позвонила, чтобы заказать экскурсию; один даже выругался матом. Они особенно гордились тем, что это было самое глубокое сооружение во всей военной Европе. Трепеща от любви к вождю, во время осмотра они отмечали, что бункер по-прежнему остается «активным оборонным объектом». Кабинет Сталина с белой кушеткой, внушительным письменным столом, покрытым зеленым сукном, с портретом Суворова на стене удовлетворил бы генералиссимуса, но Сталин из Москвы не уехал. Он сидел там в другом бункере.

Прабабушка Нина, видевшая хорошее во всем большевистском, вспоминала Куйбышев с воодушевлением: «…это был „плавильный котел“, для которого СССР пожертвовал самым лучшим». Жилья, однако, на всех не хватало, и большинство эвакуированных — рядовых инженеров, ученых, артистов — ютились в тесных квартирах во временной советской столице. Прабабушку мучило чувство вины за то, что Хрущевы вольготно разместились в двух просторных квартирах в большом желтом доме 2A по Вилоновской улице, от которого было рукой подать до живописного берега Волги. Там в комфорте жили семьи политических деятелей — Маленкова, Булганина, Буденного и других. Светлана Аллилуева, ее няня и охрана делили лестничную площадку с Хрущевыми, и прабабушка иногда интересовалась, не нужна ли им помощь. «Не нужна, спасибо», — неизменно стоически отвечала 16-летняя Светлана.

Семья Хрущевых в эвакуации в Куйбышеве (с подписью Р. Н. Аджубей)

Август 1943

[Семейный архив автора]

Л. И. Сизых в Москве

1940

[Семейный архив автора]

Ю. Л. Хрущев. Фотография, подаренная Ю. Л. Хрущевой

1948

[Семейный архив автора]

На попечении прабабушки в то время находилось 15 человек: и ее родственники, и родные мужа. В Куйбышев приехала и жена Леонида Любовь Сизых со своими детьми, сыном Толей от первого брака и двухлетней Юлей, моей мамой. Хотя Нина Петровна заботилась обо всех, Люба состояла в «семейном лагере» против нее вместе с Ксенией Ивановной, матерью Хрущева, и его сестрой Аришей, которые были постоянно недовольны — «она помогает кому попало!» Ариша, добрая, но всегда жалующаяся женщина, возмущалась невнимательным братом (он был на фронте): у него все есть там, высоко, он понятия не имеет, как трудно нам, простым людям. Она не была «простым» человеком; как и другие родственники, она пользовалась привилегиями, которые давало положение Хрущева. Люба была еще недовольна и тем, что Леонид, отправившийся на фронт в первые минуты войны, по настоянию мачехи посылал часть своего офицерского пайка в Москву сыну Юрию и его матери Эсфири Этингер. Это была не жадность, а желание Любы быть единственной женщиной в жизни младшего Хрущева — задача непосильная и недостижимая.

Шифротелеграмма И. В. Сталина С. К. Тимошенко, Н. С. Хрущеву, А. П. Покровскому в ответ на сообщение о причинах неудачных боев, с критикой их выводов

5 октября 1941

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 59. Л. 57–57 об.]

Сам прадедушка был далеко от этих семейных баталий, хотя Нина Петровна рассказывала ему о происходящем, когда навещала в Москве с уже повзрослевшей Радой. Как большинство начальников и военных, в Куйбышев он не приезжал.

Продвижение гитлеровских войск продолжалось, и 4 августа Сталин повторил приказ любой ценой удерживать правый берег Днепра. Маршал Буденный, главнокомандующий Юго-Западным направлением, приказал Хрущеву и Кирпоносу перейти в наступление не позднее 6 августа. Кирпонос подчинился, хотя и жаловался на нехватку солдат и припасов. Немцы форсировали Днепр и уверенно продвигались на Конотоп к северу от Киева и к Харькову на юге. В сентябре Кирпонос и Хрущев решили отступить. Вождь категорически возражал и отправил начальника Ставки Главного Командования маршала Тимошенко в Киев, чтобы заменить Буденного, руководившего обороной Украины. К 15 сентября все отступы от Киева были блокированы, но до утра 17-го Сталин все равно не давал добро на отход. Драгоценное время было упущено. Результат — сотни тысяч убитых и пленных. Хрущеву, Тимошенко и Буденному удалось вырваться на самолете, но заместитель Хрущева Бурмистенко и сам Кирпонос погибли.

После войны Никита Сергеевич добивался у Сталина выплаты в 50 000 рублей и особой пенсии для семьи своего второго секретаря, поддерживал его вдову и детей, потом дал им квартиру в Староконюшенном переулке в Москве (после отставки в 1964 году он стал их соседом) и, может быть, тогда в первый раз испытал то, что называют «виной выжившего».

За провальное планирование обороны Украины Хрущев осуждал и кавалерийского маршала Буденного. Мама Юля всю жизнь дружила с Ниной, дочерью Семена Михайловича, а прабабушка — с его женой Марией Васильевной. В отличие от Хрущева, бравый кавалерист без конца вспоминал свои многочисленные войны, включая русско-японскую и Первую мировую, и превозносил свою огромную роль в победах. Юля-маленькая приходила домой и обсуждала военные подвиги Буденного. «Папа тогда коллег особенно не критиковал, — вспоминала она, — но про маршала говорил: „Он в танке ездил на фронте. В танке! И Сталин про него отзывался: Ему бы только кавалерией командовать“».

Вслед за киевским фиаско Хрущев получил телеграмму от Сталина. Тот винил его в трусости «и угрожал, что „будут приняты меры“. Обвинял в том, что мы намереваемся сдать врагу Киев… Это была подлость!» — вспоминал бывший комиссар[143]. Главнокомандующий его не арестовал, но лично для объяснения не принял. За потерю украинской столицы его отчитывал заместитель главы правительства Николай Вознесенский.

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

Я. Е. Чадаев (среди других должностей в 1950–1975 — заместитель председателя Госплана РСФСР и СССР):

Полагаю, что моя запись этой встречи с Булганиным будет небезынтересной для полноты его характеристики. Тем более что речь в ней пойдет и о Н. С. Хрущеве.

Булганин, как и прежде, встретил меня тепло и приветливо. Только, видимо, забыл мое отчество и называл меня Яковом Еремеевичем. Он попросил меня помочь его помощнику В. И. Савкину решить ряд вопросов. Сам же Булганин вновь отбывает на фронт. Николай Александрович добавил:

— Был у товарища Сталина. Он чуть было не поручил мне одно деликатное дело.

Я тут же поинтересовался, что это за дело?

— По расследованию причин провала Харьковской операции. Поскольку тут дело касается Н. С. Хрущева, а мы с ним в какой-то мере приятели, я еле упросил товарища Сталина не давать мне этого поручения. Он долго не соглашался, а потом все-таки уважил мою просьбу. При разговоре со мной уж очень неодобрительно отзывался Верховный об этой операции, которая закончилась трагически с огромными для нас потерями. Неудача под Харьковом нанесла и большой моральный удар советским людям.

После некоторой паузы Булганин заговорил еще более откровенно:

— Тяжелый человек этот Никита Сергеевич. Все в его представлении всегда предельно просто — из невозможного сделать возможное. Худо ли, плохо ли, но эта операция была проведена по настоянию Военного совета Юго-Западного направления и фронта. Оказалось, что подготовляемое наступление наших войск не явилось неожиданным, внезапным для противника. Уже только это не могло гарантировать ее успешный исход. Одной из главных причин данной катастрофы, по мнению товарища Сталина, явилась явная недооценка Военным советом Юго-Западного направления сил врага. Эта ошибка усугублялась тем, что Военный совет направления проявил большое упорство, настаивая на своей правоте, хотя на заседании Ставки Верховного Главнокомандования, на котором присутствовали маршал С. К. Тимошенко и генерал И. X. Баграмян, и раздавались голоса, трезво оценивавшие реальную обстановку на харьковском направлении. И Ставка, видя настойчивость и решимость командования Юго-Западного направления, согласилась с его предложением разгромить имевшимися в его распоряжении силами и средствами харьковскую группировку противника и освободить весь промышленный район. Она доверилась докладу командования, опыту и авторитету маршала Тимошенко и многократным заверениям члена Военного совета Хрущева, считая, что «на месте виднее». Если бы оценка была правильной и отражала действительное соотношение сил под Харьковом, Ставка ВГК приняла бы энергичные меры, чтобы усилить группировку наших войск и упредить удар врага. Все здесь обстояло бы по-иному.

— А кому же товарищ Сталин поручил миссию относительно Хрущева?

— Думаю, что он, наверное, никому не поручит. Дело в том, что товарищ Сталин всегда поддерживал Никиту Сергеевича. Некоторые соратники высказывали недовольство Хрущевым. Хотя товарищ Сталин соглашался с ними и, в частности, даже говорил о том, что Хрущев не может разбираться в статистических данных, не может анализировать их и оперировать ими, но, подчеркивал товарищ Сталин, нам приходится мириться с ним. Дело в том, что у нас в составе Политбюро ЦК только двое собственно из среды рабочих — это Хрущев и Андреев, ну, может, еще и Калинин.

Подумав немного, Булганин добавил:

— Мне кажется, именно эти соображения удержат товарища Сталина от принятия и на этот раз каких-либо крутых мер в отношении Хрущева. Ведь товарищ Сталин способен беспощадно критиковать любого руководителя, но в то же время ему хочется, чтобы человек понял свою ошибку, исправил ее…

Куманев Г. А. Рядом со Сталиным. М., 1999. С. 391.

Хрущев считал киевскую катастрофу виной генералиссимуса — укорял его за непонимание положения дел на фронте, куда Сталин за время войны выехал один раз; за отсутствие доверия к полевым командирам; за недостаточную поддержку войск на местах. Однако потеря Киева, хотя и кровавая из-за отказа Сталина вывести войска, не была абсолютным стратегическим провалом. Она замедлила наступление гитлеровских войск. Немецкие командиры Франц Гальдер и Хайнц Гудериан считали, что потерянное там в битве время не позволило им взять Москву до зимы[144].

В мае 1942 года командование Юго-Западного фронта во главе с Тимошенко попыталось освободить Харьков. Трудностей не ожидали, думали, что главный удар нацистов сосредоточится на Москве. Но немецкие войска и здесь готовили атаку. Армии Южного и Юго-Западного фронтов перешли в наступление 12 мая, а 17 мая на 9-ю и 57-ю Южные армии стали наступать войска вермахта. Москва не могла сразу направить подкрепление с Ворошиловградского фронта, и Генштаб предложил Сталину с Харьковом подождать. Тот отказался, якобы потому, что Тимошенко и Хрущев уверяли его в успехе.

18 мая ситуация продолжала ухудшаться, хотя в письменном докладе главнокомандующему 19 мая в 12.30 Хрущев с Тимошенко не попросили об окончании наступления. Во второй половине того же дня немцы пробили 80-километровую брешь в Южном фронте. Операцию остановили, но фашисты уже давили до конца июня.

Советские потери были огромны. Харьковская битва до сих пор остается предметом споров. Хрущев утверждал, что командование фронта хотело отступать, но Москва отменила приказ. Начальник штаба Иван Баграмян умолял его уговорить Сталина. Хрущев сначала позвонил Василевскому разведать обстановку, а потом генералиссимусу на дачу, но поговорил только с Маленковым. По словам Хрущева, вождь в раздражении не подошел к телефону, потому что «Хрущев сует свой нос в военные вопросы», «он же не военный человек, а наши военные разобрались во всем, и решение менять не будем», приказал следовать указаниям Тимошенко и настоял на продолжении операции[145].

Жуков в мемуарах эту версию отрицает: Тимошенко и Хрущев оба хотели дальнейших действий 18 мая[146]. Василевский, наоборот, вспоминал, что именно Тимошенко убедил Сталина продолжать. Только днем 19 мая и Тимошенко, и Сталин согласились остановиться[147]. И по версии Баграмяна Тимошенко сопротивлялся дольше всех[148]. Эти два маршала снимают с Хрущева главную ответственность за Харьков.

Постановление о назначении члена Военного совета Юго-Западного направления Н. С. Хрущева одновременно членом Военного совета Юго-Западного фронта

12 мая 1942

[РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 2. Д. 60. Л. 96]

Тем не менее 7 июня 1942 года командующий Юго-Западным фронтом написал Сталину практически донос на своего боевого товарища. «Тов. Хрущев сейчас ни во что не верит, во всем сомневается и всячески уклоняется от решений, — писал Тимошенко, утверждая, что он не преувеличивал „свои силы, зная войска“. — …Кроме того, я убедился в хорошей подготовке операции»[149]. Дальше в пяти пунктах он объяснял причины поражения в Харькове, в основном обвиняя политработников и комиссаров, которые «обзавелись большими канцеляриями, администрациями и не говорят с людьми». Это был камень в огород Хрущева, политкомиссара его фронта.

Таким образом, воспоминания Никиты Сергеевича о военных событиях в целом верны. Тимошенко действительно настаивал на наступлении, но Хрущев не осуждал фронтовиков за харьковский провал. Здесь начинается перелом в его сознании — он будет больше поддерживать полевых командиров, а не заискивать перед Сталиным и перед Ставкой: «Я был не очень высокого мнения о людях, которые приезжали из Ставки… они отнимали у нас время, не принося никакой пользы делу»[150].

Все же о маршале Тимошенко в домашних разговорах он отзывался без особого уважения, как о «грубом солдафоне». После сдачи Киева нацисты распустили слух, что маршала нет в живых. Сталин настаивал, чтобы тот выступил по радио на ноябрьские праздники и развеял слухи, а Тимошенко сильно выпил и потерял голос. Чтобы избежать гнева вождя, текст за него прочитал Хрущев, но благодарности никакой не получил.

Тетя Рада говорила, что вообще память о тех боях не давала ему покоя на пенсии, поэтому он так много посвятил войне в воспоминаниях; переживал, что «к его харьковским предупреждениям недостаточно прислушались, что Василевский должен был быть смелее, что Сталин не знал, что происходит на фронте». Он много говорил о своей ответственности за политические чистки, поиск и наказание «врагов народа», но гораздо меньше о своих ошибках на войне. Считал, что виноват в них больше, и поэтому молчал? Или, наоборот, думал, что вина полностью лежит на Сталине и военных генералах? — рассуждала тетя Рада.

Письмо С. К. Тимошенко И. В. Сталину о поражении в Харьковской операции и о поведении Н. С. Хрущева и других членов Военного совета Юго-Западного фронта с автографом Тимошенко и резолюцией Сталина

7 июня 1942

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 818. Л. 7–8]

Директивное письмо С. К. Тимошенко, Н. С. Хрущеву, И. Х. Баграмяну с критикой их руководства фронтом с автографом И. В. Сталина 27 мая 1942

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 441. Л. 32–35]

После Харькова Хрущев сомневался, что останется жив, но Сталин увиделся с ним на «ближней даче» в Кунцево. В присутствии других военных в «большом зале» вождь с циничным превосходством постучал трубкой по голове своего комиссара: «По римской традиции, когда полководец проигрывает битву, он посыпает голову пеплом. Это величайший позор»[151]. Хрущев стерпел. Чтобы окончательно не потерять присутствия духа, он уперся взглядом в солидного размера радиолу из красного дерева — в 1941-м Сталину вручили ее как подарок от премьера Великобритании Уинстона Черчилля, — боясь смахнуть щепотки пепла, прилипшие к его потной от страха и унижения лысине.

Генералиссимус был недоволен южным командованием и по другим причинам. В письме Тимошенко, Хрущеву и Баграмяну он цитировал слова Суворова о необходимости воевать умением: «За последние 4 дня Ставка получает от вас все новые и новые заявки по вооружению, по подаче новых дивизий и танковых соединений из резерва Ставки. <…> Наши ресурсы по вооружению ограничены, и учтите, что кроме вашего фронта есть еще у нас другие фронты. Не пора ли вам научиться воевать малой кровью, как это делают немцы? Воевать надо не числом, а умением. Если вы не научитесь получше управлять войсками, вам не хватит всего вооружения, производимого во всей стране»[152].

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

Директива Верховного Главнокомандующего № 170464 Военному совету Юго-Западного фронта об устранении недостатков в управлении войсками и удержании рубежа по pp. Оскол и Северский Донец

26 июня 1942 г. 02 ч 00 мин

Мы здесь в Москве — члены Комитета Обороны и люди из Генерального штаба, решили снять с поста начальника штаба Юго-Западного фронта тов. Баграмяна. Тов. Баграмян не удовлетворяет Ставку не только как начальник штаба, призванный укреплять связь и руководство армиями, но не удовлетворяет Ставку даже и как простой информатор, обязанный честно и правдиво сообщать в Ставку о положении на фронте. Более того, тов. Баграмян оказался неспособным извлечь урок из той катастрофы, которая разразилась на Юго-Западном фронте. В течение каких-либо трех недель Юго-Западный фронт, благодаря своему легкомыслию, не только проиграл наполовину выигранную Харьковскую операцию, но успел еще отдать противнику 18–20 дивизий.

Это катастрофа, которая по своим пагубным результатам равносильна катастрофе с Ренненкампфом и Самсоновым в Восточной Пруссии. После всего случившегося тов. Баграмян мог бы при желании извлечь урок и научиться чему-либо. К сожалению, этого пока не видно. Теперь, как и до катастрофы, связь штаба с армиями остается неудовлетворительной, информация недоброкачественная, приказы даются армиям с запозданием, отвод частей происходит также с опозданием, в результате чего наши полки и дивизии попадают в окружение теперь так же, как и две недели тому назад.

Я считаю, что с этим надо покончить. Правда, вы очень сочувствуете и высоко цените тов. Баграмяна. Я думаю, однако, что вы здесь ошибаетесь, как и во многом другом.

…Понятно, что дело здесь не только в тов. Баграмяне. Речь идет также об ошибках всех членов Военного совета и прежде всего тов. Тимошенко и тов. Хрущева. Если бы мы сообщили стране во всей полноте о той катастрофе — с потерей 18–20 дивизий, которую пережил фронт и продолжает еще переживать, то я боюсь, что с вами поступили бы очень круто. Поэтому вы должны учесть допущенные вами ошибки и принять все меры к тому, чтобы впредь они не имели места.

Главная задача фронта на сегодняшний день состоит в том, чтобы прочно удерживать в своих руках восточный берег р. Оскол и северный берег р. [Северский] Донец, удерживать во что бы то ни стало, чего бы это ни стоило. За целость и сохранность всех наших позиций на восточном берегу р. Оскол, на северном берегу р. [Северский] Донец и на других участках фронта будете отвечать все вы — члены Военного совета своей головой.

Мы решили оказать вам помощь и дать вам шесть истребительных бригад (без дивизионных управлений), один танковый корпус, два полка PC, несколько полков противотанковой артиллерии, 800 противотанковых ружей.

Стрелковых дивизий не можем дать, так как нет у нас готовых к бою.

Желаю вам успеха.

И. СТАЛИН.

ЦА МО РФ. Ф. 148а. Оп. 3763. Д. 107. Л. 199–203. Подлинник.

Опубл.: Русский архив: Великая Отечественная. Т. 16 (5–2): Ставка ВГК: Документы и материалы, 1942 г. М., 1996. С. 263.

Приказ № 9 войскам Сталинградского фронта о наступлении

20 ноября 1942

[РГАСПИ. Ф. 397. Оп. 3. Д. 42. Л. 1]

После Харькова Сталин приказал распустить Юго-Западный фронт. Баграмяна разжаловали до начальника штаба 28-й армии, Тимошенко поставили командовать подчиненным Ставке единым фронтом. С Хрущевым обошлось, — невзирая на донос Тимошенко, он стал членом Военного совета Сталинградского фронта в июле 1942 года.

Оборона Сталинграда считается переломным моментом войны, и Хрущев всегда гордился участием в ней, хотя его имя редко упоминается в истории этой битвы. Впрочем, он не особенно боролся за признание. После случая с трубкой он отмечал, что может быть «недостаточно компетентен в строго военных вопросах»[153]. Доверия генералиссимуса он все же не потерял — тот советовался с ним по поводу назначения или увольнения того или иного командира. Андрей Еременко, генерал Сталинградской обороны, безусловно должен был быть благодарен Хрущеву, защитившему его от гнева вождя.

Симонов, по воспоминаниям Василевского, рассказывает историю, которая произошла во время обороны Сталинграда. В Заволжье по дороге к командному пункту фронта они остановились перекусить. Хрущев, всегда разговорчивый, увидел неподалеку пожилую пару и подошел поздороваться. На вопрос: «Как жизнь?» угрюмый бородатый мужчина хмуро ответил: «Что это за жизнь?» Когда-то он был председателем в черноморском колхозе на Николаевщине. «Там была жизнь, колхоз был хороший… С Микитой встречался, беседовал, хвалил он наш колхоз за нашу работу». Василевский предложил ему приглядеться, не узнает ли он «Микиту», который был в тулупе и без опознавательных знаков. Когда бывший председатель его узнал, «страшно обрадовался Хрущеву и стал его обнимать, а тот с не меньшей охотой стал обнимать его. И потом, конечно, позвал позавтракать вместе с нами»[154].

По свидетельству того же Василевского, Никиту Сергеевича обижало, что его не включили в Высший военный совет. С одной стороны, он был человеком действия и хотел быть полезным на фронте, а не из кабинета. Сохранился дневник военных полетов с ним генерала Николая Цыбина, его личного пилота с тех времен и на долгие годы. На самолетах «Дуглас» и С-47 Цыбин совершил с Хрущевым более 100 военных вылетов, в плохую погоду, в ночь, под артиллерийскими обстрелами[155]. С другой стороны, Хрущев был тщеславен — он завидовал приближенности к верхам других генералов, особенно подобострастного Маленкова. Впрочем, с Маленковым мало кто мог соперничать. «Когда Сталин говорил что-то, — вспоминал Микоян, — он — единственный — немедленно доставал из кармана френча записную книжку и быстро-быстро записывал „указания товарища Сталина“. Мне лично такое подхалимство претило»[156].

Постановление Политбюро о назначении Г. М. Маленкова предсовнаркома и об утверждении бюро Совнаркома

15 мая 1944

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1406. Л. 27]

В мемуарах Хрущев вспоминал, как Маленков приезжал во фронтовые штабы, хотя «сам-то он в военных вопросах ничего не понимал, но в вопросах интриганства обладал шансами на успех»[157]. От таких визитов остались специально сооруженные туалеты, быстро терявшие лоск. Правда, писал это Хрущев уже на пенсии, после политических баталий с Георгием Максимилиановичем, а тогда, во время войны, они прекрасно ладили.

Хрущеву все же везло, что он проводил время в боях, а не под надзором Сталина. Ему и самому приходилось следить за фронтовыми начальниками по приказанию генералиссимуса. Генерал Родион Малиновский, будущий маршал и министр обороны, попал под подозрение, когда в рассказе о самоубийстве военного друга упомянул Ленина, а не Сталина. Задача Хрущева была «ежеминутно шпионить за Малиновским», смотреть, как он засыпает и просыпается. Малиновский об этом знал, и до 1964 года, пока хорошие отношения с бывшим фронтовым другом были маршалу полезны, был благодарен политкомиссару за положительные отзывы.

Дочь Малиновского Наталья была моим любимым профессором по истории Средневековья в Московском государственном университете. Она организовала для меня разговор со своей мамой Раисой Яковлевной, которая во время войны служила начальником столовой на фронтах Малиновского, а потом была соседкой Хрущевых на улице Грановского. Я тогда собиралась узнать подробности о прабабушке, но в конце концов мы с Раисой Яковлевной больше говорили о прадедушке. Это было время перестройки; Хрущева было принято любить, что, наверное, объясняло ее комплиментарность. Хотя она казалась искренней, и в ее рассказе Никита Сергеевич выглядел лучше, чем другие аппаратчики: «Из коллег по Политбюро только у Жданова и Булганина были похожие должности комиссаров, но без толку. Они были важными, сидели в Москве. А твой прадедушка был настоящий фронтовик. Однажды под страшной сталинградской бомбежкой все были уверены, что наступил конец. А он весело вошел в столовую, всех успокоил и рассмешил: „Что такого страшного? Обычный рабочий день“. Он вообще к нам часто наведывался, любил поесть», — с улыбкой сказала она.

Р. Я. Малиновский, А. И. Кириченко, Н. С. Хрущев Капустин Яр около Сталинграда, 1942

[Семейный архив автора]

В 1943 году Хрущев был награжден медалью «За оборону Сталинграда», получив звание генерал-лейтенанта. После этой победы он двигался на запад с наступающими советскими войсками; участвовал в Курской битве с генералами Жуковым и Николаем Ватутиным. С ними же 5 ноября 1943 года вступил в Киев. В тот день он и Ватутин писали Сталину: «С большой радостью докладываем Вам, что войска 1-го Украинского фронта ворвались в город Киев, ведут бой в центре города… Принимаем все меры чтоб к утру 6.11.43 город Киев очистить от немецких оккупантов»[158].

Донесение командования 1-го Украинского фронта И. В. Сталину о боях в Киеве с автографами Г. К. Жукова, Н. Ф. Ватутина, Н. С. Хрущева

5 ноября 1943

[ЦА МО РФ. Ф. 236. Оп. 2673. Д. 6. Л. 34–34 об.]

А. П. Довженко и Н. С. Хрущев с ребенком в освобожденном Киеве

1943

[Семейный архив автора]

Украина лежала в руинах, до последнего камня разрушенная отступающими нацистами. Прекрасный Киев стал городом-призраком. Проехав окраины, где семья Хрущева раньше летом жила на государственной даче в Межигорье (она чудом уцелела), военачальники въехали на Крещатик. В самом центре около ЦУМа бородатый старик с криком «Микита!» бросился к нему и расцеловал в обе щеки. Подходили люди, плакали, обнимались. Когда они подъехали к им же открытому перед войной памятнику Шевченко, Хрущев вышел из машины и до земли поклонился поэту.

Раде он потом говорил, что именно в тот момент понял, что выжил, что выжила страна. В Межигорье он вспомнил, как незадолго до войны они все были на даче: Юля-большая с мужем Виктором, Бурмистенки, Кирпоносы, Алексей Кириченко, другие украинские партийцы. Все решили еще раз в шутку «венчаться» заново. Кириченко прямо на глазах у жены Евдокии ухаживал за Юлей — она была высокая, красивая, элегантная, как ее мама Ефросинья, с прической Стрелки из фильма «Волга-Волга» — а Гонтарь смеялся, что, «переженившись», все равно уедет домой холостяком. Было очень весело, не хотелось волноваться о будущем — наверное, как пир во время чумы. Хотя они не верили в войну. Рядом с домом была беседка, и пары по очереди в венках из цветов проходили через нее, как под алтарем. Это было последнее счастливое предвоенное воспоминание. А теперь он стоял перед кобзарем и кланялся, благодарил за спасение.

Советская армия побеждала, и военные обязанности Хрущева отходили на второй план. Он вернулся к своей работе первого секретаря ЦК компартии Украины, но ходил в форме со всеми орденами до самой победы. «Чтобы не забывать», — говорил он.

В начале 1944 года Никита Сергеевич стал председателем Совета народных комиссаров республики, оставаясь ее первым секретарем — единственным государственным лидером, кроме самого Сталина, совмещавшим посты партийного руководителя и главы правительства. Он с головой ушел в восстановление «житницы СССР» не только потому, что это было в его характере, но и стараясь преодолеть личную трагедию. Сын Леонид — рисковый, обаятельный, легкомысленный, жизнелюбивый, отчаянной храбрости летчик-истребитель — не вернулся с боевого задания 11 марта 1943 года.

Здесь мне придется отвлечься от Хрущева-отца и рассказать историю сына, потому что гибель Хрущева-младшего до сих пор окутана домыслами и ложью. Ответственность за разоблачение культа личности на XX съезде сегодня многими поклонниками Сталина безответственно и бездоказательно возлагается на плечи 25-летнего юноши: якобы отец мстил вождю, который казнил сына Леонида за предательство.

Старший лейтенант Леонид Хрущев погиб в районе Жиздры Калужской области. Его ведомый Иван Заморин не видел, как упал самолет молодого летчика. Однополчане надеялись, что он остался жив, и мало сомневались в его смерти. Заморин потом написал несколько противоречивых отчетов о погибшем летчике. Последнее адресовано министру обороны маршалу Дмитрию Устинову в 1981 году:

Командование моего полка было крайне заинтересовано в том, чтобы принять мою версию за чистую монету. Ведь оно также напрямую разделяло ответственность за гибель летчика, сына члена Политбюро. Я струсил и пошел на сделку со своей совестью, сфальсифицировав факты. В рапорте я умолчал о том, что, когда ФВ-190 кинулся на мою машину в атаку, зайдя мне снизу под правое крыло, Леня Хрущев, чтобы спасти меня от смерти, бросил свой самолет наперерез огненному залпу «Фоккера»… После бронебойного удара самолет Хрущева буквально рассыпался у меня на глазах! Вот почему на земле невозможно было найти какие-либо следы этой катастрофы. Тем более, что искать начальство приказало не сразу… Ведь наш бой проходил над территорией, оккупированной немцами[159].

Степан Микоян, друг Леонида и старший сын Анастаса Ивановича, рассказывал мне, что после Сталинграда, где без вести пропал его брат Владимир, Сталин принял решение поберечь детей высокопоставленных чинов. И начальству Леонида, объяснял Степан, было безопаснее признать его пропавшим без вести, нежели погибшим. Рой Медведев эту точку зрения подтверждал.

На протяжении 20 лет — в 1960–1970-е — Медведев приносил маме разные произведения самиздата — от Солженицына до Набокова. Его визиты напоминали шпионский триллер эпохи холодной войны. Он часами кружил по Москве, чтобы отделаться от «хвоста», и приходил к нам на Кутузовский проспект в разные дни и в разное время, чтобы не привлекать лишнего внимания «парней с Лубянки». Историк рассказывал, что «имя Леонида всплыло только в конце 1960-х. Брежнев готовился отметить 90-ю годовщину со дня рождения Сталина в 1968-м, и дискредитация секретного доклада стала политическим заказом. После отставки Хрущева идеологам и секретной службе было поручено разоблачить „его позорную антипартийную деятельность по обличению Сталина“. Главным элементом этой клеветнической кампании была история „предателя“ сына — „яблочко от яблони недалеко падает“».

В то время КГБ распустил слухи, которые противопоставляли «храбрость» сына Сталина и «трусость» сына Хрущева. В 1943 году Яков Джугашвили был убит при попытке бегства из фашистского плена, и его смерть использовали для примитивного сравнения: «Известно, что сын Сталина категорически отказался сотрудничать с врагом. А вот сын Хрущева… пошел служить нацистам»[160].

Нет никаких свидетельств, что Яков сотрудничал с немцами, но нацистская пропаганда все равно распространяла на оккупированных территориях листовки о его коллаборационизме: «Не проливайте кровь за Сталина! Он сбежал в Куйбышев! Его сын сдался! Он спас свою жизнь, перейдя на службу к нам, и вы не должны жертвовать собой!»[161] Листовок с упоминанием имени Леонида не существует. В начале 2010-х я специально ездила в город Фрейбург недалеко от Берлина. Там хранятся архивы Второй мировой войны. В этих архивах я тоже ничего не нашла.

Противопоставить Сталина и Хрущева — дело нехитрое. Приказы по распространению слухов не отдавали письменно, так что нет записей, подтверждающих факт преднамеренной клеветы. Партийные лекторы просто ездили по стране, рассказывали о политике, международном сотрудничестве и как бы невзначай упоминали версию предательства сына Хрущева.

Слухи касались и других членов семьи. Дочь Ариши Ирма как-то рассказала маме, что на собрании в нашем доме 30/32 на Кутузовском она с удивлением узнала о «буржуазном» поведении своей двоюродной сестры Рады, которая якобы дважды в месяц летала в Париж делать прическу. Тот, кто распространял этот слух, явно не знал Раду, всегда образец скромности. Она всю жизнь проработала заместителем главного редактора журнала «Наука и жизнь» и со студенческих лет носила одну и ту же прическу — короткие волосы, разделенные пробором.

Письмо С. А. Худякова Н. С. Хрущеву с извещением о гибели 11 марта 1943 года в воздушном бою сына — Л. Н. Хрущева

12 апреля 1943

[ЦА МО РФ. Ф. 290. Оп. 3284. Д. 91. Л. 44–47]

На самом деле Леонид не считался пропавшим без вести, хотя его тело действительно не нашли на оккупированной тогда территории. В смерти его никто не сомневался, и 13 апреля 1943 года, через месяц после гибели сына, Никита Сергеевич получил письмо с соболезнованиями от командующего 1-й воздушной армией генерал-лейтенанта авиации Сергея Худякова:

С глубоким прискорбием сообщаю Вам печальную новость. Ваш сын, летчик 18 Гвардейского Истребительного Авиационного полка, Гвардии старший лейтенант Леонид Никитич Хрущев, 11 марта 1943 года не возвратился с боевого задания. Отважный сталинский сокол, он на протяжении всей Отечественной войны храбро сражался против немецких захватчиков… Организованные мною самые тщательные поиски с воздуха и через партизан пока не дали результатов.

В течение месяца мы не теряли надежды на возвращение Вашего сына, но обстоятельства, при которых он не возвратился, и прошедший с того времени срок заставляют нас сделать скорбный вывод, что Ваш сын — Гвардии старший лейтенант Хрущев Леонид Никитич пал смертью храбрых в воздушном бою против немецких захватчиков. Первая Воздушная Армия потеряла молодого талантливого летчика-истребителя, а Вы лишились сына.

Через несколько дней, 18 апреля 1943 года, Леонида наградили орденом Отечественной войны 1-й степени и посмертно вручили эту награду его отцу 25 июня 1945 года вместе с сопроводительным письмом: «В соответствии с статутом ордена Отечественной войны, орден вручается Вам на память о дорогом Вашем сыне, геройски погибшем в боях с немецкими захватчиками. Военный Совет Военно-Воздушных Сил Красной Армии разделяет с Вами тяжелую утрату и желает Вам доброго здоровья и успехов в Вашей плодотворной деятельности на благо и процветание нашей Родины»[162].

В Жиздре я своими глазами видела братскую могилу, на которой в 1949 году — задолго до кремлевского периода Хрущева — на белом мраморе золотыми буквами было высечено имя ст. лт. Л. Н. Хрущева, «павшего в боях за освобождение» города.

Имя Л. Н. Хрущева на братской могиле в Жиздре

2011

[Фото автора]

Окончив 14-ю школу военных летчиков в Энгельсе недалеко от Саратова, Леонид до войны служил в 134-м бомбардировочном полку под Подольском. Он ушел на фронт 22 июня 1941 года прямо с балета в Большом театре, участвовал в наступательной операции по освобождению района Полоцка в середине июля 1941 года, за что был награжден орденом Боевого Красного Знамени. 26 июля 1941 года он был ранен в воздушном бою, совершая свой 31-й боевой вылет за четыре недели. После перелома обеих берцовых костей левой ноги — кость изнутри проткнула сапог — oн долго лечился. Врач сказал, что он не сможет летать, но он не знал Леонида. После восстановления в Куйбышеве, где он познакомился с летчиком-истребителем Степаном Микояном, Леонид под влиянием Степана переучился с бомбардировщика на истребителя.

Ходили слухи, что в Куйбышеве он убил знакомого, играя на спор «в бутылочку» — на голову человека ставят стакан, в который должен попасть стрелок. Якобы Леонид попал несчастному в лоб, за что был отправлен в штрафбат, но слухи не подтвердились. На самом деле в конце 1942 года он вернулся на фронт командиром звена в 18-й гвардейский истребительный авиационный полк на Як-7б. Леонид погиб через три месяца, в первый же день, когда ему разрешили не тренировочные, а боевые вылеты.

Это факты. А теперь домыслы, причем не нехитрые конструкции 1960-х, а уже изощренные художественные фантазии постсоветского беспредела.

Иван Пстыго, маршал авиации в отставке, поведал публике совершенно шокирующие подробности «предательства» Леонида: «На фронте его самолет подбили, Леонид выпрыгнул из машины, попал к немцам и стал с ними сотрудничать, ходил с эсэсовской повязкой. Сталин пригласил командира партизанской бригады, приказал поймать Хрущева-младшего и доставить в мешке. Помня, что Ленька бугай здоровый, партизаны сшили двойной мешок и в нем доставили предателя в Москву. Трибунал приговорил его к расстрелу… Хрущев на колени перед товарищами по партии, в слезы… Все безрезультатно — расстреляли»[163].

Бывший генерал КГБ Михаил Докучаев описывал историю якобы с позиции очевидца: старший Хрущев обнимал колени Сталина, умоляя его простить сына. Справедливый и мудрый (как на плакате советской пропаганды) Сталин возразил: «В сложившемся положении я ничем помочь вам не могу, ваш сын будет судим в соответствии с советскими законами». И приказал расстрелять младшего Хрущева[164].

В деле похищения и расстрела старшего лейтенанта за годы накопилось много исполнителей. Пстыго заявлял, что Иван Кожедуб, легендарный советский летчик, трижды Герой Советского Союза, признался на смертном одре — и именно Пстыго, — что лично участвовал в расстреле Леонида[165]. Павлу Судоплатову, бывшему главе военной разведки, стоявшему за убийством Троцкого в 1940 году, тоже приписывают операцию по захвату младшего Хрущева. Тут, правда, вышла неувязка. Сам Судоплатов опроверг эту версию в своих мемуарах «Спецоперации: Лубянка и Кремль», написанных в целом с просталинских позиций: «Вынужден еще раз „прокомментировать“ историю со слухами о судьбе сына Н. С. Хрущева Леонида — старшего лейтенанта, летчика, пропавшего без вести весной 1943 года. С подачи ряда журналистов и некоторых ветеранов органов безопасности мне приписывается мифическая операция по захвату Леонида Хрущева в немецком тылу и его ликвидация „за измену Родине“. В действительности ничего подобного не имело места»[166].

Учетная карточка гвардии старшего лейтенанта 18-го гвардейского истребительного авиационного полка 1-й Воздушной армии Л. Н. Хрущева, отражающая службу с начала призыва в армию в 1939 году

[ЦА МО РФ]

Мама долго пыталась остановить поток этих безумных обвинений — подавала в суд на авторов, издательства и телевизионные каналы, которые экранизировали версии предательства Леонида, но безрезультатно. При этом на ее запрос, обвинялся ли Хрущев Леонид Никитич в каких-либо преступлениях, Министерство обороны прислало официальную бумагу, в которой говорилось, что под судом и следствием он не состоял и погиб в бою 11 марта 1943 года. Значит, ни человека не убил, ни в плену не был.

Генерал-майор Александр Кирилин, начальник Управления Министерства обороны по увековечению памяти павших при защите Отечества, рассказывал: «Когда Хрущев стал первым лицом государства, он поставил всех на уши, чтобы найти самолет, на котором был сбит его сын… Для чего Сталин награждал посмертно сына Хрущева орденом Отечественной войны 1-й степени, если тот попал в плен?.. Леонид Хрущев был не очень дисциплинированным человеком — это известный факт. Но он был храбрый парень… И потом, представьте себе эту операцию по похищению пленного советского летчика у немцев… Операции такого рода в истории разведок можно перечислить по пальцам… Чтобы у немцев из какого-то специального учреждения выкрасть человека!.. История с предательством Леонида Хрущева — легенда»[167].

Письмо Главного военного прокурора РФ А. Н. Савенкова Ю. Л. Хрущевой о военной службе и гибели Л. Н. Хрущева

3 июня 2006

[Семейный архив автора]

Учитывая однозначное утверждение Судоплатова, непонятно, как некоторые могут продолжать муссировать эти слухи. Но дихотомия Сталин — Хрущев продолжается. Он (и, по ассоциации, Леонид) стал виноват в ослаблении России, разоблачив вождя в секретном докладе. У маршала Дмитрия Язова, путчиста 1991 года, читаем: «неприглядные истории из жизни Н. Хрущева» сперва требуют напоминания «о сыне главного докладчика на XX съезде КПСС. Как известно, сын Хрущева Леонид активно сотрудничал в плену с фашистами»[168]. Откуда известно?

Старший лейтенант без трепета относился к коммунизму, но был хорошим солдатом. «И во всем этом мире до конца его дней — ни петлички, ни лычки с гимнастерки моей», — иногда декламировал прадедушка Твардовского. Его сердце было навсегда разбито — похоронить Леонида он так и не сумел. Но в коммунистической семье, где общественное считалось выше личного, открыто горевать было не принято. Узнав о гибели своего сына Якова в плену у немцев, Сталин тоже не пролил ни слезинки. И после смерти Володи Микояна вся семья стоически переживала эту потерю.

Перед самой победой в феврале умерла Ксения Ивановна. Очень слабая, она не покидала свою комнату. Каждое утро после завтрака перед уходом на работу в Киевский ЦК Никита заходил с ней поздороваться. Вспоминает Рада: «Я была с отцом, когда ему сообщили о смерти его матери. Он взял меня с собой на прослушивание концерта капеллы „Думка“. Проходило прослушивание в филармонии. Не концерт для публики, а, скорее, узкая встреча; наряду с репертуаром они обсуждали насущные проблемы капеллы. Их было много — в разрушенном фашистами Киеве только начала налаживаться нормальная жизнь. Папа любил украинскую песню, под настроение сам пел с удовольствием. Во время исполнения очередного номера к нему кто-то подошел и прошептал что-то на ухо. Он встал и быстро пошел к выходу, я — за ним. Этим хмурым днем 1945 года умерла бабушка».

После всех трагедий войны у Хрущева изменилось отношение к великому вождю, но не из-за мифической роли, которую тот якобы сыграл в смерти его сына. В отличие от Молотова и других коллег по Политбюро, комиссар провел ее на фронте, в боях, ежедневно сталкиваясь с вмешательством центра в действия командиров на местах. Он не понаслышке знал, насколько восприятие событий Москвой было далеко от реальности.

Записка Н. С. Хрущева Г. М. Маленкову о проекте обращения Президиума Верховного Совета УССР к завербованным фашистами жителям Украины с призывом явиться с повинной

28 сентября 1943

[РГАСПИ. Ф. 83. Оп. 1. Д. 27. Л. 32]

Теперь и контроль НКВД вызывал у него раздражение. Отношения с людьми требуют не репрессий, а направляющего руководства партии, говорил он. На заседании ЦК КП Украины в 1945 году его возмутили слова выступающего, который обвинил в кулачестве крестьянку, недовольную нехваткой соли и керосина. Невероятный контраст с Хрущевым 1938 года, тогда крикливо требовавшим большей бдительности.

Украина, куда вернулся Хрущев, лежала в руинах: 17 000 городов и поселков были разрушены, 70 000 хуторов и деревень сожжены, 100 000 колхозов развалены, 32 000 заводов и фабрик взорваны или разрушены. Погибла одна шестая часть всего населения; два с половиной миллиона человек были угнаны на работы в Германию.

В 1944 году, когда семья была еще в Куйбышеве, Никита Сергеевич объезжал свою любимую республику, взяв с собой уже повзрослевшую Раду. Она собиралась стать журналистом и хотела писать репортажи о восстановлении Украины.

Весенним утром они проехали по Киеву, еще раз обозревая страшную трагедию разорения. «Населения в Киеве фактически нет… Нет детей, нет девушек, нет юношей. Только бабы да калеки. Картина потрясающая. Такого наш мир в течение нескольких веков, многих веков, не знает. Ведь Киев был миллионным городом»[169], — писал украинский кинорежиссер Александр Довженко.

Сначала отец и дочь поехали на разрушенный Крещатик, покрытый каменной пылью. «Это будет не просто возрождение, — вспоминала Рада слова отца, — это будет улица счастья, красивые здания станут результатом нашей работы». То же вспоминал и Довженко, который вместе с Хрущевым въехал в Киев сразу после освобождения: «Надо сделать такой Крещатик, чтоб поколения знали. Площади. Высоты. Нужно выразить все величие нашей эпохи войны. Никита Сергеевич увлекся, он говорил очень необычно, с глубоким чувством»[170].

С Крещатика они отправились в Бабий Яр, и, когда украинский лидер рассказывал, как здесь расстреливали десятки тысяч «невинных жителей города» (он не сказал «евреев»), у него в глазах стояли слезы. В ноябре предыдущего года, сразу после отхода немцев, он отправил в Кремль подробный отчет: «Справка Н. С. Хрущева И. В. Сталину „Положение в городе Киеве“» — и о Бабьем Яре, и о возобновленной работе газет, и о возрождении кинотеатров, пекарен, транспорта и т. д.:

В городе уже работает 21 столовая. Ежедневно проводится торговля на рынках. В продаже имеются овощи, картофель, молочные продукты, животные жиры, мясо, яйца. Цены на продукты питания следующие:

Хлеб домашней выпечки — 45–50 руб. кг…

Молоко — 35–40 руб. литр

Картофель — 80 руб. пуд

Сахар-песок — 200 руб. кг

Яйца — 100 руб. десяток

Мыло хозяйственное — 100 руб. кусок (400 г)

Соль — 10–12 руб. кг

Других видов торговли еще нет. В городе имеются запасы продовольствия: до 100 тонн муки, 2000 тонн картофеля и небольшое количество солений. В Киеве открыты уже 22 парикмахерские[171].

Пока они выезжали на машине из столицы, Хрущев все это подробно рассказал своей дочери. По дороге они вспоминали Леонида, его трагическую гибель в 1943 году. Для Рады потеря старшего брата была гнетущим горем. Она переживала, что отец так и не смог отделить героизм сына от его личных качеств, от его страсти к женскому полу.

По рассказам Рады и других я уже написала целую книгу «Пропавший Хрущев» о приключениях Леонида, личных и политических, до и после смерти, поэтому здесь только короткий пересказ. Больше всего проблем возникло вокруг отношений Леонида и Любы Сизых, моей бабушки по крови, которая чувствовала себя брошенной и мстила, как могла, своими собственными романами.

Они познакомились в Киеве в 1938 году, когда Леня работал инструктором в аэропорту. Люба была его ученицей, и роман разгорелся молниеносно. Они поженились в Москве в следующем году — то есть сказали, что поженились. Оказалось, что это была официальная версия для семьи, чтобы родители не приставали с нравоучениями. Что их на самом деле остановило, уже не узнать. Может быть, его предыдущий брак с Розой Трейвас был не до конца аннулирован?

Люба, с изящной фигурой статуэтки, серыми глазами и короткими русыми волосами, в кожаном пальто, никогда бы не стала «второй скрипкой». Подобный тип советских женщин получил определение «спортсменка, комсомолка» — сначала она была геологом, потом распорядителем в киевском Совете народных комиссаров, теперь летчиком-любителем. А в Куйбышеве она решила стать советской Матой Хари, шпионкой с французским языком.

Пока любвеобильный Леонид после ранения развлекался с Катей Тимошенко (дочерью военного маршала, за которой одновременно ухаживал и Василий, младший сын Сталина), Люба познакомилась с эвакуированной из Москвы французской дипломатической компанией. У нее начался роман с военным дипломатом Раймоном Шмитляйном. Они ходили на волжский пляж и на спектакль Большого театра «Бахчисарайский фонтан». Решив, что ее будущее связано не с пилотированием, а с иностранными языками, Люба уехала искать другую жизнь в Ставрополь-на-Волге. Туда переехал Институт военных переводчиков. После того как Шмитляйна отозвали в Париж за связь с советской гражданкой и невесткой члена Политбюро, Люба мечтала поразить его своим появлением во Франции после окончания института.

Докладная записка Л. П. Берии, Н. С. Хрущева, Б. Л. Ванникова и П. И. Паршина И. В. Сталину о восстановлении заводов в освобожденных от немецкой оккупации районах Украинской ССР и Ростовской области с автографами

2 января 1944

[РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 2. Д. 256. Л. 59–60]

Нина Петровна (конечно, ничего тогда про Шмитляйна не зная) пыталась ее отговорить, но Люба гордо ответила: «Не распоряжайтесь моей жизнью», — и навсегда покинула Куйбышев, бросив детей на старших Хрущевых. Через год Леонид погиб, а ее в Ставрополе арестовали за «связь с иностранцем». Она говорила, что ее допрашивал сам начальник советской контрразведки Виктор Абакумов, «очень видный мужчина», и предлагал тюремные поблажки за секс. Отказавшись, она провела пять лет в мордовских лагерях, а потом на поселении в Казахстане. Дома сохранились ее письма к Сталину. В них она настаивала на своей невиновности и просила об освобождении, которое пришло после его смерти в 1954 году. Тогда Люба стала писать письма Хрущевым с требованием вернуть ей дочь Юлию, которую те удочерили после ее ареста и гибели Леонида. Прадедушка был категорически против. В его глазах Люба была предателем; она не только предала его сына, заведя роман, когда тот был на фронте; она встречалась с иностранцем во время войны. Франция была дружественной страной, но все равно западной, капиталистической, а значит, враждебной.

Но вернемся на Украину, где в конце лета 1944 года первый секретарь занимался переселением в Крым колхозников после депортации оттуда татар, армян, греков и других этносов. Их, как «антисоветские элементы», обвинили в массовом сотрудничестве с немцами, и Хрущев получил задание расселить на освобожденных землях украинцев и русских. Он был против переселения с Украины; считал, что ущемляются интересы республики и увеличивается ее обрусение, которое он, к слову, поддерживал в 1930-х. До этого он подробно ознакомился с историей Крымского полуострова по детальной справке, еще раньше подготовленной старшим научным сотрудником Института экономики украинской Академии наук Ильей Романенко. Хрущев из Киева отвечал и за реконструкцию военно-морской базы русского Крыма в Севастополе. Тогда он в первый раз предложил сделать полуостров формально частью Украины — «вблизи и в одной республике управлять будет легче». В Москве он говорил: «Украина в разрухе, все из нее тянут. А вот если ей Крым отдать? Так меня после этого кем только не называли, и как только душу не трясли. Стереть в порошок были готовы!»[172] Сталин, естественно, отказался — рациональность этого предложения его не интересовала, — а Хрущева за Крым в порошок стирают и по сей день.

Л. И. Сизых и Л. Н. Хрущев

Киев, 1938

[Семейный архив автора]

ДЛЯ СПРАВКИ

Последним нормативным актом, связанным с Крымской областью, стал указ Президиума Верховного Совета РСФСР № 761/2 от 29 октября 1948 года за подписью И. А. Власова и П. В. Бахмурова, в соответствии с которым город Севастополь был выделен в самостоятельный административный центр РСФСР со своим бюджетом и отнесен к категории городов республиканского подчинения, что приравняло его по статусу как к самой Крымской области, так и ко всем другим административно-территориальным единицам РСФСР.

При передаче Крыма Украине относительно Севастополя никаких решений принято не было, и в соответствии с указом Президиума Верховного Совета РСФСР № 761/2 от 29 октября 1948 года он продолжал оставаться «самостоятельным административно-хозяйственным центром со своим особым бюджетом» и по-прежнему относился к категории городов республиканского подчинения в составе РСФСР.

В августе 1944 года было принято постановление Государственного комитета обороны «О переселении колхозников в районы Крыма», после чего украинский Совнарком постановил направить туда почти 10 тысяч человек[173].

Рада вспоминала, что украинцы на полуостров не рвались, но «потребность Крыма в людях для уборки винограда, яблок, сохранения скота и имущества в бывших татарских колхозах требовала ускорения переселения. И отцу приходилось лично уговаривать».

Они ходили по хатам. Из угощений был только чай из травы. Иногда особенно радивая хозяйка могла накормить драниками из картофельных очисток (прадедушка драники очень любил). Пили самогон — война уничтожила в Хрущеве полного трезвенника. «Из чего же они его гонят? Ничего же нет!» — удивлялся он. Он обнимался с хозяевами, плакал о потерях, слушал бесконечные, душераздирающие истории о зверствах фашистов, о неизвестности впереди и всем обещал «прекрасное будущее». В итоге «план выполнили», нашли достаточно украинцев, которые решились воспользоваться новыми возможностями. Но отправляли самых нерадивых. Председатели колхозов не хотели расставаться с хорошими работниками.

Для Рады это было самое счастливое время в ее жизни, «восстанавливать Украину с отцом». Она сияла, и он тоже радовался.

К началу октября 1944-го в Крым удалось переселить 10 017 человек[174].

Постоянное давление из центра, требование ускорить возврат к довоенному уровню производства вынуждали Хрущева не только упрашивать, но и запугивать. На заседаниях ЦК Украины он часто тряс чиновников, требуя результатов в сельском хозяйстве, в строительстве, во всем.

После освобождения в республику хлынули переселенцы, эвакуированные, демобилизованные, бывшие военнопленные. Жить этим миллионам было негде. В августе 1945 года на одном из совещаний Хрущев возмущался начальником строительства Новиченко; тот жаловался на нехватку рабочей силы. Хрущев забрасывал его вопросами и требовал деталей: и про ступеньки, и про подоконники, и про колдобины на дорогах, и про качество бригад. Бедный Новиченко наконец взмолился: «Не в порядке оправдания, а так просто, что я к этому совещанию как докладчик не был подготовлен». Хрущев вскипел: «Вы своим заявлением себя позорите… Вы начальник треста… Вы должны, как военный, когда его будят, рассказать моментально всю обстановку»[175].

На всех заседаниях на выступающих сыпались критика и даже оскорбления со стороны украинского босса. Не только потому, что из Москвы от него требовали достичь невозможных результатов. Он сам и по военной, и по советской привычке не признавал оправдания «объективными обстоятельствами»: «Некоторые чиновники до сих пор пытались скрыть свои недостатки… указывая на так называемые объективные причины — идет война, нам не хватает того или другого — но сами эти люди не прилагают усилий для преодоления трудностей»[176].

Год победы был неурожайным. Хрущев, хотя и был строг, понимал, что республика не справится именно по «объективным причинам». А ведь на нее как на «всесоюзную житницу» возлагались огромные надежды. Но в 1946-м стало еще хуже: и Россия, и Украина пострадали от засухи, и крестьяне снова оказались на грани голода.

Во многом было виновато государство; оно требовало, чтобы колхозы отказались от половины урожая — больше даже, чем во время войны. В 1947-м Украине удалось заготовить только 17,5 миллиона тонн зерна, на две с половиной тонны меньше, чем в неурожайном 1945-м. Страну можно было прокормить без суровых мер, но Кремль хотел сохранить запасы 1946 года, a не тратить их на посев и на людей. Исключив рабочих в селах из карточной системы, государство сэкономило на кормежке 100 миллионов ртов, но еще больше обескровило деревню. Как и в начале 1930-х, Сталин решил кормить города и промышленность и морить голодом село[177].

Никита Сергеевич слал в Москву сообщения о бедственном положении, просил карточки и продовольственные товары, но получил суровый отказ. Сталину показалось, что он становится представителем интересов Украины, а не интересов Кремля: «Я получил ряд Ваших записок с цифровыми данными об урожайности на Украине, о заготовительных возможностях Украины, о необходимом количестве пайков для населения Украины и тому подобное. Должен вам сказать, что ни одна из Ваших записок не заслуживает внимания. Такими необоснованными записками обычно отгораживаются некоторые сомнительные политические деятели от Советского Союза для того, чтобы не выполнять задания партии. Предупреждаю Вас, что, если вы и впредь будете стоять на этом негосударственном и небольшевистском пути, дело может кончиться плохо. 19.Х.46 И. Сталин»[178].

Этот документ драматически противоречит рассказу Светланы Аллилуевой о желании ее отца «посмотреть своими глазами, как живут люди» летом 1946-го. По дороге на юг «огромная процессия потянулась по плохим тогда еще дорогам… а кругом была послевоенная разруха», — писала она в книге «Двадцать писем к другу». Вождь «нервничал, видя, что люди живут еще в землянках, что кругом еще одни развалины», и «приехали к нему… тогда некоторые… товарищи с докладом, как обстоит с сельским хозяйством на Украине. Навезли эти товарищи арбузов и дынь не в обхват, овощей и фруктов, и золотых снопов пшеницы — вот, какая богатая у нас Украина! А шофер одного из этих товарищей [Хрущева] рассказывал „обслуге“, что на Украине голод, в деревне нет ничего, и крестьянки пашут на коровах»[179]. Будто бы Хрущев скрывал!

Шифротелеграмма И. В. Сталина Н. С. Хрущеву, членам и кандидатам в члены Политбюро ЦК ВКП(б) с критикой деятельности Хрущева по заготовительной кампании

19 октября 1946

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 101. Л. 122]

Шифротелеграмма И. В. Сталина А. А. Андрееву, А. А. Жданову, Н. А. Вознесенскому с предложением ввести Н. С. Хрущева в состав Президиума Совета по делам колхозов

17 октября 1946

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 101. Л. 107]

Опасаясь угрозы голода в феврале 1947 года, вождь созвал пленум ЦК по сельскому хозяйству. Главный доклад поручили Хрущеву, но тот отказался, сказав, что не знает положения в других республиках. С докладом выступил Андрей Андреев, заместитель председателя Совета министров и сторонник теорий агронома Василия Вильямса, ратовавшего за посев яровой пшеницы во всех зерновых районах страны. Хрущев накинулся на него с критикой: на Украине можно сеять только озимые.

Сталин возмутился: «Сначала вы отказываетесь делать доклад, а теперь критикуете». Хрущев не сдавался: собирая урожай, крестьянам надо оставлять лучшие семенС одной стороны, чтобы добиться наказанияа для следующего посева и только потом отдавать остатки государству. Вождь же считал, что государственные поставки важнее всего. Когда пленум учредил комиссию по сельскому хозяйству, Хрущев был против ее решений, отстаивая свою позицию по семенам — «яровая пшеница подходит для Сибири», но она не подходит для УССР[180].

Хрущева вскоре заподозрили в том, что он вообще «против зерна», но он стоял на своем, все-таки пытаясь относиться к людям как к людям, а не как к трудовой единице. За пять послевоенных лет на Украине удалось возродить 4500 сел, восстановить или построить заново 918 000 жилых домов, 31 000 домов культуры, спортивных площадок и других «помещений культурно-бытового назначения» и т. д.[181]

Другой его большой задачей была коллективизация «западенцев», которую он собирался завершить к концу 1947 года. Помешали катастрофический неурожай предыдущих лет и растущее недоверие к советской власти.

Довженко писал о первом объединении западных и восточных украинских земель 1939 года, после которого запад сразу отдали немцам: «Шесть долгих веков метались разъединенные в катастрофе половины в бурях, в крови, в поту. Шесть веков разные чужестранцы высасывали из половин соки и кровь, учили по-разному молиться, двигаться, думать… Сестры-половины забывали друг друга, не узнавали временами, притесняли бессознательно или невольно. Наконец, разодралось небо, попадали, исчезли враги. Сестры нашли друг друга, сбежались близнецы, крикнули от радости, заплакали, обнялись… Сжали, прижались друг к другу и… разошлись… окровавленные… обманутые богом и людьми, на радость врагам»[182].

К январю 1948-го меньше трети крестьянских дворов Западной Украины объединились в колхозы[183]. Проблемы восстановления там советской власти усугублялись партизанской борьбой недовольных коммунизмом повстанцев. Задача осовечивания населения после войны требовала еще большей жесткости, чем в 1939-м.

Налоги и эксплуатация крестьян немцами были невыносимы настолько, что, как писал Довженко, они «„уже и с колхозом примирились“ — это типичная фраза, которую в настоящий момент приходится слышать на оккупированной Украине. Лучше примириться с колхозом, чем быть немецким рабом»[184]. Но немцы не только налогом облагали, они вооружали украинских националистов и сформировали Галицкий батальон СС в составе немецкой армии. Тогда же Организация украинских националистов (ОУН) организовала Украинскую повстанческую армию (УПА) под руководством Степана Бандеры и воевала и с фашистами, и с Советами, и с польской Армией крайовой, борющейся за возвращение территорий в Польшу. Бандеровцы считали, что нельзя пускать ослабленную Красную армию обратно в Западную Украину. Убив в апреле 1944 года генерала Ватутина, одного из главных военных командиров и коллегу Хрущева по Воронежскому фронту и освобождению Киева, УПА стала главным врагом послевоенного восстановления.

После освобождения Львова Хрущев поспешил туда, чтобы помешать украинским и польским националистам взять власть. Выступая на массовом митинге, он агитировал за поддержку СССР и призывал не бояться вооруженных повстанцев. Он принимал активное участие в подписании польско-украинского соглашения об обмене граждан и возвращении теперь уже послевоенной социалистической Польше провинций Люблина и Хелма, родины Нины Петровны. Тогда же он совершил свою первую заграничную командировку в Варшаву для оказания «братской помощи» в восстановлении города после его освобождения советскими солдатами.

Обиженные и измученные крестьяне продолжали поддерживать националистов в надежде, что те избавят их от Советов. Теперь, когда немцы ушли, карательные органы СССР начали наказывать их за преступления, в которых они не были виноваты: «за немецкое иго, за немецких незаконнорожденных детей, за каторжный труд в Германии, за то, что не умерли от голода»[185]. Гарнизоны войск МВД и МГБ — внутренних дел и госбезопасности — стояли в каждом населенном пункте.

В апреле 1944 года 3000 партработников перевели на запад из других регионов, но немногие стремились на новое место из-за риска стать жертвой повстанцев[186]. В конце 1946 года Хрущев отчитывался, что за два года в Западенщине поменялось 38 % секретарей райкомов, 64 % председателей местных Советов и других работников[187], и призывал к установлению доброжелательных контактов на местах.

«Решение ЦК ВКП(б) и пленума ЦК КП(б)У по воспитанию, расстановке и подбору кадров требует, чтобы руководители партийных организаций лучше занимались выдвижением местного актива… Чем больше хороших людей мы выдвинем на советскую работу из местных людей, тем крепче будет связь с местным населением», — говорил он[188]. При этом ключом к безопасности должны быть не государственные войска, а местные истребительные батальоны — «один местный лучше десяти посторонних»[189]. В этой борьбе Хрущев не стеснялся крайностей: «Если позволит законность, произвести публичные расстрелы, и их нужно обязательно применить потому, что это средство устрашения обывателей»[190]. Жестоко, конечно, но в этих областях, особенно после войны, была настоящая угроза существованию советского режима.

Докладная записка Н. С. Хрущева И. В. Сталину о хозяйственном и культурном развитии западных областей УССР и о борьбе с украинско-немецкими националистами

14 февраля 1945

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 93. Л. 7–25]

Записка Л. М. Кагановича, Н. С. Хрущева и B. C. Абакумова И. В. Сталину с просьбой наградить чекистов и оперативные войска МГБ за борьбу с националистическим оуновским подпольем в западных областях Украинской ССР

28 октября 1947

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1516. Л. 200]

С одной стороны, чтобы добиться наказания бандеровцев, Хрущев предлагал упростить доказательство вины для их ареста. С другой — он настаивал на борьбе с перегибами, которыми были известны МГБ и МВД: «Надо навести порядок, строго соблюдать советские законы. А то ведь что было: пришел офицер, расстрелял семью и ушел безнаказанно. Это произвол. Таких людей надо судить, они дискредитируют наши советские законы, нашу Советскую власть»[191]. Он смело критиковал органы за то, что они видят себя над партией. Вместо координации своих действий с руководством КП(б)У они поощряют произвол.

После войны нужно было укреплять партию и повышать пропаганду. Сталина раздражало нежелание Западной Украины возвращаться под советский контроль, поэтому в 1944 году ВЦИК признал неудовлетворительной украинскую партийно-пропагандистскую работу, потребовав лучшего надзора за прессой и квалификацией агитаторов[192]. Агитаторам действительно не хватало образования. Один думал, что президент США Гарри Трумэн — итальянский фашист, другой считал «итальянского или английского писателя Диккенса» автором «Анны Карениной»[193].

За ужином прадедушка с возмущением рассказывал прабабушке об их профнепригодности. Впрочем, каков поп, таков и приход, но, справедливости ради, он все же читал — и Диккенса, и Толстого. Нина Петровна хотела пойти работать инструктором в партийную школу при Совете народных комиссаров на улице Кирова (сейчас улица Михаила Грушевского) вместо того, чтобы «прохлаждаться без дела». «Мне даже платить не надо, я их всему научу лучше университета», — умоляла она. «Родители договорились, — рассказывала мне Рада, — но Сергей начал капризничать. Из-за туберкулеза он в основном лежал, и то, что мама не будет на нем все время сосредоточена, перенести не мог». Прабабушке пришлось отказаться от возможности вернуться «в рабочий строй», и это разбивало ей сердце.

Докладные записки секретаря ЦК КП(б) Украины Н. С. Хрущева А. А. Жданову о проверке фактов по поводу насильственной украинизации русского населения в Закарпатье и западных областях Украины

10 сентября 1946

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 117. Д. 624. Л. 32–38]

С точки зрения Москвы, проблема была даже не в украинских агитаторах, а в самом первом секретаре — не в его недостаточном образовании, а в его «подозрительном» желании прославить трагическую военную судьбу Украины. Хрущев с благоговением относился к «мастерам культуры» (что, конечно, не мешало ему их по-начальнически и по-советски учить и критиковать) и в 1943 году посоветовал Довженко написать сценарий, «составить документ исторический, посвященный великой дате освобождения Украины от ига гитлеризма… так торжественно, содержательно и красиво, чтобы он остался в народной памяти на целые века»[194]. Довженко эта мысль понравилась — «прекрасное, блестящее мнение Н. С.»[195] — и он провел несколько месяцев за написанием текста.

28 июля 1943 года тогда еще любимец Сталина и автор военного фильма «Битва за нашу Советскую Украину» записал в дневнике: «Читал сценарий Н. С. до двух часов ночи в с. Померках. После чтения была довольно долгая и приятная беседа. Н. С. сценарий „Украина в огне“ очень понравился, и он высказал мнение о необходимости напечатания его отдельной книгой. На русском и украинском языках. Пускай читают. Пускай знают, что не так все просто»[196]. Никита Сергеевич чувствовал себя соавтором, говорил, что «чувство гордости за свой народ — законное чувство», предупреждая на всякий случай, чтобы украинцы не «забыли марксизма» от перенесенных страданий. Но Сталину «Украина в огне» совсем не понравилась. На заседании Политбюро в январе 1944 года он разнес ее вдребезги: «В этой киноповести… ревизуется ленинизм, ревизуется политика нашей партии по основным, коренным вопросам. Киноповесть Довженко, содержащая грубейшие ошибки антиленинского характера, — это откровенный выпад против политики партии»[197].

Переживания о военных потерях Украины притупили бдительность Хрущева. Сосредоточенный на простых селянах, а не на генералиссимусе, он не заметил, что сценарий почти открыто критиковал советское правительство за сдачу республики Гитлеру: «Мы, освободители… виноваты… перед освобожденными»[198].

Хрущев разделял эту точку зрения, но не спорить же с вождем. Он оправдывался тем, что, читая киноповесть, был сосредоточен на атаке врага. Сталин же (справедливо) обвинил его в попытке «избавиться от ответственности за случившееся». Хрущев, в свою очередь, отыгрался на Довженко. «Мы еще вернемся к рассмотрению вашей работы. Мы просто не оставим все, как есть», — сказал он расстроенному режиссеру, как будто не сам вдохновлял его на этот труд. В дневнике Довженко написал: «Господи, пошли мне сил… Пошли мне мудрость простить доброго Н. С., что проявился малым в великости своей, ибо слаб человек»[199]. Причиной унижения Довженко был Иосиф Виссарионович, а не Никита Сергеевич, но любовь к вождю была непоколебима. «Пошли, судьба, счастья и прозорливости нашему Сталину»[200], — тогда же записал режиссер.

Хрущеву пришлось взять на себя ответственность за наказание Довженко и подписать приказ, который освобождал режиссера от руководства Киевской киностудией и исключал его из Сталинского комитета по премиям и других престижных организаций. Но он старался сдерживать кампанию против режиссера. Когда Сталин умер, Довженко вернули статус великого кинематографиста, а после смерти в 1956 году назвали его именем Киевскую киностудию.

Вот что рассказывал о тех событиях Виктор Гонтарь, тогда директор Театра русской драмы имени Леси Украинки: «Весь на нервах, седые волосы всклокочены, Александр Петрович вбежал ко мне в кабинет, бессильно опустился на стул и заплакал. Принесли ему воды, он вытащил из пиджака уже немного помятое письмо к Хрущеву, попросил передать, и опять в слезы. „Прошу работу в Киеве“. Я передал, Хрущев взял письмо и позвонил Сталину. Тот был непреклонен: „Ты этому националисту никакой работы не давай. Я приказал его из Москвы выгнать и арестовать“».

Падение режиссера ознаменовало очередной перелом в отношении к украинской нации. В битве за сердце республики после гитлеровского вторжения партия апеллировала к народным чувствам; она взывала к ним и в России, опираясь на религию и патриотизм[201]. Но относительным послаблениям военных лет пришел конец. Даже посмертное чествование Ватутина вызвало подозрение вождя. Он возражал против надписи по-украински, которую, по распоряжению Хрущева, сделали на статуе: «Генералу Ватутину от украинского народа». Генералиссимус почувствовал в этом привкус национализма.

М. Ф. Рыльский, Н. П. Бажан, Л. П. Корниец, Н. С. Хрущев, А. П. Довженко на фронте

1943

[Семейный архив автора]

Еще в мае 1945-го на банкете в Кремле Сталин в своей речи отодвинул все нации на второй план после русской: «Хочу поднять тост за здоровье нашего советского народа и, прежде всего, нашего русского народа. Я пью особенно за здоровье русского народа, потому что это самый выдающийся из всех народов Советского Союза… Россия в войне завоевала право быть признанным лидером всего Союза»[202]. Теперь это стало государственной политикой.

После знаменитого доклада 1946 года председателя Верховного Совета РСФСР Андрея Жданова вышло постановление ЦК «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“». Особенное внимание в нем уделялось Михаилу Зощенко и Анне Ахматовой (их обвиняли в «низкопоклонстве перед современной буржуазной культурой Запада»), но оно устанавливало и общие новые стандарты культурной и научной работы. Соцреализм и связь со всем пролетарским и русским должны стать абсолютной основой литературы и искусства. Избегать антисоветских тем теперь было недостаточно, нужно было активно продвигать социалистические идеалы.

Критик Лидия Чуковская в «Записках об Анне Ахматовой» объясняла: «Ахматова и Зощенко до конца дней своих пытались разгадать причину постигшей их катастрофы… Зощенко полагал, что Сталин в одном из персонажей одного из его рассказов заподозрил в качестве прототипа — себя. Ахматова… что Сталин приревновал ее к овациям: в апреле 1946 года Ахматова читала свои стихи в Москве, и публика аплодировала стоя. Аплодисменты стоя причитались, по убеждению Сталина, ему одному — и вдруг толпа устроила овацию какой-то поэтессе»[203].

Ждановское постановление не одобряло и использование «национальной тематики». В 1938 году Хрущев был вынужден поддерживать такую политику, но теперь он старался ее активно смягчить. После войны он попросил составить список украинских культурных деятелей, на талант которых можно опереться при возрождении республики. Туда вошли десятки украинских писателей, ученых, историков, композиторов, актеров и художников, но на это требовалось согласие НКВД. Помощник Хрущева отправил список наркому украинской госбезопасности Сергею Савченко с припиской: «По личному поручению товарища Хрущева направляю вам этот материал»[204]. 6 января 1944 года Савченко доложил, что 41 человек из списка «состоит на оперативном учете НКВД — НКГБ и о них имеются следующие сведения…» Хрущев попросил хода этим сведениям не давать, так как Украине нужны не только агрономы и строители, но и национальные «властители дум». Это была одна из первых попыток реабилитации подозреваемых в нелояльности государству людей.

Докладная записка Н. С. Хрущева И. В. Сталину о награждении орденами и медалями работников Академии наук УССР с автографами

29 сентября 1944

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1421. Л. 139–141]

В 1946 году все возможности для выражения украинской идентичности были ликвидированы: театр, музыка, литература, история — все подверглось нападкам за недостаточную идеологию. Хрущев против воли присоединился к критикам «украинизации» после публикации доклада Жданова[205], но переживал за своего друга поэта Максима Рыльского, которого газета «Советская Украина» особенно жестоко разнесла «за националистические ошибки». Поэта лишили председательства в Союзе писателей Украины за неумение «увидеть в произведениях Зощенко настроения, неприемлемые для советской литературы»[206].

Рыльский уже сидел в 1931-м за «отсутствие большевистской партийности», а в 1938 году активный нарком внутренних дел Александр Успенский опять хотел арестовать его за «антисоветчину и национализм», но тогда Хрущев его спас: «Какой он националист? Он просто украинец и отражает национальные украинские настроения. Нельзя каждого украинца, который говорит на украинском языке, считать националистом»[207].

Прабабушка вспоминала, что, когда в конце 1938-го Успенского сменил Амаяк Кобулов, младший брат Богдана Кобулова, ставленника Берии и главного исполнителя послевоенных депортаций, включая крымскую, он тоже хотел убедить Никиту Сергеевича, что «Рыльский, Бажан и Тычина националисты». — «Какие у вас данные?» — спросил он. «Они поют националистические песни». — «Какие?» — «Де ти бродиш, моя доле». — «Да что Вы, ее и великий Иван Козловский поет в Большом театре. Если бы мы с Вами хорошо выпили, тоже бы эту песню спели».

Прабабушка любила ранние стихи Рыльского, говорила, «он настоящий энциклопедист, все знает!» — и читала на память:

Толстой глубокий и Гюго литой,Петраркины точеные сонетыИ Достоевский, грешный и святой,И книги все, земные все поэтыСродни ему, душе его живой.

«Он лучше писал до того, как стал приспосабливаться к советской власти», — объясняла она; одно из ее часто противоречивых утверждений: нет ничего важнее партии, хотя много хорошего возникает именно тогда, когда партия к этому хорошему отношения не имеет.

Хрущев решил обсудить с киевскими литераторами требование НКВД об аресте поэта. На партактиве писателей он спросил:

— Что вы думаете о Рыльском? Враг народа?

Все испуганно молчали, а потом Павло Тычина, не самый смелый человек, подал голос:

— А как же его «Песня о Сталине»? Ее вся Украина поет, и рабочие, и колхозники.

Хрущев позвонил в Кремль: «Товарищ Сталин, нельзя арестовать поэта, написавшего любимую в республике „Песню о Сталине“». И запел для пущего эффекта (у него это неплохо получалось):

Пой, земля, цвети цветамиВ этот гордый, светлый час!..Слово Сталина меж нами,Воля сталинская в нас!

Сталин усмехнулся, но остался доволен. От Рыльского отстали.

В конце 1947 года украинская интеллигенция, подбадриваемая Хрущевым, выступила против того, чтобы без разбора считать все «космополитические» тенденции в национальных культурах пережитками буржуазной идеологии. Писатель Александр Корнейчук, другой давний друг Никиты Сергеевича, который как раз стал председателем Верховного Совета УССР, в критике «космополитизма» подчеркивал «разнообразие национальных форм, которые могут выражать социалистическое содержание»[208]. А с мнением Корнейчука, автора таких драматургических «шедевров», как «Правда» (1937), «В степях Украины» (1941) и «Фронт» (1942), вождь считался.

По воспоминаниям Гонтаря, Сталин периодически обещал Корнейчуку должность Хрущева — он любил так провоцировать — и тот с Никитой Сергеевичем дружил, при этом все время ожидая повышения за его счет.

По словам моей мамы, «папа считал себя бенефактором Корнейчука, ведь он организовал ему первую встречу с вождем в 1938-м. В Кремле любят мастеров культуры, благоговеют перед ними, думают, что те их прославят или просветят. И папе льстило их внимание, с интеллигенцией ему было интересно. Александр Евдокимович и его жена Ванда Василевская не раз останавливались у нас дома, отдыхали в Крыму, приезжали на дачу в Межигорье, и в гости, и на охоту — папа Корнейчуку даже ружье подарил, хотя стрелял он плохо. Они были так близки, что, когда он писали пьесу „Фронт“ у нас дома, Ванда ходила в мамином халате по дому с утра. Папа думал, что „создал“ Корнейчука».

В один из таких приездов в Ливадию в присутствии писателя Хрущев рассказывал историю о том, как он «приложил руку» к написанию пьесы «В степях Украины».

По предложению Микояна, тогда министра торговли, налоги в колхозах взимали с количества скота. «Микоян не понимал в этих вопросах, — сказал Никита Сергеевич. — Впрочем, я тоже не понимал, когда приехал на Украину. Однажды в колхозе под Киевом в Броварском районе председатель посетовал: „Где же справедливость? У моего соседа, председателя колхоза, земля лучше и ее больше, но он платит государству меньше налога, потому что хитрый. У меня земля один песок, но у него меньше скота, чем у меня“».

Хрущев немедленно позвонил Сталину и предложил взимать налог не с поголовья, а погектарно. Сталин попросил подготовить докладную записку и приехать в Москву. «На секретариате после моего доклада закон был подправлен, Сталин был доволен и начал меняться по отношению к Микояну, говорил, „налоги его идея, а он не смыслит в сельском хозяйстве“, — рассказывал Хрущев. — Тогда я пригласил на дачу в Межигорье Корнейчука, поведал ему всю историю и предложил написать пьесу о двух председателях колхозов. Но когда пьеса вышла, на нее обрушились критики. Я ее дал почитать Сталину. Корнейчук получил от него хвалебное письмо, и пьесу стали повсюду ставить с огромным успехом. Александр Евдокимович хотел сделать меня соавтором, но запамятовал».

Тот посмеивался и поддакивал, вспоминала мама, хотя, «думаю, был не в восторге от этого рассказа. Но папа, правда, помогал, если мог». Виктор Некрасов, автор знаменитой повести «В окопах Сталинграда», а потом эмигрант, не знал, что Сталинскую премию за «Окопы» он получил благодаря Хрущеву. В 1946 году его из награды на всякий случай вычеркнул главный цензор от литературы писатель Александр Фадеев — в повести было недостаточно героизма и Сталина. Хрущев же дал вождю почитать — «великая вещь» — и повесть прошла. «Уже на пенсии папа все хотел Некрасову привет передать, сказать, что тот был прав про Бабий Яр. Некрасов настаивал, что гибель там евреев надо было выделить отдельно».

С точки зрения Москвы, Хрущев с недостаточной жесткостью подходил к идеологическому воспитанию «партийных и советских» кадров. Была и еще одна проблема: авторитет Никиты Хрущева как «верного соратника Сталина и славного вождя украинского народа» вырос так, что уже не мог не привлекать внимания Кремля. Газеты только и успевали писать о местах, которые посетил т. Хрущев[209], и он уж слишком сдружился с украинскими «властителями дум».

В 1947 году в Киев для «помощи» зарвавшемуся украинофилу приехал «железный Лазарь». «Каганович с подначивания Сталина как бы играл роль цепного пса, которого выпускали, чтобы рвать тело того или другого члена Политбюро, к которому Сталин питал какое-то охлаждение», — вспоминал Никита Сергеевич[210]. За десять лет до этого Лазарь Моисеевич так же по поручению Сталина «помогал» Косиору навести порядок.

Теперь была очередь Хрущева. Он не приехал в Москву на заседания Верховного Совета СССР 20 февраля 1947 года — туда отправился Микола Бажан, еще один ставленник от культуры. 3 марта Никиту Сергеевича сняли с поста первого секретаря ЦК КП(б)У, а затем и секретаря киевских областного и городского партийных комитетов, оставив ему только кресло председателя украинского Совмина. Официальным предлогом для приезда Кагановича стала необходимость разделения должностей — слишком много власти (и почитания) для одного человека[211].

Будучи десять лет начальником, Хрущев снова играл вторую скрипку после Кагановича, для которого Киев тоже стал понижением. Но Никита Сергеевич умел признавать свои ошибки. В конце марта, искренне каясь, он выступил с самокритикой в Верховном Совете республики, хотя и продолжал ругать посевы яровой пшеницы на Украине[212]. После этого он заболел воспалением легких, и его имя исчезло из украинской прессы до сентября. Наверное, в первый раз он устал от сталинской нервотрепки и от опустошительной, никогда не ослабевающей политической борьбы. Казалось, его блестящая карьера подошла к концу.

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о разделении постов председателя Совета министров и первого секретаря ЦK КП(б)У и назначении первым секретарем ЦК КП(б) Украины Л. М. Кагановича, председателем Совета министров — Н. С. Хрущева

27 февраля 1947

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1496. Л. 195]

Решение Политбюро ЦК ВКП(б) о направлении Н. С. Хрущева на Рижское побережье для продолжения лечения

5 июля 1947

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1501. Л. 55]

Н. С. Хрущев и Ю. Н. Хрущева на Рижском взморье

1947

[Семейный архив автора]

Тетя Рада говорила, что «все безумно волновались». Он действительно чуть не умер и долго лечился на Рижском взморье. Даже старшая дочь Юля приехала из Киева с ними отдыхать. Дома сохранились многочисленные фотографии из Юрмалы и других прибалтийских мест, подписанные прабабушкиной рукой, и на них, что огромная редкость, можно увидеть похудевшего прадедушку в кругу семьи.

В это время он опять начал «складывать деньги в чулок», прятал в сейф, вспоминала Юля-большая. Каждую ночь ложился спать со страхом за завтрашний день, за семью — боялся, что Сталин его убьет. За ужином им как-то подавали котлеты из голубей. Юля прошептала Раде: «Из экономии? Что же повар подумает, руководитель Украины — и голубей ест». Про вождя он тогда говорил хорошо, но сдержанно и мало, особенно при других членах украинского аппарата на охоте и на обедах. Я потом у прабабушки про этих голубей спросила. Она все отрицала: не от бережливости, а как с кроликами раньше — эксперимент.

Рассказывает дядя Виктор Гонтарь: когда в 1957 году Кагановича убрали из Кремля, его перевод в Киев в 1947-м объяснили очередным витком сталинского ужесточения. Хрущев ругал «провокационную деятельность» Кагановича, потому что «плохой Лазарь» нужен был для идеологического возвышения «хорошего Никиты». Обвинения были немного притянуты за уши, но не беспричинны.

В 1947 году в музее Ленина (сейчас Дом учителя) в присутствии всего правления Союза писателей Украины Каганович рвал и метал, громя украинский национализм, Рыльского, Юрия Яновского, редактора журнала «Отчизна» и других. Яновский плакал (Гонтарь сидел рядом с ним), а Рыльский не испугался и даже возражал: нельзя обвинять его стихотворение «Мать» в отсутствии патриотизма; оно воспевает Советскую Украину, хотя и без имени Сталина. 11 декабря 1947 года «Литературная газета» в Киеве напечатала его «признание» «О националистических ошибках в моей литературной работе», и от культуры на время отстали.

По словам Гонтаря, Хрущев и Корнейчук сумели предупредить Сталина, что, если Каганович продолжит разрушать украинскую интеллигенцию, в республике могут по-настоящему начаться националистические восстания.

В этом рассказе Гонтарь Хрущева хвалит, что случалось редко. Его записки интересны тем, что он часто старается преуменьшить значимость своего тестя, которого не любил, считал ниже себя, если не дураком, то дурнем. Положением прадедушки дядя Витя, естественно, пользовался, но в своих дневниках, где много спорных и преувеличивающих его персону сцен и страниц, называет себя «любимцем Молотова», «приятелем Кагановича» и «другом Брежнева и Подгорного».

В жесткой критике культуры нельзя полностью обвинять Кагановича — любая политика определялась в Москве, а дальше уже каждый подхалимничал как мог. В любом случае «железный Лазарь» решил за первенство не соревноваться. Зная характер вождя, он посчитал, что для выживания ему с Хрущевым лучше ладить и даже дружить домами.

Мария Марковна Каганович, бывшая партийная соратница прадедушки, была не слишком расположена к Нине Петровне. Она была высокомерной женщиной, профсоюзным работником, а прабабушка работала иногда добровольно только по поручениям райкома партии — преподавала историю партии в районной партшколе, выступала с лекциями. Но общая тема у них была — дети. У Кагановичей помимо старшей дочери Майи был приемный сын Юрий, а на прабабушке всегда «висело» много родственников — помимо собственных детей, дети Ефросиньи, моя мама — «удочеренная» внучка, другой сын Леонида Юра, которому она помогла поступить в Суворовское училище. Прабабушка была англофилкой — в то время редкость — и начала всесемейное изучение английского языка, в которое пыталась вовлечь и Кагановичей.

Этому есть предыстория: летом 1931 года Бернард Шоу, сторонник Сталина и социализма, приехал на образцовый Московский электроламповый завод, чтобы встретиться с рабочими, «прообразом мирового будущего». Как секретарь заводского парткабинета, Нина Кухарчук принимала высокого интеллектуального гостя. Писатель произвел на нее «сногсшибательное впечатление чувством юмора и уверенностью в себе». С тех пор она всегда хотела выучить английский язык, чтобы читать его пьесы в оригинале, «особенно „Пигмалион“, и Шекспира, конечно», — говорила она. Ее также интересовал Олдос Хаксли; его антиутопическую книгу «О дивный новый мир» она когда-то «штудировала» в журнале «Интернациональная литература». Прабабушка считала Хаксли одним из лучших писателей, а «Дивный мир» одним из лучших романов за «беспощадную критику капитализма». Через много лет во время визита в Англию ей подарили собрание сочинений Хаксли, которое потом перешло маме — самому младшему и самому несговорчивому ученику тех английских уроков, — а теперь и мне.

Прабабушка не убедила Марию Марковну в пользе иностранных языков; та посчитала, что изучение буржуазных примеров унизительно для коммунистов. Рада вспоминала эти домашние встречи с Кагановичами как «не самые душевные, и даже напряженные». Мужья быстро уходили в кабинет разговаривать о делах, а жены и младшие дети оставались «тратить время на никому не нужные беседы».

Какие бы ни были у Кагановича причины не разрушать карьеру Хрущева, тот не сумел бы пережить кризис 1947 года, если бы его надзиратель не проявил благосклонность. Пробыв на Украине меньше года, «железный Лазарь» вернулся в Москву, а Никита Сергеевич вернулся на пост первого секретаря, передав должность председателя правительства ветерану украинской политики Демьяну Коротченко.

После его отъезда градус бдительности в культуре спал, зато поднялся в науке. В августе 1948 года в Москве состоялась сессия Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени Ленина (ВАСХНИЛ), после которой началась травля генетики и «реакционных морганистов-менделистов» — по фамилиям двух европейских ученых, ботаника Грегора Менделя и лауреата Нобелевской премии Томаса Моргана. Это способствовало дальнейшему продвижению украинского «шамана»-агронома Трофима Лысенко. И Сталина, и Хрущева он привлекал аргументами о крестьянской практике и деревенской вере в «живую матушку землю» — мол, русский человек может блоху подковать, скрещивать тыкву с морковью на благо мирового коммунизма, пока западные фермеры сеют по науке и без размаха фантазии.

Взгляды Лысенко на сельское хозяйство сильно повлияли на отношение Хрущева к науке, и в конце 1940-х ЦК КП(б)У принял постановление «О мероприятиях по перестройке работы научных учреждений, кафедр, издательств, журналов и газет в области биологии и укреплении этих участков квалифицированными кадрами мичуринцев»[213]. Университеты начали увольнять талантливых ученых, не поддерживающих «лысенковщину».

Тогда же по наводке Никиты Сергеевича Президиум Верховного Совета СССР принял указ «О выселении из Украинской ССР лиц, злостно уклоняющихся от трудовой деятельности в сельском хозяйстве и ведущих антиобщественный, паразитический образ жизни». Его начали реализовывать с коммунистическим рвением. На колхозных собраниях вынесением «общественного приговора» решали, кого выселять, а тех, кто «недобросовестно трудился» — не отрабатывал минимум трудодней, — публично обязывали работать лучше. Выступая в марте на Политбюро украинского ЦК, Хрущев назвал это «очень эффективной мерой»[214].

Пожилые люди, инвалиды Отечественной войны, не колхозники, а просто живущие в селе рабочие и служащие, получали такие «общественные приговоры». За два с половиной года с Украины по указу депортировали почти 12 000 человек. Настолько все это было негуманно и несправедливо, что некоторые решения пришлось потом отменить. А пока 17 апреля в длинном письме Сталину Хрущев, осудив ошибки и перегибы, все же предложил «применение указа» во всех союзных республиках — это «ускорит укрепление трудовой дисциплины, что обеспечит своевременное выполнение всех сельскохозяйственных работ, получение высоких урожаев, повышение продуктивности животноводства и более быстрый подъем всего хозяйства колхозов»[215].

Это был тот же Хрущев, который, радея за нужды людей, мечтал устранить бедность и культурную отсталость села — превратить крестьян в квалифицированный сельскохозяйственный пролетариат, который образом жизни не отличался бы от городских промышленных рабочих.

В свой последний год работы на Украине он начал переселять крестьян из деревень в большие по величине общины. Такие поселения было легче обеспечить электричеством, водой, библиотеками и детскими садами. В январе 1949 года Никита Сергеевич говорил о «преобразовании всех наших деревень в самом ближайшем будущем», начав с Черкасской области, где довольно успешно объединил четыре колхоза в «агрогород» с 12-тысячным населением. Это новшество должно было стать большим шагом на пути к стиранию граней между городом и деревней[216].

Вообще 1949 год в Киеве был самым спокойным со времен революции. В стране царил мир, украинская промышленность оправлялась от войны, выступления против советской власти на Западной Украине были практически подавлены.

Хрущеву везло, он был вдалеке от кремлевских интриг. После войны Сталин стал сдавать, а его возрастающая неспособность или нежелание заниматься государственными делами (когда он умер, в его кабинете нашли годами не открытые «красные пакеты» с документами; его интересовали только заговоры и «враги») обостряли конфликты между его потенциальными преемниками.

Постановление ЦК ВКП(б) об образовании комиссии для разработки вопросов о переселенцах, административно-ссыльных и высланных, об организации спецтюрем и лагерей для особо опасных преступников, а также вопроса о высылке из Украины вредных элементов в деревне с автографом И. В. Сталина

10 февраля 1948

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1509. Л. 47]

Е. Н. Хрущева, З. Кухарчук (племянница Н. П. Кухарчук), С. Н. Хрущев, В. П. Гонтарь, Г. Г. Шуйская (дочь помощника Н. С. Хрущева Г. Т. Шуйского), Ю. Л. Хрущева в Межигорье встречают Хрущева из командировки

Межигорье, 1948

[Семейный архив автора]

Хрущев в этих дрязгах не участвовал. В то время он редко бывал дома, разъезжал по республике. Даже выходные дни он проводил на стройках, шахтах и в колхозах, куда не успевал заехать на неделе, а когда мог, приезжал к семье в Межигорье.

Хотя прадедушка с детства жил и работал в промышленных городах, он был человеком природы и никогда не любил городскую жизнь. В Межигорье он обожал гулять после работы, и вся семья сопровождала его. Не гуляли только Нина Петровна — не любила — и Сергей, который с детства болел костным туберкулезом (заразился от тезки дедушки-шахтера), много лет провел в гипсе и совсем выздоровел уже только в Москве. Мама, тогда 7-летняя Юля-маленькая, вспоминала, как каждое утро перед работой Никита Сергеевич проходил километр-два, и они с Леной еле поспевали за ним. Он шел быстро, размахивая битой для лапты (иногда вечером он любил поиграть в эту игру своей молодости, хотя знатоков ее в СССР становилось все меньше и меньше), воодушевленно показывал им цветы и деревья, называл типы грибов и птиц, восхищался «мудростью природы». Рада, студентка факультета журналистики МГУ, тогда уже жила в Москве и однажды привезла знакомиться будущего мужа, Алексея Аджубея, тоже журналиста. В прошлом актер, он их сразу обаял. Маленькая Юля от него вообще не отходила — он все время шутил и разговаривал с ней, как с взрослой. Строгой Нине Петровне Алексей Иванович поначалу показался слишком развязным, но Никита Сергеевич его полюбил — журналист был знатоком любой темы.

По свидетельству другого зятя, дяди Вити Гонтаря, Хрущев навел справки: ему сказали, что Алексей учился на актера (в школе студии МХАТ дружил с Олегом Ефремовым), но потом передумал. Его характеризовали как умного и многообещающего, у него было много театральных романов — самый знаменитый с актрисой Ириной Скобцевой. Родители рассказали об этом Раде, но та пожала плечами: «Это в прошлом».

Сам дядя Алеша потом рассказывал, что первая встреча показалась ему странной: при детях Никита Сергеевич и Нина Петровна называли друг друга по имени-отчеству, а в доме был абсолютный порядок, минимум мебели и отсутствие картин. На простынях и полотенцах стояли штампы, а на столах, стульях и креслах были привинчены бирки «Упр. дел. ЦК КП(б)У». Все было казенное, и Хрущевы воспринимали это как само собой разумеющееся. Зато ему импонировало, что вечерами они вместе ходили в театр, в основном в Театр русской драмы, директором которого был Гонтарь; часто бывали в Киевской опере, директором которой Гонтарь вскоре стал. Опера вообще была любовью семьи, и у нас дома было больше книг про оперу, чем собраний сочинений Пушкина.

Сталин перевел Хрущева в Москву как раз к празднованию своего дня рождения 21 декабря 1949 года. Тот вернулся в столицу не только секретарем Московского обкома, но и секретарем ЦК ВКП(б) — такой чести раньше удостаивались только Киров и Каганович. Украинский начальник был польщен, но возвращением недоволен. За 11 лет во второй по важности республике он привык к независимости, о которой другие кремлевцы могли только мечтать. Не было пугающих встреч с ревнивым и подозрительным вождем, не было прямого соперничества с другими членами Политбюро. В Киеве он выработал свой стиль — деятельного руководителя, а не послушного исполнителя.

Поздравляя вождя, Никита Сергеевич подстраховывался, восхваляя юбиляра: «Имя товарища Сталина — это знамя всех побед советского народа, знамя борьбы трудящихся всего мира против капиталистического рабства и национального гнета, за мир и социализм. Все народы нашей страны с исключительной теплотой и чувством сыновней любви называют великого Сталина своим отцом, своим великим вождем и своим гением-учителем»[217].

Сопроводительная записка к тексту обращения ЦК ВКП(б) и Совета министров СССР «Товарищу Сталину — Великому Вождю и учителю, продолжателю бессмертного дела Ленина» в связи с 70-летием И. В. Сталина

Декабрь 1949

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1378. Л. 59–61]

Из выступавших на юбилее членов Политбюро так страстно изъяснялись только Берия и маршал Климент Ворошилов. Но Хрущев вообще был человеком экспрессивным, обязывало и новое положение приближенного к верхам: на торжественном вечере в Большом театре он сидел по одну сторону от именинника, а новый правитель коммунистического Китая Мао Цзэдун — по другую. Впрочем, Никита Сергеевич не обольщался, понимал, что получил важное место не из-за своей значимости, а для уменьшения значимости других.

Вождя настораживал тандем Маленкова и Берии, усилившийся после смерти Андрея Жданова в августе 1948 года. Раньше главная ось конфликта проходила между Ждановым с его сторонниками и аппаратчиками, поддерживающими Маленкова. Такое противостояние создавало полезный Сталину баланс — Жданов стремился повысить авторитет партии, а Маленков выступал за первенство государственных институтов.

Сначала Маленков потерпел поражение. Его ввели и сразу вывели из состава Политбюро за некачественную работу авиационных военных заводов — в ЦК он отвечал за авиапромышленность, — но ему удалось вернуться с помощью Берии. (Или Берия специально подстроил эту опалу, чтобы потом разыграть дружескую карту и заполучить исполнительного сподвижника?) Призвав Хрущева в Москву, Сталин фактически «назначил» нового Жданова, чтобы представлять интересы партии.

Была и другая причина возвращения Хрущева — чистка московского партаппарата. После горячей войны началась холодная, идеологическая. В 1948 году генералиссимус был озабочен новой угрозой внешней безопасности, теперь со стороны маршала Иосипа Броза Тито, сначала союзника и героя сопротивления Югославии, а теперь соперника. Тито решил создать независимую от коммунистов Балканскую федерацию с Албанией, Болгарией и даже Грецией, что было неприемлемо для Сталина. В 1949 году отношения были разорваны, а «клику Тито» обвинили в «переходе в лагерь империализма» и в установлении «антикоммунистического полицейского режима фашистского типа».

Поводом к этой идеологической метаморфозе — от народной демократии к фашистскому государству — послужили якобы «факты», обнаруженные в сентябре 1949 года во время судебного процесса над Ласло Райком, министром иностранных дел Венгрии. Преследуя Райка, венгерский лидер Матьяш Ракоши хотел снискать благосклонность Сталина. Райка обвинили в шпионаже в пользу США и послевоенного Белграда, разыграв преследования по формулам борьбы с троцкизмом: Троцкий стал «игрушкой» в руках иностранных разведок, теперь Тито «оказался» британским агентом, и все люди, как-то с ним связанные, стали считаться его агентами.

Вскоре «титоизм» «разоблачили» и в ленинградской партийной организации. За время блокады оторванное от Москвы руководство научилось проявлять инициативу. Сталин такое поведение считал подозрительным. А тут вдруг секретарь ЦК ВКП(б) Алексей Кузнецов, бывший начальник Ленинградского обкома, и председатель Госплана Николай Вознесенский, до войны ключевая ленинградская фигура, предложили создать компартию РСФСР для решения проблем республики независимо от ЦК. Такая российская партия могла стать оппозицией центральной власти как «противопоставление ленинградской партийной организации Центральному Комитету». Кузнецов, Вознесенский и другие «ленинградцы» были арестованы и казнены по этому обвинению, и команда Маленкова — Берии, кажется, сыграла в этой расправе не последнюю роль.

По аналогии с «Ленинградским делом» предполагалось и «Московское». Сталин готовил верного Хрущева на роль «чистильщика». Но тот не был полностью послушным довоенным Никитой. Опыт работы с органами на Украине показал, что расследования НКВД не всегда связаны с безопасностью. К тому же он не верил в фашизм Тито — маршал провел несколько дней в Киеве в 1945 году и произвел на украинского босса прекрасное впечатление. Югослав знал себе цену, был важным и вальяжным, но вполне антифашистским. Сблизила их и страсть к охоте. Среди советских начальников было много позеров в этой области, а эти двое были, по выражению егерей, «правдашными».

Я не преувеличиваю «диссидентство» Хрущева. Тогда «…я не испытывал недоверия к Сталину, знал, что были перегибы, но по большей части все было сделано правильно», — писал он[218]. Хотя признания арестованных «ленинградцев» его не впечатлили, а когда вождь дал ему «доказательства» против первого секретаря Москвы, Георгия Попова, — анонимные письма о заговоре против Сталина — реакция Хрущева была однозначной: «Я сразу почувствовал, что готовил бумагу с умыслом либо сумасшедший, либо мерзавец»[219].

Сталин ругнулся и потом не раз спрашивал своего приближенного, уверен ли тот в Попове. Попов нажил себе немало врагов — из-за тщеславия и подавления критики внутри московской организации — в том числе и в лице Берии. Но дело дальше не пошло; обвинения в заговоре признали «неподтвержденными и клеветническими»[220]. Мнение Хрущева было вряд ли решающим, но его твердость помогла.

Он понизил Попова — тот потом на него за это обижался — до второстепенных министерских постов, а после смерти Сталина отправил послом в Польшу. Массовая чистка московской парторганизации не состоялась, хотя пришлось все-таки быстро — но бескровно — сменить почти всех секретарей и даже руководство Моссовета[221].

Вскоре в Москву переехала вся семья. Соседями Хрущевых по улице Грановского, в темно-красном пятиэтажном доме номер 3, иначе известном как 5-й дом Советов, были генералы и маршалы, вместе с которыми он воевал в Великую Отечественную. Жуковы, Малиновские, Маленковы, Тимошенко, Буденные — все занимали просторные квартиры, обитые темным дубом, с блестящим паркетом, огромными окнами, сводчатыми потолками и лепными карнизами. Мебель у всех была одинаковая — ее делали на одной фабрике для всех партийцев по шаблону — и с такими же черными бирками, как в Киеве, на которых было выбито «5 дом Советов». И в этой квартире тоже ни ковров, ни картин.

Юля Хрущева и Нина Буденная со времен эвакуации всю жизнь были не разлей вода. Мама Юля рассказывала: «В Москве мама, Нина Петровна, не стала отдавать нас в престижную 175-ю школу где-то в районе Тверской. В ней учились все дети с Грановского. Нас отдали в самую простую 92-ю рядом с Военторгом. Меня в четвертый класс, а Лену в шестой. Мама уговорила и Марию Васильевну Буденную, чтобы Нину, мою подругу с самых младенческих лет, тоже туда отдать. И Нина из большой престижной школы перешла в нашу 92-ю. Так мы эту школу все закончили».

Однажды, возвращаясь с уроков, девочки зашли к соседям, к Тимошенко, и Ольга, дочь маршала, увидев Юлю, воскликнула: «Как ты похожа на Леонида. В комнату вошла, как он! Он был влюблен в мою сестру Катю, но после его смерти она вышла замуж за Васю Сталина в 1944 году». (Интересны были нравы сильных мира того — Василий не развелся со своей первой женой Бурдонской, но потом имел еще минимум трех.)

Дома о Лене по-прежнему говорили мало, и Юля, и Нина решили спросить у Марии Васильевны, что Ольга имела в виду. Но обычно разговорчивая жена Буденного смутилась и сказала им, что не знает, о чем речь. (Она знала и рассказала мне уже через много-много лет.) У Нины Петровны Юля спрашивать побоялась, а Никита Сергеевич в Москве был занят, как никогда.

Главной заботой Хрущева опять было строительство жилья. «Товарищ Сталин обратил мое внимание на жилищные условия», — говорил он 29 декабря 1949 года. Но его взгляд на архитектуру расходился с кремлевским. В мемуарах он передавал слова генералиссимуса: «Мы закончили войну победой… к нам станут ездить иностранцы, ходить по Москве, а у нас нет высотных зданий. И они будут сравнивать Москву с капиталистическими столицами. Мы потерпим моральный ущерб»[222]. Проекты высоток были заложены в 1947 году к 800-летию города — восемь на каждое столетие (одна осталась недостроенной) — и стали памятниками «вождю народов», как египетские пирамиды остались воспоминанием о фараонах. Говорят, вождь также был поклонником готического стиля, и высотки воспринимались им как готические соборы в его честь.

Оказалось, что у каждого московского гиганта был нью-йоркский прототип, причем архитектурный диалог Москвы и Нью-Йорка начался сразу после прихода Сталина к власти. В 1924 году в США был командирован советский архитектор Вячеслав Олтаржевский, который потом руководил строительством высоток в конце 1940-х.

Так что уже задолго до Хрущева вождь хотел «перегнать Америку», в которой первые небоскребы появились в конце XIX века. Но небоскребы были совершенно чужды бывшему курскому крестьянину с его эстетикой деревни, где люди жили раздельно и одновременно сообща. Вернувшись в 1959 году из многоэтажной Америки с ее небоскребами, выхлопными газами и перенаселением, он не уставал повторять: «Должен вам сказать, товарищи, Нью-Йорк — это ужасный город».

Сталин хотел построить Москву для престижа — и сегодня высотки во многом определяют имперский характер столицы, — Хрущев старался для жизни. К довоенным показателям уровень строительства жилья в столице вернулся только в 1949 году, но за десятилетие население Москвы выросло еще на миллион человек. Людей нужно было расселять срочно, необходимо было недорогое и быстрое решение. И в 1950-м Хрущев начал настаивать на массовом сооружении домов «промышленно-скоростными методами», проводя ранние эксперименты с «блоками» и сборными элементами из железобетона.

Вопреки распространенному мнению, что Никита Сергеевич привез идею таких однотипных домов из Америки почти десять лет спустя, именно тот год дал толчок будущим сотням тысяч «хрущевок» — малогабаритных квартир с низкими потолками и совмещенным санузлом в пятиэтажных домах из панелей по универсальному чертежу. Хрущевская «программа реновации» дала возможность советским людям впервые получить отдельное жилье. И темпы строительства жилья в Москве в 1951–1953 годах под его началом оказались в три раза выше, чем в 1946–1950-м[223].

Удачно опробовав идею «агрогородков» на Украине, Хрущев затеял дальнейшее укрупнение хозяйств в Московской области. Все началось с публикации его выступления в «Правде» 8 марта 1950 года. Объединение мелких колхозов в более современные агломерации будет способствовать использованию передовых технологий, увеличит производительность, даст людям возможность осваивать другие квалификации. Оно, что тоже полезно, повысит пока невысокий процент партийцев среди деревенских чиновников.

Докладная записка Н. С. Хрущева И. В. Сталину о мерах по строительству в УССР заводов по массовому производству сборных жилых домов (с резолюциями А. Н. Поскребышева и Л. П. Берии)

31 мая 1944

[РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 4. Д. 11. Л. 87–88]

В подмосковном Гремячевском районе Никита Сергеевич руководил созданием большого «агрогорода». Результаты были ободряющими, но к июню, когда количество областных колхозов сократилось в четыре раза, с 6069 до 1668[224], оказалось, что для одного председателя такие хозяйства слишком велики. В русском Нечерноземье колхозы базировались на разбросанных по району деревнях, и нужны были огромные ресурсы, чтобы сделать из них функциональные агломерации. А их не было; к весне 1951 года колхозникам просто приказали переехать в новые поселения, где «большие удобные дома» будут «построены позже»[225].

Но Хрущев был уверен, что это все временные издержки, а главное, что Сталин на его стороне. 4 марта 1951 года «Правда» опубликовала его план массового создания «агрогородков» как важной помощи колхозникам в строительстве жилья, клубов, библиотек и всего остального[226]. Это помогало размыванию границ между городом и деревней и способствовало снижению роли приусадебных участков.

Никита Сергеевич не любил приусадебные участки. Получая от них личные доходы, рассуждал он, люди уклоняются от коллективного труда на колхозных землях, а если государство — как и обещала диктатура пролетариата — предоставит им прекрасные жизненные условия, они с удовольствием будут отдавать все силы на благо коммунизма.

Статья вызвала раздражение у Сталина, а значит, и у Маленкова. На следующий день в газете появилась поправка: «По недосмотру редакции при печатании во вчерашнем номере газеты „Правда“ статьи тов. Н. С. Хрущева „О строительстве и благоустройстве в колхозах“ выпало примечание редакции, что статья Н. С. Хрущева печатается в дискуссионном порядке. Настоящим сообщением эта ошибка исправляется»[227].

Постановление Политбюро, основанное на подготовленном для Маленкова отчете помощников, включая агитатора и инспектора ЦК Дмитрия Шепилова, раскритиковало идею агрогородков за идеологические огрехи. Такая реорганизация крестьянской жизни воплощала «потребительский подход», игнорируя «определяющую роль» производства в развитии общества, а концепция противоречий между городским и сельским секторами «ненаучна», так как подчиняет общий интерес «личным потребностям крестьян»[228].

Материал для доклада Г. М. Маленкова «О некоторых задачах коммунистического строительства в связи с проводимыми мероприятиями по укрупнению мелких колхозов» с автографом Д. Т. Шепилова

10 марта 1951

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 133. Д. 41. Л. 99, 100]

Сталин отклонил эту идею как хрущевскую «манию вечных преобразований»[229], и тому пришлось каяться: «Дорогой товарищ Сталин! Вы совершенно правильно указали на допущенные мной ошибки в опубликованном 4 марта с. г. выступлении „О строительстве и благоустройстве колхозов“»[230].

В этих неприятностях, по мнению Никиты Сергеевича, сыграл роль и Леонид Мельников, сначала его ставленник, а потом оппонент. Вечером дома прадедушка делился с женой. Став первым секретарем компартии Украины, Мельников приехал на встречу со Сталиным и «фырчал» по поводу начинаний Хрущева: не только из-за «агрогородков», но и потому, что весь его кабинет был завален образцами кукурузы, «разводящими червей». «Выбросить к чертовой матери», — распорядился вождь. Мельников потом намекал, что имеет указание Сталина вообще покончить с кукурузой. Заодно новый украинский начальник пожаловался, что после Хрущева и Кагановича все центральные улицы Киева «захвачены» евреями, особенно интеллигенцией — врачами, актерами, профессорами. «А вы наберите человек сто парней, устройте погром и заселите эти дома рабочими», — посоветовал Сталин. То ли шутка, то ли нет. «К счастью, погром Мельников не устроил, не успел, — рассказывала прабабушка, — но линия на прорусскость и антисемитизм возросла. После смерти Иосифа Виссарионовича это подорвало карьеру Мельникова».

Хрущев был в шоке от той шутки, которую над ним сыграли: дали рискнуть с «агрогородками», а потом унизили. Это окончательно подорвало его веру в Сталина.

Впрочем, независимо от политики Никита Сергеевич просчитался: сам крестьянин, он совершенно игнорировал психологию крестьян — их тяготение к земле. Он навсегда остался человеком рубежа 1920-х годов, что до конца проявлялось в его «мобилизационном» стиле. По формуле «диктатуры пролетариата» он стремился сделать из селян «колхозных рабочих». (Забегая вперед, скажу, что потом он о своем непонимании пожалеет — именно «приусадебный участок» в Петрово-Дальнем спасет его от тоски и хандры после отставки.) Но тогда критиковали его не за это, а за «потребительский» — не «производственный» — подход. Советская экономическая политика была направлена на выжимание всех возможностей из села при минимальной отдаче, а при всех недостатках идея «агрогородка» была попыткой улучшить жизнь многострадальной деревни.

Н. С. Хрущев с дочерью и членами Политбюро Украины: слева Д. С. Коротченко, Н. В. Подгорный, жена Коротченко, Хрущев (за ним И. С. Сенин), Ю. Н. Хрущева, Л. Г. Мельников и другие

Межигорье, 1952

[Семейный архив автора]

Предложения Хрущева были не только здравы, некоторые предвосхищали время на десятилетия. Проблема была в непродуманности, отсутствии ресурсов и подготовки. В 1970-х к возможностям агрогородков стали возвращаться заново как к способу удержать молодежь в селе[231], но СССР развалился, и вопрос потерял актуальность. А идея осталась жить: в последние годы Белоруссия начала продвигать свое «оригинальное изобретение» «агрогородков как деревни будущего». В ноябре 2022 года президент Александр Лукашенко говорил: «Не будет этих деревень старых, которых у нас сотни тысяч было. Будут агрогородки. Останутся крупные деревни»[232]. Он объяснил, что в каждой деревне комфортные дома создать не получится, поэтому Белоруссия строит агрогородки, близкие по уровню жизни к городу, куда люди будут стремиться. Ну просто Хрущев!

Тогда время на доработку идей — плохих и хороших — было ограничено. Жизнь советских начальников подчинялась Сталину. Из Киева Хрущев вечером звонил его помощнику Александру Поскребышеву узнать, ушел ли Сам, и только после этого шел домой и ложился спать. В Москве для особо приближенных бремя было совсем тяжелым. В разное время этими приближенными — теми, кого вождь «приглашал» на ежедневные ужины, — были Молотов, Микоян и Ворошилов, Маленков, Каганович, Булганин и Берия. Теперь к этим избранным присоединился Никита Сергеевич. Он старался вздремнуть в обеденное время, чтобы не выглядеть сонным по ночам. Все собирались к вечеру в Кремле, часами смотрели зарубежные фильмы — Чаплина или вестерны, обсуждая дела во время смены роликов, а после, уже ночью, ехали ужинать на «ближнюю» дачу. Сталин любил, чтобы много ели и пили. Отчасти из-за грузинского гостеприимства, отчасти, чтобы узнать, о чем думают его потерявшие бдительность коллеги.

По домашним рассказам Хрущева, хуже всего приходилось Георгию Максимилиановичу. Маленков алкоголь не переносил и выбирал место, чтобы сидеть подальше от вождя. Ему наливали, а он выливал все в салфетку. Никита Сергеевич вспоминал, как подвыпивший Микоян на него однажды настучал: «Выжмите салфетки у Маленкова, увидите, он жульничает». Подавальщица выжала, и из них полились водка и коньяк. Шутка была жестокой, но все смеялись. Бедный Георгий Максимилианович краснел, а Сталин с тех пор штрафовал его лишними рюмками. «Тяжело переносил эти выпивки Маленков. Я его увозил под утро, дома на Грановского откачивал, под воду холодную, чаю крепкого. Постепенно он привык, пришлось… Сам Сталин умел хорошо и много пить, — вспоминал Хрущев, — Булганин и Ворошилов пьянели быстро и сразу засыпали».

В. М. Молотов, Г. М. Маленков, А. Н. Поскребышев, Н. С. Хрущев, А. И. Микоян у И. В. Сталина в Новом Афоне

7 октября 1951

Фотограф Н.С. Власик

[Семейный архив автора]

Вождю нравилось унижать. Хрущеву он мог приказать сплясать гопак, а Микояну, худощавому невысокому армянину с мягкими манерами и приятными усиками, танцы Кавказа. Никита Сергеевич как-то заметил своему другу: «Когда Сталин говорит „танцуй“, мудрец танцует». За ужином вождь требовал, чтобы Микоян дегустировал вино, а кто-то первым пробовал блюда. Тогда же, по воспоминаниям Микояна, «Сталин, говоря о Молотове или обо мне, высказывался в том плане, что якобы мы чуть ли не американские или английские шпионы»[233]. Главной целью ночных застолий было скрасить одиночество стареющего, выдохшегося от власти Сталина.

Анастас Иванович однажды поделился с Никитой Сергеевичем случаем, произошедшим во время отдыха в Новом Афоне. Раболепный лидер венгерских коммунистов Ракоши вдруг попал под подозрение. Ракоши позвонил спросить, можно ли навестить Сталина. Тот занервничал: «Как узнал, где я отдыхаю?» И вздохнул: «Никому не верю. Сам себе не верю».

Был и другой случай с Микояном, который он рассказал при прабабушке и тете Раде: Сталин пригласил его к себе на дачу. Обычно в афонском доме гостей не селили, но время было позднее, и Микоян остался ночевать. «Наутро я себе места не находил, на цыпочках пошел гулять, зашел в столовую, Сталин читал материалы, поднял голову и спросил: „Что тебе нужно?“ Зная его дурь, я снова ушел в сад, но он меня позвал. Мы сели пить вино, как ни в чем не бывало. Опять ночь, мне постелили в бильярдной». Гость уезжать боялся, а Сталин его больше не вызывал. Через два дня вождь захотел поиграть в бильярд — иногда он играл с одним из охранников, — но узнал, что в бильярдной Микоян. Пришел начальник охраны генерал Власик: «Товарищ Сталин поручил узнать, почему Вы здесь живете. У Вас что, нет своей дачи?» Микоян расстроился и уехал. К вечеру Сталин потребовал, чтобы Микоян написал объяснение, почему уехал, и он, перепуганный, целые сутки писал объяснение.

Борьба между преемниками обострялась. Хрущев — уж слишком был прост и не кремлевец по духу — преемником не считался, но с ним хотели дружить те же Маленков и Микоян. Его умение добиваться своего могло пригодиться.

Несмотря на то, что Никиту Сергеевича призвали в Москву «балансировать» Георгия Максимилиановича, тогда у них были прекрасные отношения. Они жили в одном доме на Грановского, гуляли во дворике после работы, ходили друг к другу в гости. Юля-большая и Рада дружили с его дочерью Волей — Валентиной, начинающим архитектором. Хотя у прабабушки отношения с женой Маленкова, Валерией Голубцовой, в дружбу не переросли. Она вспоминала, что, когда «Валерия Алексеевна говорила о своей научной работе, другие партийные жены заводили глаза» — надо мужу помогать, а не карьеру делать. Голубцова, ректор Московского энергетического института, была озабочена не только собственной карьерой, но и питала изрядные надежды на дальнейшее развитие карьеры мужа. Прабабушка ее не осуждала, а, наоборот, поощряла, но моя мама считала, что в «очевидном ощущении превосходства сыграло роль дворянское происхождение Валерии Алексеевны — слишком простецкими были родители на ее вкус».

В. Г. Маленкова и Ю. Н. Хрущева на Владимирской горке в Киеве

1952

[Семейный архив автора]

Помимо «Ленинградского», заводились и другие «местные» дела, включая «Мингрельское» — против Берии. Заработав свой авторитет как грозный руководитель органов госбезопасности и наместник Кремля в Закавказье, в 1951–1952 годах он вдруг стал основной мишенью Сталина. Многие люди Берии были уволены или расстреляны во время масштабной чистки грузинского руководства. Его близкого соратника Абакумова обвинили в сионистском заговоре в МВД и заменили Семеном Игнатьевым на посту министра. Хрущев конфликтовал с Абакумовым и уважал Игнатьева, но с Берией отношений не портил.

Однажды утром, выйдя из ворот дома на Грановского, десятилетняя Юля-маленькая увидела Сергея, оживленно беседующего с человеком в очках рядом с черной машиной.

«Познакомься, — сказал Сергей, — это Лаврентий Павлович. Ждет папу, чтобы ехать в Кремль». Вообще, Берия, по рассказам многих, тогда с удовольствием всех подвозил. Они и с вечеров у Сталина часто возвращались на его машине, а потом «допивали» у Хрущева, Маленкова или кого-нибудь еще. Лаврентий Павлович, видимо, тоже считал, что пьяных соратников легче контролировать.

«Папа спускается», — ответила Юля и протянула Берии руку. У нее потом долго было ощущение, что в ладони она подержала угря, которого несколько лет назад первый раз в жизни увидела в Юрмале. Мама, правда, признавалась, что это ощущение, возможно, возникло уже потом, когда она узнала про него много всего ужасного.

В январе 1953 года «Правда» опубликовала статью о подлых шпионах и убийцах под маской профессоров. В ней «врачи-убийцы» обвинялись в еврейском заговоре «космополитов». «Путем вредительского лечения» они якобы стремились «сократить жизнь активным деятелям Советского Союза», таким как Жданов и другой член Политбюро Александр Щербаков, умерший от инфаркта в день Победы. Щербаков был начальником Главного политуправления Красной армии, начальником Хрущева в военное время. Тот его не жаловал и в мемуарах ругал за «подстрекательство Сталина» на критику «Украины в огне» Довженко.

Здесь отвлекусь: мама была очень дружна с сыновьями Щербакова — критиком театра и кино Константином и летчиком-испытателем Александром, Героем Советского Союза, который знал Леонида и до самой смерти отстаивал его «военную честь». «Несмотря на то, что Никита Сергеевич так плохо относился к моему отцу», — с легкой обидой говорил Александр Щербаков-младший. Возможно, в предвзятом отношении к нему прадедушка был не прав. Щербаков-старший сумел воспитать таких замечательных сыновей, да и среди соратников имел солидную репутацию. А то, что он был защитником советской пропаганды, так это его работа. Хрущев и сам ее все время защищал.

«Дело врачей-вредителей» было очевидной прелюдией к новой чистке, в которой по примеру 1930-х годов планировалось уничтожить «старших» членов Политбюро, включая Берию, Молотова, Микояна. Первые шаги по ее организации были сделаны на XIX съезде партии в октябре 1952 года.

Решение о созыве съезда было неожиданным. Предыдущий XVIII прошел более десяти лет назад, в 1939-м, хотя съездам полагалось собираться каждые три года. Сталин их не любил — даже если все его приказы одобрялись без обсуждения, идея таких собраний противоречила его стилю единоличного руководства. Теперь же съезд был нужен для уравновешивания двух столпов сталинизма.

Маленков, предполагаемый наследник, делал общий отчетный доклад ЦК, а Хрущеву, по стопам Жданова на предыдущем съезде, поручили отчитаться об изменениях в уставе партии. В своем выступлении Георгий Максимилианович еще раз проехался по «агрогородкам»: «Ошибка этих товарищей» в том, что они забыли о производственных задачах колхозов, выдвигая на первый план потребительские задачи бытового устройства[234]. Хрущев, в свою очередь, говорил о вреде «бюрократизма», имея в виду Маленкова. В этой тогда самой важной своей карьерной речи он призывал непримиримо бороться с капиталистами, «засылающими в нашу страну агентуру для подрывной работы»[235]. По своему обычаю он хотел снабдить выступление анекдотами, но Берия, дав понять, кто тут главный, проверил черновик и отступления сократил.

Тогда же вождь предложил заменить старое Политбюро — в него входило 11 членов и один кандидат — на Президиум из 25 членов и 11 кандидатов, зачитав обновленный список аппаратчиков. Все было принято единогласно без обсуждения. «Мы уже привыкли: раз Сталин предлагает, то нет вопросов, это — Богом данное предложение; все, что дает Бог, не обсуждают, а благодарят за это», — замечал Хрущев. В новое бюро Президиума кроме Сталина вошли Берия, Каганович, Маленков, Хрущев, Михаил Первухин, Максим Сабуров и, на удивление, Ворошилов, который до этого считался «английским агентом или черт знает кем». Обруганные вождем Молотов и Микоян остались не у дел; они были очевидно обречены[236].

Создание нового Президиума снизило статус всех членов старого — они теперь находились в равных условиях с ранее им подчиненными — и увеличило число потенциальных кандидатов на ключевые посты для замены бывших фаворитов. Состав Президиума подчеркивал старшинство Маленкова и Хрущева: только у них (кроме Сталина) в Президиуме были протеже. Впрочем, Хрущев Маленкову сильно уступал: за Маленковым были семь членов и три кандидата, а «хрущевцами» считались двое, Демьян Коротченко и Леонид Брежнев[237]. Брежнев и Хрущев были знакомы со времен Украины и войны, и впоследствии Леонида Ильича воспринимали как выдвиженца Никиты Сергеевича. Но если ему говорили это после 1964 года, тот возмущался: в руководство партии его ввел сам Сталин! Сталин действительно увидел что-то в этом «молдаванине», как он называл Брежнева, тогда руководителя ЦК Молдавской ССР.

Кампания по усилению бдительности продолжалась до нового года и достигла антисемитского апогея с арестом кремлевских врачей в январе. По плану Сталина, ведущую роль в этой кампании сыграли младшие члены руководства, будущие столпы хрущевского Кремля — Михаил Суслов и Фрол Козлов. Козлов тогда опубликовал в журнале «Коммунист» статью, практически обещающую еще одну большую чистку[238], а упоминания членов старого Политбюро, включая Хрущева, почти исчезли из центральной прессы.

«Космополитический» характер еврейской общины Советского Союза — и особенно Еврейского антифашистского комитета — не давал вождю покоя. В 1948 году он увидел в нем угрозу, равную посягательствам югославского интернационалиста Тито. В 1949 году была арестована Полина Жемчужина за общение с послом Израиля Голдой Меир, которой якобы выдавала кремлевские секреты. В мае 1952-го над комитетом начался суд, а через восемь месяцев созрело «дело врачей».

Многие из этих врачей следили за здоровьем высоких начальников. В Киеве у Хрущевых был любимый врач, Макс Губергриц, который лечил Сергея и Лену, — она страдала красной волчанкой, заболеванием иммунной системы. Никита Сергеевич звонил на Украину, просил не трогать этого доктора. Другим любимым врачом семьи был Мирон Вовси, вылечивший Хрущева от пневмонии в 1947-м. Вовси, которого теперь обвиняли в заговоре против правительства, был еще и родственником актера Соломона Михоэлса, первого председателя Еврейского комитета, которого по приказу Сталина задавили грузовиком в Минске в 1948 году.

Хрущев вспоминал: «Все эти несчастные врачи „сознались“ в преступлениях… фактически клеветали сами на себя… Раз дают показания, то Сталин никого не пощадит». И каялся: «Надо было проявить больше решительности в то время, не позволить развернуться той дикой кампании. Увы, после драки кулаками не машут, и я беру и на себя вину за то, чего тогда не доделал»[239].

Полный масштаб запланированной чистки — по национальному, расовому или еще какому-нибудь принципу — неизвестен. Бессмертный Сталин все же оказался смертным.

На дачном обеде 28 февраля Маленков, Булганин, Хрущев и Берия, как обычно, сидели до раннего утра. Вождь много пил, был в хорошем расположении духа и шутил по поводу их «капризной судьбы». После застолья он проводил гостей до выхода и добродушно ткнул «Микиту» в живот. (Когда Сталин звонил в квартиру на Грановского, он всегда со смехом просил «Микиту».) Все разошлись по своим машинам и вернулись в Москву. А у генералиссимуса случился инсульт, и через несколько дней — смерть.

Умер, убили, помогли умереть? Все версии, возникшие за прошедшие десятилетия, пересказать невозможно; многие из них нелепо делают из Хрущева не только могильщика культа личности Сталина, но и виноватого в его смерти[240].

Несколько деталей напомню. К концу жизни вождь опасался всего. Даже кнопки на пульте для обслуги были разные: «сделать чай» — одна, «принести» — другая. После последней «тайной вечери» сигнал «сделать чай» был послан, а «принести» так и не замигал. Персонал и охрана дачи заволновались в полдень 1 марта, но беспокоить не посмели. Вечером в спальне зажегся свет; все вздохнули с облегчением. Но других знаков из комнаты не было, и в 23:00 охранники попросили уборщицу туда заглянуть.

Сталин без сознания лежал на полу в большой столовой. Его, парализованного, перенесли в малую и положили на диван. Тогда же позвонили министру госбезопасности Игнатьеву — не врачам, а карательным органам. Тот сказал, что надо сообщить Берии и Маленкову. Но Лаврентия Павловича, разрешение которого требовалось для вызова врачей, нашли не сразу, а Георгий Максимилианович побоялся действовать без него. Когда Берия наконец нашелся, ночью 2 марта они с Маленковым отправились на дачу. Берия быстро осмотрел Сталина, сказал, что не надо беспокоить, тот спит. Около 9:00 утра 3 марта они опять поехали туда, на этот раз с Хрущевым (он в мемуарах пишет, что был там с Маленковым сразу, но это не соответствует другим свидетельствам). Тогда же наконец вызвали врачей — через 48 часов после того, как Сталину стало плохо.

Дома прадедушка не раз описывал комнату на первом этаже, в которой все произошло. Диван, стол, белый телефон с переключателями, маленький столик с креслами, на нем почему-то собрание сочинений Дмитрия Мамина-Сибиряка. Никаких других книг не было. В углу еще один небольшой круглый столик с пластинками. Одна — та самая запись «Женхоранса», которую Сталину подарили в 1936 году на Декаде украинского искусства. На обложке его рукой надпись: «Если усилить группу меццо, песня будет звучать намного лучше». Он действительно любил музыку и искусство. «Лучше бы стал хорошим министром культуры», — заметил Хрущев.

Вокруг ядовито-темно-зеленого дома все было засажено полукругом сплошной стеной молодой туи, она закрывала Сталина на прогулках от охранников; это тотальное недоверие производило еще более удручающее впечатление после его смерти. «Мы — Булганин, Берия, Молотов, Маленков, Микоян, Шверник — ходили рассматривали спальни, столовые, диван, на котором Сталин проводил день и ночь. Зашли в кабинет, там лежали запечатанные конверты с эмблемами „Совет министров“, „ЦК КПСС“, „Верховный Совет СССР“. Берия тут же сказал, что в последние годы он уже не интересовался никакими решениями и постановлениями. Когда их собирались горы, Поскребышев для приличия разрезал конверты и отправлял обратно, как будто Сталин это прочитал». В шкафу висели военные мундиры, казалось, их никто никогда не надевал. Светлана потом говорила, что, когда ее отцу привозили деньги, он их складывал в ящик стола, и охрана их присвоила, потому что в ящиках ничего не оказалось. Но Хрущев не верил в воровство обслуги, они слишком боялись вождя.

Конец Сталина застал всех врасплох. Что дальше? Распределение ролей во время этого судьбоносного события определило дальнейшую историю СССР. Если бы меньше боялись Берии, если бы кабинетный Маленков был более деятельным, если бы репутация Молотова не была подпорчена арестом жены, если бы Микоян…

Все воспоминания о тех днях — и самого Хрущева, и Микояна, и Аллилуевой — передают похожие эмоции этих близких к вождю людей: страх от осознания, что он уходит, и непонимание, как жить дальше, сменялись внутренним освобождением и построением планов на будущее. «Не будем грешить друг против друга — их раздирали те же противоречивые чувства, что и меня, — скорбь и облегчение», — писала Светлана.

Два дня, пока Сталин лежал, умирая, его соратники по очереди наблюдали за ним, и, по свидетельству дочери, «только один человек вел себя почти неприлично — это был Берия. Он был возбужден до крайности, лицо его… то и дело искажалось от распиравших его страстей. А страсти его были — честолюбие, жестокость, хитрость, власть, власть… Он так старался в этот ответственный момент, как бы не перехитрить и как бы не недохитрить!..Он подходил к постели и подолгу всматривался в лицо больного, — отец иногда открывал глаза, но, по-видимому, это было без сознания… Берия глядел тогда, впиваясь в эти затуманенные глаза; он желал и тут быть „самым верным, самым преданным“ — каковым он изо всех сил старался казаться отцу»[241].

Вспоминает Хрущев: «Когда Сталин свалился, Берия… ругал его и издевался над ним. Просто невозможно было его слушать! Как только Сталин пришел в чувство и дал понять, что может выздороветь, Берия бросился к нему, встал на колени, схватил его руку и начал ее целовать. Когда же Сталин опять потерял сознание и закрыл глаза, Берия поднялся на ноги и плюнул на пол»[242].

Вряд ли эти рассказы преувеличены. Хрущев и Булганин тогда же обсуждали опасность, которую представляет Берия, а Маленков, как всегда, страшась самостоятельных решений, уже, кажется, договорился с Лаврентием Павловичем о разделе власти. Когда стало ясно, что вождь мертв, и другие еще плакали, Берия с криком: «Хрусталев! Машину!» — помчался в Москву эту власть брать.

Начиналась послесталинская эпоха.

О кончине Сталина объявили 6 марта 1953 года. В тот же вечер были оглашены решения совместного заседания Совета министров СССР, Президиума Верховного Совета и Центрального комитета предыдущего дня: Маленков стал председателем Совмина, сохранив свою должность в Секретариате ЦК; Берия, Молотов, Булганин и Каганович назначались его первыми заместителями. Берия получал Министерство внутренних дел, объединив его с бывшим Министерством госбезопасности. Договорившись заранее, Берия и Маленков рекомендовали друг друга на эти посты. Все без энтузиазма согласились, не драться же за портфели, пока не остыло тело вождя. Хрущев, в свою очередь, предложил назначить Булганина министром обороны и предусмотрительно порекомендовал вернуть в Москву его заместителем маршала Жукова, которого Сталин, не желая делить лавры победы, сослал в Одессу, а потом на Урал.

«Маленков Сталина. На партийной линии с голосом хозяина» Обложка журнала «Тайм», США

6 октября 1952

[Из открытых источников]

Хрущев был освобожден от обязанностей первого секретаря Московского комитета партии и взял на себя работу в ЦК. Формального титула у него не было, так как после победы над соперниками в 1934 году Сталин практически упразднил пост генерального секретаря и сосредоточился на «государство — это я» вместо лидерства в партии. Ему должности были не нужны — он был источником власти и определял функции для всех официальных и неофициальных институтов и групп: корифей языкознания, друг детей и физкультурников, гениальный полководец и т. д. Но титулы были нужны его наследникам, и, главное, Маленкову, которого Рой Медведев назвал «орудием Сталина»: он «не имел ни своего лица, ни собственного стиля»[243].

Маленков, Берия и Молотов (теперь снова министр иностранных дел) на первых порах были неоспоримыми руководителями, образовав «первый послесталинский триумвират»[244]. Хрущева назначили главой комиссии по организации похорон, скорее, по той же причине, по которой его использовал вождь, — его способности к действию.

В. И. Межлаук. Рисунок «На воре и шапка горит или диверсия т. Берия». Текст: «Не могу не указать на печальную роль, которую сыграли в деле подготовки наших кадров товарищи»

1937

[РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 170. Л. 85]

Тогда же был объявлен новый состав Президиума и Секретариата ЦК КПСС, отменяющий сталинские назначения 1952 года: в Президиум теперь вернулись Молотов и Микоян, а предыдущих 25 членов и 11 кандидатов сократили до десяти и четырех соответственно. Расклад был на стороне Маленкова: и в Секретариате, и в Президиуме было немало его выдвиженцев[245].

Тандем Маленкова и Берии казался абсолютно непобедимым, хотя о «коллективном руководстве» говорили, не переставая, особенно сам Георгий Максимилианович: «В это трудное время важнейшей задачей является обеспечение бесперебойного и правильного руководства всей жизнью страны, что, в свою очередь, требует величайшей сплоченности, недопущения какого-либо разброда и паники»[246].

После Сталина только у Берии хватало уверенности предполагать, что он сможет руководить в одиночку. И то не сразу — граждан требовалось подготовить к еще одному грузину во главе Кремля. Маленков был идеален для этого плана.

Заместитель секретаря Союза писателей Константин Симонов, присутствовавший на совместном заседании 5 марта, потом вспоминал: «Появившиеся оттуда, из задней комнаты, в президиуме люди, старые члены Политбюро, вышли с каким-то затаенным, не выраженным внешне, но чувствовавшимся в них ощущением облегчения. Это как-то прорывалось в их лицах, — пожалуй, за исключением лица Молотова — неподвижного, словно окаменевшего. Что же до Маленкова и Берии… то оба они говорили живо, энергично, по-деловому. Что-то в их голосах, в их поведении не соответствовало преамбулам, предшествовавшим тексту их выступлений, и таким же скорбным концовкам их выступлений, связанным с болезнью Сталина. Было такое ощущение, что вот там, в президиуме, люди освободились от чего-то давившего их, связывающего их»[247].

Так чувствовали многие, хотя для большинства населения смерть генералиссимуса была равносильна концу света.

Мама Юля рассказывала: рыдал весь их седьмой класс, особенно убивалась Нина Буденная. Тряся длинными черными косами — как зловещие змеи, они вились у нее по спине — она в слезах ударялась лбом о парту: «Не стало папиного главного вдохновителя. Мы теперь сироты». То же происходило в других школах, институтах, гарнизонах, колхозах и на заводах. Но, когда Нина, вся зареванная, пришла после школы домой и кинулась к папе-кавалеристу за утешением: «Как же мы будем теперь жить?» — «Да перестань ты убиваться, — как-то даже сурово ответил обожавший ее Семен Михайлович. — Как будем? Еще лучше будем!»

С. М. Буденный в форме царской армии на самодельных открытках, которые он любил дарить

[Семейный архив автора]

Мой папа Лев Петров, который защищал Москву и прошел всю войну, тогда работал журналистом и переводчиком (и даже разведчиком) в Канаде и вспоминал, как, узнав о смерти «усатого», они с коллегой пили всю ночь в баре в Оттаве. Сначала будто бы от горя, а потом, разговорившись, оба праздновали «это избавление от ужаса». Папа после долго ждал визита из органов, уверенный, что коллега на него донесет. Но тот не донес, времена явно менялись.

Радовались и заключенные. Писательница и старая большевичка Евгения Гинзбург, автор «Крутого маршрута» — воспоминаний о ее годах в ГУЛАГе в Магаданской области — дружила с мамой и рассказывала, как, узнав о смерти Сталина, счастливые заключенные под траурную музыку вывесили красные советские флаги, как на праздник; обнимались, целовались, плакали. В Магадане, где охранников было много, праздновавших наказывали, а там, где, наоборот, зеков было больше, как, например, в урановом лагере Бутугычаг по Тенькинской трассе на Колыме, начальству пришлось терпеть — боялись восстаний. А они были: сотрясало Горлаг в Норильске, Речлаг в Воркуте…

Е. С. Гинзбург. «Крутой маршрут». Первое издание Мондадори

1967

[Семейный архив автора]

Но в основном всенародное горе охватило страну. Берия посчитал, что для похорон Сталина необходимо стянуть пограничные войска и дивизии МВД поближе к столице. Некоторые были расквартированы в самом городе. Власть он силой брать не собирался, но контроль не помешает никогда.

В Москве еще до того, как тело вождя выставили в Колонном зале Дома союзов для прощания граждан, по заполненным улицам и бульварам двигались многотысячные потоки людей «в последний раз проститься с родным и любимым товарищем Сталиным»[248]. Темнело рано, и весь центр был подсвечен прожекторами, водруженными на военные грузовики. По воспоминаниям Рады, «папа радовался этой своей идее, говорил, что Сталин нес свет и в Москве должно быть светло».

Сообщение Комиссии по организации похорон И. В. Сталина о месте, времени начала и порядке проведения похорон с автографом Н. С. Хрущева

8 марта 1953

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1487. Л. 57]

Хрущев отвечал за похороны и, предполагая реакцию людей, желающих проводить вождя в последний путь, решил сделать то, с чего всегда начинают российские власти: закрыть и запретить. В эти дни отменили продажу билетов и остановили пассажирские и пригородные поезда на Москву. Но люди все равно шли и ехали, на грузовиках, на автобусах; длиннющие пробки забивали дороги из дальних пригородов. Десятки кремлевских паломников, не вмещающихся в узкие улицы на подходе к Пушкинской (Большой Дмитровке), погибли — они проваливались в канализационные люки, падали и были раздавлены ногами других, их затягивало под машины и втирало в стены домов даже на более широких бульварах, особенно на Трубной площади. Смерть Сталина принесла людям столько же страданий, сколько принесла его жизнь.

Хрущев был одним из главных виновников этой трагедии — он был обязан предвидеть национальный невроз, который вызовет уход главного человека в сознании каждого советского гражданина. Московская милиция не координировала свои действия с войсками МВД (дома Хрущев говорил, что не ожидал их ввода), и никто не приказал регулировать размеры толпы, которую центр столицы вместить не мог.

Вот оценка писателя Василия Гроссмана: «День коронации царя на Ходынке померк по сравнению с днем смерти земного русского бога — рябого сына сапожника из Гори»[249]. Хороня своего бога, кремлевцы больше думали о грандиозности момента, чем о жизнях подопечных.

Трагедия столпотворения была еще и в том, что власть о давке молчала, и только слухи об этом страшном событии расходились, как круги по воде. Поэтому жертвы, безусловно ужасные, оказались преувеличенными в сознании людей. Историк Юрий Аксютин приводит следующие данные: «По сведениям МГК КПСС, доложенным Хрущеву, к 8 часам вечера 6 марта во 2-ю клиническую больницу у Петровских ворот было доставлено 29 пострадавших, в том числе 20 с тяжелыми травмами (переломами рук и ног, у некоторых резко сдавлена грудная клетка). И ничего о смертных случаях. По данным Коминтерновского райкома КПСС, к 10 часам вечера на развернутые в районе (а это территория между Петровкой, с одной стороны, и Неглинной и Цветным бульваром — с другой) 6 медпунктов было доставлено 30 пострадавших, более 40 % которых с тяжелыми травмами отправлены в больницы. По распоряжению первого секретаря МГК КПСС Е. А. Фурцевой все трупы должны были доставляться и сосредотачиваться в Институте скорой медицинской помощи им. Склифосовского. По свидетельству сотрудника МГБ СССР А. Саркисова, обслуживавшего этот институт, там в общей сложности, когда все более или менее кончилось, их оказалось около 400»[250]. Цифра огромная, но не многотысячная, как утверждает молва.

Толпа людей в день похорон И. В. Сталина

9 марта 1953

[Из открытых источников]

Все эти дни Никита Сергеевич дома не появлялся, а во время публичного прощания стоял у гроба в почетном карауле с Маленковым, Берией, Микояном, Молотовым, Кагановичем, Булганиным и Ворошиловым.

Журнал «Огонек» о похоронах И. В. Сталина

15 марта 1953

[Из открытых источников]

Прабабушка Нина, которая «неожиданно для себя» рыдала, узнав о смерти «вождя народов», настояла, чтобы все дети пошли на похороны: «Это наша коммунистическая обязанность». Юля, самая младшая, идти не хотела (она говорила, что сталинизм вообще как-то прошел мимо нее), но пошла, потому что Нина Буденная боялась идти одна. У них были специальные пропуска, и в общей толпе они не стояли.

Мама рассказывала, что ей запомнились горы цветов — было холодно и совершенно не по сезону — огромные венки с черными лентами. Особенно запомнилась Светлана Сталина, во всем черном, заплаканная и очень красивая. Юля до этого видела ее несколько лет назад в Новом Афоне во время летних каникул, когда, вся в белом, Светлана с теннисной ракеткой шла на корт. Хрущевским детям про теннис даже запрещалось думать — это была буржуазная игра — и маленькой Юле Светлана казалась самой изысканной женщиной — принцессой СССР. Теперь ей хотелось подойти и обнять ее, но она не осмелилась. Рада и Нина Петровна немного постояли рядом со страдающей дочерью Сталина, но она, казалась, ничего не замечала.

С. И. Сталина-Аллилуева и В. И. Сталин на похоронах отца

9 марта 1953

[Из открытых источников]

Несмотря на грандиозное прощание, пересмотр роли покойного вождя начался уже в день похорон. Выступая с трибуны Мавзолея, куда вскоре внесли его забальзамированное тело, Маленков в минималистической каракулевой ушанке и Берия в совершенно неуместной в такой холод широкополой черной шляпе (на вид какой-то чикагский мафиозо, а не советский коммунист) — теперь явные начальники, они и гроб несли первыми — сдержанно восхваляли отца народов. Берия сказал: «Кто не слеп, тот видит, что в эти скорбные дни все народы Советского Союза сплотились вокруг Советского правительства и ЦК партии… Советское правительство будет заботливо и неустанно охранять их права, записанные в Сталинской Конституции»[251].

Эта речь означала, что правительство теперь официально займет место над партией. А обещание, что конституция будет защищать людей от незаконных репрессий, прозвучало от человека, причастного к этим репрессиям в публичном сознании. Сын Берии Серго вспоминал, что его отец настаивал на полном отказе от партийного начала в руководстве страной и на освобождении экономики от партийной опеки[252], посчитав, что население уже достаточно контролируемо — ему ли не знать. Экономику нельзя доверять «аппаратчикам», и управление — это работа Совмина, а не ЦК. Сегодня очевидно, что он был абсолютно прав, но в начале 1950-х жизнь без партии могли себе представить только единицы. Все эти соображения не могли радовать Хрущева, хотя тогда он таким перестановкам не противился.

Когда 15 марта собрался Верховный Совет, Сталину отдали скромную дань уважения, ненамного большую, чем чехословацкому президенту Клементу Готвальду, который напился вусмерть сразу после возвращения с похорон лидера мирового коммунизма. Хотя Мавзолей Ленина — Сталина на Красной площади теперь хранил тела обоих, портреты вождя начали исчезать из центральной прессы. Почитание народа переключилось на Маленкова, официального руководителя государства. Его много цитировали в газетах, а его доклад на XIX съезде стал считаться авторитетным заявлением о политике партии. «Правда» трижды публиковала его фотографии в эти дни, а 10 марта там напечатали старый снимок советских и китайских лидеров, на котором Маленков теперь стоял рядом со Сталиным и Мао, чего на самом деле не было[253].

Георгию Максимилиановичу, который, кажется, искренне противился таким восхвалениям, это не понравилось. На заседании Президиума ЦК 10 марта он отчитал идеологических секретарей ЦК Михаила Суслова и Петра Поспелова и своего бывшего помощника, теперь главного редактора «Правды» Шепилова за такую практику — «результат культа личности». «Выглядит этот монтаж, как провокация»[254], — возмутился он. Многие предположили, что сам председатель Совета министров стоял за публикацией, и это вредило его репутации после громких обещаний создать коллективное руководство.

Сын советского писателя Павла Нилина, тоже писатель Александр Нилин, мамин друг и наш сосед по Переделкино, вспоминал слова отца: «Говорят, когда Маленков пришел на Секретариат ЦК, ему начали аплодировать, как новому „вождю“. Он поморщился и отмахнулся, сказав: „Это не Большой театр, а я не Козловский“». Сказал, не сказал, неизвестно, но очевидно, что, заняв должность Сталина, он не был готов к постоянному вниманию и свету прожекторов.

Президиум тоже соглашался, что с культом вождя надо заканчивать: «В прошлом у нас были ненормальности, многое шло по линии культа личности. И сейчас надо сразу поправить тенденцию, идущую в этом направлении… Считаем обязательным прекратить политику культа личности!»[255]

Отношение Хрущева к Сталину было неоднозначным. Когда Симонов, тогда редактор «Литературной газеты», в статье от 19 марта призвал писателей «сделать образ Сталина бессмертным», секретарь ЦК был «крайне разгорячен и зол»[256]. Позвонив в редакцию, он отругал их за идолопоклонничество. На заседании Президиума 10 марта он пошел дальше своих коллег, подняв вопрос о прошлых чистках: «Я, Хрущев, ты, Клим, ты, Лазарь, ты, Вячеслав Михайлович, мы должны принести народу покаяние за 1937-й»[257]. При этом именно Хрущев предложил выставить тело Сталина рядом с телом Ленина в Мавзолее, а потом построить советский «пантеон», в котором будут хоронить и других великих большевиков. Он же хотел превратить дачу Сталина в музей[258].

В середине 1990-х мне посчастливилось обсудить такое двоемыслие с Михаилом Горбачевым. На праздновании 100-летия Хрущева в Фонде Горбачева уже отставленный Михаил Сергеевич объяснял, что, когда он стал генсеком в 1985 году, «давление КГБ было невероятным». Его приход во власть был ими санкционирован, и в первый год ему приходилось лавировать — упоминать Сталина, в то же время стараясь вернуть Хрущева и его наследие десталинизации обратно в политику. «Я считаю, — сказал Горбачев, — что изначальные метания Никиты Сергеевича обусловлены именно этим. Как еще он мог противостоять всевластному Берии. Это была попытка сохранить значимость, делая вид, что он держится за мантию Сталина, так как официальных титулов у него тогда вообще не было. Скорее всего, он также старался умерить амбиции Берии, которого подозревали в слишком личных мотивах, когда тот пытался облагодетельствовать своих коллег».

В. М. Молотов и П. С. Жемчужина

1930-е

[РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1627. Л. 1]

После похорон вождя Берия привез Молотова в здание МВД на Лубянке для свидания со срочно возвращенной из ссылки женой Жемчужиной. Уже в первые недели марта Лаврентий Павлович «под видом того, что нам нужно жить по-новому», начал, по словам Кагановича, «свергать мертвого Сталина»[259], и это злило его соратников.

Для Хрущева ситуация начала меняться 14 марта, когда на пленуме ЦК было принято решение удовлетворить просьбу Маленкова об освобождении его от обязанностей секретаря ЦК, «имея в виду нецелесообразность совмещения функций председателя Совета министров и секретаря ЦК КПСС». На него было возложено «председательствование на заседаниях Президиума ЦК», тогда как «руководство Секретариатом и председательствование на заседаниях Секретариата» теперь должен был осуществлять секретарь ЦК Хрущев[260].

Сам ли Маленков решил выбрать между партийными и правительственными постами, или Берия подсказал? Поскольку уже был обозначен поворот к государственности, роль секретаря ЦК стала неважной. Но она была важна для Хрущева, теперь главного в Секретариате, пусть пока без титула, отличающего его от других секретарей. Вместе с Маленковым он начал составлять повестку заседаний Президиума. Хотя Молотов и входил в первый триумвират, у его Министерства иностранных дел не было государственного аппарата, на который он мог бы опереться, и Хрущев подбирался все ближе, чтобы оттеснить его от третьей позиции в стране.

Формально Георгий Максимилианович был первым в этой тройке — глава правительства, председательствующий на заседаниях Президиума, главнейшего политического органа. После долгих лет рядом со Сталиным он естественно выглядел наследником. Он и во френче ходил, совсем как отец народов. Хотя поэт Наум Коржавин был в этом совсем не уверен: «Моя страна! Неужто бестолково ушла, пропала вся твоя борьба? В тяжелом, мутном взгляде Маленкова неужто вся твоя судьба?»[261]

В Маленкове не были уверены подростки в семье Хрущевых, моя мама Юля и Лена. Нина Петровна как-то обратила внимание на хихиканье девочек при упоминании имени Георгия Максимилиановича. «В чем дело?» — строго спросила она. Они сконфуженно молчали, а потом Рада разузнала, что они считали, что сама фигура и вид Маленкова напоминают матрас, и между собой называли его Матрас Максимилианович. Прабабушка возмутилась: «Как можно так неуважительно относиться к члену Президиума и руководителю Совета министров!» Мама потом говорила, что это потому, что он несамостоятельный, «помощник, ложится под власть, как матрас». Аджубей, по секрету, с ними согласился: «И правда, матрас». Но Рада, близкая подруги Воли Маленковой, отругала их вслед за Ниной Петровной.

На самом деле судьба страны была в руках Лаврентия Берии. Сын Маленкова Андрей настаивал, что именно его отец, тогда заведующий отделом руководящих партийных органов ЦК ВКП(б), предложил Берию кандидатом на пост поверженного Ежова в 1938 году[262]. Берия не подвел, а потом помог Маленкову вернуть расположение вождя, пошатнувшееся после войны. Тогда Георгия Максимилиановича, который курировал производство самолетов, обвинили в халатности из-за якобы бракованных поставок на фронт и отправили в Среднюю Азию, но в 1950-м Сталин вернул его в Москву и, возможно, не без его помощи собирался уничтожить Берию. А может быть, Маленков вообще служил и нашим и вашим.

Хотя Берия не был руководителем Министерства внутренних дел с 1946 года (этот пост занимал Сергей Круглов), а только его куратором, умный мингрелец был членом Политбюро/Президиума, где отвечал за все органы безопасности после войны. В 1951–1952 годах Сталин сменил многих его протеже в МВД и МГБ, но после смерти вождя Лаврентий Павлович сразу «почистил» предыдущий аппарат силовиков и в центре, и на местах.

Контроль над МВД давал ему огромную власть. В ведении министерства находилось несколько сотен тысяч войск безопасности: пограничники, танки, небольшая авиация и программа создания ядерного оружия. Он же надзирал над советской экономической империей — ГУЛАГом. Берия шпионил за коллегами, за их подчиненными, детьми, близкими — за всеми. Но ему нужно было больше, чем грубая сила или просто захват власти; ему нужна была политическая программа, которую поддержали бы и аппаратчики в республиках, и народ.

В своей похоронной речи, сверкая стеклами круглых очков, начальник госбезопасности недаром заговорил о конституционных правах граждан. Осудив нарушение процедур при Сталине, накануне пленума 14 марта Берия объявил, что дело врачей расследуют повторно. Уже 16 марта был арестован Михаил Рюмин, бывший заместитель министра МГБ, а 1 апреля реабилитировали всех арестованных врачей.

Именно Берия тогда предложил амнистию некоторым категориям заключенных[263]. Указ подразумевал «освободить из мест заключения около 1 000 000 человек, осужденных на срок до 5 лет, осужденных, независимо от срока наказания, за должностные, хозяйственные, некоторые воинские преступления, а также женщин, имеющих детей до 10 лет, и беременных женщин, несовершеннолетних в возрасте до 18 лет, пожилых мужчин и женщин и больных, страдающих тяжелым неизлечимым недугом»[264].

В конце марта начали освобождать проявивших «добросовестное отношение к работе» и «не представляющих угрозы для государства». Это были колхозники, арестованные по послевоенной версии «закона о колосках» — за «хищение государственного и общественного имущества» — то есть попытки подкормить свои голодающие семьи из колхозных остатков; рабочие, опоздавшие на фабрики, — при тогдашнем отсутствии транспорта тем же шахтерам приходилось выходить на работу из дома задолго до ее начала, чтобы успеть «до звонка» пройти от поселков до проходных.

«Политических» пока не отпускали, но освобождали некоторые категории воров и уголовников (тема перестроечного фильма «Холодное лето пятьдесят третьего…»). Это позволило сократить численность лагерей на две трети к началу 1956 года. К сожалению, многие вернулись к прежнему, криминальному, образу жизни. Хотя кошмары бериевской амнистии в фильме преувеличены, приток преступников в города вызвал недовольство граждан. Возможно, это входило в план, так как давало Берии предлог расставить повсюду войска МВД.

Лаврентий Павлович задабривал народ. Правда, указ об амнистии подписал Климент Ворошилов, тогда председатель Президиума Верховного Совета, за что ему с обычным глумливым юмором отдала дань народная молва в песне «амнистированных»:

Рано утром проснешься —На поверку построят.Вызывают по ФИО,И выходишь вперед.Это Клим ВорошиловИ братишка БуденныйНам даруют свободу,И их любит народ.

Буденный, впрочем, был ни при чем. В 1970-е годы Владимир Высоцкий пел эту песню вообще без эвфемизмов и без Буденного:

Рано утром проснешьсяИ газету раскроешь —На последней страницеЗолотые слова.Это Клим ВорошиловДаровал нам свободу,И теперь на свободеБудем мы воровать.

Берии же амнистия позволила обвинить предыдущее руководство МВД в перегибах и «незаконных методах» допросов, свалив многое на бывшего министра госбезопасности Игнатьева, одного из исполнителей «дела врачей»[265]. 25 июня он доложил Маленкову и о признаниях Рюмина, который, «обманным путем пробравшись в органы безопасности, в карьеристических целях систематически занимался фальсификацией следственных материалов… Встав на преступный путь обмана партии и продвинувшись при помощи вновь назначенного министром госбезопасности СССР Игнатьева на пост заместителя министра и начальника следственной части по особо важным делам МГБ СССР, Рюмин с ведома и одобрения Игнатьева ввел широкую практику применения мер физического воздействия к необоснованно арестованным гражданам и фальсификации на них следственных материалов»[266].

Была ли эта докладная записка попыткой запугать Маленкова и навсегда привязать к себе? Ведь арест и признания Игнатьева и Рюмина потенциально могли уничтожить нового председателя Совмина. По поручению Сталина Маленков контролировал «Ленинградское дело», сионистское «дело генералов» МГБ во главе с бывшим министром Абакумовым и процесс над «врачами-вредителями».

Самого вождя Лаврентий Павлович тоже не жалел. Члены и кандидаты в члены ЦК получили документы, подтверждающие участие Сталина в репрессиях. Кандидат в члены ЦК поэт Симонов вспоминал: «Чтение было тяжкое, записи были похожи на правду и свидетельствовали о болезненно психическом состоянии Сталина, о его подозрительности и жестокости, граничащих с психозом. Документы были сгруппированы таким образом, чтобы представить Сталина именно и только с этой стороны»[267].

Лаврентий Павлович становился заступником и освободителем. Его МВД теперь было героем амнистий и глашатаем правды о беспределе, царившем в предыдущие годы[268]. Он отменил пытки при допросах, и в тюрьмах упразднили отведенные для этого помещения. В считаные недели он предложил вывести из состава МВД предприятия и стройки ГУЛАГа: Дальстрой на Колыме, Ухтинский комбинат по добыче и переработке нефти, Главное управление шоссейных дорог, Главзолото, Главное управление лесной промышленности и многие другие, передав их соответствующим министерствам. Для устранения экономической зависимости государства от лагерного труда весь ГУЛАГ с аппаратом и охраной предполагалось ликвидировать как хозяйственную систему, отдав в распоряжение Министерства юстиции[269].

Самым мощным политическим оружием в руках Берии был национальный вопрос. На XIX съезде, вопреки руссоцентричности других ораторов, он уже высказывался в пользу меньшинств; не обошел эту тему и в похоронной речи[270]. Обозначив русификацию партийного и государственного аппарата республик как очередное нарушение норм в последние годы Сталина, в мае правительство начало продвижение местных — нерусских — работников в республиках. По наводке Берии Президиум постановил, что первый секретарь в каждой республике должен быть представителем ее коренной национальности, официальную корреспонденцию призвали вести на национальных языках и увольнять должностных лиц, их не знающих.

Тысячам русскоязычных чиновников грозило оказаться не у дел. Их собирались заменить на нерусских, которые, в свою очередь, считали бы Берию своим благодетелем, создавая костяк его нового аппарата. В основном меры Берии были направлены на смягчение национальных проблем в Прибалтике и на Западной Украине, где скрытое недовольство ушло в подполье после подавления открытого вооруженного сопротивления. Это можно было считать совершенно здравой политикой, если бы она не была основана на сведении счетов и не была направлена на укрепление власти единичного лидера. К тому же существовали убедительные свидетельства того, что именно Берия использовал украинский и другие аппараты внутренних дел для шпионажа и подрыва местных партийных органов[271].

Тогда же в Латвии и Литве русских руководителей начали обвинять в «крупных недостатках в политической работе» и насаждении русификации[272]. После инструктажа в Москве первый секретарь ЦК КП Латвии Ян Калнберзинь объяснял подчиненным в Риге требование Берии перевести республиканское делопроизводство на латышский язык, а не владеющих им работников отправить на разбирательство в столицу. Воодушевленный новой политикой, сам еле говоривший по-латышски местный министр внутренних дел демонстративно разбил пишущую машинку с русской клавиатурой.

Хрущев признавал, что предложения Лаврентия Павловича нельзя считать совсем неправильными — его перестановки могли уменьшить там национальный антагонизм, — но возражал против методов исполнения. Своими начинаниями Берия не только обходил партию, он ее подрывал. С точки зрения Никиты Сергеевича, заменяя республиканских начальников безопасности, он наступает на пятки КПСС. А 2 июня Берия окончательно вышел за рамки своих полномочий, предложив «меры по оздоровлению политической обстановки в Германской Демократической Республике», которые предполагали «не проводить политику строительства социализма»[273]. Молотова чуть удар не хватил: Берия предлагал отдать Восточную Германию капитализму.

Положение в ГДР действительно было критическим: «серьезно недовольные» жители массово бежали на Запад. К 1953 году страна потеряла почти 450 тысяч человек, в том числе коммунистов[274]. Берия рассчитывал сделать немецкий социализм более либеральным и этим свалить ношу с советской совести. По слухам, когда 16 июня в Восточном Берлине вспыхнуло восстание из-за 10-процентного повышения норм выработки и с Бранденбургских ворот сорвали красный флаг, СССР не сразу ответил на запрос германского правительства ввести войска — Берия больше не поддерживал идею коммунистической империи. Но он столкнулся с несогласием своих более преданных коммунизму коллег. В конце концов ему самому пришлось ехать в Берлин для урегулирования ситуации; с его подачи туда ввели танки, и в результате столкновений погибли десятки людей, тысячи были арестованы, многие расстреляны[275].

Кремлевцы подозревали начальника госбезопасности в обострении германской проблемы для усиления собственной популярности: политика отказа от целенаправленного социализма привела бы к окончательной ликвидации ГДР, поставив под угрозу существование всего социалистического лагеря[276].

После войны Сталин действительно не исключал, что существование объединенной Германии — нейтральной и безоружной — будет безопаснее, чем создание двух германских государств. Берия собирался наконец воплотить эту идею. Хрущев вспоминал его слова: «Нам нужна мирная Германия. А будет ли там социализм или не будет, нам все равно». Молотов же считал, что такой подход — это «капитуляция перед американцами»[277]. Хрущев его поддержал, и идеи Берии не прошли. Вячеслав Михайлович был так благодарен Никите Сергеевичу, что предложил перейти на «ты». Для Хрущева это было честью, знаком достижения кремлевского олимпа: Сталин обращался к Молотову «Вячеслав», а в ранние годы вообще игриво — «Молотштейн» — и писал «жму руку»[278].

Прадедушка даже дома об этом говорил за ужином не без хвастовства. Прабабушка, соседка Вячеслава Михайловича в Жуковке в 1970-х, с сожалением замечала: «Раньше на „ты“ были, а теперь еле здороваемся». Она не была его сторонником, но и противником тоже не была. Впрочем, у Молотова были друзья из семьи Хрущева.

Виктор Гонтарь ему звонил и даже иногда приезжал в Жуковку, чтобы повидаться. А сын Сергея, Никита Сергеевич младший, человек безграничной доброжелательности, разделял с Вячеславом Михайловичем страсть к резьбе по дереву. Никита был любимым внуком и часто подолгу гостил у прабабушки. Старый Молотов и молодой Хрущев вдвоем самозабвенно пилили, строгали и оттачивали, и их огромные миски и бесформенные табуреты можно было встретить в Жуковке повсюду.

Между тем Берия усиливал свое влияние. Он давил на Булганина — хочет ли тот на самом деле оставаться министром обороны? Когда к этому давлению подключился Маленков, напуганный Николай Александрович поспешил пожаловаться Никите Сергеевичу, который, в свою очередь, сам решил надавить на Георгия Максимилиановича. По рассказам Молотова, Хрущев якобы сказал: «Разве ты не видишь, куда все это ведет?.. Берия ножи точит… Пора дать отпор»[279].

Берия снова вмешивался в дела Хрущева и Молотова, возглавив инструктаж венгерских коммунистов 13 июня в Москве. Он наставлял сталиниста Ракоши: «Хватит прославлять вождей, прославлять Сталина!» — и предложил разделить роли лидеров партии и правительства: Имре Надь, которого Ракоши посадил в тюрьму в 1949 году, стал премьер-министром, а Ракоши остался лидером партии. К ужасу Хрущева, на этой же встрече Берия выразил свое отношение к КПСС: «Пусть Совет министров решает все, а партия заботится о кадрах и пропаганде».

Кроме того, уже совсем не считаясь с МИД, министр МВД направил в Белград резидентом замначальника внешней разведки полковника Сергея Федосеева для негласных переговоров с югославским министром внутренних дел Александром Ранковичем о восстановлении отношений, разорванных Сталиным в 1948 году. Молотов несказанно возмутился такой «дружбой с фашистским государством»[280].

Отход от жесткой линии вождя во внешней политике не стал неожиданностью. Маленков еще в похоронной речи подчеркнул «ленинско-сталинский тезис о долгосрочном сосуществовании и мирном соревновании двух различных социальных систем, капитализма и социализма»[281]. Несмотря на протесты министра иностранных дел, в мае Кремль отказался от претензий Сталина на военное присутствие в турецких проливах; обменялся послами с Югославией и Грецией (с последней отношения были разорваны после победы правых в гражданской войне, запрета там коммунистов и вступления страны в НАТО); 27 июля заключил соглашение о прекращении огня в Корее.

Не только Берия, все новые лидеры были заинтересованы в спокойной внешнеполитической обстановке, но их настораживала многовекторная активность начальника внутренних дел. Они опасались, что сдача мировых позиций будет играть на руку Вашингтону, обозначив военное и политическое превосходство Америки. Даже Маленков, соратник Лаврентия Павловича и сторонник разрядки, заявлял, что смягчение напряженности все же требует определенных предпосылок[282].

Становилось ясно, что вездесущий грузин не оставлял своим вниманием даже покладистого Маленкова, и в конце весны Хрущев просил того блокировать сыплющиеся как из рога изобилия инициативы министра МВД. Его напор был так силен, что уже и Маленков был не прочь отстранить его от должности.

За свои 130 дней негласного, и гласного, руководства Лаврентий Павлович показал свою очевидную незаурядность: у него была не только детальная и радикальная программа перемен, эта программа имела реальные шансы перерасти в программу выхода из социализма. Выдвигая курс на перемещение центра власти от партийных органов к государственным (и одновременно выводя органы безопасности из-под контроля партии, что, конечно, пугало всех, учитывая возможности этих органов), Берия, видимо, собирался вывести все государство из-под контроля партии.

Среди сталинского окружения именно Берия хотел кардинально изменить систему. Он руководил разветвленной сетью сотрудников разведки за рубежом и лучше других понимал лимит идеологических форм советского существования. Он знал ситуацию на Западе; видел, как серьезно отставали наши наука и техника во многих областях. Он больше всех общался с ведущими физиками, математиками и инженерами СССР, ведь конструкторы Сергей Королев и Андрей Туполев и другие сидели в его «шарашках». Он был знаком со всеразрушающей перспективой водородной бомбы. Берию не интересовала идеология, поэтому и его план «перестройки» был таким стремительным и решительным — побыстрее выйти на просторы комфортабельного капитализма.

Бывший каратель из ГБ мог привести к замене социализма капитализмом еще в 1950-е. Не потому, что таковы были его идейные убеждения, а потому, что власть и популярность были самоцелью, для которой все средства хороши. Но как любил повторять историк Натан Эйдельман: «История не знает сослагательных наклонений». Бериевского капитализма не случилось, да и вряд ли могло случиться, еще и потому, что Берия, начав всерьез сталкиваться с несогласием коллег и сопротивлением аппарата, вернулся бы к использованию хорошо знакомых ему карательных методов руководства[283].

Хрущев отказа от социализма допустить не мог. В ноябре 1953 года Алексея Снегова, давнего его знакомого по Украине, проведшего в ГУЛАГе 16 лет, вызвали из Минлага в Коми АССР свидетельствовать против начальника госбезопасности. Снегов утверждал: «Берия систематически и сознательно истреблял честных партийных и советских людей… Самый злейший враг социализма извне и мечтать не мог о нанесении такого вреда Советскому Союзу. Фабрикуя множество провокационных дел (им же выдуманных) против честных людей из самых различных слоев населения и отраслей хозяйства, культуры и науки, он обманывал нагло ЦК, искусственно раздувая до фантастических размеров недовольство в стране, набивая тюрьмы и лагеря советскими людьми, партийными и беспартийными, многие из которых рождены, любовно и старательно выращены революцией и партией и кровно связаны с ними. Я хочу крикнуть Вам во весь голос: бессовестная ложь и клевета зарвавшихся авантюристов, будто в стране победившего социализма так много недовольных, а тем более врагов!»[284]

Сдавать «страну победившего социализма» не готовы были и другие члены Президиума, не только Молотов и Хрущев, но и Маленков. Но тот ужас, который этот грузин внушал своим коллегам из-за того, что его агенты подслушивали все разговоры, делал антибериевский переворот почти невозможным. Ворошилов, например, леденел от страха перед «ушами Берии» — охранниками, шоферами, поварами.

Гонтарь вспоминал рассказы Хрущева: за Ворошилова волновались, он был «труслив» и являлся слабым звеном, мог выдать, но «у Клима есть больное место, он за жизнь, не понятно как, много всякого добра насобирал, и, если к нему на дачу приехать, можно будет спросить: „А это откуда? А это? Подарки всякие, подношения. Почему не в хранилище у государства?“» Никита Сергеевич поехал к нему на дачу. «Там прекрасный парк Нехлюдово, долго гуляли, лето, погода хорошая». Хрущев ничего про вещи не спрашивал, но «Клим и так все понял. Молчал».

Маленков и Хрущев, хотя и жили вместе на Грановского, не разговаривали дома, ходили гулять во дворик по вечерам, а иногда, взявшись под руку, размеренно прохаживались по улице от Военторга (снесенного в 2003 году по приказу тогдашнего мэра Юрия Лужкова) до улицы Герцена (Большая Никитская). Были другие времена, и они ходили без охраны; хотя иногда позади или по противоположному тротуару за ними могли идти один-два человека.

Ощущение безотлагательности заговора усиливалось сообщениями о том, что Берия тайно стягивает военные силы вокруг Москвы и принимает меры для подготовки переворота[285]. А после ареста Игнатьева, члена Политбюро и протеже Маленкова, и информации о разоблачительных признаниях Рюмина по «Ленинградскому делу» медлить уже не хотел никто. По воспоминаниям Хрущева, в ответ на предложение лишить Берию всех руководящих постов Молотов хотел вообще «пойти на крайние меры».

Задержание произошло на заседании Президиума Совета министров 26 июня. Все так боялись начальника МВД, что готовились к гражданской войне. Комендант Кремля Николай Спиридонов вызвал в столицу военные части и мобилизовал курсантов Московской военной академии. Подразделение войск госбезопасности в Лефортовской тюрьме было окружено частями регулярной армии. Когда в Кремле открылось заседание, в соседней комнате с группой тщательно подобранных офицеров (среди них был и генерал-майор Брежнев) ждали маршал Жуков и исполняющий обязанности командующего Московским военным округом генерал Кирилл Москаленко. По сигналу Маленкова они должны были войти в зал заседаний и арестовать Берию.

Выступали Булганин, Молотов и Хрущев. Они обвиняли министра безопасности в известных из сталинского прошлого грехах — он якобы был английским агентом в 1920-х годах, что, конечно, было абсолютной ерундой, а также в подготовке к захвату власти после смерти Сталина, что могло быть и правдой. Микоян, посвященный в заговор в последний момент из-за «нечеткой позиции», как всегда, стремился все сгладить. Он вдруг выступил за то, чтобы позволить Берии остаться в коллективном руководстве.

Выписка из протокола «Об организации следствия по делу о преступных антипартийных и антигосударственных действиях Берия»

29 июня 1953

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 463. Л. 138]

Джордж Кеннан (американский дипломат и политолог, автор послевоенной «Длинной телеграммы» о том, как Америке вести себя с СССР), встречавшийся с Микояном, рассказывал мне, что именно «этот армянин боялся другого кавказца Берии больше всех». Кеннан был ментором Светланы Сталиной, когда та эмигрировала в США в 1967 году. Она поселилась в Принстоне, потому что там жил Кеннан. Много лет спустя, в начале 1990-х, я тоже оказалась в Принстоне. Тогда Михаил Горбачев объявил СССР свободной и открытой страной, и я уехала учиться в аспирантуру, где и стала последним научным ассистентом этого дипломата. Он цитировал мне слова Светланы: «Микоян лучше других знал, на что способен Берия; тот был контрреволюционным агентом в бакинском подполье, которым руководил Микоян». Согласно Кеннану, в ранней версии мемуаров Светланы «Двадцать писем к другу» (он даже намекнул мне, что каким-то образом помогал ей их писать) было следующее: на даче Сталина, когда Берия суетился у тела умирающего вождя, Микоян первый сказал: «Он нас всех убьет».

Маленков должен был поставить на голосование исключение Берии из партии, но смешался, запаниковал и, не дождавшись обсуждения, нажал на кнопку вызова Жукова, Москаленко и их людей[286]. Они ворвались из задней комнаты и арестовали уже поникшего и растерянного министра. Под покровом ночи его тайно увезли в бункер штаба Московского военного округа на набережной Максима Горького (сегодня Космодамианская), где круглосуточно охраняли, опасаясь, что он покончит с собой.

Дело Берии обсуждалось на особом пленуме ЦК со 2 по 7 июля. Маленков выступил первым, обвинив министра внутренних дел в злоупотреблении властью, слежке за коллегами, попытке проведения независимой внешней политики по каналам МВД, манипулировании процессами амнистии для личной выгоды и т. д. Он осмелился и на мягкую критику Сталина: «У нас накопились за многие годы значительные ненормальности… у нас годами не собирался пленум ЦК, у нас последние годы Политбюро перестало нормально функционировать как высший партийный орган в период между пленумами ЦК… Всякий член ЦК, какой бы пост он ни занимал, должен находиться под соответствующим партийным контролем. Деятельность любого из руководителей должна протекать под руководством ЦК партии»[287].

Молотов вменил Берии в вину стремление разжечь разногласия между народами СССР, а Хрущев пошел дальше в своей критике и самого министра, и сталинской системы. Из стенограммы июльского пленума ЦК КПСС:

Хрущев. Берия очень домогался поста министра внутренних дел. Вы, товарищи, каждый знаете, какой был вес этой «персоны» в партии. Довольно большой. Казалось бы, такому человеку надо дать участок работы самый острый. Является ли в настоящее время Министерство внутренних дел самым острым участком? По своим выводам я, может быть, встречу какие-нибудь замечания, но мне кажется, что МВД не является теперь таким участком… Почему я так думаю? Давайте… возьмем период последних 10 лет. Какие заговоры внутри нашей страны были открыты Министерством внутренних дел, Министерством госбезопасности? Было много липовых, дутых дел, а заговоров никаких.

Ворошилов. Правильно, никаких.

Хрущев. Давайте посмотрим дела 1937 года и после 1937 года, среди них также было много липовых дел.

Голос из Президиума. Больше половины липы, правильно.

Хрущев. Если поднять дела МВД и МГБ, как групповые, так и индивидуальные, и посмотреть их, то встретим там немало дутых дел. Возьмите дело «врачей-вредителей». Это позорное дело для нас. Мингрельское дело в Грузии — тоже липа. Можно назвать и другие подобные липовые дела.

У нас внутри страны действуют шпионы, диверсанты, террористы, агенты империалистических разведок, но у нас не было сколько-нибудь значительных групповых заговоров против советского строя, и их не могло быть, потому что мы имеем монолитность рядов партии, сплоченность нашего народа вокруг нашей партии.

Хрущев не обошелся и без своего конька — сельского хозяйства, сказав, что Берия работал, чтобы помешать решению проблем, связанных с этой областью. Это было немного не к месту, но вполне по-советски, по-сталински даже: возложить вину за проблемы с продовольствием страны на Берию-«провокатора».

Но не только: тема сельского хозяйства позволила Хрущеву откровенно привлечь внимание к плачевному состоянию этой отрасли и выразить свой взгляд на социализм. Его беспокоило влияние нехватки продуктов питания на международное положение СССР: «А если мы не решаем вопросов сельского хозяйства, когда в стране недостача мяса, молока и даже не хватает картофеля и капусты, то разве это-то сила? Это, товарищи, позор. Ведь нам могут сказать наши друзья: слушайте, дорогие товарищи, вы нас учите, как строить социализм, а вы у себя картофель выращивать не умеете, не можете обеспечить свой народ, капусты у вас в столице нет»[288].

Это был типичный, и вполне рациональный, подход Хрущева к международным отношениям. Его вера в советскую систему родилась из опыта, а не из теории, и он был убежден, что именно советские достижения, а не советские идеи, произведут впечатление на другие страны и заставят их подражать СССР. Берия тоже не был теоретиком, но, в отличие от Хрущева, в «советские достижения» вряд ли верил.

Обсуждение дела Берии на пленуме серьезно подорвало репутацию Сталина. Он еще не стал преступником и тираном, но уже был больным и отстраненным стариком. «К сожалению, мы не могли принять важных решений по сельскому хозяйству как в последний период жизни товарища Сталина, так и после его смерти, — объяснял Хрущев. — Потому что при постановке того или иного вопроса Берия сеял сомнения или часто при обсуждении добивался снятия вопроса с обсуждения. Мы все уважаем товарища Сталина. Но годы свое берут. В последнее время товарищ Сталин бумаг не читал, людей не принимал, потому что здоровье у него было слабое… И это обстоятельство ловко использовал прохвост Берия, очень ловко».

А Молотов добавил: «Как случилось, что такой матерый враг, как Берия, мог попасть в нашу партию и в ее руководящий орган? На этот вопрос, — если не вдаваться в глубокие причины такого рода фактов, — можно дать простой ответ: это результат недостаточной бдительности нашего ЦК, в том числе и тов. Сталина. Берия нашел некоторые человеческие слабости и у И. В. Сталина, а у кого их нет? Он ловко их эксплуатировал, и это удавалось ему в течение целого ряда лет»[289].

Письмо Л. П. Берии в Президиум ЦК KПCC о страхе за жизнь, с просьбой создать комиссию по своему делу. Запись на обороте: «Немедленно передать для Президиума ЦК KПCC тт. Маленкову и Хрущеву по телефону от Л. Берии»

1 июля 1953

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 463. Л. 173–174 об.]

Народу о том, что Берия теперь его «враг», «Правда» официально сообщила 10 июля. Так как за все время советской жизни списки высокопоставленных врагов обновлялись регулярно, потрясения это не вызвало. Народ встретил государственные перемены рассудительной частушкой: «Лаврентий Палыч Берия вышел из доверия. А товарищ Маленков надавал ему пинков».

Хотя Константину Симонову показалось, что в «поимке и обезоруживании этого крупного зверя» главным исполнителем был не товарищ Маленков, а товарищ Хрущев, потому что «он оказался проницательнее, талантливей, энергичней и решительней, чем все остальные». Этот мастер безопасности и сыска «недооценил Хрущева, его качеств, его глубоко природной, чисто мужицкой, цепкой хитрости, его здравого смысла, да и силы его характера и, наоборот, счел его тем круглорожим сиволапым дурачком, которого ему, Берии, мастеру интриги, проще простого удастся обвести вокруг пальца»[290].

Молотов тоже хвалил Хрущева за «дело Берии». Вячеслав Михайлович был страстным бильярдистом, как и Виктор Гонтарь. (Номенклатура того времени любила бильярд. У Буденных на даче даже нас, детей, приводили к покрытому зеленым сукном гигантскому столу поиграть перед обедом.) По словам зятя первого секретаря, они много раз обсуждали «это дело за кием», и в Крыму, и в Пицунде, и на других государственных дачах. Как в свое время царские придворные, большевики копировали привычки и стиль отдыха своих руководителей. Сталин держал штат советников, и работа не прекращалась ни на день в сочинской Мацесте или на абхазском озере Рица. Так же вели себя его наследники, собираясь вместе для продуктивного, но более неформального препровождения времени. Каждый раз за бильярдными партиями Молотов говорил Гонтарю о «большой заслуге Хрущева в разоблачении Берии. Когда Сталин умер, мы все были растеряны, активность Никиты была необходима. Иначе нас давно бы не было в живых, и этим мы ему все обязаны. Если бы пришел этот бандит, все идеи коммунизма были бы уничтожены».

Потрясает количество записок и докладов о том, что Берия и его «банда» — шесть его близких сотрудников из органов госбезопасности — действовали по заданиям иностранных разведок[291]. Как будто у этих людей не было реальных грехов.

Буденный винил Берию в своем понижении во время войны. В письме Булганину от 1 августа он сетовал, что не получил должность командующего Закавказским фронтом: «Берия отвел мою кандидатуру, так как она для него была тяжелой и невыгодной… В то время я никак не мог думать, что Берия вообще враг Советской власти. А сейчас видно, что его действия… безусловно, были вредительскими, а немцев он старался всеми силами пропустить к Черноморскому побережью. Думаю, что Берия как враг нашей Родины был в сговоре со своими хозяевами о захвате Закавказья английской армией, находившейся тогда в Ираке под видом „союзной помощи“»[292].

Берия писал им всем — и Маленкову, и Хрущеву, и Булганину, напоминал о дружбе и годах совместной работы, умолял пожалеть семью, но тщетно. Из протоколов допросов видно, что он, опять же по сталинской традиции абсолютизма, признался во всех преступлениях: сотрудничестве с иностранными разведками, желании разрушить СССР и многом другом. Всплыли его отношения с многочисленными женщинами. «Судом установлено, что Берия совершал изнасилование женщин», — значилось в приговоре.

Лаврентия Павловича и его «банду» казнили по-сталински, расстреляли как «изменников родины» 23 декабря, сразу после решения суда. Прокурор Роман Руденко, сам бывший активист ежовских и бериевских чисток на Украине во времена Хрущева, а потом главный советский обвинитель на Нюрнбергском процессе против нацизма, представил заключение, по которому Берии вменялись в вину «организация антисоветского заговора, совершение террористических актов, активная борьба против рабочего класса и революционного рабочего движения» и другие прегрешения[293].

Н. Т. Берия (Гегечкори)

1930-е

[Из открытых источников]

Конечно, такие или похожие обвинения в той или иной степени можно было предъявить и самому прокурору, и всем сталинским соколам. А уничтожив своего бывшего соратника, его коллеги не проявили благородства по отношению к его семье.

Нину Берия обвинили, помимо всего прочего, и в связи с «лидером грузинской контрреволюционной эмиграции Е. Гегечкори». Евгений Гегечкори, грузинский меньшевик и эмигрант, действительно был в родстве с этой дворянкой, и, если бы не Лаврентий Павлович, такая связь давно бы отправила Нину Теймуразовну в тюрьму. В отличие от жен Молотова, Калинина или Буденного, она оставалась на свободе, но теперь, после разоблачения «противоправных» методов Берии, ее туда отправили. Их сына Серго тоже арестовали и после года в Бутырской тюрьме выслали на поселение в Красноярский край[294]. По директиве НКВД от 15 августа 1937 года ЧСИР (члены семьи изменников Родины; законы о них в разных вариантах существовали с 1919 до 1942 года) попадали в лагеря за «содействие контрреволюционной работе мужей» или за «антисоветские настроения», и семья «изменника родины» Берии под этот закон подпадала.

Письмо Н. Т. Берии Г. М. Маленкову, Н. С. Хрущеву, К. Е. Ворошилову, В. М. Молотову и другим о страданиях по поводу ареста мужа и об аресте сына с семьей

29 июня 1953

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 463. Л. 178–178 об.]

Тюремные письма гордой грузинки разрывают сердце. «Мне предъявлено обвинение в участии в антисоветском заговоре с целью восстановления капитализма в Советском государстве, — писала Нина Теймуразовна Хрущеву. — Такое обвинение — страшное, тяжелое! В этом можно обвинить человека, который, потеряв человеческий образ, превратился в „свинью под дубом“ и, продав свою родину врагам, пользуется правами и благом, предоставленными ему почетным званием советского гражданина»[295]. Она оправдывалась за свое происхождение из мелкопоместного дворянства, говорила о бедности семьи: «Мясо или кружку молока я видела только в большие праздники, а сахар я первый раз в жизни попробовала в возрасте одиннадцати лет». Признавалась в том, что хотела развестись с Берией в 1942 году, после того как узнала о его неверности, но он не согласился. Она просила снисхождения: «Если мое общение с людьми, как с опозоренной и всеми презираемой, в настоящее время нецелесообразно, я обязуюсь и дома сохранить тот тюремный режим, который я сейчас имею. Если же мне можно будет заработать свой хлеб самостоятельно, я со всей добросовестностью выполню порученную мне работу, как это делала всегда в своей жизни». А если это невозможно, в конце письма просила смерти. Не были услышаны и мольбы почти слепой матери Лаврентия Павловича не лишать ее приличных условий проживания в Грузии.

Ни Никита Сергеевич, ни «коллективное руководство» не были снисходительны к поверженному врагу, что расстраивало тетю Раду. В 1990-е годы она вспоминала: «Когда мы с Алексеем Ивановичем узнали, что Нина Теймуразовна в тюрьме, мы не могли поверить. Я говорила отцу, что она не может быть врагом народа, благородная красавица, элегантная, умная, настоящая княжна. Отец сказал: „Вы не понимаете“. Он так всегда говорил, когда у него не было аргументов или желания спорить. А после того, как оказалось, что у Берии были любовницы, я точно не верила. Как при такой изящной и стильной жене можно обращать внимание на каких-то других женщин. Я была уверена, что это липовое дело, во всяком случае эта часть. Ведь разоблачало же теперь Политбюро перегибы и надуманные дела прошлого».

Письмо М. И. Берии Г. М. Маленкову о своем выселении из дома МВД в Тбилиси после ареста сына

21 ноября 1953

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 483. Л. 17]

Записка К. Е. Ворошилова Г. И. Маленкову и Н. С. Хрущеву и указ Президиума Верховного Совета «О преступных антигосударственных действиях Л. П. Берия»

15, 26 июля 1953

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 464. Л. 107–108]

И все же расправа над Берией — направленная на борьбу со сталинскими методами и, по иронии, их использующая — ознаменовала конец самой жестокой советской эпохи. После его казни проигравшие в дальнейшей борьбе за власть больше не погибали, а террор охранительных органов перестал использоваться для уничтожения высокопоставленных коллег. Политбюро в интересах собственного выживания само лишило себя мощного сталинского инструмента по обеспечению лояльности.

Империя безопасности Берии была срочно демонтирована, и ее службы были реорганизованы в Комитет государственной безопасности, который теперь подчинялся ЦК КПСС. У ведомств внутренних дел больше не было полномочий судить и наказывать; они могли только расследовать и арестовывать. А для реализации программы создания атомного оружия, раньше подотчетной Берии, создали отдельное Министерство среднего машиностроения, сделав даже режимные разработки частью общей государственно-партийной системы, а не полномочием органов.

Устранение Лаврентия Павловича — угрозы «коллективному руководству» — стало концом диктатуры. Поначалу Маленков и Хрущев по-дружески договорились о разделении власти над государством и партией, вместе подписывая документы от Совета министров и ЦК. На первом послебериевском сентябрьском пленуме в 1953 году Маленков предложил сделать отличительную приставку к должности секретаря — «первый», закрепив таким образом положение Хрущева как главного партийца.

В 1953 году Хрущев решил, что, раз Московский Кремль — один из главных символов советской власти, его надо открыть для массовых посещений. Кремль закрыли при Ленине, когда туда переехали члены правительства. Теперь он предлагал выселить живущих там политбюровцев — Ворошилова, Кагановича, Молотова, Микояна. Тогда же в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца прошла первая Новогодняя елка. Раньше ее проводили в Доме союзов; конечно, не для всех желающих, а для детей начальников, для отличников и передовиков. Но теперь праздник в Кремле стал началом новой эпохи. Не все были согласны. Ворошилов, который жил в Кремле дольше других, особенно противился — из соображений безопасности. «Климент Ефремович, ты боишься людей, что ли? Что они тебе бок откусят?» — шутил Хрущев.

Приглашение Ю. Л. Хрущевой на новогоднюю елку в Кремле

1958

[Семейный архив автора]

К слову, Ворошилов задержался там еще на десять лет, переехал только в 1960-х, потому что «откусили бок», а так бы еще сидел лет десять, рассказывала тетя Рада: «На обсуждении в Президиуме он молчал. Моя знакомая — дочь его охранника — сказала, что дома, когда получил постановление, был зол. „Как раз бумага в туалете закончилась, пригодится“. Вячеслав Михайлович Молотов, кстати, сразу выехал».

Ворошилов был популярен, «первый красный офицер», как пелось в «Марше Буденного». В Кремль пустили людей, и они его подкарауливали, чтобы поговорить, а он раздражался, не готов был в любой момент с народом общаться. На работу было близко, но приходилось ездить на ЗИМе. В машине его тоже окружали; однажды ее сильно толкнули и помяли бок. «Климент Ефремович разозлился окончательно и съехал».

Никита Сергеевич, наоборот, любил гулять среди людей по переставшему быть режимным Кремлю. С тех пор до отставки первого секретаря посетители могли в обеденный перерыв натолкнуться на него, прогуливающегося по Сенатской или Троицкой площадям или отдыхающего на скамейке в Александровском саду. Несколько раз в Америке я получала по почте фотографии с ним от бывших туристов. Они тогда впервые смогли посетить Советский Союз и были шокированы присутствием Хрущева среди прогуливающихся людей. Они-то думали, что все в СССР засекречено.

Товары в ГУМе

Середина 1950-х

[Из открытых источников]

Открылся не только Кремль. Символично, что на следующий день после казни Берии открылся и ГУМ. Микоян, многие годы отвечающий за снабжение и торговлю, возглавил реконструкцию торговых рядов после смерти Сталина, посчитав, что, как и открытие Кремля, это покажет прозрачность «коллективного руководства». Раньше из-за близости к Красной площади магазин считался режимным объектом с ведомствами и кабинетом самого главы госбезопасности на Первой линии. Теперь там висела советская реклама и продавались разнообразные, и даже иностранные, ткани, туфли, посуда, мебель.

Тогда же Юля Хрущева и Нина Буденная со всем классом прогуляли химию, пошли за особенным мороженым в новый торговый рай. «День был прекрасный, мы изучали вывески, ходили по рядам, гуляли по Красной площади, был снег и солнце», — вспоминали они. Но дома им влетело, особенно Юле. Нина Петровна не допускала таких вольностей. Хотя прогулял весь класс, звонили всегда только им, Хрущевым и Буденным, жаловались, что дети руководителей подают плохой пример.

Г. М. Маленков и Н. С. Хрущев. Маленков в элегантном костюме вместо привычного сталинского френча

1954

[Семейный архив автора]

При переселении руководителей государства из Кремля Молотов первым перебрался на Грановского. A Маленков, чтобы освободить там квартиры для других начальников, затеял строительство двухэтажных особняков для членов Политбюро на Ленинских горах — на Воробьевском шоссе (улица Косыгина). Как-то он позвал Хрущева — любителя природы — вместе посмотреть на эти новые утопающие в зелени дома, которые проектировали Воля Маленкова и ее муж-архитектор. Строительство шло неспешно и обстоятельно, и Георгий Максимилианович, который хотел жить рядом с партийным другом, подобрал им обоим городские особняки с садиками. Хрущев ненадолго въехал в дом номер 3 по Еропкинскому переулку, а сам Маленков поселился в Померанцевом, 6.

Мама рассказывала: «Пока политика не взяла свое, они так любили друг друга, все время были вместе. По привычке опасаясь ушей Берии, а потом оценив удобство близости, они и калитку проделали в заборе между двумя садиками, чтобы ходить в гости, не выходя на улицу. То же и на Ленинских горах: после постройки в 1955-м мы заняли особняк под номером 40, a Маленковы расположились совсем рядом, в 38-м. Правда, они оттуда быстро съехали, когда Георгий Максимилианович проиграл битву за власть».

Тогда Хрущевы жили на даче в Огарево-1 в «шотландском замке», бывшем поместье великого князя Сергея Александровича, московского генерал-губернатора. Туда же на эту огромную территорию захотел переехать и Маленков. Его дети-архитекторы спроектировали новый дом Огарево-2 — по всем канонам того времени, светло-лимонный, с округлыми лестницами и балконами, — но пожить они там не успели — вскоре Маленков слетел с кремлевского олимпа. Потом резиденцию переделали в дом приемов, назвав весь комплекс Ново-Огарево.

После борьбы с Берией два друга, казалось, почти поровну разделили власть. Но вскоре, несмотря на заявленное «коллективное руководство», началась борьба за первенство, и Хрущев, научившийся независимости за свои украинские годы, был лучше подготовлен к такому соревнованию, чем исполнительный Маленков. Человек действия неизбежно вытеснял со сцены человека недействия.

Власть Георгия Максимилиановича опиралась на государственный аппарат. Его уважали другие управленцы за практичность и исполнительность[296]. Реорганизовав 45 сталинских министерств в 13 новых, он тем самым, по соглашению с Берией, сместил центр власти от партии к правительству. Указ от 11 апреля 1953 года наделил министров новыми важными полномочиями[297], a 1 апреля было объявлено о существенном снижении розничных цен, что сильно способствовало популярности Маленкова не только среди управленцев, но и среди народа[298].

Хрущев в это время укреплял свои позиции за счет усиления партийного аппарата, приступив к долгому процессу возрождения партии и ее ЦК. Этот орган не играл значимой роли после победы Сталина над Бухариным в 1929 году. Теперь, при «коллективном руководстве», конфликты внутри Президиума были неизбежны, и в таких ситуациях, по мнению Хрущева, ЦК мог стать влиятельным органом. Его волновали два вопроса: надзор партии, а не КГБ, за государственными и общественными организациями и состояние сельского хозяйства.

Партийная «Правда» стала рупором его идей. В мае газета писала, что совершенствование работы госучреждений «во многом зависит от правильного руководства и помощи со стороны партийных организаций»[299], а в июне активно поддерживала партийное первенство в решении проблем в сельском хозяйстве. Сталинская жесткая аграрная политика подвергалась критике, взамен предлагалось «материальное стимулирование» — теперь сельскохозяйственных рабочих обещали вознаграждать за успехи[300]. При этом журналы, связанные с Маленковым, все еще оставались верны сталинским сельскохозяйственным догмам, включая снижение цен[301].

Тем не менее в начале августа именно он представил в Верховный Совет программу по улучшению советской жизни: «Правительство и ЦК партии считают необходимым значительно увеличить инвестиции в развитие легкой, пищевой и рыбной промышленности, а также в сельское хозяйство и значительно улучшить производство потребительских товаров»[302]. Маленков обещал «резкое увеличение» потребления за счет сокращения финансирования тяжелой промышленности, а повышение урожайности за счет вкладов в электрификацию, минеральные удобрения и технику. Но главное, объяснял он, это материальное поощрение.

Хрущев, предложивший то же самое еще весной, возмутился. Ему предстояло докладывать многое из этой программы на пленуме ЦК в сентябре, а тут оказалось, что тихий Георгий Максимилианович хитро перехватил у него инициативу и «очень ловко использовал в своем выступлении на сессии Верховного Совета уже разработанные решения по уменьшению норм обязательных поставок картофеля, молока и других сельскохозяйственных продуктов». Поэтому многие крестьяне поверили, что все это сделал Маленков, а не ЦК и правительство — «преподносил эти мероприятия как дар, как свой манифест», ревниво замечал Хрущев[303].

Сразу же после выступления своего коллеги Никита Сергеевич представил собственные коррективы. Его задачей было обаять депутатов. Все смеялись, когда он рассказывал, как в конце 1940-х люди из-за налогов вынуждены были резать поросят. «Разве это угрожает нашему социалистическому строю? — риторически вопрошал первый секретарь под хохот зала. — Нет. Глупость была наша»[304].

У Маленкова был не тот характер, чтобы противостоять более обаятельному и энергичному Хрущеву. При этом росла его народная популярность: его предложение снизить налоги с крестьян и аннулировать прошлые колхозные долги люди встретили меткой прибауткой: «Пришел Маленков — поели блинков».

По оценкам некоторых специалистов, период 1954–1958 годов считается одним из самых успешных за всю историю советской деревни[305]. Валовая продукция сельского хозяйства за эти годы выросла на 35,3 % по сравнению с предыдущим пятилетием. Основной прирост произошел за счет увеличения продуктивности личных подсобных хозяйств — сами колхозы по-прежнему работали неэффективно. Тогда же увеличилось и сельское население — впервые за многие годы крестьяне перестали бежать из деревни[306]. Впрочем, реформа деревни с 1955 года уже полностью была инициативой Никиты Сергеевича, и было бы ошибочно приписывать Георгию Максимилиановичу все успехи того периода.

Главная проблема Маленкова — отсутствие поддержки среди соратников. Молотов его сразу обвинил в демагогии — быстрых результатов его «новый нэп» не принесет. Маленков замахнулся на святая святых СССР — доктрину государственных приоритетов, по которой тяжелая промышленность (группа «А») является основой советской экономики. Он ее не отвергал, но предлагал повысить важность легкой промышленности (группы «Б»)[307], что тогда считалось крамолой.

В сентябре на пленуме ЦК Хрущев предложил собственную аграрную программу, пообещав по-настоящему быстрые результаты. Сельское хозяйство было выгодной для него областью. В основном госминистерства занимались промышленностью, при этом местные партийные секретари играли важную роль в управлении колхозами. Хрущев не только считал, что хорошо разбирается в деревне (он по-партийному думал, что хорошо разбирается во всех областях), в отличие от Маленкова, он не был связан с колхозными промахами Кремля послевоенных лет. Признавая неудачи, первый секретарь выглядел искренним, но не виноватым. Обсуждение насущной зерновой проблемы было особенно неприятно для Маленкова, который в 1952 году объявил ее в СССР «решенной окончательно и бесповоротно»[308], хотя производство зерна на душу населения тогда было на 25 % ниже, чем в 1913-м[309].

Доклад Хрущева о состоянии деревни был откровенным признанием трудностей. И здесь Хрущев согласился с Маленковым в вопросе о повышении закупочных цен, которые государство платило колхозам за продукцию, и поддержал материальное стимулирование. Объяснив, что государственный бюджет не может увеличивать закупочные цены без повышения розничных, он предложил альтернативу: расширение «целинных земель» — зерновых регионов — на юго-восток, в Западную Сибирь и Казахстан. Заодно призвал к увеличению посевов кормовой кукурузы по всему СССР по примеру ее «продуктивного» выращивания на Украине.

Он также ратовал за реорганизацию управления колхозами для снижения контроля министерства над деревней и увеличения роли МТС — машинно-тракторных станций, подчиненных райкомам, — так как при активном руководстве местных партийцев любой колхоз можно поднять до уровня лучших без новых вложений. Такой подход, к облегчению многих в правительстве, не требовал перераспределения средств и изменений в государственной доктрине о приоритете тяжелой промышленности[310].

Записка Н. С. Хрущева в Президиум ЦК КПСС об увеличении производства зерна за счет освоения целинных и залежных земель

22 января 1954

[РГАНИ. Ф. 5. Оп. 30. Д. 64. Л. 1, 16. Р. 4560]

Результаты все равно разочаровали: секретари райкомов оказались такими же бюрократами, какими были местные представители министерств[311]. Никита Сергеевич предполагал, что партийные чиновники прислушаются к его призыву, станут вникать во все детали управления, будут в кирзе месить грязь на полях. Но его примеру подвижного перпетуум-мобиле хотели следовать немногие. Его активная борьба с «бюрократическими методами» особенного успеха не приносила, потому что не менялась система.

Хотя жизнь улучшалась. Например, сентябрьское постановление о 8-часовом рабочем дне — с 10:00 до 18:00 — в министерствах, ведомствах и других советских учреждениях облегчала работу тысячам людей, от высокопоставленных чиновников до мелких управленцев, освобожденных от изматывающего ночного графика работы Сталина.

Тогда же из ГУЛАГа потянулись первые реабилитированные. Начали снимать обвинения в антисоветской деятельности с коммунистов, не участвовавших в оппозициях. До XX съезда и секретного доклада было еще три года, и Ахматова еще не сказала знаменитое: «Две России глянут друг другу в глаза: та, что сажала, и та, которую посадили»[312], но эти две России уже смотрели друг на друга, и все более пристально.

К концу 1953 года из лагерей вернулось более тысячи человек, но пока их освобождали выборочно и негласно. Так бы это и продолжалось, если бы в сентябре Хрущев не задумал пересмотреть приговоры, выданные тройками и трибуналами «без суда и следствия». К началу 1954 года прокурор Руденко и министр МВД Круглов подготовили данные о репрессиях: с 1921 по 1953 год 3 777 380 человек были осуждены специальными трибуналами; из них 642 980 казнены, 2 369 220 заключены на сроки до 25 лет, а 765 180 отправлены в ссылку[313].

Наступало время политических послаблений, получивших отражение и в культуре. Искусство сталинизма, как и другие аспекты того тридцатилетия, было централизовано и регламентировано: шаг влево, шаг вправо — расстрел. Враги народа, война, вождь — все это придавало жизни героический фон сродни имперской римской античности. Теперь же классические, одические, жанры менялись на жизненные, ежедневные.

24 декабря 1953 года сатирик Александр Раскин отразил эти перемены:

Не день сегодня, а феерия!Ликует публика московская.Открылся ГУМ, закрылся Берия,И напечатана Чуковская.

Эпиграмма была самиздатская, хотя слова такого пока еще не было, но в кругах московской интеллигенции ее, уже не шепотом, декламировали все. Я о ней узнала в 1980-х годах от писателя Леонида Зорина, автора «Покровских ворот» и «Варшавской мелодии». Тогда начинающий драматург говорил: «Я ходил по Москве и хотел написать что-нибудь такое же простое и значимое».

Но он уже написал: после похорон Сталина сочинил пьесу «Гости» о журналисте — «разгребателе грязи» и карьеризме бездушного следователя, компрометирующего судебный процесс. Берия тогда был в полной силе, так что еще даже не наступил день, на злобу которого пьеса была написана. Зорин был уверен, что не опубликуют, но как раз в те предновогодние дни узнал, что «Гости» выйдут в февральском номере журнала «Театр». Он был на седьмом небе и мечтал познакомиться с Лидией Чуковской, чтобы лично выразить восхищение ее статьей «О чувстве жизненной правды»[314].

Напечатанная на первой полосе «Литературной газеты» 24 декабря, эта статья всех потрясла. На страницах главного писательского органа появился текст критика, которого раньше обвиняли в «космополитизме» и не публиковали там 20 лет. Писала она о детских книгах — о «ханжестве» как «болезни опасной и заразительной», с последствиями «злокачественного лицемерия в жизни», — но посыл во взрослую литературу был очевиден.

Тогда же в декабрьском номере «Нового мира» вышла работа малоизвестного критика Владимира Померанцева «Об искренности в литературе». Она произвела фурор утверждением, что писатель должен писать то, что он действительно думает[315].

За полгода до этого президиум правления Союза писателей решил отказаться от «ждановщины» и вновь принять в члены союза Михаила Зощенко. (Ахматову, «великую блокадницу», восстановили еще при жизни Сталина. После постановления Жданова она написала несколько од великому вождю — «И благодарного народа / Вождь слышит голос: „Мы пришли / Сказать, — где Сталин, там свобода, / Мир и величие земли!“» — по примеру Бориса Пастернака и Осипа Мандельштама 1930-х годов. Мандельштаму это не помогло, зато Пастернаку очень.)

Послабления касались не только литературы. В конце 1940-х «ждановщина» дошла и до музыки. Тогда «формалистами» назвали лучших композиторов — Дмитрия Шостаковича, Сергея Прокофьева, Арама Хачатуряна и других[316]. Начало всему положило недовольство Сталина очень средней оперой «Великая дружба», написанной очень средним композитором, хотя и лауреатом его имени, Вано Мурадели. Мурадели проштрафился, показав в опере ведущей революционной силой не русский народ, а переселенных и репрессированных ингушей и чеченцев. Теперь этим ранее запрещенным композиторам вернули известность.

Дядя Витя Гонтарь, который как раз перешел из театра Леси Украинки в Киевскую оперу и принимал Мстислава Ростроповича во время его украинских гастролей, обсуждал с виолончелистом послабления в культуре и музыке. Они сидели в актерском буфете театра — музыкант не хотел оставаться в кабинете директора; здесь к нему подходили поклонники, говорили комплименты — и Ростропович, прерываясь на раздачу автографов, хвалил Хрущева и других в «коллективном руководстве»: запрет таких мировых гениев, как Шостакович и Прокофьев, — это был «разрушительный позор для страны. Как можно так обращаться со своими талантами, так их оскорблять и разбазаривать? Но теперь нас опять зауважают».

Об опере «Великая дружба» В. Мурадели. Постановление ЦК ВКП(б) от 10 февраля 1948 года

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1509. Л. 67, 76]

Смягчение взглядов на искусство иногда приписывают Пантелеймону Пономаренко, бывшему руководителю партизан Белоруссии, ставшему министром культуры в марте 1953-го[317]. По утверждению почитателей (бездоказательному), якобы «либеральный» Сталин готовил его в «либеральные» наследники, и к этому его приревновал Маленков[318]. У Хрущева же с Пономаренко были будто бы какие-то территориальные споры, касающиеся Украины и Белоруссии. Поэтому оба кремлевца переключили внимание Пономаренко на культуру. Другие же уверяют, что Пономаренко был ставленником Маленкова, отсюда и интеллектуальный либерализм после смерти вождя[319].

Пантелеймон Кондратович, и правда, произвел впечатление на интеллигенцию обещаниями избавить искусство от идеологического контроля, но скорее это получилось у него случайно, чем по продуманному плану. Не очевидно, что культура его особенно интересовала.

Маме Юле о «прекрасном Пантелеймоне» рассказывал писатель Валентин Катаев. Он был нашим соседом в Переделкино, и они часто гуляли вместе по улице Серафимовича, главному променаду писательского поселка. Мне историю о Пономаренко подтвердила другая переделкинка, Тамара Иванова, вдова Всеволода Иванова, автора советского мини-монументального опуса «Бронепоезд 1469», и соседка Бориса Пастернака по даче на улице Павленко.

«Боря, Борис Леонидович, — говорила она, — всем кричал через забор, что наступили новые, свободные, времена, а мы на него шикали, „а вдруг не наступили“».

Либерализация культуры и общества шла полным ходом, хотя «коллективное руководство» не совсем знало, насколько ее можно пустить на самотек. А интеллигенция проверяла, как далеко может продвинуться творческая свобода.

Илья Эренбург, когда-то сокурсник Бухарина и европейский эмигрант, патриотически вернувшийся в СССР перед началом войны, уловил настроение момента. В 1954 году в майском номере журнала «Знамя» вышла его повесть «Оттепель» — история о молодых людях, делающих личный выбор между родиной и Парижем, эгоизмом и стремлением быть нужным людям.

Образ оттепели в повести Эренбурга значил большее, чем просто потепление после морозов; в этом довольно посредственном произведении он гениально предсказал времена неопределенности и колебания температур. Написанная по канонам сталинского классицизма, повесть выражала идеи новой эпохи: конфликт профессионального долга и человеческих чувств. Автор, сам не уверенный, «что любовь — не помеха повышению производительности труда»[320], пытается убедить в этом читателя. «Высокое солнце весны пригревает… влюбленных на мокрой скамеечке, и черную лужайку, и весь иззябший за зиму мир», — заканчивается повесть. Оттепель наступила, но наступит ли настоящая весна?

Хрущев был откровенен в своих сомнениях по поводу происходящего: «Эренбург пустил в ход слово „оттепель“… Такую характеристику того времени я встретил не совсем положительно… Если выражаться полицейским языком, то мы ослабили контроль, свободнее стали высказываться люди. Но в нас боролись два чувства. С одной стороны, такие послабления отражали наше новое внутреннее состояние, мы к этому стремились. С другой стороны, среди нас имелись лица, которые вовсе не хотели оттепели и упрекали: если бы Сталин был жив, он бы ничего такого не позволил… А Эренбург в своих произведениях очень метко умел подмечать тенденции дня… Считаю, что пущенное им слово отражало действительность, хотя мы тогда и критиковали это понятие… Мы боялись потерять управление страной, сдерживали рост настроений, неугодных с точки зрения руководства, не то пошел бы такой вал, который бы все снес на своем пути… Нам хотелось высвободить творческие силы людей, но так, чтобы новые творения содействовали укреплению социализма»[321].

Власть уже не хотела церемониальных од, но опасалась «оттепели», а к уничижительному сарказму вообще была не готова. Это показали «Гости» Зорина, когда вышли на суд публики в феврале 1954 года.

Пьеса была встречена с восторгом; ее цитировали: «Гости приходят и уходят, а хозяева остаются», имея в виду гостей-бюрократов против народа-хозяина. Молодой драматург наконец-то познакомился с Чуковской, и она его хвалила! Но у государства были другие взгляды: главный герой пьесы — следователь и «строитель державы» Кирпичев — оказался нереформируемым, а соцреализм, пусть больше не сталинский, таких концовок не признавал. В мае «Гости» поставил московский театр Ермоловой, но после первого же показа спектакль запретили, несмотря на популярность.

Тогда же поэт Александр Твардовский в редакции «Нового мира» читал коллегам новую поэму «Теркин на том свете», надеясь напечатать ее в июльском номере. Поэма описывала мытарства по инстанциям в загробном мире, очень похожим на наш, земной. Твардовского сразу же сняли с поста главного редактора журнала.

Во время чтения поэмы кое-кто из слушателей восклицал: «Интересно, оторвут ему голову?» Симонов увидел в слове «загроббюро» явный намек на Политбюро, а в ЦК стали поступать доносы на нелояльность от товарищей Твардовского по Союзу писателей. Они попадали к Хрущеву, который, прочитав новый опус одного из своих любимых поэтов, насторожился: в поэме генерал говорит, что вот бы ему «полчок» солдат — потеснить царство мертвых. «Это что, угроза? Бунтовщицкий намек, что ли?»[322]

Откат был неминуем. Досталось Померанцеву с его «искренностью в литературе»[323]. Член Центральной ревизионной комиссии КПСС поэт и критик Алексей Сурков в «Правде» назвал пьесу Зорина «стряпней»[324]. Симонов громил в «Литературной газете» повесть Эренбурга: почему один из героев «Оттепели» думает о любимой женщине, что у нас «такую редко встретишь»? Умные и глубокие в СССР не редкость![325]

В июле на заседании Секретариата ЦК КПСС Хрущев осудил «обывательские» публикации «Нового мира» — того же Померанцева и первые литературные заметки Федора Абрамова, будущего «писателя-деревенщика». Абрамов выступил против писателей-«лакировщиков», которые «любят освещать праздничным фейерверком» будничную колхозную жизнь. Кстати, он черпал вдохновение в прошлогоднем докладе Хрущева о проблемах в сельском хозяйстве[326].

Не обошлось и без критики «Теркина». Никита Сергеевич признавал, что есть недостатки, которые надо выявлять, но «с позиции укрепления нашего строя». «Мы ленинцы, мы сталинцы» и не допустим «антисоветчины», но при этом разгромных решений по журналу принимать не следует, «мы настолько сильны, что никакие мертвые Теркины не потрясут устоев государства». И даже допустил: «Мы сами виноваты, что многое не разъяснили с критикой прошлого. Вот интеллигенция и мечется»[327].

Интеллигенция металась. 30-летний Зорин чуть не умер от нападок. Его травили несколько лет, и он, потом наш частый гость в Переделкино, вспоминал: «Я, почти наощупь, написал о перерождении советской верхушки. Но это восприняли болезненно, ругали во всех газетах. Я лежал в больнице с чахоткой, и больные стояли у дверей палаты: „Это он!“ Незавидная популярность, которую надо было пережить». Главный режиссер театра Ермоловой Лобанов не пережил, из-за постановки «Гостей» потерял театр и вскоре умер. Сталина уже не было, но идеология компартии, теперь во главе с Хрущевым, продолжала уничтожать людей.

Часто решения об одергивании за «крамолу» принимались отдельно от Хрущева или ему вопреки. Мастодонтов-сталинистов в Союзе писателей хватало и без верхушки партии — чего стоил первый секретарь его правления Алексей Сурков. После заседания Секретариата Хрущев долго говорил с Твардовским, заверял его, что не будет никаких постановлений против него. Через несколько дней редактора-поэта снова вызвали в ЦК и показали текст именно такого постановления[328].

Существуют мнения, что перевод Пономаренко первым секретарем компартии в Казахстан поднимать целину и замена его на посту министра культуры агитатором ЦК Георгием Александровым значила антилиберальный откат — якобы победу «ортодоксального» Хрущева над «либеральным» Маленковым[329]. Во-первых, Хрущев Маленкова тогда еще отнюдь не победил, а сам Пономаренко считал, что был неугоден обоим: «…новым обитателям Кремля нэп в отдельно взятом министерстве пришелся не по душе», поэтому его и «удалили в Казахстан»[330]. Но тоже нет: в 1953 году его поставили на культуру для затыкания дыры, а не для улучшения в этой области. Он руководил ею без партийного усердия, и его заменили профессиональным пропагандистом Александровым, кстати «креатурой Маленкова»[331].

В декабре 1954 года собрался Второй всесоюзный съезд советских писателей, через 30 лет (!) после первого. Он прошел в духе консервативной пропаганды, возглавляемой Александровым, — на писателей снова нападали за космополитизм и буржуазный национализм, а редакцию «Нового мира» обвиняли в нигилизме[332].

Приветствие ЦК КПСС этому съезду задало тон культурной политике на ближайшие годы: «Долг советских писателей — создавать правдивое искусство, искусство великих мыслей и чувств, раскрывающее богатый духовный мир советских людей; это воплощение в литературных героях всего разнообразия их творчества, их общественной и частной жизни в неразрывном единстве. Наша литература призвана не только отражать новое, но и всячески способствовать его победе»[333]. Оттепель начинала подмерзать.

В это время неконфликтный Маленков все дальше шел по пути конфликта с партийной бюрократией. Он урезал бытовые привилегии высокопоставленных чиновников, отлучив их от «кормушки» (специального отдела, где можно было купить докторскую «микояновскую» колбасу и другие продукты, недоступные в магазинах), лечения в кремлевских больницах и особых денежных вознаграждений, не подлежавших учету. Вполне рациональное сокращение чиновников в раздутых министерствах подрывало авторитет Маленкова в тех кругах, которые могли бы служить ему опорой.

Хрущевa же, наоборот, поддерживали республики, края, области и их разветвленный партаппарат. У низов претензий к Москве, что она все забирает, накопилось много, и Маленков как глава правительства все чаще становился их мишенью.

Влияние Хрущева укреплялось на всесоюзных партконференциях, состав которых выбирался на местах. Созыв партконференций предусматривался Уставом КПСС, они должны были собираться между съездами, но раньше были проформой. А под руководством Хрущева они становились местом серьезных обсуждений. Провинциальные партийцы встречались, делились проблемами, создавая своего рода «коммунистический клуб» — костяк КПСС по всей стране.

В начале 1954 года снова начали реорганизовывать министерства, их количество опять стало расти. Большая часть новых была либо объединена в союзные республиканские образования, либо вообще упразднена на общесоюзном уровне. Эти изменения были полезны и рациональны, и не Хрущев был их инициатором. Но, как и предыдущий добровольный отказ Маленкова от главной роли в Секретариате, эта реорганизация помогла усилить влияние не Совета министров, а ЦК. Министерства на местах больше всего выиграли от этой децентрализации, обеспечив Хрущеву поддержку.

Урожай 1953 года был плохим, и целинные инициативы Хрущева выглядели своевременными — не разоряясь, обеспечить страну зерном в короткие сроки. В январе 1954 года он призвал за год увеличить посевные площади под зерно за счет освоения 13 миллионов гектаров целинных земель, вскоре повысив этот план до 15 миллионов гектаров, а дальше вообще до 25[334].

Тезисы Н. С. Хрущева к выступлению на заседании Президиума ЦК КПСС при обсуждении записки об освоении целинных и залежных земель

Январь 1954

[РГАНИ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 247. Л. 1–8]

Между тем позиция Маленкова была шаткой еще и потому, что его программа приоритетного развития «старой» деревни и продукции группы «Б» предполагала сокращение обороны, что насторожило всех. А после предложения отказаться от модернизации вооруженных сил — ведь новая война будет атомной, а значит, приведет к «гибели мировой цивилизации» — его репутация пострадала еще больше[335].

Особенно возмущался Молотов: «Как это можно утверждать, что при атомной войне может погибнуть цивилизация? Тогда зачем же нам строить социализм, беспокоиться о завтрашнем дне? Уж лучше сейчас запастись всем гробами… такая теория… не способствует мобилизации общественного мнения на активную борьбу против преступных замыслов империалистов»[336].

Эти идеи, уже более аргументированные и с большими деталями, потом использовал напористый Хрущев как единственно правильные. И они были правильные, но Маленкову не хватало убедительности и энергии, чтобы первому их протолкнуть. Сам не уверенный, он подвергся страшному давлению. В конце концов ему пришлось признать, что в случае мировой войны будет уничтожен только капитализм[337].

Молотов был недоволен не только Маленковым, но и сельскохозяйственными призывами Хрущева[338], хотя они не требовали изменения никаких доктрин. Президиум поддержал целинный проект, но старый сталинец «возражал принципиально и, как талмуд, твердил, что наша главная задача повышение урожайности». Никита Сергеевич саркастически поинтересовался: мы за 38 лет увеличили урожайность? Соратники «вынуждены были признать, что находимся примерно на уровне 1913 года»[339]. Сельское хозяйство было пасынком Кремля, и они, вероятно, думали, что, развернувшись во всю ширь, Хрущев просто получит веревку, на которой в конце концов повесится.

Проект постановления февральско-мартовского 1954 г. пленума ЦК KПCC «О дальнейшем увеличении производства зерна и об освоении целинных и залежных земель» по докладу Н. С. Хрущева

1 марта 1954

[РГАНИ. Ф. 3. Оп. 8. Д. 89. Л. 5, 6]

Решение о целине было принято пленумами ЦК в феврале и марте 1954-го. Практически каждый пленум тогда был посвящен сельскому хозяйству, и Хрущеву, единственному, было что сказать. Он подробно объяснял свои решения ЦК, признавая свою подотчетность этому органу власти, делая себя популярным в этой аудитории.

22 февраля первый секретарь по телевидению рассказал о решениях пленума. Он обращался к молодежи, отправляющейся на освоение новых земель. Вся страна увидела не обычного кремлевского чиновника, бубнящего лозунги и призывы, а улыбчивого человека с простецкой расщелиной в зубах. Он без бумажки, просто, доходчиво и с шутками объяснял государственную политику. Оказалось, что там наверху тоже люди.

17 августа было опубликовано совместное постановление партии и правительства о целинных землях, впервые подписанное сначала ЦК — вотчиной Хрущева — и только потом Совмином. Возобновилась и кампания в прессе, призывающая к более активному партийному надзору надо всем, включая органы безопасности. Партия обещала стать партнером в управлении: не только указывать на недостатки, но и предлагать способы их устранения — идея, которую Хрущев пестовал с молодых ногтей[340].

Освоение целины тоже было в его духе и русским по духу: грандиозным и героическим. Так на пустом месте когда-то строили Санкт-Петербург, потом прокладывали Западно-Сибирскую железную дорогу — не через старинный обжитой Томск, а рубились через леса в еще не существующий Новосибирск. Теперь масштабные и мобилизационные свершения на неосвоенных землях были нацелены на быстрые результаты при минимальных затратах. Партия и комсомол организовывали переезд десятков тысяч молодых людей, обещая им новую жизнь для себя и страны.

Энтузиазма было хоть отбавляй. В 1957 году на целину поехал и весь второй курс факультета журналистики МГУ, на котором учились Юля Хрущева и Нина Буденная. «Лучшее время в нашей жизни», — вспоминали они. Дома сохранились фотографии того времени — все счастливые, улыбчивые, на грузовиках и в палатках. С ними же оказалась и выпускница юридического факультета, писательница и правозащитница Алла Гербер. Недавно я отдала ей ее целинную фотографию, и она была тронута до слез, вспоминая «то время надежд». А Никита Сергеевич, когда рассказывал про целину и советскую молодежь, с гордостью повторял: «У меня самого там дочка-внучка в колхозе».

Плакат «Поднимай Целину!»

1956

[Из открытых источников]

Не хватало инфраструктуры, вспомогательных сооружений, хранилищ, даже палаток и грузовиков. Зато вслед за людьми на целину ехала новехонькая техника: в 1954 году совхозы и MTC Казахстана получили десятки тысяч тракторов и уборочных комбайнов[341]. В тот год на целине вспахали и засеяли десятки миллионов гектаров, а к концу 1950-х — 40 миллионов[342]. Этот урожай на время ослабил остроту продовольственной проблемы, хотя масштаба грандиозных обещаний он не достиг. Мешали пыльные бури, недостаток воды и, как обычно, авральное управление.

Но проблемы придут потом, а пока Маленков Хрущеву проигрывал. Все хотели потребительских товаров и благополучия, но Россия всегда была страной не эволюций, а революций, эпохальных свершений и головокружительных планов. Никита Сергеевич предложил не просто реформы, он предложил обновление, с восторгом и вдохновением. В Кремле теперь был народник, и народ, увидевший в нем своего, его поддержал.

Отъезд на целину студентов факультета журналистики МГУ. Слева Ю. Л. Хрущева, в центре Л. Лебедева и Н. С. Буденная. Сзади С. И. Серова. Справа М. В. Буденная, единственная из родителей, пришедшая проводить студентов

1957

[Семейный архив автора]

В речи на похоронах Сталина Маленков уже сказал о возможном «сосуществовании и мирном соревновании двух различных систем — капиталистической и социалистической», и начиная с 1954 года термин «мирное сосуществование» звучал все чаще. Перед выборами в Верховный Совет СССР 3-го созыва 6 марта Хрущев выступил перед избирателями и, ссылаясь на Ленина, сказал о перспективах длительного мирного сосуществования социализма и капитализма.

Более способный оратор, чем Маленков, он давал понять, что его десталинизация не просто мягкая и стыдливая критика Сталина и тихий отход от массовых репрессий. В пределах коммунизма он пытался переформулировать советский проект. Если Маленков, вслед за Берией, практически предлагал нэп — который Хрущев и многие другие принять не могли, — за что же тогда боролись все эти годы? — в понимании первого секретаря на место борьбы с многочисленными врагами, вместо принуждения и страха должны прийти искренний подъем энтузиазма советских граждан и добровольная самоотдача в построении коммунизма — от каждого по способностям, каждому по потребностям.

Вражда с внешним миром должна была уступить личной заинтересованности в ежедневном и увлекательном соревновании с «капиталистами». Конечно, эта утопия «мирного сосуществования» в последующее десятилетие то и дело нарушалась внешнеполитическими конфликтами, где Советский Союз, и сам Никита Сергеевич, зачастую прибегал к крайним, порой насильственным мерам. Тем не менее, как писали в книге о «шестидесятых» Петр Вайль и Александр Генис, именно Хрущев был «главным поэтом эпохи… дав творческий импульс, выражавшийся в простых, как и подобает истинной поэзии, словах: „Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!“ В словах и делах Хрущева была простота, которая вдохновляла лучшие образцы русской гражданской поэзии… А ее поэтический конспект составил Евгений Евтушенко»[343], сам обозначивший свою важность: «Поэт в России — больше, чем поэт»[344].

Авторы не иронизируют. При всем критическом отношении к коммунизму, Кремлю и Хрущеву, они считали, что его вера в «советскую сказку» заставляла верить и всех других. Вайль, один из лучших писателей диссидентского поколения 1970-х, с которым я подружилась в Нью-Йорке, не думал, что «оттепель» без Хрущева состоялась бы вообще: «Были бы послабления, пока над Маленковым, который всегда искал себе начальника, не встал бы, например, ультраконсервативный Молотов, и тогда прости-прощай частушка о „блинках“». И правда, теряя поддержку Хрущева, Маленков подружился с Молотовым и начал соглашаться с его, часто консервативными, взглядами[345].

«Русскому человеку нужно величие, свершение, — объяснял Вайль, — колбасу хотят, когда ее нет, но скучный достаток советским людям уныл».

До славы Евтушенко было еще несколько лет, но в ожидании поэтического бума начинались международные культурные контакты. В конце 1953 года в Москве прошли выставки современных художников Индии и Финляндии, открылась постоянная экспозиция Музея изобразительных искусств имени Пушкина (до этого музей был целиком занят выставкой подарков «товарищу Сталину к 70-летию»). В 1955-м там же выставили шедевры европейской живописи из Дрезденской галереи — перед их возвращением в ГДР. В том же году комсомольцы летом отправлялись не только на целину, но и в Варшаву на Всемирный фестиваль молодежи и студентов, где впервые встретили своих иностранных сверстников. А через год в Москве и Ленинграде показали работы Пабло Пикассо, вызвавшие шок у посетителей: многие даже не знали, что искусство может быть таким — кривым, бесформенным и прекрасным. Наконец, в 1957 году Москва принимала гостей своего собственного молодежного фестиваля. СССР тогда и правда стал центром «мирного сосуществования» — невиданные доселе иностранцы, и не только из социалистического лагеря, гуляли с советскими гражданами по одним и тем же улицам, открывая для них незнакомый мир с джинсами и джазом.

К концу 1954 года Маленков почти потерял политический вес. В июне его имя перестало быть первым в официальных документах, теперь все члены Президиума стояли в алфавитном порядке, а к ноябрю Хрущев председательствовал на заседаниях, и Булганин подписывал документы от Совета министров[346].

31 января 1955 года пленум ЦК КПСС, «рассмотрев организационный вопрос о т. Маленкове», посчитал, что он «проявляет нерешительность, не занимает определенной позиции» при рассмотрении важных вопросов: «Товарищ Маленков не проявил себя также достаточно политически зрелым и твердым большевистским… руководителем»[347]. Его обвиняли в снискании дешевой популярности и отсутствии мужества, в вилянии и пособничестве Берии, а Маленков послушно оправдывался.

Театр Комеди Франсез едет из Парижа в Москву на гастроли

1954

[Семейный архив автора]

Снова и снова вставал вопрос о том, что сказать партии о преступлениях Сталина. Каганович заметил, что, хотя «факты, касающиеся Берии, верны, я внутри страдаю из-за этого, но что более важно, интересы партии или личные интересы?»[348] То есть цель оправдывала средства. Ворошилов же настаивал, что «партия должна знать правду», виня Маленкова в том, что не отошел от Берии и действовал, как «слепой в [его] руках»[349]. Пока же решили не связывать усиление критики Сталина и понижение Маленкова, и 7 февраля Президиум постановил понизить его до заместителя премьер-министра.

Об этой политической экзекуции Твардовский писал: «Все так, но жаль, что и в свое время всем казалось, что не этому лицу эта должность, но все-таки подавляли в себе это, искали оправдания… привыкали к „значительности“ его профиля и т. п. Тяжкое впечатление, как в полчаса увял этот человек, исчезла вся его значительность, был просто толстый человек на трибуне под устремленными на него указательными пальцами протянутых рук президиума, запинающийся, повторяющийся, „темнящий“, растерянный, чуть ли не жалкий. Странно, что у него не хватило ума в свое время отойти в сторонку чуть-чуть, быть вторым, неужели так хотелось быть первым? Руби дерево по себе. Жалка и безнадежна его дальнейшая судьба»[350].

Маленков покинул пост премьер-министра на сессии Верховного Совета 8 февраля. Его заменил Булганин, который давно метил на это место. Министром обороны стал маршал Георгий Жуков. А бывший председатель Совмина остался в Президиуме, но был назначен министром электростанций. Первенство Хрущева в коллективном руководстве больше не подвергалось сомнениям.

Сегодня много пишут о том, что «Хрущев увел власть у того, кого считали преемником отца народов». По Юрию Жукову, историку-ревизионисту, получается, что «если бы Маленков тогда уцелел, то сейчас мы были бы другой, гораздо более процветающей страной… Свержение Маленкова — результат хрущевских интриг»[351]. Так как Жуков настаивает, что и Сталин был «реформатором», а во всех проблемах виноваты евреи и бюрократы (кстати, Маленков был первейшим бюрократом в сталинском аппарате), его мифотворчество можно было бы проигнорировать, если бы этот вопрос не поднимали объективные серьезные исследователи.

В 1994 году на конференции к столетию Хрущева в американском университете Брауна, где преподавал дядя Сергей, исследователь Елена Зубкова объяснила, что Маленкова «вряд ли можно рассматривать как самодостаточного лидера. По складу характера он таковым не был и, по-видимому, понимал это сам, охотно делясь властью с другими. Он мог играть роль первого, оставаясь, по сути, вторым, как это было в его отношениях с Берией и как это могло сложиться в его отношениях с Хрущевым. Хрущев нужен был Маленкову, и это Маленков понимал. Но и он сам нужен был Хрущеву, и этого Хрущев понять не смог или не захотел. Маленков — человек компромисса — мог служить противовесом импульсивному и резкому Хрущеву. Тем более что, в отличие от Хрущева, стремящегося всегда и во всем быть первым, Маленков вполне удовлетворился бы положением второго лица»[352].

Н. А. Булганин, новый председатель Совета министров дает первое интервью иностранным журналистам. Справа — отец автора Л. С. Петров

1955

[Семейный архив автора]

Зубкова также отметила, что «Хрущев был равнодушен к „чужим“ инициативам, он активно стремился проводить в жизнь свои… Но, когда Хрущев выступал с личной инициативой, он нередко терпел поражение — и прежде всего из-за непродуманности и поверхностности предложенных начинаний… Хрущев очень хотел быть популярным и ревниво относился к популярности других»[353].

Тогда Рада и моя мама — которая сразу вспомнила про Матраса Максимилиановича, и в этот раз Рада ее горячо поддержала — были недовольны такой постановкой вопроса: в реформаторстве Маленкова они сомневались — перестроечное время было благосклоннее к Хрущеву, чем к его министерскому коллеге. Детей — и Раду, и Сергея, и маму — возмутило то, что, по мнению исследователя, прадедушка мог быть ревнивым, несправедливым, даже завистливым. А он, конечно, мог и был.

В записях Гонтаря можно найти много нелицеприятных замечаний Хрущева в адрес его бывшего друга: «трус», «упрямый», «догматик». «Сталин его поднимал за послушание». «У Маленкова не было воображения, был под влиянием жены, которая хотела руководить. Вечером о чем-то договоримся, а утром он уже наоборот говорит. Жена подсказала. Беспринципный и бесхарактерный». Читая это, я вспомнила фразу из мемуаров Микояна: «Трудно даже представить, насколько недобросовестным, нелояльным к людям человеком был Хрущев. Вернее, легко мог им быть»[354].

Впрочем, Анастас Иванович по поводу Георгия Максимилиановича не раз сам иронизировал. «Почему Сталин Маленкова продвигал?» — спрашивал у него Гонтарь. «Занимаясь проверкой документов партийцев в середине 1930-х, Георгий посмотрел личное дело Сталина и сказал ему: вы в партии не состоите, у вас партийные взносы не заплачены». — «Вот, — говорил Сталин, — у меня много подхалимов, а этот честный». Хрущев на это рассмеялся: «Я же говорю, без воображения».

Зубкова права и в том, что «движение Хрущева к единоличному лидерству обусловливалось не только качествами его характера — в какой-то мере он испытывал на себе давление обстоятельств: вся структура власти, все властные механизмы по-прежнему тяготели к вождистской модели»[355].

В России, по выражению Жозефа де Местра, посла Сардинского королевства в Санкт-Петербурге в XIX веке, лидерами становятся те, кого она заслуживает. Хрущев вышел на авансцену, когда в сталинской эпохе предела достиг именно дефицит человечности, а не управленчества. Россия всегда ищет роль личности в истории, и тут необходимость Хрущева оправдана и очевидна. Он был героем своего времени.

Когда крымских татар выселили в 1944 году, Еврейский антифашистский комитет под руководством актера Михоэлса предложил Сталину сделать Крым районом расселения евреев — там они лучше приспособятся к жизни, чем в дальневосточном Биробиджане. Вождь был против, сказав, что это приведет к созданию «американской базы на юге нашей страны»[356]. Сталин исходил из своего обычного modus operandi[357] видеть врагов повсюду и во всех национальностях, особенно в евреях — раз космополиты, значит, не могут быть патриотами.

Хрущев, кстати, был в вопросах безопасности со Сталиным согласен. В конце войны у него были альтернативные прагматические соображения — зачем искусственно селить евреев, когда «Радянська Україна» совсем рядом, похожа и по географии, и по климату. В 1954 году такой прагматизм возобладал.

Уже не раз дядя Сергей, тетя Рада, моя мама Юля и многие другие до хрипоты объясняли, что роль Никиты Сергеевича в передаче Крыма в административное подчинение из РСФСР в УССР не была единоличной.

Почтовая марка к 300-летию воссоединения Украины с Россией

[Из открытых источников]

Главные мифы таковы:

— Передавая Крым Украине, Хрущев якобы хотел таким образом заручиться поддержкой украинской номенклатуры. Но тогда украинская номенклатура была к Крыму вполне равнодушна.

— Хрущев, в некоторых интерпретациях спьяну, сделал подарок своей жене украинке. Он пил мало — в Юзовке состоял в обществе трезвости и никогда об этом не забывал, хотя некоторые недоброжелатели утверждают, что это он на публике не пил, а дома напивался в стельку[358]. К счастью, большинство даже рьяных очернителей избегают такого откровенного вранья. Что касается Нины Петровны, она была «западенка» — совершенно другая география — и Крымом не интересовалась.

— Это был подарок Киеву в честь 300-летия Переяславской Рады, воссоединения Левобережной Украины с Россией.

Хрущев пытался добиться образования единой экономической системы области и республики для более эффективного управления полуостровом.

— Передав Крым, независимо от причин, этот ужасный Никита якобы лишил русский народ его исконной сакральной территории.

Эффективное управление и было настоящей причиной, и передачу действительно приурочили к годовщине «братской дружбы» с Радой. Но все версии упускают главное: лично Никита Сергеевич Крым Украине не передавал, хотя инициатива по разрешению крымских проблем, вероятнее всего, принадлежала ему.

В начале 1954 года «коллективное руководство» было вполне коллективным, а его положение первого секретаря КПСС уступало пока главенствующей позиции изначального наследника Сталина — Георгия Маленкова, председателя Совета министров СССР. Формально уступало даже Клименту Ворошилову, председателю Президиума Верховного Совета.

Кто-то утверждает, что Ворошилов как глава государства не имел значения, так как «уступал многим другим деятелям из окружения Сталина по своему влиянию, [хотя] заметно превосходил их по своей легенде»[359]. Другие, напротив, настаивают, что маршал был отличным «хозяйственником и организатором» и его председательству СССР обязан многим[360]. Я это пишу, чтобы показать, что подписи, документы и формальные посты тоже можно интерпретировать в зависимости от конъюнктуры и точки зрения. Для одних — они значат все, для других — иногда вдруг ничего.

В то время в Крыму серьезно встали проблемы воды и орошения (они существуют там до сих пор). Строительство Каховского водохранилища, от которого потом работал Северо-Крымский канал, было более дешевым в пределах одной республики, то есть Украины. И это волновало всех хозяйственников и организаторов в правительстве, не только Хрущева.

25 января 1954 года на заседании Президиума ЦК КПСС обсуждался вопрос о будущем Крымского полуострова. После выступления нескольких его членов (Хрущев не выступал) Президиуму Верховного Совета СССР поручили издать указ «О передаче Крымской области из состава РСФСР в состав УССР».

Это решение подытожил Ворошилов: «Крымская область по своему историческому развитию, по своему территориальному и экономическому положению имеет важное значение для всего Советского государства. И в далеком, и в недалеком прошлом враги неоднократно пытались отнять у России Крымский полуостров, использовать его для грабежа и разорения русских и украинских земель, создать там базу для нападения на Россию и Украину. Но русский и украинский народы в совместной борьбе не раз жестоко били наглых захватчиков… Украина и Крым тесно связаны общностью экономических интересов, — об этом здесь уже было красноречиво сказано как докладчиками, так и выступающими товарищами. Культурные связи между Крымом и Украиной особенно возросли и углубились. Передача Крымской области в состав Украинской ССР несомненно еще больше укрепит эти традиционные связи»[361].

Шифротелеграмма И. В. Сталина Г. М. Маленкову о медленных темпах восстановления Севастополя

11 октября 1948

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 109. Л. 106]

Из протокола № 49 заседания Президиума ЦК КПСС о передаче Крымской области из состава РСФСР в состав УССР

25 января 1954

[РГАНИ. Ф. 3. Оп. 10. Д. 65. Л. 1]

Посмотрим на документы. На заседании Президиума председательствует не Никита Сергеевич, а Георгий Максимилианович. Маленков еще в зените власти. Его портреты заменяют портреты Сталина или оказываются рядом с ними. Он воспринимается как лидер страны. Только весной 1954-го его начнут критиковать за идеологические огрехи — идею пересмотра государственных приоритетов, неизбежность разрушения в ядерной войне всего мира, и капиталистического, и коммунистического. А пока именно он принимает важнейшие решения, хотя и разделяет их бремя с отвечающим за партию Хрущевым, поэтому протокол январского заседания и подписан первым секретарем ЦК КПСС.

Хрущев набирал силу, но сам передать что-нибудь куда-нибудь еще не мог. Да, его роль в свержении Берии была инструментальной, но только потому, что он обладал энергией, которой не хватало другим. При этом эти другие не менее Никиты были счастливы избавиться от страшного сталинского палача.

Кстати, если вы откроете статью про Маленкова, например, в русскоязычной «Википедии», даже в этом источнике вы увидите, что передача Крыма упоминается именно как одно из его главных решений. И все же «народная молва» и российская пропаганда приписывают принятие этого решения Хрущеву, а не Маленкову.

После поражения «антипартийной группы» в 1957 году Маленков был надолго подвинут с первых страниц истории. А Хрущев в ней остался — в основном не как положительный персонаж, разоблачивший сталинский культ, а как сумасброд, принимавший «волюнтаристские решения», о чем я и расскажу в последующих главах.

Одним из таких «непродуманных» решений стал восприниматься Крым. Как объяснил мне историк Никита Петров, кого-то надо было обвинить в этой передаче. «Коллективное руководство» не обвинишь, оно не скатывается с языка так гладко, как словосочетание «Хрущев и Крым».

Напомню, Никита Сергеевич был русским из Курской губернии. Однако на основании его работы в Киеве с 1938 по 1949 год те, кто в этом заинтересован, легко могут его превратить в «хитрого украинца», «укравшего» у русских Крым[362]. С Маленковым так не получится. Георгий Максимилианович всю свою жизнь до 1957 года жил и работал в России, хотя именно он подписал решение о передаче Крыма.

Безусловно, это не было личным его решением. По поручению Сталина деятельный украинский секретарь уже занимался восстановлением полуострова после войны и, конечно, за Крым радел. Но и Хрущев без Маленкова решить ничего не мог.

В 1953 и в 1954 годах Георгий Максимилианович своей властью (значит, ее было достаточно) смог закрыть огромный ялтинский санаторий «Нижняя Ореанда», убрав оттуда рядовых партийцев и поселив свою семью. Пригласил на лето и некоторых друзей из Президиума — Булганиных, Ворошиловых, Хрущевых. Крым был в плачевном состоянии после депортации оттуда татар, даже после переселений 1944 года. И Никита Сергеевич не лежал на пляже и не загорал. В 1953-м, взяв Раду и ее мужа Аджубея, он поехал по степной части полуострова посмотреть, что делается в колхозах.

Тетя Рада вспоминала: «Нас поразила пустынность Крыма — татары выселены, переселенцы, особенно русские, жалуются: замучила засуха, картоха не растет, виноград выродился». Уже тогда строилось Каховское водохранилище, и «папа размышлял», продолжала Рада: «Украинцы — южная нация. Виноград умеют выращивать. Все им более-менее близко».

Причины передачи были вполне объективны: география, изолированность полуострова от России, трудности для Украины обеспечивать «чужой» Крым. «Это и стало причиной спора между Павлом Титовым, секретарем Крымского обкома партии, и отцом на встрече в ялтинском санатории, — говорила Рада. — Титов не мог внятно объяснить, как выиграет Крым экономически от управления из России. Дмитрий Полянский, который тогда представлял Крымский областной совет, был подготовлен лучше, с цифрами и примерами противопоставлял выгоды и потери. Он соглашался с папиными предложениями».

Г. Шумова, жена С. Н. Хрущева, В. М. Молотов, Р. Н. Аджубей, Ю. Н. Хрущева, О. И. Иващенко Крым, Ливадия, 1954

[Семейный архив автора]

Потом много говорили, что Титова убрали, потому что он якобы «защищал русские интересы»; еще Сталину советовал полуостров не только «растатарить», а вообще обрусить, поменять названия на исторические, на Тавриду и т. д.[363]Хрущев будто бы не согласился, и «украинец» Полянский сменил Титова на должности руководителя Крымской компартии, так как умело подлизывался к первому секретарю. Но Рада запомнила только уверенность и убедительность Полянского: «У него было сельскохозяйственное образование, и он был, как теперь говорят, „в теме“. Папа любил, чтобы с ним соглашались, безусловно, но тогда авторитетом еще не давил». Она не помнила Георгия Максимилиановича на этой встрече, но «присутствовал Вячеслав Михайлович, который тоже думал, что Крыму будет легче развиваться при таком раскладе. Но этот вопрос Молотова не очень интересовал. Он уже один раз обжегся. Сталин обвинил его в том, что он из-за жены хотел передать Крым евреям. Поэтому он в основном играл в бильярд с мужем Юли-большой, Виктором».

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

Из записи речи И. В. Сталина на пленуме ЦК КПСС 16 октября 1952 года

Нельзя не коснуться неправильного поведения некоторых видных политических деятелей, если мы говорим о единстве в наших делах. Я имею в виду товарищей Молотова и Микояна.

Молотов — преданный нашему делу человек. Позови, и, не сомневаюсь, он, не колеблясь, отдаст жизнь за партию. Но нельзя пройти мимо его недостойных поступков. Товарищ Молотов, наш министр иностранных дел, находясь под «шартрезом» на дипломатическом приеме, дал согласие английскому послу издавать в нашей стране буржуазные газеты и журналы. Почему? На каком основании потребовалось давать такое согласие? Разве не ясно, что буржуазия — наш классовый враг и распространять буржуазную печать среди советских людей — это, кроме вреда, ничего не принесет. Такой неверный шаг, если его допустить, будет оказывать вредное, отрицательное влияние на умы и мировоззрение советских людей, приведет к ослаблению нашей коммунистической идеологии и усилению идеологии буржуазной. Это первая политическая ошибка товарища Молотова.

А чего стоит предложение товарища Молотова передать Крым евреям? Это — грубая ошибка товарища Молотова. Для чего это ему потребовалось? Как это можно допустить? На каком основании товарищ Молотов высказал такое предложение? У нас есть Еврейская автономия — Биробиджан. Разве этого недостаточно? Пусть развивается эта республика. А товарищу Молотову не следует быть адвокатом незаконных еврейских претензий на наш Советский Крым. Это — вторая политическая ошибка товарища Молотова. Товарищ Молотов неправильно ведет себя как член Политбюро. И мы категорически отклонили его надуманные предложения.

Товарищ Молотов так сильно уважает свою супругу, что не успеем мы принять решение Политбюро по тому или иному важному политическому вопросу, как это быстро становится известным товарищу Жемчужиной. Получается, будто какая-то невидимая нить соединяет Политбюро с супругой Молотова, Жемчужиной, и ее друзьями. А ее окружают друзья, которым нельзя доверять. Ясно, что такое поведение члена Политбюро недопустимо.

Сталин И. В. Сочинения. Тверь, 2006. Т. 18. С. 584–585.

Постановление руководства о передаче Крыма от Совмина завизировал Маленков 5 февраля 1954 года. Затем оно было оформлено указом 19 февраля за подписью Ворошилова и секретаря Президиума Николая Пегова. На очередной сессии Верховного Совета СССР 26 апреля все депутаты единогласно утвердили этот указ.

Леонид Млечин подтверждает, что глубокой мотивации передачи Крыма — кроме хозяйственной — не было, так как «для большевистских руководителей СССР был сугубо унитарным государством, и любые манипуляции с территориями внутри Союза считались обычным, нормальным делом»[364].

Дядя Сергей неоднократно объяснял передачу Крыма так: «В то время строили канал, его вели из Днепра. Чтобы проще управлять работами, возникла идея переподчинить полуостров. Это совпало с 300-летием Переяславской рады. Я часто говорю: представьте, что дедушка переставил комод из одной комнаты в другую, а потом внук спьяну часть квартиры с комодом продал. Ведь ни Хрущев, ни его окружение не представляли, что СССР будет разрушен и „комод“ уйдет из „квартиры“. Вспомним еще, как в Беловежской Пуще три руководителя договаривались о развале Союза. Кравчук спросил у Ельцина: „А как с Крымом быть?“ Тот ответил: „Да забирай“. Так что будем справедливы, подарил Украине полуостров не Хрущев, а Борис Николаевич».

Из протокола № 35 заседания Президиума Верховного Совета СССР о передаче Крымской области из состава РСФСР в состав УССР

19 февраля 1954

[ГА РФ. Ф. Р-7523. Оп. 57. Д. 963. Л. 1–2]

Указ Президиума Верховного Совета СССР о передаче Крымской области из состава РСФСР в состав УССР

19 февраля 1954

[ГА РФ. Ф. Р-7523. Оп. 57. Д. 963. Л. 5]

Эту мою цитату могут воспринять как поддержку хрущевского «клана», но с моим дядей согласен глава Конституционного суда России Валерий Зорькин, который недавно заявил, что в 1991 году именно «Ельцин лишил гарантий русских в Крыму и на Украине, подписав Беловежские соглашения о создании СНГ»[365]. Хрущева к тому времени не было уже 20 лет. Так что претензии действительно надо предъявлять первому постсоветскому президенту, а не прадедушке.

Пока Маленков оставался на хозяйстве в Москве, в сентябре 1954 года Хрущев возглавил партийную делегацию на праздновании пятой годовщины образования социалистической Китайской Народной Республики.

Делегация СССР в КНР: А. И. Микоян, Г. Георгиу-Деж, Е. А. Фурцева, Н. С. Хрущев, Н. А. Булганин и др.

1954

[Семейный архив автора]

Новичок в международных делах, он хотел заново обаять китайцев. Нужно было заверить Мао Цзэдуна, что СССР остается его другом и братом. И в Пекин отправились многочисленные кремлевцы — от патриархов Булганина и Микояна до «молодежи» — Екатерины Фурцевой, первого секретаря МГК, и начальника комсомола Александра Шелепина. Как пелось в песне уже упомянутого Вано Мурадели:

Русский с китайцем — братья навек.Крепнет единство народов и рас.Плечи расправил простой человек,С песней шагает простой человек,Сталин и Мао слушают нас.

Песня была написана в 1949 году, когда Мао совершал свой первый двухмесячный визит в Советский Союз. Хрущев, не дыша от восторга, сидел на праздновании 70-летия Сталина рядом с китайским коммунистическим богом. Тот недавно победил соперников и, заручившись поддержкой СССР, 14 февраля подписал с Москвой Договор о дружбе, союзе и взаимопомощи.

Теперь после смерти Сталина задача Хрущева была убедить китайских товарищей, что новый Кремль будет не менее преданным партнером. Он так старался, что перед визитом поставил себя в трудное положение, пообещав Чжоу Эньлаю, премьеру Государственного административного совета КНР, что советская сторона выполнит все предыдущие обязательства. Искусный переговорщик Чжоу — образованный и с опытом жизни в Европе и Японии — заставил того поверить, что сталинский СССР дал Китаю колоссальные обещания (а их и так было много). И если «коллективное руководство» хочет, чтобы его воспринимали серьезно, оно обязано все исполнить.

Хрущев стремился заключить соглашение к поездке, обещая КНР строительство заводов и возврат крепости Порт-Артур на Желтом море — военной базы, использование которой СССР и Китай делили между собой (ее Сталин отдал в 1950-м, но китайцы тогда формально не взяли, чтобы Советы продолжали держать в Маньчжурии свои войска).

В новой, более коллегиальной теперь атмосфере Ворошилов возражал: такая щедрость «ослабит позиции Кремля». Хрущев задиристо спрашивал: «Клим, ты что задумал? Все уже согласовали, а ты сейчас, прямо перед отъездом в Пекин, заупрямился и выступаешь против. Так нельзя». Клим не менее задиристо отвечал: «Прежде всего, позвольте мне поблагодарить партию и ее Центральный Комитет за то, что людей больше не арестовывают и не бросают в тюрьмы за несогласные взгляды, и что теперь можно говорить то, что думаешь»[366].

Проявив недюжинное красноречие, Хрущев убедил Ворошилова, что соглашение необходимо для улучшения советско-китайских отношений. Потом, когда отношения с Пекином вконец испортились в конце 1950-х, он с горечью думал об этих потраченных усилиях. А ведь из тех разочарований мог бы извлечь урок — не торопить события.

С Мао было трудно даже при наличии соглашения. Он «ходил спокойно, медлительно, вроде как медведь», читая московским гостям бесконечные лекции, показывая, что «никого не считает равными себе и сможет дружить только с теми, кто будет признавать его превосходство»[367]. Поездка все-таки удалась: все прошло гладко и без конфронтации.

Теперь можно было устремлять взгляд в Европу; улучшить или переформулировать то, что хотел Берия и предполагал Маленков. Из первых же визитов видно, что в международных отношениях Хрущев без колебаний продолжил начинания своих соперников и даже от Сталина не во всем отказался.

Вышедшая несколько лет назад книга американского историка Нормана Неймарка «Сталин и судьба Европы», показала, как в конце 1940-х годов вождь все-таки надеялся на улучшение отношений с бывшими союзниками, хотя уже формировалась НАТО, Североатлантический военный блок, направленный на борьбу с СССР. В переписке с американским журналистом Джозефом Кингсбери-Смитом Сталин допускал, что «правительство СССР могло бы сотрудничать с Соединенными Штатами Америки в проведении мероприятий, которые направлены на осуществление Пакта мира[368] и ведут к постепенному разоружению»[369].

После обмена депешами Белый дом воспринял его «мирные инициативы» с «большим скептицизмом по поводу мотивов советского лидера», и потепление не состоялось[370]. В апреле 1949 года НАТО стала официальным военным блоком. Уинстон Черчилль уже произнес свою «Фултонскую речь», призвав капиталистические страны объединиться против угрозы от СССР. И теперь для Хрущева главным было добиться ослабления напряженности в Европе.

Карта разделения Австрии на оккупационные зоны в 1945–1955 годах

[Из открытых источников]

Его основной международной задачей стало разрешение австрийского вопроса. Раньше Москва утверждала, что его нельзя решить без общего урегулирования с Германией. Но в январе 1955 года Советский Союз согласился на вывод оккупационных войск из Австрии взамен на гарантии нейтралитета страны. Несмотря на то, что у первого секретаря не было государственного поста, он был движущей силой этих переговоров. 15 мая в Вене был заключен государственный договор между Австрией и четырьмя «великими державами» — СССР, США, Великобританией и Францией. В апреле этому предшествовали московские переговоры между Советским Союзом и Австрией, согласно которым страна обязалась постоянно придерживаться нейтралитета.

Молотов противился: оккупированную Австрию лучше использовать как буфер. Но Хрущев проявил себя как первоклассный пропагандист-международник, посчитав, что выгода от управления советской зоной не оправдывает огромных затрат. Вывод советских войск из Австрии ничего не стоил Москве в стратегическом плане, зато вбивал нейтральный клин между Германией и Италией, членами НАТО. Осенью, после консультации с маршалом Жуковым, он вывел советские войска и с территории Финляндии, объясняя это решение доброй волей и добрососедством.

На пенсии Хрущев вспоминал, как в начале 1950-х Сталин не раз поднимал австрийский вопрос («зря мы не подписали мирный договор») и гордился тем, что новым начальникам удалось его подписать: «Мы, руководители Советского государства, были очень довольны, что именно по нашей инициативе достигнута договоренность великих держав по столь сложному и важному вопросу… Австрия оказалась для меня и всех нас пробным шаром, демонстрацией того, что мы можем вести сложные переговоры и провести их хорошо. Мы отстояли интересы социалистических стран, вынудили капиталистические страны, которые проводили агрессивную политику… подписать мирный договор с Австрией, вывести оттуда свои войска. В результате она стала нейтральным государством… Если образно говорить, то мы в своей международной политике сменили детские штанишки на брюки взрослых людей. Наш успешный дебют был признан не только в СССР, но и за рубежом, что тоже имело большое значение»[371].

Он был прав. Директор Центра Бруно Крайского за международный диалог в Вене Гертруда Ауэр говорила мне, как австрийский канцлер Крайский неоднократно замечал, что процветанием, спокойствием и свободой страна обязана Никите Сергеевичу, которого он вспоминал как «товарища с великолепным чувством юмора». Тогда Хрущев сам ничего не подписывал, но Крайскому, в чине статс-секретаря, было легче работать с ним, чем с другими советскими лидерами, так как оба были активными сторонниками суверенитета. Во время церемонии в Москве главными официальными фигурами были Молотов и Микоян, а с австрийской стороны канцлер Юлиус Рааб, которого до сих пор называют «канцлером декларации о независимости».

Наряду с Австрией обсуждали Японию: неплохо бы и с ней договор заключить. Осенью 1956 года в Москве была подписана Советско-японская декларация, она еще не была мирным договором, но уже прекращала состояние войны между двумя государствами, что так и не было оформлено после победы. Через несколько лет на пути к окончательному миру встал вопрос Курильских островов и территорий, но пока отношения развивались.

Австрийская делегация в Москве: Н. С. Хрущев, в центре Е. А. Фурцева, Ю. Рааб, К. Е. Ворошилов и другие

1958

[Фонд-Архив Бруно Крайского, Вена]

Вдруг на одном из больших обедов — были Булганин, Микоян и другие — прабабушка предложила: «А если я поеду туда, мы поедем с женской миссией мира, мы — все жены». Жены за границу не ездили. Советские лидеры выезжали в одиночку, «по государственным делам». Это было наследием Сталина — он считал жен не заслуживающими доверия — особенно после самоубийства Надежды Аллилуевой. Вообще, поездки с супругами отвергались как буржуазная роскошь, недостойная коммунистического аскетизма, а отправить жен одних вообще было чем-то неслыханным.

«Ворошилов даже жевать перестал, а Булганин рюмку отставил от удивления», — вспоминала этот разговор тетя Рада. Прадедушке идея очень понравилась, но от нее пришлось отказаться: «Молотова инфаркт хватит, мы его на Австрию, одни мужчины, еле уломали. Я уже давно добиваюсь от него ответа, почему же Сталин не заключил официальный мир с Японией. Ни разу он не смог нам внятно объяснить».

Советско-китайское коммюнике о пребывании в Пекине правительственной делегации СССР

3 августа 1958

[АВП РФ]

Государственный договор с Австрией должен был показать Федеративной Республике Германии преимущества нейтралитета. Кремль несколько лет пытался предотвратить перевооружение ФРГ и в начале 1954 года даже предложил создать единую, разоруженную и нейтральную Германию. Идея была похожей на ту, из-за которой нападали на Берию в 1953-м, но теперь все было представлено как часть политики разрядки, а не как поспешная капитуляция перед капитализмом.

Не получилось. В начале мая 1955 года союзники признали суверенитет западных немцев, а ФРГ, в свою очередь, ратифицировала Парижские соглашения предыдущего года и вступила в НАТО. Москва сразу же подписала договор с Австрией и аннулировала военные договоры о дружбе с Францией и Великобританией. Через неделю СССР и соцстраны образовали Организацию Варшавского договора.

Тем не менее «мирное сосуществование» шло полным ходом. Уже осенью канцлер ФРГ Конрад Аденауэр приехал в Москву для обсуждения нормализации отношений. Выгоды от экономических, даже политических связей с Бонном были важнее идеологических стычек. В результате обе стороны установили первые дипломатические и торговые связи, а 10 000 репатриированных немецких военнопленных досрочно вернулись на родину[372].

ФРГ предлагала огромную финансовую помощь Восточной Германии в обмен на воссоединение — по сути, Аденауэр предложил выкупить ГДР у Кремля. На это мог пойти расчетливый Берия, но не романтик коммунизма Хрущев. Он рассматривал ситуацию с точки зрения теории домино: «Если бы мы поддались на подобные уговоры или угрозы, это стало бы политическим и стратегическим отступлением, отказом от ГДР, от ее пути социалистического развития. Это вдохновило бы агрессивные силы Западной Германии на еще больший нажим, чтобы потом отодвинуть польскую границу восточнее… Это могло послужить началом цепной реакции. На это мы никак не могли пойти»[373].

Аденауэр был глубоким антисоветчиком — особенно он возмущался атеизмом первого секретаря, — а Хрущев видел в нем враждебного «представителя крупного капитала», «мелочного человека», способного на «грубую лесть». Это не мешало им поддерживать отношения. Немец коллекционировал алкоголь, и Хрущев, всегда готовый похвастаться достижениями социализма, слал ему ящики с грузинской, крымской и молдавской продукцией. В ответ он получал рислинг, мускат и изысканное «ледяное» вино.

Когда дома не было гостей, бутылки стояли нетронутыми. Никто эти дегустационные подарки не отслеживал, и сначала студентка Лена тихо забирала вино на вечеринки в институт, а потом мама Юля, поступив в университет на факультет журналистики, таскала из кладовки бутылки на свои тусовки. Советская молодежь в иностранных винах не разбиралась, и она брала то, что выглядело попроще, в основном рислинг. Наверное, он был хорошим и дорогим, но кислым, и молодые журналисты сыпали туда сахар ложками. Когда Аджубей случайно их застукал, он устроил Лене и Юле взбучку — не за то, что взяли, а за то, что портили изысканный букет. Юным Хрущевым влетело и за порчу забора.

Александр Галич и Геннадий Шпаликов еще только напишут свое знаменитое:

Мы поехали за город,А за городом дожди,А за городом заборы,За заборами — вожди.

Все правда, забор на даче первого секретаря в Огарево был внушительный — двухметровый — и как следует из песни: «Там глядят из-за забора на прохожих стукачи». Но охранников было немного, и через выломанные доски можно было, не светясь на проходной, ускользать с вином от покровительственного ока Нины Петровны. «Стукачи» обходили территорию и иногда замечали дырки в ограде; их заделывали, но девушки потом отрывали доски в других местах.

Одним из главных пунктов в кремлевской повестке была Югославия. Робкие попытки восстановления связей между двумя странами предпринимались еще Берией в 1953 году, тогда несанкционированные и вызвавшие возмущение коллег. Но в 1955-м Хрущев хотел уже больше, чем просто вежливую дипломатию, — он хотел создать формальное партнерство между Союзом коммунистов Югославии (СКЮ) и КПСС. Во-первых, Тито ему очень нравился. Он принимал его на Украине после войны, возил в колхозы, делился планами на будущее и теперь собирался возродить отношения десятилетней давности. Во-вторых, независимость Тито мешала Москве претендовать на лидерство в идеологии мирового социализма. Если Кремль будет исповедовать политику «невмешательства» и позволит всем коммунистическим партиям развиваться по-своему, то сближение с Тито только усилит социалистический блок, рассуждал он.

С начала февраля 1954 года Хрущев пытался урегулировать югославский вопрос, но Молотов и его Министерство иностранных дел были против. Когда министр уехал в командировку, Президиум создал комиссию для определения государственного строя Югославии. В конце месяца Суслов, ответственный за связи с зарубежными компартиями в Секретариате ЦК, доложил, что, хотя улучшение отношений между двумя странами возможно, Югославия — это «буржуазное» государство, маскирующееся социалистической фразеологией.

Хрущев уже готов был оставить попытки, но вдруг Тито тоже захотел урегулирования. Первый секретарь опять вынес вопрос на Президиум, который обсуждал Югославию еще шесть раз[374]. Суслова попросили переделать доклад, и вторая его версия от 18 мая допускала, что разрыв отношений 1948 года был «ошибкой», так как только укрепил позиции Тито.

С советской стороны в разрыве обвинили Берию, с югославской — Джиласа, которого Тито исключил из своего руководства за требования большей демократии. Новый документ предлагал КПСС начать переговоры с СКЮ, по поводу чего яростно протестовал Молотов: для поддержания международных контактов нужно использовать государственные, а не партийные каналы[375].

Возвращение Югославии в социалистический «демократический лагерь» станет «серьезной победой международного коммунистического движения» — так новую политику объяснили другим соцстранам. И 22 июня Президиум в письме к Тито пригласил его к переговорам, свалив все предыдущие проблемы на Берию и Джиласа.

Реакция маршала была сдержанной — инициатива в принципе приветствуется. Под напором нетерпеливого Хрущева Президиум послал новое письмо. Тито ответил только 11 августа: он согласился с возможностями улучшить отношения; межпартийные контакты посчитал преждевременными; про Берию сказал, что не знает о его плохом отношении к Белграду, а Джилас тут вообще ни при чем[376].

Хрущев не сдавался. Чтобы задобрить несговорчивого маршала, даже ликвидировал созданные после 1948 года «Союз югославских патриотов за освобождение Югославии от фашистского ига клики Тито — Ранковича и империалистического рабства» и газету «За социалистическую Югославию». Хрущев отправил третье письмо «товарищу Тито», уже от себя. Он заверил маршала в политике «невмешательства во внутренние дела других стран» и призвал возобновить контакты ради дела социализма.

23 ноября ЦК СКЮ наконец письменно согласился на переговоры, но «тяни-толкай» между двумя сторонами длился еще полгода, с периодическими выплесками гнева советского министра иностранных дел. «К фашистам едете на поклон!» — возмущался Молотов — югославские коммунисты отвергли марксизм-ленинизм[377].

На праздновании дня Победы в Большом театре он практически устроил скандал маршалу Жукову, стороннику «нейтрализации» с Югославией: как тот смел писать 8 мая в «Правде» об «исключительной стойкости в борьбе… за общее дело разгрома фашизма», которую проявил народ Югославии под руководством маршала Тито?! «Доколе и на каком основании „Правда“ будет прославлять фашиста Тито?»[378]

Президиум не разделял гнев министра. Кремлевцы не преминули припомнить ему «Договор о ненападении» 1939 года; его попытки задобрить Гитлера и Риббентропа. «Это забыл. Что лучше?» — саркастически спрашивал Хрущев. «Тито, или Риббентроп, или Гитлер?» — вторил ему Булганин[379]. Спор продолжался и на заседаниях Президиума 23 и 25 мая, пока шла выработка окончательного текста выступления Хрущева в Белграде[380].

И. Б. Тито встречает советских гостей в аэропорту Белграда 26 мая 1955

Журнал «Тайм», США, 6 июня 1955

[Из открытых источников]

Эта речь по прибытии в аэропорт 26 мая началась с «искренних извинений». Первый секретарь, в нескладном парусиновом костюме, призвал к «взаимопониманию на основе марксизма-ленинизма» и снова попытался свалить все на Берию. Тито, в белой импозантной форме маршала, недовольно фыркнул, остановив переводчика. «Мы все понимаем по-русски», — отрезал он и раздраженно сел в машину. Хрущев в тот раз стерпел, хотя в будущем он станет менее сдержан в ответ на несогласия и оскорбления.

Гостей отвезли в Белый дворец, резиденцию маршала в Белграде, построенную перед войной для последних югославских королей. Она поражала роскошью — мебелью в наполеоновском стиле, пышными персидскими коврами, сверкающими итальянскими люстрами. Советским начальникам, селившимся во дворцах царей, это не должно было быть в диковинку, но в то время их социализм был в общем скромным. Сталин был аскетом, и его соратники жили с учетной мебелью и одинаковыми сервизами, распределяемыми государством. Ели и пили они не как обычные люди и жили просторно и с удобствами, но сама обстановка была без претензий. Роскошь началась позже. Тито же действительно обосновался во дворце, как коммунистический король. Советская делегация только ахала, а Молотов бы точно упал в обморок от этой «буржуазности».

Речь Н. С. Хрущева на аэродроме по прибытии в Белград

26 мая 1955

[РГАНИ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 543. Л. 1]

Приглашение Н. С. Хрущеву от имени И. Б. Тито на обед в Белом дворце

27 мая 1955

[РГАНИ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 543. Л. 6]

Хрущеву Югославия показалась нищей. В деревнях, которые он попросил показать, «бедность бросалась в глаза. Мы сами были не богаты, но югославы были еще беднее»[381]. Пока он разъезжал по окрестностям, Булганин и другие отдыхали в столице. В резиденциях, Белом дворце и другом дворце, Президентском, где проходили встречи, — всюду чрезмерное великолепие поражало присутствующих.

Когда 27 мая начались переговоры, Хрущев дал понять, что, хотя у советско-югославского сближения много противников, они здесь говорят от имени «коллективного руководства». Он делал упор на недавнее сталинское прошлое, сокрушался о «потере многих честных товарищей», обещал «освободить тысячи людей и вернуть их в партию». В этих выступлениях формировалось и его собственное отношение к Сталину. Между нами было много разногласий о том, как относиться к вождю, говорил он, но нельзя судить о нем, слабом, в конце его жизни. Югославы, конечно, пострадали, но СССР пришлось мириться с гораздо худшим со стороны отца народов[382].

Тито кивал, но прощать Кремль за Сталина не спешил. Визит нового руководства в Югославию был их почти первым дипломатическим выходом в западный мир. Журналисты, приглашенные на прием в советском посольстве перед отъездом делегации, писали о Хрущеве: этот упитанный лысеющий экстраверт в мешковатом черном костюме нелепо смотрится на фоне элегантных кителей и смокингов хозяев; он излучает энергию, но не интеллект; громкий шут, который долго не протянет[383]. Распространенная ошибка многих, недооценивавших Хрущева.

Поездка все же была полезной. Тито согласился начать обсуждение партийных вопросов. На заседании Президиума 6 июня Хрущев отчитался о контактах, для развития которых потребуются «решимость и терпение».

Молотов по-прежнему сомневался. 9 июля на пленуме ЦК опять обсуждали Югославию. За министром иностранных дел признали право не соглашаться с другими членами Президиума, но разговор шел на повышенных тонах. Хрущев сказал, что, когда в 1948 году югославов обвиняли в «национализме» от имени Политбюро, его мнения никто не спросил, а если бы Сталина правильно информировали о ситуации в Югославии, «он бы глубже рассмотрел этот вопрос и не допустил разрыва». Именно Берия и Абакумов сфабриковали в Венгрии процесс над Ласло Райком, которого в 1949 году обвинили в шпионаже в пользу Америки и Тито[384].

Молотов настаивал, что виноваты югославы: на VI съезде своего Союза коммунистов в 1952 году они назвали СССР «новой агрессивной силой, претендующей на мировую гегемонию и представляющей собой угрозу миру во всем мире». Хрущев парировал, что это было в разгар Корейской войны, которую начал Советский Союз. «Кому была нужна эта война?» — добавил он[385].

Спорил с Молотовым и Михаил Суслов — он был признанным консерватором (говорят, Сталин готовил его в преемники[386]; впрочем, с годами количество таких претендентов растет), но пока следовал хрущевской партийной линии и казался даже полезным своей бескомпромиссностью. Булганин вспомнил, как в 1948-м «сидели мы несколько дней и ночей… в уголке у Сталина… Товарищ Молотов писал под диктовку Сталина… Вот тогда и выдумали и насчет марксизма-ленинизма, и насчет национализма». Все из-за того, «что Тито решил двинуть дивизию в Албанию и не спросил у Сталина… Как же это так — Сталина и не спросил?»[387]

После Булганина выступал Микоян, аргументированно говорил о привязанности Молотова к старым «ярлыкам», несмотря на сложный мир. Расширив географию, он привел пример Индии: это больше не «буржуазно-помещичье государство»; там ликвидирован феодализм и проводится аграрная реформа. Как всегда, Анастас Иванович говорил так, как будто никакого отношения к предыдущим сталинским перегибам не имел, и просто рассуждал с позиций логики и здравого смысла.

Молотова обвинили в том, что он придерживается «позиции перестраховки, позиции пассивности, глубоко чуждой марксизму-ленинизму». Министр признал свои ошибки. Партийная дисциплина взяла верх. Этот пленум был знаменателен еще и тем, что старшие соратники активно превозносили лидерство Хрущева. «Приятнее всего то, что товарищ Хрущев вместе с нами растет и овладевает руководством нашим сложным государством и партийным организмом», — декларировал его бывший благодетель Каганович[388].

Патерналистская система уже не из страха, а по самовоспроизводящейся формуле вертикали власти возвышала единоличного лидера. Никита Сергеевич пока реагировал на комплименты скромно, но с очевидным удовлетворением.

Дихотомия была создана: глядящий в светлое будущее Хрущев и замшелый просталинский Молотов, отрицающий руководящую роль партии. Чтобы еще больше ограничить его влияние на внешнюю политику, дипломатический корпус начал наполняться членами ЦК: в мае 1955 года послом в Польше был назначен бывший министр культуры Пономаренко, сменились послы в Чехословакии и Румынии. Угрозу власти Молотов не представлял, но его верность сталинской ортодоксии, и не только в международных отношениях, мешала Хрущеву освободиться от старых догм.

В мемуарах он писал: «Мы тогда еще не раскрыли злоупотреблений Сталина. ХХ съезд КПСС был впереди. А в 1955 г. мы просто не созрели для того, чтобы выговорить слова, правильно характеризующие положение дел, создавшееся в партии при Сталине. Наоборот, старались обелить Сталина, насколько это было возможно… А все наши невзгоды валили на Ежова, а главным образом на Берию… Я впервые услышал откровенную характеристику Сталина именно от югославов… Подспудно я сам это понимал, но настолько еще был подавлен авторитетом Сталина, что был не в состоянии назвать вещи своими именами. У меня существовала раздвоенность сознания»[389].

Обсуждение Югославии на июльском пленуме 1955 года было и обсуждением Сталина, что, естественно, настораживало его старейшего соратника «Молотштейна». Этот пленум объявил о созыве XX съезда в феврале следующего года.

Потепление с Югославией и австрийский договор ослабили международную напряженность. Понижение градуса дебатов о Германии открыло путь к встрече в верхах бывших союзников во Второй мировой войне.

Женевский саммит летом 1955 года между лидерами СССР, США, Франции и Великобритании стал важнейшим международным мероприятием Хрущева, теперь признанного руководителя партии, а значит, и страны. Советский Союз представлял Булганин, руководитель государства, и о нем говорят, когда упоминают ту встречу «большой четверки». Но именно первый секретарь был главным орудием этого нового советского «наступления миром».

Позже он писал: «Мы живем на одной планете, и нерешенные вопросы беспокоят каждого. Надо примериться, как жить, как строить свои взаимоотношения. Я считаю, что в Женеве состоялась очень полезная встреча… Наша делегация вышла с честью, выполнила задачи, возложенные на нас нашим советским правительством и нашим Центральным Комитетом»[390].

Минимальный заграничный опыт прадедушки вселял неуверенность: все ли он правильно делает — и в одежде, и в манерах. В поездки с ним уже тогда ездила кастелянша Мария Соловей, следила за гардеробом, но советов по манерам, естественно, не давала. Прабабушка перед отъездом деликатно наставляла: «Сначала осмотрись». Никита Сергеевич, хоть и сомневался в себе, задиристо отвечал: «Буду, как есть. В их пингвиньи фраки наряжаться не буду. Хотят иметь дело с государством рабочих и крестьян, пусть с рабочим и крестьянином и имеют дело».

Хрущев хотел произвести наилучшее впечатление на своих западных коллег, но в Женеву неопытная советская делегация прибыла скромно, на двухмоторном «Илюшине». У других стран были впечатляющие четыре мотора. Особенно кремлевцев поразил борт президента США Дуайта Эйзенхауэра. А после церемонии приветствия за его автомобилем бежали «здоровые парни» в черном. Это действо с охранниками показалось нашим партийным чиновникам эффектным, но излишне театральным. По протоколу только Булганин, глава правительства, был приглашен на обход швейцарского почетного караула. Николай Александрович пошел, а стоящему рядом Хрущеву высокий офицер преградил дорогу — вдруг он тоже захочет. Тот обиделся, хотя идти не собирался.

Изначально на женевской встрече настаивали США, Великобритания и Франция. Антикоммунистический мир хотел прощупать послесталинскую обстановку на предмет слабины. Советская сторона приехала подготовленной: она рисовала свою политику большими мазками, предлагая ликвидацию всех военных блоков, призывала к договору о всеобщей безопасности в Европе и выводе оттуда иностранных — американских — войск, требовала решения германского вопроса. Запад такие всеобъемлющие предложения всерьез не воспринимал, и ФРГ все равно уже была частью Североатлантического альянса, но Хрущев остался доволен: их делегация наглядно показала, что в Европе теперь новый, почти симметричный, баланс сил и с ним надо считаться.

Н. А. Булганин, Д. Эйзенхауэр, Э. Фор, Э. Иден

Женева, 1955

[Из открытых источников]

Эйзенхауэр, в свою очередь, предложил план открытого неба — следующий шаг на пути к разрядке. Каждой стороне разрешалось летать над чужой территорией для снимков ее военных объектов. Хрущев воспринял это как попытку узаконить воздушный шпионаж США в Советском Союзе — технические возможности США были, бесспорно, выше советских[391].

Во время встречи Хрущев еще раз предложил разобраться с НАТО и вообще принять туда СССР, раз уж Запад настаивает, что это всего лишь оборонительный союз. Американский президент был обескуражен такой прямотой. «А вы разве просили?» — растерянно удивился он. Хрущев был доволен, что разоблачил западное лицемерие.

Первый секретарь был лично расположен к Эйзенхауэру — оба были лысыми генералами, воевавшими против Гитлера. В делегации был и маршал Жуков, которого Эйзенхауэр очень уважал после их военных встреч. Присутствие Жукова должно было смягчить «буржуазную» сторону в переговорах. Впрочем, по мнению Хрущева, американский президент был слишком «мягким», «зависимым от своих советников», в особенности от госсекретаря Джона Фостера Даллеса с его «слепой ненавистью к коммунизму». Его он считал настоящим архитектором политики США, «ястребом», который никаких «поблажек» СССР не давал, а Эйзенхауэра — «послушным школьником, следовавшим примеру своего учителя».

Хрущев недооценивал, даже не понимал, процессы демократии. Генерал Эйзенхауэр, искренне настроенный на мир и выступавший против усиления военно-промышленного комплекса, слушал Даллеса не потому, что не знал, что делать, а потому, что в США полагается опираться на мнения советников в последовательной системе «сдержек и противовесов» — решения принимает президент, а их потом оценивает парламентское большинство. Хрущев, уверенный, что партия решает все, в Женеве выказывал свою абсолютную компетентность верховного начальника, хотя пока и представителя «коллективного руководства»[392].

На встречах Никите Сергеевичу очень приглянулся «обтекаемый» премьер-министр Франции Эдгар Фор, которого он в шутку прозвал «Эдгаром Ивановичем». Но французские правительства меняются так быстро, размышлял первый секретарь, не стоит уделять им большого внимания. Возможно, он переоценил свои теплые отношения с французами. Министр иностранных дел Антуан Пине потом описал его как «маленького человека с толстыми конечностями»[393], который все время встревал и перетягивал одеяло на себя.

Непосредственный Хрущев считал, что это нужно для пользы дела: Булганин был скучным докладчиком, а Молотов, несмотря на опыт, все время оглядывался на мнение уже ушедшего Сталина. Хотя от непосредственности первого секретаря даже во время «happy hour» — «часа счастья», неформальных встреч за бокалом горячительного — возникали конфузы. У русских нет привычки к «small talk» — ничего не значащему обмену любезностями и разговорам о погоде — и один раз, ко всеобщему потрясению, Хрущев рассказал о скрещивании зебры с овцой. Это было шуткой, но юмор не оценили.

Больше всех он шокировал церемонных англичан. С премьер-министром Великобритании, рафинированным и остроумным аристократом Энтони Иденом — «прогрессивным среди консерваторов человеком» — у пролетария Хрущева складывались вполне дружеские отношения[394]. Сложнее было с министром иностранных дел Гарольдом Макмилланом. В отличие от более родовитого Идена, который свои симпатии и антипатии держал при себе, Макмиллан, наполовину американец, всячески выражал презрение. Как многие выходцы из Нового Света, превозносящие связь со Старым, он трепетно относился к своему классовому превосходству и этого не скрывал.

Высокомерный британский дипломат откровенно и недипломатично в частных беседах задавался вопросом: «Как может этот толстый, вульгарный человек с его свиными глазками и непрекращающимся потоком речи быть царем — претендентом на власть надо всеми этими миллионами людей?»[395] Эти оценки потом передали Хрущеву, и он дома обижался на «буржуазное лицемерие» — улыбаются с ножом за спиной; восхвалял преимущества марксистского мышления — говорим, что думаем, прямо, без экивоков.

Конкретных результатов у встреч не было — их и не ждали, — но снижение напряженности в Европе было налицо. Был даже разговор о визите Булганина и Хрущева в Вашингтон. Пригласили их и в Англию, что Хрущев считал огромным дипломатическим успехом, результатом открытой политики нового СССР.

Кремль добился того, зачем ехал, — делегация продемонстрировала свою приверженность мирному сосуществованию. Когда президент США Рональд Рейган встречался на берегу Женевского озера с генеральным секретарем Михаилом Горбачевым в 1985-м, их последующие соглашения о ликвидации ракет средней и меньшей дальности и другие договоры по ядерному разоружению стали известны как «дух Женевы». Но первый «дух Женевы» — это 1955-й, когда представители четырех стран встретились и договорились встречаться дальше. Тогда советская сторона показала, что в Кремле больше не вожди, а люди, готовые к диалогу.

Хрущев сделал еще одно важное открытие: Сталин настаивал на близости новой войны, но «никакой предвоенной ситуации в то время не существовало, а наши противники боялись нас так же, как мы их. Поэтому они тоже бряцали оружием»[396]. Именно тогда он задумался об образе нового, не устрашающего, а открытого Союза.

В перерывах между заседаниями и «happy hour» Хрущев вывез советскую делегацию осмотреть Женеву в машине с открытым верхом. Кто-то приветственно махал, кто-то не обращал внимания, и, приехав в Москву, первый секретарь поручил отказаться от бронированных ЗИС-115 — кремлевских «гробов на колесах». Стекла дверей там были такими тяжелыми, что только гидравлические домкраты могли их поднять. По мнению Никиты Сергеевича, новым руководителям не пристало прятаться от собственного народа в таких «членовозах». Госавтомобилями стали ЗИС-110 — они же обычные советские такси, когда-то скопированные с предвоенного американского «паккарда».

Хрущев давно шел к такой открытости. Даже во время ближайшей дружбы с Маленковым они не могли достичь согласия по поводу привилегий. «Не то чтобы папа их не хотел, он хотел, но не все время и не во всем», — объясняла мама Юля. Например, Георгий Максимилианович настаивал на охране, «как у Сталина», чтобы руководство ездило в бронированных машинах в сопровождении милиции, и ругал Хрущева, что тот не ездит в броне, нарушает протокол. И Ворошилов был недоволен, а до этого в Киеве Каганович на него Сталину «стучал». Рада добавляла, что сам Маленков был скромным человеком, но, кажется, думал, что так во власти полагается, поэтому строил особняки и выселил отдыхающих из Нижней Ореанды для своего отдыха. «Папа тоже особняки и дачи строил, и еще какие. В Ореанде у подножия горы Могаби воздвигли очень комфортабельную дачу номер 1, где мы жили, но ее строительство началось еще при Маленкове, когда папа ему сказал, что негоже санатории закрывать». Разница между ними была в том, что Хрущев не хотел от людей отстраняться. Пляж там был огорожен обычным дощатым забором; люди через него проникали, передавали ему просьбы какие-то, камни в бумагу заворачивали и кидали. Это потом, к началу 1960-х, у него характер испортился, и он забронзовел, но поначалу все было демократично, рассказывала Рада.

Такси-кабриолет ЗИС-110Б около Большого театра в Москве

Середина 1950-х

[Из открытых источников]

В Женеве любителя природы Никиту Сергеевича впечатлили парки и озера. И, конечно, швейцарские часы. Ответственный за охрану Алексей Сальников, тот самый офицер из «Девятки», который прорвался на похороны на Новодевичье, купил их для первого секретаря в небольшом специализированном магазине рядом с Дворцом наций, где проходили встречи, — одни женские, и одни, самозаводящиеся, мужские. Прадедушка восторгался, если техника была «сделана по высшему классу». Аджубей вспоминал, как однажды «заезжий американец» подарил ему электронные часы, которые он сразу же отдал на Московский второй часовой завод «Слава» — для создания новых моделей. А в этот раз «Слава», напитанная «духом Женевы», стала выпускать новые мужские — «Мир» — и первые для завода женские наручные часы «Звезда» и «Заря» (прабабушка свои тоже туда отдала на благо государства).

Осенью Булганин и Хрущев завершили череду поездок того года, посетив Индию, Бирму и Афганистан, открывая возможности новых отношений. Москва поддерживала коммунистов, например, в Северном Вьетнаме, но Сталин, полагая, что «тот, кто не с нами, тот против нас», не стремился влиять на национальные движения в Азии, Африке и Латинской Америке. Хрущев, напротив, считал, что «тот, кто не против нас, тот с нами».

Совместное заявление председателя Совета Министров СССР Н. А. Булганина, члена Президиума Верховного Совета СССР Н. С. Хрущева и премьер-министра Индии Джавахарлала Неру

13 декабря 1955

[АВП РФ]

Король Афганистана Мухаммед Захир-шах, Н. С. Хрущев и Н. А. Булганин с визитом в Афганистане

1955

[Семейный архив автора]

Во время визитов в страны Южной Азии он убеждал хозяев, что Советский Союз не собирается навязывать свою систему другим странам, но что он готов — и очень этого хочет — поделиться опытом социалистического развития. Он почти не упоминал коммунизм; советская помощь и достижения сами покажут неприсоединившимся странам преимущества тесных отношений с Москвой.

В последующее десятилетие именно его круглое лицо и сверкающая лысина станут образом Страны Советов во внешней политике. Хрущев был грубым и очаровательным, улыбающимся и разъяренным, склонным к публичным, часто наигранным, проявлениям гнева и к возвышенным или приниженным, словесным гиперболам. Каким бы он ни был, он был более человечным, чем его предшественник; более человечным, чем другие кремлевцы; более человечным даже, чем большинство его зарубежных коллег. Советы больше не казались загадочными и страшными, и это было его достижением.

Дома же на все эти открытия новых внешнеполитических «америк» народ отреагировал саркастично: «Дорогой товарищ Тито, ты нам снова друг и брат, как сказал Хрущев Никита, ты ни в чем не виноват».

Для многих XX съезд остался в истории переломным событием — переходом от советского тоталитаризма к менее деспотической формуле власти, a Хрущев оказался «разгребателем грязи» — как и герой «Гостей» Леонида Зорина, знаковой пьесы начала «оттепели». Для будущих столпов советской номенклатуры — Михаила Горбачева, Евгения Примакова, Александра Яковлева и других — и для обычных людей, и особенно для интеллигенции, его доклад о культе личности обозначил возвращение к человечности. В советской истории было немного сопоставимых по значимости событий — революция, война, перестройка… Виднейшие представители «поколения XX съезда» — драматург Зорин, поэт Евтушенко, скульптор Неизвестный и другие — считали, что хрущевское выступление дало огромный толчок развитию общества. Поколения, пришедшие за ними, тоже видели в XX съезде кардинальный сдвиг, оказавший влияние на культуру, политику, на весь мир. При этом многие не приняли осуждения «культа личности». Это было связано с оценкой фигуры Сталина. В глазах этих людей Сталин остается великим вождем, а секретный доклад — убийством системы, построенной «отцом народов».

Зачем Хрущев сделал этот доклад? Не из личных мотивов, чтобы отомстить за якобы казненного во время войны старшего сына, как утверждают те, кто хочет возвращения Сталина на щит государственности. Он не раз говорил о необходимости покаяния перед людьми и партией за пролитую сталинским поколением кровь. Свидетели этому и исторические документы, и воспоминания близких.

После июльского пленума 1955 года — того, на котором обсуждали Югославию, спорили с Молотовым и объявили созыв XX съезда, — Никита Сергеевич решительно продвигал десталинизацию. Количество дел о реабилитации, рассматриваемых Президиумом, продолжало расти. Среди них были дела наркома юстиции Николая Крыленко, обвиненного в связи с Бухариным в 1938 году, и Павла Постышева, когда-то секретаря Киевского обкома. Оба были не чужды «перегибам» в борьбе с «врагами народа», но, будучи жертвами «ежовщины», они становились героями на знамени разоблачения культа личности. 11 мая 1955 года Руденко доложил, что Крыленко осудили несправедливо — перед судом он отказался от полученного под пытками первоначального признания. Еще через неделю оказалось, что между предшественниками Хрущева в Киеве, Постышевым и Косиором, не было никакого заговора. Тогда под вопрос встала вся чистка компартии Украины 1937 года, а с ней и арест Косиора, который Хрущев утвердил при переводе в Киев в 1938-м[397].

Выступая на партийном собрании одного из ленинградских заводов 11 августа 1955 года, первый секретарь еще не был уверен, что надо широко осведомлять о прошлом партийные массы. Сталин много сделал для страны, сказал он собравшимся, но нельзя оправдать недостатки. В его выступлении все опять сошлось на Берии и Ежове — «партия должна была быть над ними, а не они над партией». «Сталин, — продолжал он, — арестовывал невинных врачей, думая, что они травили людей, потому что враги подсовывали ему фальшивые документы»[398].

Весь год еженедельно, даже ежедневно, выходил очередной указ о снятии статуса «врага народа» с какого-нибудь известного коммуниста. 17 сентября 1955-го амнистировали советских граждан, сотрудничавших с оккупантами во время войны, а 1 октября оправдали членов Еврейского антифашистского комитета, не только ложно обвиненных, но и оговоривших себя под пытками.

Пересматривали и «контрреволюционные» дела. 29 марта Люба Сизых, моя бабушка по крови и невестка Хрущева (так все тогда думали), получила справку о прекращении ее «уголовного дела… за отсутствием состава преступления». После освобождения из лагеря с 1948 года она работала на поселении на геологоразведочной станции казахского поселка Кушмурун. В те месяцы спецотдел Прокуратуры СССР по жалобам рассматривал дела десятков тысяч осужденных за «контрреволюционные преступления», и Люба стала одной из первых пяти тысяч реабилитированных. После освобождения она отправила свекру телеграмму, попросив помощи с квартирой в Караганде, а свекрови — требовательное письмо о «возвращении дочери». Несмотря на трудную жизнь (или из-за нее?), у Любы отсутствовало чувство рефлексии. Она уехала учить французский во время войны, оставив дочь родителям Леонида, но, когда ее посадили «за связь с иностранцем» по статье 58–1б (не убили, хотя пункт «б» предусматривал смертную казнь), виноваты стали Хрущевы. Прабабушка очень переживала и теперь хотела дать Любе возможность начать все заново.

Справка о реабилитации Л. И. Сизых. Выдана в 1955 году. Копия 1992

[Семейный архив автора]

Во время подготовки к съезду и в разгар реабилитационных дел семейные проблемы были некстати, но именно тогда, в декабре, прабабушка сказала прадедушке: «Любу освободили, она хочет увидеть Юлочку». — «Ни за что!» — рассердился Хрущев. В глазах подобревшего государства у Любы больше не было состава преступления, но отец Леонида не простил ей роман с французом. «С квартирой поможем, но никаких свиданий. Девочке в университет поступать, ей не нужны лишние переживания. И у нее уже есть мать. Ты!»

Так прабабушка рассказывала мне об этом разговоре. «Я все равно решила, что устрою им встречу после Юлочкиного поступления, — сказала она. — Пусть Юлочка сама решит». Через несколько месяцев Люба с новым мужем-геологом въехали в двухкомнатную квартиру на бульваре Мира в Караганде (сейчас проспект Нурсултана Назарбаева), но свидание с дочерью пришлось отложить.

Между тем приближался день рождения Сталина — 21 декабря. Как праздновать жизнь тюремщика, жертвы которого выходят на свободу? На заседании Президиума 5 ноября Хрущев предложил отметить годовщину в прессе, но торжественных собраний не проводить. Булганин и Микоян были на его стороне. Каганович и Ворошилов возражали. Каганович подчеркивал сложность вопроса: «Я поддерживаю линию ЦК против культа личности. Расхождений у меня с тобой, товарищ Хрущев, нет. Но есть оттенок. Не намерен вести борьбу против тебя. Предлагаю лишь сформулировать решение, как отметить день рождения Сталина»[399]. Вождь унижал его, но дань величию все же отдать надо, настаивал он. Хрущев ответил горько: «Кадры перебили. Военных». В конце концов согласились праздновать в прессе, но без помпы.

21 декабря первая страница «Правды» опубликовала скромный портрет вождя к 76-летию со дня рождения, но сам разворот был посвящен присуждению премий его имени. Юбилейная публикация говорила больше о наградах, чем о юбиляре. Газета «Сталинец» (орган горкома КПСС города Молотов, сегодня — Пермь) отметила день рождения статьей «По пути коммунизма» на второй странице, но первая о Сталине молчала.

Уже через три дня, 24-го, решили оправдать ведущего латвийского коммуниста Яна Рудзутака. Он отказался от своих данных под пытками показаний, после чего НКВД сфабриковал протоколы расследований, чтобы связать его «преступления» с Бухариным и Рыковым. Это дело поставило под сомнение показательные процессы 1937-го, хотя об этом пока молчали. Но уже не молчали о печальной судьбе многих делегатов XVII «Съезда победителей» 1934 года.

В. И. Межлаук, Я. Э. Рудзутак, А. А. Андреев, за ними Н. С. Хрущев

Москва, 1936

[Семейный архив автора]

Летом 1955-го Микоян поручил расследование дел расстрелянных партийцев Льву Шаумяну, редактору Большой советской энциклопедии и сыну Степана Шаумяна, друга Микояна по азербайджанскому подполью. (Старший Шаумян был одним из 26 легендарных Бакинских комиссаров, казненных в 1918 году; Микояну удалось избежать этой участи.) Незадолго до этого отсидевшая 17 лет в лагерях за «контрреволюционную троцкистскую деятельность» Ольга Шатуновская, тоже знакомая Микояна по Баку, представила записку о нарушениях в расследовании убийства Кирова в 1934 году. В декабре Анастас Иванович сообщил об этих отчетах Никите Сергеевичу. Тот тоже знал Шатуновскую по работе в столице в 1930-х годах. Она возглавляла московское партийное управление, когда ее арестовали с его согласия в 1937 году. Высокопоставленные друзья Шатуновской — Шаумян и особенно Микоян — содействовали ее освобождению в 1945-м, но свобода длилась недолго. В марте 1954-го она из заключения написала Хрущеву. К маю у нее были квартира в Москве, машина и руководящая должность в Комитете партийного контроля, который по поручению первого секретаря занимался процессом реабилитации.

Между тем отношения между членами Президиума обострялись. Спорили о том, что и как говорить делегатам XX съезда. Предлагая проект отчетного доклада, Хрущев решил оспорить тезис о дальнейшем распространении мирового коммунизма через диктатуру пролетариата, продвигая политику «мирного сосуществования». Новая мировая война, несмотря на существование империализма, объявлялась необязательной. В проекте содержалась и такая «крамола», как использование парламента вместо революции при переходе стран к социализму[400]. Молотов и Каганович были категорически против, но на стороне Хрущева были другие члены Президиума. Даже консервативный Суслов согласился, что в гражданской войне больше нет нужды, а Поспелов, автор «Краткого курса истории ВКП(б)» и многочисленных работ о Сталине, подтвердил, что Ленин когда-то говорил о мирном пути развития революции[401].

До съезда оставался месяц, и на последнем в уходящем году заседании Президиума 31 декабря Булганин зачитал письмо Шатуновской об обстоятельствах смерти Кирова. По ее словам, она узнала от одного из ленинградских чекистов, что лично Сталин с жестокостью допрашивал его убийцу Николаева. Ворошилов, не дослушав, воскликнул: «Ложь!» А Молотов сказал, что сам там был с одним из чекистов: «Мы беседовали втроем с Николаевым. Сталин при нас беседовал с ним. Ударов не было»[402].

«Пахнет нехорошим», — заметил Хрущев, надо привлечь КГБ. Ответы могут быть в документах времен Ягоды и Ежова, согласились его коллеги. Тогда же для подготовки доклада к XX съезду и для изучения материалов НКВД, Верховного суда и прокуратуры по делу о делегатах XVII съезда Президиум утвердил комиссию секретаря ЦК Петра Поспелова. В нее вошли Аверкий Аристов от ЦК, Николай Шверник от профсоюзов, генеральный прокурор Роман Руденко, председатель КГБ Серов и некоторые другие. Микоян сомневался в объективности Поспелова, но спорить не стал[403]. Активно включился в ее работу и Хрущев, запрашивая все больше материалов с Лубянки.

В середине января Президиум одобрил шестой пятилетний план развития народного хозяйства СССР на 1956–1960 годы для рассмотрения на съезде. В нем предлагалось «более ускоренное развитие сельского хозяйства и промышленности, производящей товары народного потребления»[404], но репрессии и реабилитации пока не упоминались.

Тогда же Хрущев получил письмо от уже освобожденного Алексея Снегова, недавнего свидетеля по делу Берии. Снегов не только знал Хрущева, он когда-то дружил с прокурором Руденко, поэтому к его словам прислушивались. Он писал, что начиная с X съезда «присутствовал на всех съездах партии. На XVIII и XIX съездах я не мог присутствовать по известным вам причинам. Прошу предоставить мне возможность присутствовать на XX съезде, выдав мне постоянный гостевой билет»[405]. Тогда был составлен список и других реабилитированных, которых Хрущев и Микоян собирались пригласить на съезд для восстановления партийной справедливости.

В конце января секретарь Челябинского обкома Михаил Соломенцев представил ЦК справку о 25 368 арестах 1937–1938 годов в Челябинске. Оказалось, что из 943 полностью проверенных дел обвинения подтвердились только в двух случаях[406]. Чем ближе к съезду, тем больше появлялось ужасающих подробностей о чистках. Хрущев вспоминал, что для него и коллег по Президиуму, за исключением Молотова, Кагановича, Ворошилова и Микояна, эти материалы стали «полной неожиданностью». Это было преувеличением: он знал о зверствах НКВД и был знаком с подробностями дела Берии, но масштабы его потрясли.

Первый лист проекта отчетного доклада ЦК КПСС XX съезду партии

[РГАНИ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 5. Л. 7]

23 января в Большом Кремлевском дворце началась очередная cеcсия Верховного Совета СССР 4-го созыва. В перерывах в комнате отдыха за сценой, за чаем или чем-нибудь покрепче, опять начались споры в ответ на продолжающееся давление Хрущева насчет использования материалов комиссии Поспелова в отчетном докладе ЦК XX съезду. В мемуарах Никита Сергеевич описывает эти дебаты между членами Президиума и секретарями ЦК как произошедшие уже после начала съезда[407], но даты и мелкие детали в его воспоминаниях не всегда совпадают.

Продолжая получать леденящие кровь документы от Поспелова, Хрущев и Микоян были готовы противостоять всем высокопоставленным коллегам. Осужденных было так много, что точечные реабилитации казались каплей в море; нужно было реабилитировать всех, а значит, подключить весь Президиум к этой работе.

ДЛЯ СПРАВКИ

Перед началом ХХ съезда, 8 февраля 1956 года, созданная Президиумом ЦК «комиссия Поспелова» (ее состав: секретари ЦК КПСС П. Н. Поспелов, А. Б. Аристов, председатель ВЦСПС Н. М. Шверник, заместитель председателя КПК при ЦК КПСС П. Т. Комаров) представила объемный отчет о репрессиях. Название отчета: «Доклад Комиссии ЦК КПСС Президиуму ЦК КПСС по установлению причин массовых репрессий против членов и кандидатов в члены ЦК ВКП(б), избранных на ХVII съезде партии». В этом документе не был затронут вопрос о репрессиях по отношению к «социально чуждым элементам» в 20–30-е годы, не было ни слова о репрессиях крестьянства в период коллективизации, о несправедливо осужденных советских военнопленных, оказавшихся не по своей воле в фашистских лагерях. В документе в основном описывалась картина массового террора власти по отношению к своей же власти и выявленным «врагам народа» из народа.

При этом комиссия обходила вниманием факты участия в репрессиях тт. Молотова, Кагановича, Микояна, Ворошилова, Маленкова, Хрущева.

Н. С. Хрущев и А. И. Микоян по обыкновению гуляют

Кремль, май 1961

[Семейный архив автора]

Анастас Иванович и Никита Сергеевич вместе гуляли по аллеям Кремля и дорожкам Огарева и на Ленинских горах, где были соседями (Микояны жили в доме 34); гуляли чаще, чем обычно, — а оба любили гулять. Мужчины что-то тихо обсуждали, иногда спорили, но старались не повышать голос. Прабабушка не вмешивалась — не ее стиль, — но следила за подготовкой к съезду с волнением. Это был первый съезд ее мужа во главе партии, и он много значил для его репутации и авторитета. Единственное, что она спросила у него за завтраком в эти дни, нельзя ли получить гостевой билет как старому члену партии. Прадедушка замялся: «Будет неудобно, мы и так стараемся как можно больше реабилитированных жертв сталинской несправедливости пригласить, и этому есть противники, так что нельзя просить еще и для членов семьи». Она согласилась и больше не настаивала, но потом всю жизнь жалела, что не была «свидетелем того монументального съезда».

Не потому, что поддерживала. Прабабушка рассказывала, как за три года до этого Никита Сергеевич дома после ужина читал дело Берии. Толстенные коричневые папки раздувались от бумаг. Она просмотрела несколько страниц и отложила, не смогла: «Не может член партии быть таким зверем». Я спросила, как быть с теми, которые до этого были арестованы тоже за якобы ужасные преступления. «Это были враги». — «Но их же потом реабилитировали». — «Перегибы, но бдительность нужна». Много раз я пыталась обсуждать с ней сталинизм, но ответ был один: «Были отдельные проблемы». Кстати, Евгения Гинзбург, сама сидевшая в лагерях, считала «перегибы» виной Сталина, а не системы. И так же к ним относился свидетель Снегов.

Для усиления эффекта свидетельств о «перегибах» 1 февраля на разговор с Президиумом Хрущев вызвал из тюрьмы Бориса Родоса, бывшего следователя по особым делам НКВД. Начавший службу в эпоху Ежова и достигший расцвета карьеры при Берии, Родос лично пытал режиссера Всеволода Мейерхольда и писателя Исаака Бабеля, да и самого Ежова. Он отвечал за разоблачение Косиора и Постышева и уничтожил многих делегатов XVII съезда.

Как же Родосу удалось их «разоблачить», поинтересовался Хрущев. Тот ответил, что ему сказали «сверху», что они виноваты, и они стали виноваты. Сталин устранял неугодных ему людей руками чекистов. После такого признания Хрущеву было нетрудно заручиться согласием Президиума на расследование «военных процессов» 1937 года. Тогда же Руденко получил указание заняться делом маршала Михаила Тухачевского, командармов Иеронима Уборевича, Ионы Якира и других.

Даже закаленным в борьбе с врагами кремлевцам было не по себе от страшных деталей произвола судебной системы своей страны. Но они по-прежнему сомневались, нужно ли все это говорить открыто всем гражданам СССР.

Член комиссии Аристов спросил с болью: «Товарищ Хрущев, хватит ли у нас мужества сказать правду?»[408]

Молотов, как всегда, возражал: «Сталина как великого руководителя надо признать… продолжателем дела Ленина».

Каганович соглашался: «Многое пересмотреть можно, но 30 лет Сталин стоял во главе».

Микоян прервал Молотова: «Нельзя в докладе сказать, что Сталин — продолжатель дела Ленина».

Напирал и Булганин: «Партии нужно сказать всю правду», иначе руководство будет выглядеть дураком. «Состав ЦК XVII съезда ликвидировал», значит, не может быть «великим продолжателем», настаивал он.

Суслов поддакивал: «За несколько месяцев мы узнали ужасные вещи».

Маленков в общем согласился, но сказал неопределенно, что надо «правильно посмотреть на факты».

Ворошилов был против публичного обсуждения: «Партия должна знать правду, но преподнести ее надо, как жизнью диктуется. Тот период диктовался обстоятельствами. Но страну мы вели по пути Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина. Мерзости было много, правильно говорите, товарищ Хрущев. И доля Сталина в этом была, была… Но надо подумать, чтобы с водой не выплеснуть ребенка».

Молотов не сдавался: «Правду восстановить надо. Но ведь правда и то, что под руководством Сталина победил социализм. И неправильности были, и позорные дела тоже — факт. Все надо соразмерить. Поэтому вряд ли успеем перед съездом сказать».

Хрущев подвел итог: если и не удастся на съезде разоблачить массовый террор, сказать о Сталине надо; по его настоянию в 1934 году был принят декрет о борьбе с террором, а лимиты на аресты в 1937-м утверждались им лично. «Сталин преданный делу социализма. Но вел это дело варварскими способами. Он партию уничтожил. Не марксист он. Все святое стер, что есть в человеке. Все своим капризам подчинял».

В эти дни Секретариат ЦК рассмотрел вопрос о гостевых билетах для «группы коммунистов, которые были в прошлом неправильно исключены из партии и ныне восстановлены в рядах КПСС»[409], но только пять человек из «репрессированного» списка в конце концов пригласили на некоторые заседания. Не все решения, принимаемые наверху, поддерживались средним, и во многом еще сталинским, звеном бюрократии.

Между тем 3 января уже реабилитированная Евгения Гинзбург следила из Львова за событиями в Москве. В тот день «Правда» опубликовала указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении звания Героя Социалистического Труда Ворошилову в честь его 75-летия. Маршала назвали «верным учеником великого Ленина», но Сталина не упомянули. «Грядут дальнейшие перемены», — подумала она.

И они действительно грянули: 6 февраля еще одна комиссия ЦК, возглавленная прокурором Руденко, представила в Центральный комитет записку об отмене указа Президиума Верховного Совета СССР от 21 февраля 1948 года «О направлении особо опасных государственных преступников по отбытии ими срока наказания в ссылку на поселение в отдаленные местности СССР»[410]. Документ рекомендовал отменить ссылки и вернуть к семьям (правда, под надзор МВД) украинских, литовских, латвийских, эстонских и других националистов, а «всех остальных лиц, находящихся в ссылке на поселении, от дальнейшего нахождения в ссылке освободить». Это открывало путь к возвращению домой и другим переселенным народам, путь, правда, небыстрый.

На заседании Президиума 9 февраля Поспелов целиком зачитал доклад «по установлению причин массовых репрессий против членов и кандидатов в члены ЦК ВКП(б), избранных на ХVII съезде партии». К тому времени, после встреч со Снеговым и Шатуновской, после полученной от комиссии чудовищной информации, Хрущев уже не сомневался, что на съезде придется каяться[411].

В докладе говорилось, что с 1935 по 1940 год было арестовано 1 980 635 человек, из которых 688 503 были казнены; приведены мрачные подробности о расправе с ЦК, избранным на «Съезде победителей». В частности, во время расследования дела Постышева один следователь безуспешно жаловался Ежову на нарушение судебных процедур — все материалы о предполагаемом шпионаже подследственного были написаны без его ведома. Роль Сталина в этом деле и в применении пыток против Косиора не подлежала сомнению. А арест Постышева объяснялся тем, что он сомневался в троцкизме знакомых коммунистов.

Указ Президиума Верховного Совета СССР «О снятии ограничений в правовом положении с немцев и членов их семей, находящихся на спецпоселении»

13 декабря 1955

[ГA РФ. Ф. 7523. Оп. 72. Д. 576. Л. 79]

Сегодня историки оспаривают эту версию. Олег Хлевнюк настаивает, что Постышев совсем не был ангелом, «однако… его расстреляли. Поэтому при Хрущеве слепили легенду о том, что он якобы вступил в конфликт со Сталиным, противостоял репрессиям… В речь Хрущева на XX съезде партии даже попал фрагмент о том, что на пленуме ЦК в 1937 году Постышев выражал сомнения в виновности одного из арестованных своих сотрудников: „Я этому не верю… Я себе не представляю, как можно пройти тяжелые годы с партией и потом в 1934 году пойти к троцкистам…“ Правда, потом, когда открылись архивы и стали доступны стенограммы пленумов, выяснилось, что цитата была усечена. На самом деле Постышев продолжил фразу так: „Странно это. Какой-то у него червь был все время. Когда этот червь у него появился — в 1926 ли году, в 1930-м, это трудно сказать, но, очевидно, червь какой-то был, который какую-то работу проделал для того, чтобы он попал в стан врагов“»[412].

Вожди выбирали нужных им героев для оправдания, но, если смотреть на события из того времени, для кремлевцев не было никакого противоречия в реабилитации Постышева. Они тоже верили — и в саботаж, и во врагов народа, и в необходимость жестоких наказаний — пусть и не в сталинских масштабах.

В своем выступлении Поспелов проследил ключевые моменты организации чисток: приказ Сталина о введении чрезвычайных мер после убийства Кирова; предписание Ежову в сентябре 1936 года разобраться с четырехлетним отставанием в раскрытии заговоров; призыв к подготовке «нескольких смен» руководителей ЦК на февральско-мартовском пленуме в 1937-м; телеграммa от 10 января 1939-го, в которой «применение физического воздействия» названо «совершенно правильным и целесообразным методом»[413].

Докладчик говорил размеренно, без выражения, но, по воспоминаниям Микояна, «в особенно тяжелых местах текста Поспелову было трудно читать, один раз он даже разрыдался»[414]. Чего стоило одно заявление, что «количество расстрелянных в 1937 году увеличилось по сравнению с 1935 годом почти в 300 раз»!

Он закончил свой леденящий душу отчет под подавленное и испуганное молчание потрясенной аудитории. Когда к партийцам вернулся дар речи, мнения разделились.

Никита Сергеевич, Анастас Иванович и даже Георгий Максимилианович хотели раскаяния перед партией за преступления прошлого. Против по-прежнему выступала старая когорта — Молотов, Ворошилов и Каганович. Те, кто недавно присоединился к кремлевской политической верхушке, — Сабуров, Первухин и Суслов — в старых сталинских репрессиях не участвовали и поэтому поддерживали покаяние.

Микоян, Хрущев и заместитель председателя Совмина Михаил Первухин откликнулись первыми: «Что за вождь, если он всех уничтожает. Надо проявить мужество и сказать правду съезду».

Позднее и Микоян, и Хрущев напишут в своих воспоминаниях о намного более острой борьбе между двумя группами в руководстве, чем это излагалось в беспристрастных стенограммах. Раз уж машина завертелась и расследование началось, все, даже консерваторы, соглашались, что сказать партии надо, но, по словам Кагановича, «сделать все с холодным умом»: «Да, мы переживаем. Но чтобы не развязать стихию, редакцию доклада преподнести политически… чтобы 30-летний период не смазать».

Сначала обсуждали, что, может быть, сам Поспелов выступит с докладом о причинах культа личности и вреде концентрации власти в одних «нечестных руках»; тогда же решили сделать это на заключительном заседании, открытом только для делегатов съезда. Булганин предложил «на два этапа роль Сталина разделить»: «на втором этапе Сталин перестал быть марксистом», поэтому не надо думать, что Сталин и партия — одно и то же. Маленков, хотя и одобрял выступление перед съездом, как всегда, был невыразителен и нетверд: надо «не делать доклада о Сталине вообще», а лучше просто говорить о культе личности — «мы этим восстанавливаем Ленина по-настоящему»[415].

После споров договорились «разослать членам Президиума ЦК КПСС, кандидатам в члены Президиума ЦК КПСС и секретарям ЦК КПСС» неопубликованные документы Ленина — его «Завещание» и письмо по «национальному вопросу», в которых критиковались Сталин и его взгляды[416]. Член комиссии Шверник суммировал мысли присутствующих: «Сейчас ЦК не может молчать, иначе — предоставить улице говорить»[417].

Реабилитация шла медленно, но уже тысячи людей, вернувшись домой после многих лет, проведенных в ГУЛАГе, несли в народ свои истории о сталинских репрессиях. Хрущев искренне верил, что авторитет партии только усилится, если руководители сами скажут правду о преступлениях Сталина до того, как их заставят это сделать. Он мог себе это позволить: многие члены Президиума 1930-х годов были старше его по положению, а значит, больше связаны с кровопролитием. Поставив на повестку дня вопрос о культе личности, Хрущев получал мощное оружие против Молотова, Кагановича и Маленкова. Что же касается Микояна, тоже запачканного кровью, количество его восьми подписей под расстрельными списками все равно было в сотни раз меньше, чем 372 подписи Молотова, 188 — Кагановича и 185 — Ворошилова.

«Молодежь» — Аристов и Сабуров — подливали масла в огонь: «Молотов, Каганович, Ворошилов неправильную позицию занимают, фальшивят. Один Сталин, а не два. Это не недостатки, как говорит Каганович, а преступления».

Подводя итог заседания, Хрущев все же уменьшил градус напряжения: «Все мы работали со Сталиным, но это нас не связывает. Когда выявились факты, сказать о нем, или мы оправдываем действия. Не сбрасывать со счетов, что через 3 м[еся]ца после смерти Сталина арестовали Берия. И этим мы расчистили [путь] к действию. Мы можем полным голосом, можем сказать. Нам не стыдно. Не бояться, не быть обывателями, не смаковать. Развенчать до конца роль личности. На съезде доклад поставить»[418].

С докладом решили, но не с докладчиком. А 13 февраля решился и этот вопрос. Президиум заседал по поводу «открытия Пленума ЦК КПСС» и постановил: «Поручить открыть Пленум ЦК КПСС первому секретарю ЦК т. Хрущеву Н. С. Внести на Пленум предложение о том, что Президиум ЦК считает необходимым на закрытом заседании съезда сделать доклад о культе личности. Утвердить докладчиком т. Хрущева Н. С.»[419].

Микоян пишет, что он предложил выступить Поспелову, но Хрущев решил взять ответственность на себя. Никита Сергеевич, наоборот, вспоминает, что другие настояли, что по такому партийно-принципиальному вопросу должен выступать первый секретарь. Так как отчетный доклад не содержал никакой информации о культе личности, выступление Поспелова в конце съезда было бы воспринято как отдельное мнение, а не «генеральная» линия партии, которой антисталинизм к тому времени стал.

Единство партии было одним из незыблемых принципов, вбитых в сознание руководителей еще Лениным, и раскола они боялись, как чумы. Возможно, Хрущев сначала и предпочел бы, чтобы с отчетом выступил кто-то другой, поэтому вопрос решился не сразу. Сергей Хрущев уверяет, что взять на себя ответственность его призывал Лазарь Моисеевич[420]. Соратники наверняка хотели его риска, надеясь на провал.

Хрущев и сам бы рискнул; не зря он потом неоднократно вспоминал историю про еврейского сапожника Пиню. Эту историю, как шутку, с интеллектуальным сарказмом пересказывали в своих воспоминаниях и Михаил Ромм, и Эрнст Неизвестный. Якобы Хрущев ничего не читал, а тут прочел какого-то мелкого украинского писателя начала века, Владимира Винниченко, и только о нем и говорил. Но история с Пиней не была знаком плохого литературного вкуса первого секретаря, она была историей его понимания обязанности власти.

Так мне объяснял Михаил Шатров, который поговорил про Пиню с прадедушкой на нашей даче в Переделкино в 1969 году. Писатель спросил его про секретный доклад, а тот ответил рассказом про «маленького Пиню», как его ради насмешки сделали в тюрьме старостой. Над ним издевались, никто его всерьез не принимал, но, когда все решили бежать из тюрьмы, первым идти никто не хотел. А вдруг с другой стороны подкопа, который они долго рыли, уже поджидают охранники с ружьями. Пиня говорит: «Я староста, я пойду». «„Так и я на XX съезде, — сказал мне Хрущев. — Меня первым избрали, я первым и пойду, скажу правду, выведу из ГУЛАГа, как бы страшно это ни было“, — вспоминал Шатров. — Я потом из любопытства этот рассказ нашел и прочитал, называется „Талисман“. На самом деле он о том, что положение обязывает. Когда Пиня стал старостой, он и порядок в камере навел, и еды достал, и сигарет».

Я тоже недавно прочитала этот рассказ, посредственный и совсем не смешной. Пиня жалок, но говорит там очень важную фразу: «Когда староста будет бояться, то кто не будет бояться, кто?» Он первый смело идет в прорытый подкоп и попадается конвоирам. Они забивают его прикладами, зато все остальные остаются живы.

В тот же день 13 февраля на открытии пленума, сославшись на «неоднократный обмен мнениями и изучение обстановки и материалов после смерти товарища Сталина», Хрущев объяснил, почему нужно сделать отдельный «доклад от ЦК о культе личности». Нет ли возражений, если он этот доклад сделает? Никто не возражал.

Первый секретарь рассчитал, что никто не потребует речи заранее, остановила бы партийная дисциплина. Предыдущий ЦК теперь складывал полномочия до конца съезда, и он надеялся, что в случае разногласий ему будет проще получить поддержку у рядовых всесоюзных делегатов, чем у забронзовевших московских бонз.

Выступая в Большом Кремлевском дворце на открытии XX съезда 14 февраля 1956 года, Хрущев с ходу понизил статус Сталина: «Товарищи! В период между XIX и XX съездами мы потеряли трех самых известных лидеров коммунистического движения: Иосифа Виссарионовича Сталина, Клемента Готвальда и Кюити Токуду. Прошу вас почтить их память»[421]. Покойный вождь встал вровень с пьяницей Готвальдом и малоизвестным Токудой, лидером японской коммунистической партии в подполье.

В отчетном докладе лидер партии пока ничего не сказал об отце народов, хотя коснулся культа его личности: «ЦК решительно выступил против чуждого духу марксизма-ленинизма культа личности, который превращает того или иного деятеля в героя-чудотворца и одновременно умаляет роль партии и народных масс… Распространение культа личности принижало роль коллективного руководства в партии и приводило иногда к серьезным упущениям в нашей работе»[422].

Весь доклад, зачитанный в первый день, передавал атмосферу нового времени, времени Хрущева, как выбора среднего курса между крайностями догматизма и ревизионизма — Молотовым и Маленковым. Обещая построить за год 38 000 000 квадратных метров жилья, а в следующее пятилетие вообще 205 000 000[423], первый секретарь раскритиковал тех (Маленкова), кто отказывался от первостепенного развития тяжелой промышленности на более поздних этапах советской экономики. Он также осудил «ошибочные формулировки» «некоторых» (Молотова), считающих, что в СССР «построены только основы социализма».

Хрущев также поспорил с тезисами Маркса о неизбежности войны как «повивальной бабки революции»[424]. Империализм больше не является единственной мировой системой, и именно создание социалистического лагеря укрепляет силы мира во всем мире, следуя принципу «мирного сосуществования» государств с различным социальным строем. Альтернативой будет «самая разрушительная война в истории»[425]. Так Хрущев развил тему, за которую Маленкову влетело в 1954-м, но, в отличие от маленковского «взаимного сдерживания», нам, сказал он, нужно просто сдерживание: СССР не надо вести агрессивную войну, поэтому сдерживать надо только империалистов.

Письмо Н. С. Хрущева членам Президиума ЦК КПСС и кандидатам в члены Президиума ЦК КПСС, секретарям ЦК КПСС о рассылке поправок к отчетному докладу ЦК KПCC XX съезду партии, предложенных В. М. Молотовым

13 февраля 1956

[РГАНИ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 5. Л. 158–159]

Он отметил, что коммунизма теперь можно достичь мирными — даже парламентскими — способами. Насилие больше не единственный путь к изменению общества. Хрущев уделил большое внимание важности развития отношений Советского Союза с новыми государствами Африки и Азии и заметил, что существуют «разные пути к социализму»: например, Югославия и Китай не стали менее социалистическими, адаптировав свои системы к местным условиям вместо подражания Кремлю.

Касаясь внутренних вопросов, он отметил расширение полномочий союзных республик с 1953 года. Руссоцентрист при Сталине, первый секретарь теперь был заядлым интернационалистом, напомнив о ленинских принципах равноправия наций, — социализм не должен стирать национальные различия[426]. Через десять дней в секретном докладе он подтвердит важность прав нерусских национальностей, осудив выселения карачаевцев, чеченцев, ингушей, балкарцев и других за предполагаемое сотрудничество с нацистами; правда, промолчит о депортации немцев и крымских татар.

Разговор о культе личности на съезде продолжался. На вечернем заседании 16 февраля Микоян раскритиковал отсутствие «коллективного руководства» в сталинском Кремле. Он разоблачил репутацию вождя как «корифея языкознания», знатока политэкономии и других наук и призвал историков пересмотреть сталинский «Краткий курс истории ВКП(б)», в котором лидеры революции были голословно объявлены «врагами народа», назвав этих «врагов» — Косиора и Антонова-Овсеенко — «товарищами»[427].

Изумленный зал шумел; началась суматоха. Позже Анастас Иванович вспоминал: «Я единственный подверг в своей речи принципиальной критике отрицательные стороны деятельности Сталина, что вызвало среди коммунистов шум и недовольство. Помню, когда кончилось мое выступление и объявили перерыв, ко мне подошел мой брат Артем, тоже делегат съезда, и сказал: „Анастас, ты зря эту речь сказал. Ты, по существу, был прав, но многие делегаты недовольны тобой, ругают тебя. Для чего ты так напал на Сталина, когда другие об этом не говорят? И Хрущев ничего подобного не сказал“»[428].

Указ Президиума Верховного Совета СССР «О снятии ограни- чений по спецпоселению с чеченцев, ингушей, карачаевцев и членов их семей, выселенных в период Великой Отечественной войны»

16 июля 1956

[ГA РФ. Ф. 7523. Оп. 72. Д. 629. Л. 201]

Никита Сергеевич не зря взял на себя ведущую роль разоблачителя. Только главный партийный начальник мог дать новое определение прошлому и обозначить обновленные ориентиры развития страны. К слову, Микоян был не единственным, кто упоминал на съезде культ личности, — о нем говорили и Суслов, и Маленков, и даже Молотов.

18 февраля Хрущев получил первый проект своего выступления, подготовленный Поспеловым и Аристовым, а 19-го он дополнил его своими объяснениями: «Вот что значит культ личности, возвеличенный до высоты какого-то сверхъестества, до положения всемогущего бога, только не такого, как рисуют верующие, а с копьем. Кто его затронет, тот сразу поражается в сердце». Или это: «Сталинские премии. В истории человечества никакой царь-самодур не учреждал такие премии, которые учредил Сталин… назвал их „сталинскими премиями“ и сам выдавал эти премии. Сам заставил написать себе гимн, где прославляет себя. Ни один царь этого не делал».

Тогда же текст речи на 83 страницах раздали другим членам Президиума для поправок и добавлений; работа над ней продолжалась всю первую неделю заседаний. А 23 февраля проект доклада «О культе личности и его последствиях» получили все члены и кандидаты в члены Президиума и секретари ЦК КПСС.

Официальная часть съезда закончилась 24 февраля избранием членов и кандидатов в члены ЦК и членов Ревизионной комиссии. Выбирали простым голосованием: количество мест на количество членов или кандидатов, иногда голосовали против. В тех выборах Хрущев получил один голос против из 1341 заполненного делегатами съезда бюллетеня; Маленкова забраковали три[429].

Эти выборы в Центральный комитет и его Секретариат отображали продолжающийся сдвиг ядра политической власти от главного госаппарата к территориальному и партийному — основной опоре Хрущева. Региональной бюрократии был понятен его простецкий и неформальный характер. Его напористая шумная личность, может быть, восторга не вызывала, но он был свой — не догматик, не будет диктовать, — что создавало в глазах аппаратчиков из глубинки благоприятные условия для работы под его руководством. Состав Президиума оставался тем же, но близкий к Хрущеву министр обороны, несгибаемый маршал Жуков, стал кандидатом в члены ЦК. Брежнева и Фурцеву, тоже людей Хрущева, избрали в Секретариат. (Тогда Фурцева была самой высокопоставленной женщиной в партийной иерархии, но, вопреки неумирающим слухам, широко растиражированным бульварным опусом Ларисы Васильевой «Кремлевские жены», не потому, что была любовницей Хрущева[430]. Не была.)

Проект доклада Н. С. Хрущева на закрытом заседании ХX съезда «о культе личности и его последствиях», подготовленный П. Н. Поспеловым

Январь — начало февраля 1956

[РГАСПИ. Ф. 629. Оп. 1. Д. 54. Л. 73–112]

В последние дни съезда возобновились баталии по поводу доклада. Члены Президиума получили доработанный текст, и тех, кто был против осуждения «культа личности», — Молотова, Кагановича, Ворошилова — добавления не впечатлили.

Много лет спустя в своих воспоминаниях Каганович писал, что решение о «секретном докладе» пришло в последний момент: «Трудно было за короткое время прочесть эту объемистую тетрадь и обдумать ее содержание, чтобы по нормам внутрипартийной демократии принять решение… предполагалось собрать после XX съезда Пленум ЦК и заслушать доклад комиссии с соответствующими предложениями. Именно об этом и говорили товарищи Каганович, Молотов, Ворошилов и другие, высказывая свои возражения… Мы говорили, что даже беглое ознакомление показывает, что документ односторонен, ошибочен. Деятельность Сталина нельзя освещать только с этой стороны, необходимо более объемистое освещение всех его положительных дел, чтобы трудящиеся поняли и давали отпор спекуляции врагов нашей партии и страны на этом. Обсуждение затянулось, делегаты волновались, и поэтому без какого-либо голосования, его свернули и пошли на съезд. Там объявили о дополнении к повестке дня, предложили заслушать доклад Хрущева о культе личности Сталина»[431].

Такая версия событий противоречит документам и даже собственной менее воинственной позиции Кагановича на обсуждениях 9 и 13 февраля. Но она поддерживается мемуарными рассказами Хрущева и Микояна. Предложения сделать доклад на следующем съезде, не торопясь, действительно были, но Хрущев считал, что «на 21-м уже будет поздно, если мы вообще сумеем дожить до того времени и с нас не потребуют ответа раньше»[432]. Он сказал, что, если Президиум откажется обсуждать этот вопрос сейчас, он выступит с собственной точкой зрения как делегат из зала, так как «во время съезда внутренняя дисциплина, требующая единства руководства среди членов Центрального комитета и членов Президиума ЦК, уже не действует»[433].

Микоян и Хрущев тоже пишут, что решение разоблачать культ личности на последнем заседании возникло в последний момент, а не на предыдущих совещаниях. Видимо, дебаты были такими напряженными, что у всех осталось впечатление о неожиданности выступления, хотя стенограммы заседаний Президиума говорят об обратном: договоренность существовала с начала февраля.

Неопределенность и опасность провала довлели над Хрущевым все эти дни. По свидетельству дяди Сергея, он говорил, что боялся ареста. Молотов обдумывал, как бы остановить первого секретаря, но не решился: «Не готова была партия к этому. Нас бы просто вышибли… Если бы мы встали, никто не поддержал бы. Нет, никто»[434]. Его соратники — Каганович и Ворошилов — даже не собирались восставать. Молотов, как и все коммунисты ленинско-сталинского поколения, боялся быть в оппозиции.

25 февраля утром Булганин предоставил слово тов. Хрущеву, который произнес свою четырехчасовую речь перед делегатами съезда. Доклад состоял из 14 частей: «Культ личности и классики марксизма», «Ленин о Сталине», «Враги народа», «Ленин и партийная оппозиция», «Коллективное руководство», «Фабрикация дел», «Ответственность за террор», «Сталин и война», «Геноцид и террор», «Конфликт с Югославией», «Террор», «Берия», «Краткая биография», «Культ личности и его вред» (см. Приложение 1. Выдержки из доклада XX съезду ЦК КПСС 25 февраля 1956 года).

Основной смысл заключался в следующем: с годами недостатки Сталина превратились в «серьезные злоупотребления властью». Массовые репрессии начались тогда, когда в СССР был в основном построен социализм, эксплуататорские классы ликвидированы, а социальная структура общества исключала создание враждебных партий, так как идеологические враги были давно разгромлены. Хрущев говорил об убийстве Кирова, которое послужило оправданием для усиления чисток в партии и НКВД.

Он коснулся и ответственности членов Политбюро, объяснив, что те не представляли в полной мере методы правления Сталина. Они не были знакомы с деталями протоколов признательных показаний; с тем, что обвиняемые от них отказывались или что признания были получены под пытками. «В первое время многие активно поддерживали Сталина, потому что Сталин является одним из сильнейших марксистов и его логика, сила и воля оказывали большое воздействие на кадры, на работу партии», — оправдывался Хрущев. В его рассказе об отношении вождя к Молотову, Микояну, Кагановичу, Маленкову, Ворошилову, Булганину и к самому себе соратникам отводилась одна из трех ролей, объясняющая их прошлое бездействие: бессильные свидетели злоупотреблений Сталина, покорные исполнители его воли или возможные жертвы его гнева.

Чистки 1930-х мешали движению страны к социализму, ухудшали ее обороноспособность, — увлекался рассказом первый секретарь. Сталин разорвал отношения с Югославией из-за маниакальной подозрительности, думая, что может уничтожить Тито мановением пальца. Хрущев говорил о войне, о том, что Черчилль предупреждал Сталина о Гитлере, а тот от страха проморгал наступление. Он вспомнил погибшего в Киеве генерала Кирпоноса, упомянул разгром Харькова и сказал, что заслуги Жукова намеренно преуменьшались. Сталин вел войну «по глобусу», а деревню знал из кино, показывавшего «лакирующее положение в сельском хозяйстве», утверждал он. (Действительно, смотря фильмы того времени — особенно «Кубанские казаки» (1949) Ивана Пырьева — невозможно не радоваться сытой и сердечной колхозной жизни.)

Многие эпизоды и выражения были собственными, более образными поправками Хрущева к фактическому тексту, подготовленному комиссией. Съездовской стенограммы не сохранилось, и у нас осталась версия, которую получили руководители зарубежных компартий 27 февраля, а 1 марта — члены и кандидаты в члены Президиума и секретари ЦК. После выступления Каганович критиковал Хрущева за отход от согласованного текста; тот возразил, что имел право высказать свое мнение[435].

По свидетельству самого докладчика, реакция зала была неодобрительной и подавленной. Инструктор ЦК Александр Яковлев, будущий «прораб перестройки», вспоминал: «В зале стояла тишина. Не слышно было ни скрипа кресел, ни кашля, ни шепота. Никто не смотрел друг на друга — то ли от неожиданности случившегося, то ли от смятения и страха. Шок был невероятно глубоким»[436]. В опубликованной брошюре некоторые места отмечены «долгими и продолжительными аплодисментами», которых не было. Их добавили позднее, как дань советской традиции поддержки «линии партии».

Для большинства присутствующих детали доклада были неожиданными, ломающими их прежние представления о мире, как это было для 30-летнего Яковлева. Через много лет доклад привел его к горбачевской перестройке и формулировкам «нового мышления». Для других, как Константин Симонов, сказанное было «похоже на правду». Когда Берия затеял собственное разоблачение вождя, члены ЦК уже получали похожие документы. В результате он «был, наверное, больше готов, чем многие другие люди», к нравственному удару от выступления Хрущева[437].

Этот первый удар по сталинизму был далеко не полным. Речь призывала делегатов разоблачить культ, но не раскачать партию. Отсюда и упор на личности — сначала на Берию, теперь на Сталина. Но тогда доклад не мог быть другим, так как страстный коммунист Хрущев безгранично верил в справедливость советской системы. Как многие люди его поколения, он пронес эту веру через всю жизнь. Она исключала признание ошибочности ленинизма и была источником той двойственности, с которой Хрущев отзывался о Сталине: «активный борец за претворение в жизнь ленинских заветов», «теоретик марксизма-ленинизма», несмотря на «культ личности». Невзирая на страстные споры с Молотовым во время подготовки доклада, его окончательные формулировки не так уж и отличались от предложенных старым сталинистом.

Еще одно важное обстоятельство: для всех руководителей той поры — и безусловных сталинцев, и тех, кто его осуждал, — «массовый террор» означал только одно — истребление кадров партии — руководящей силы строительства коммунизма. О массовом уничтожении народа — от голода, колхозного беспредела или нечеловеческих условий труда — они думали меньше. Никто из кремлевцев не сомневался, что, если бы не истребили выдающихся партийцев, СССР был бы лучше, а значит, и жизнь советских людей. Не зря на заседании Президиума 9 февраля Микоян возмущался: «За провал в с[ельском] х[озяйст]ве разве можно простить? Если бы люди были живы — успехи были бы огромны». А Первухин обвинял вождя в «узурпации власти»: «…ликвидировал ЦК, ПБ. Кадры истреблял — мы по тяжелой пр[омышленнос]ти темпы потеряли»[438].

Австриец Сигизмунд Герберштейн еще в XVI веке написал, посетив Россию: «Трудно понять, то ли народ по своей грубости нуждается в государе-тиране, то ли от тирании государя народ становится таким грубым, бесчувственным и жестоким»[439].

И все же, пусть ограниченный, доклад был пронзительным, равно как и храбрость самого докладчика, «маленького Пини». Он отвечал тем, кто хотел замалчивать ужасы сталинизма и контроля секретных служб, только ослабив их внешние проявления, что сделал бы Георгий Максимилианович, если бы его не потеснил Никита Сергеевич. Хрущев надеялся, что зло культа больше не повторится; верил, что, представив факты о беспределе карательного аппарата в аудитории руководящих партийцев, он заставит измениться тех, кто пока поддерживал прошлое.

Лидер итальянских коммунистов Пальмиро Тольятти заметил, прочитав эту речь: «Раньше все хорошее происходило благодаря сверхчеловеческим качествам одного человека; теперь все зло приписывается его столь же исключительным и шокирующим недостаткам… Реальные проблемы упускаются из виду, как и почему советское общество… могло — и действительно отошло от избранного им пути демократии и законности до точки вырождения»[440].

Несмотря на эту критику, в августе один из секретарей компартии Италии Джанкарло Пайетта в беседе с Хрущевым передал слова своего руководства о том, что «объявление новых фактов… явилось бы излишним»[441], хотя они и одобряют решение «коренным образом исправить недостатки, вытекающие из культа личности». Еще больших потрясений опасались все.

Сегодня Хрущева осуждают за то, что он не реабилитировал Бухарина и других. Он сам объяснял это так: «В вопросе об открытых процессах тоже сказалась двойственность нашего поведения. Мы опять боялись договорить до конца. Не вызывало никаких сомнений, что эти люди невиновны, что они жертвы произвола. Но на открытых процессах присутствовали руководители братских партий, которые потом свидетельствовали в своих странах справедливость приговоров, мы не хотели дискредитировать их и отложили реабилитацию Бухарина, Зиновьева, Рыкова и других на неопределенный срок. Но, видимо, правильнее было бы договаривать до конца»[442].

Это не было лицемерием. И Тольятти в Италии, и Морис Торез во Франции были намного более зависимы от мнения своих избирателей, чем первый секретарь в Кремле. Компартии западных стран хуже советских коммунистов переносили перетряски в СССР. В докладе Хрущев объяснял пособническое поведение, свое и своих коллег, смертельным страхом. У европейских коммунистов такого оправдания не было.

Уже после отставки в 1968 году прадедушка пришел на спектакль театра «Современник» по пьесе Шатрова «Большевики». Мама дружила с Шатровым и попросила у него билеты. Нина Петровна идти не хотела (еще обругают), но, когда они вошли в зал, зрители встали и начали аплодировать. «Видишь, я же говорил, все будет хорошо». В перерыве их пригласил в кабинет режиссер Олег Ефремов. Главным героем был Яков Свердлов, которого играл Игорь Кваша, и, конечно, и режиссер, и актеры, и особенно драматург хотели узнать из первых уст, правильно ли они изобразили большевиков. Разговор зашел о Рыкове и Бухарине. Хрущев сказал, что старая гвардия была уничтожена, как и все остальные, просто так и что показательные процессы не доказали никакой вины. «Надо было их реабилитировать, но европейские коммунисты испугались. Столько было сопротивления, мы бы не вытянули. Я виноват, особенно с Бухариным». Он вспомнил, что восхищался этой «совестью партии» еще во время Гражданской войны. (Но ничего не сказал о том, что сам громил Бухарина в речах, когда был секретарем Московского горкома.) Присутствующие были потрясены, услышав такую крамолу. На следующий день и Ефремова, и Шатрова, и Квашу вызвали в отдел кадров. Их по отдельности допрашивал человек в погонах, а они все уверяли, что Хрущев остается «верным коммунистом», и ни слова не сказали о процессах, Бухарине и его невиновности.

А еще через 20 лет во время перестройки мама познакомилась с Пайеттой и даже навещала его в Риме. Он подтвердил версию Хрущева об опасении европейских коммунистов, что разоблачение показательных процессов негативно скажется на их партиях. Итальянец объяснил, что постоянное советское метание между «врагами — не врагами» очень затрудняло рекрутирование коммунистов в Европе. Он был сторонником «мильоризма» — эволюционных реформ и объединения международных сил — поэтому считал, что надо избегать кризисов, а не создавать их.

Все же Тольятти был прав, критикуя недостатки осуждения «одной личности». Никита Сергеевич вспоминал предупреждение Черчилля: «„Нужно дать народу время переварить то, что вы сообщили, иначе это обернется против вас“… Старая лиса Черчилль боится, что если в результате наших неумных действий мы будем отстранены от руководства страной, то к власти придет правительство, которое возвратится к сталинским методам резкой нетерпимости. Я сказал Черчиллю: „Мы это учтем“»[443].

Черчилль имел в виду другое. Англия, страна с многовековым имперским мышлением, настаивающая на своем цивилизационном превосходстве, в то время начала избавляться от многочисленных колоний. Британец видел, как тяжело дается отказ от геополитического эгоцентризма. А советское общество, если и готово было отказаться от репрессий, свято верило в абсолютизм власти, что, кстати, показала и сама речь Хрущева, вскрыв следствия, но не сумев честно осознать причины культа.

Кремлевцам в голову не приходило искать в кровавом революционере Ленине начало сталинского террора. Отчет Поспелова утверждал: «Был полностью исторически оправдан массовый красный террор против буржуазии и других враждебных классов в 1918–1919 гг., когда судьба молодой Советской Республики не раз висела на волоске, когда мы вели тяжелый, смертельный бой с полчищами интервентов и белогвардейцев, с кулацкими мятежами»[444]. Теперь примирительный, но зарекомендовавший себя когда-то в Баку безжалостным борцом Микоян во время обсуждения культа не преминул подчеркнуть, что «не осуждает Сталина, когда вели идейную борьбу с троцкистами»[445].

После XX съезда Москва кипела: делегаты с правом голоса и без, выслушав речь, имевшую эффект разорвавшейся бомбы, вернулись домой с осколками — веры, убеждений, оценок прошлого. На брошюрке с текстом доклада пока стоял гриф «совершенно секретно», но о нем говорили все — секретом он не был.

Через несколько дней Микоян пригласил к себе в кабинет Светлану Аллилуеву и отдал ей свою копию речи Хрущева[446]. Зашел и сам докладчик, чтобы лично ее заверить, что все сделано на благо партии и она сама никаких неудобств не испытает. Утешить это ее, конечно, не могло, но, в отличие от брата Василия, гадостей она про него особенно не говорила, даже позже, когда он был в отставке, а она в эмиграции.

Есть разные версии о том, как разоблачительный текст попал на Запад. Райнхард Гелен, руководивший западногерманской разведкой, уверял, что именно его служба выкрала документ из Кремля. Московский корреспондент британского агентства «Рейтер» Джон Ретти якобы узнал о деталях доклада от некоего Кости Орлова, агента КГБ[447]. По другой версии, доклад был в номере у главного польского коммуниста Болеслава Берута. Когда он неожиданно умер в Москве 12 марта, помощница перевезла его бумаги в Варшаву. Там доклад попался на глаза ее другу, журналисту Виктору Граевскому, который переправил его в начинающую контрразведку Израиля, таким образом сделав им имя[448]. «Либеральный» Пономаренко вообще считал, что Хрущев сам отдал доклад в западные руки, чтобы дискредитировать и унизить СССР[449]. Так же думал и сын Маленкова. Он настаивал, что его отца просто вынудили согласиться с его тезисами.

Брошюра доклада Н. С. Хрущева «О культе личности и его последствиях» с надписью «Не для печати»

Февраль 1956

[Из открытых источников]

Так или иначе, текст речи был опубликован летом во французской «Ле монд» и в «Нью-Йорк таймс»[450]. Когда посол США Чарльз Боулен спросил Хрущева о его подлинности, тот отрезал: «Переводы, опубликованные за границей, не соответствуют действительности»[451]. Факт доклада он не отрицал. Более того, приехав на похороны Берута в Варшаву, 20 марта Хрущев выступил на VI пленуме Польской объединенной рабочей партии и повторил его тезисы. Он призвал поляков поступить со сталинизмом по примеру КПСС: обсудить речь среди партийной иерархии, не теряя контроля над процессом. В Польше ее действительно подробно обсуждали, и не только правящая элита, но вместо упорядоченной смены лозунгов братские коммунисты пришли в состояние идеологического брожения. Многие впервые почувствовали свободу критиковать руководство КПСС, потому что недостатки Сталина обнажали и недостатки системы.

Никита Сергеевич верил, что правда и покаяние победят разброд и шатание. Президиум ЦК постановил, что в СССР с докладом «О культе личности и его последствиях» необходимо «ознакомить всех коммунистов и комсомольцев, а также беспартийный актив рабочих, служащих и колхозников», сняв с него гриф «совершенно секретно»[452]. То есть о правде ГУЛАГа узнали все члены партии — тогда 7 миллионов человек, 18 миллионов комсомольцев и еще миллионы тех, с кем они поделились.

Проблема этой первой «гласности» была не в секретности, а в требовании начать думать по-новому сразу и по распоряжению из Кремля. Доклад распространялся для «ознакомления», а не для «обсуждения». Верхи, привыкшие монопольно изрекать истину и спускать сверху пятилетние планы, норму выпуска галош или стиль музыки, ожидали, что низы заклеймят образ Сталина согласно последней «генеральной линии» партии так же послушно, как они его раньше возносили.

Доклад все же обсуждался: и на партийных, и на профсоюзных собраниях, и даже в лагерях. Вспомним Александра Галича:

Как-то ночью странноюЗаявился к нам в барак«Кум» со всей охраною…Малосольный огурецКум жевал внимательно.Скажет слово и поест,Морда вся в апатии.«Был, — сказал он, — говны, съездСлавной нашей партии…Про Китай и про ЛаосГоворились прения,Но особо встал вопросПро Отца и Гения».Кум докушал огурецИ закончил с мукою:«Оказался наш ОтецНе отцом, а сукою».

Широта круга участников обсуждения зависела от местных начальников; некоторые не знали, как отвечать на острые вопросы, и поэтому стремились ограничить дебаты. Секретарь Владимирского обкома партии жаловался, что еле-еле отбивается от вопросов на партийных собраниях[453]. Рядовые коммунисты начали поднимать такие неудобные для партии темы, как многопартийная демократия и свободные выборы.

«Почему же, — спрашивали они, — не могли противостоять этому произволу тт. Хрущев, Молотов, Ворошилов, члены партии? Почему же они положили Сталина рядом с Лениным? Как понимать, что товарищ Хрущев предложил съезду почтить память Сталина? Какие меры приняты ЦК для предотвращения… самовозвеличивания со стороны отдельных авантюристов и перерожденцев, как это было со Сталиным?»

Особенно волновалась интеллигенция: в Ленинграде, в поселке физиков в Дубне, в московской Академии наук. «Разве приписывание всех ошибок тов. Сталину не есть культ личности?.. Не является ли данью культу личности мнение, что один Сталин мог сломить волю большинства партии?» — интересовались одни. «Мы и сейчас повторяем культ личности, возвеличивая Хрущева», — говорили другие. «У нас такое положение, когда собственность принадлежит народу, а власть — …кучке прохвостов», — настаивали третьи. А четвертые вопрошали: «Чем было наше государство в продолжение почти 30 лет: демократической республикой или тоталитарным государством?.. Не способствуют ли культу личности однопартийность и почти полное слияние органов власти и партийных органов?»[454]

Хрущев предусмотрительно предупреждал в докладе: «Мы должны со всей серьезностью отнестись к вопросу о культе личности… Но надо знать меру, не питать врагов, не обнажать перед ними наших язв». И теперь выступающих с критикой коммунистов осуждали как «неправильно понявших линию партии», некоторых исключали из КПСС или увольняли с работы. Появились и первые политические психушки — требовавших более последовательного разоблачения сталинских преступлений объявляли душевнобольными[455].

Обсуждали доклад и в маминой школе. Классная руководительница была прогрессивной, и, чтобы проникнуться моментом всеобщей критики, их выпускной класс повели в Мавзолей Ленина — Сталина. Около свежемумифицированного желтого лица вождя народов Юля слышала, как посетители шипели проклятия в его адрес; кто-то тихонько, чтобы не заметила милиция, плюнул ему в гроб; одна немолодая женщина истово перекрестилась, как на икону.

Потом в школе Юлю, как близкую к источнику политики, вызвали к доске для разъяснения отдельных пунктов доклада — как бороться с культом личности в будущем, почему члены Политбюро не сумели остановить сталинский произвол. Она краснела и молчала, так как дома ни культ, ни доклад не обсуждали. На помощь пришла Нина Буденная, сказав, что Семен Михайлович настаивал на ознакомлении с докладом, а не с дебатами по его поводу. Буденные разоблачения Сталина не поддерживали, но и против нового курса не выступали. После этого собрания у мамы навсегда пропала способность к публичным выступлениям. Она говорила, что теперь смертельно, до полного ступора, боялась оказаться в ситуации, когда на тебя прет толпа, а ты не знаешь, что говорить.

В районной партийной ячейке прабабушки обстановка была совсем другая. Им зачитали доклад, но никакого обсуждения не было. Все выслушали спокойно, послушно. Выходили из комнаты молча, но ее попросила остаться партсекретарь. Она все-таки хотела узнать у «старшего товарища, чего ждать дальше»: «Передайте, пожалуйста, Никите Сергеевичу, что нам нужны более развернутые разъяснения. Мы не знаем, что говорить рядовым членам партии. Партийный аппарат напуган и сбит с толку». Эта женщина не могла поверить, что для прабабушки доклад был такой же неожиданностью, как и для всех остальных.

«Ты передала?» — спросила я после ее рассказа. «Да, — ответила она, — я не была на съезде и продолжаю об этом жалеть, но сказала Никите Сергеевичу, что это ошибка. Нельзя подвергать таким испытаниям веру в ЦК КПСС». — «Партия, люди должны знать правду», — не согласился он. И все же он до конца жизни сомневался, правильно ли поступил, при этом считал разоблачение Берии и Сталина самым большим своим достижением.

Многотысячная демонстрация в поддержку И. В. Сталина

Тбилиси, 5 марта 1956

[Из открытых источников]

Многие были на стороне Нины Петровны, расценивая такие откровения как «позор для государства»[456], и даже отказывались верить «фактам, которые изложены в закрытом письме». Не раз звучало следующее утверждение: «Сталин воспитал меня с детского возраста на своих идеях, и я от этих его идей не откажусь и сейчас»[457]. В годовщину его смерти 5 марта в Тбилиси начались многодневные массовые беспорядки с требованиями реабилитировать Сталина и Берию и вывесить в грузинских городах портреты вождя. «Верните нам Сталина», — скандировали тысячи его соотечественников. Звучали призывы к выходу Грузии из состава СССР. Восстание было подавлено танками, многие арестованы, несколько человек убиты[458]. Фактически государство одинаково (правда, с разной степенью жестокости) расправлялось с теми, кто поддерживал доклад, и с теми, кто ему возражал.

«Хрущев России» Обложка журнала «Тайм», США, 30 апреля 1956

[Семейный архив автора]

Всю весну «Правда» пыталась направить волну десталинизации в русло, одобренное партией. В апреле в двух передовых статьях говорилось и о достижениях Сталина, и о его недостатках, а читателю предписывали правильный путь: коммунисты должны бороться против бюрократических методов работы, порожденных культом личности, одновременно пресекая любые попытки «клеветнических» и «антипартийных» заявлений под видом критики культа[459].

Но, даже учитывая эти метания и недостатки, нельзя не признать, что решения XX съезда определили будущее развитие страны и изменили международные отношения. Политика «разрядки напряженности» дала перспективы миру не меньше, чем официальный отказ в СССР от практики и методов «культа личности». Однажды выведя Советский Союз из той тюрьмы, Хрущев дал надежду на будущее освобождение России от ее губительного очарования вождями.

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

Л. М. Каганович:

Надо сказать, что еще до XX съезда Президиум ЦК рассматривал вопрос о незаконных репрессиях, о допущенных ошибках. Президиум ЦК образовал комиссию, которой поручил рассмотреть дела репрессированных с выездом на места, сформулировать общие выводы и конкретные предложения. После обсуждения этого вопроса на Президиуме предполагалось собрать после XX съезда Пленум ЦК и заслушать доклад комиссии с соответствующими предложениями.

Именно об этом и говорили товарищи Каганович, Молотов, Ворошилов и другие, высказывая свои возражения. Кроме того, товарищи говорили, что мы просто не можем редактировать доклад и вносить нужные поправки, которые необходимы. Мы говорили, что даже беглое ознакомление показывает, что документ односторонен, ошибочен. Деятельность Сталина нельзя освещать только с этой стороны, необходимо более объективное освещение всех его положительных дел, чтобы трудящиеся поняли и давали отпор спекуляции врагов нашей партии и страны на этом.

Каганович Л. М. Памятные записки рабочего, коммуниста-большевика, профсоюзного, партийного и советско-государственного работника. М., 2003. С. 571.

В. М. Молотов (в 1926–1957 — член Политбюро ЦК ВКП(б) / Президиума ЦК КПСС, в 1953–1956 — министр иностранных дел СССР, первый зам. председателя Совета министров СССР, в 1956–1657 — министр государственного контроля, в 1957–1960 — посол СССР в Монголии, в 1960–1961 — постоянный представитель СССР в МАГАТЭ, в 1961 исключен из партии, в 1963 отправлен на пенсию; из бесед с Ф. Чуевым):

— Говорят, идею развенчать Сталина подал Хрущеву Микоян.

— Я не исключаю этого, — согласился Молотов. — Хрущевцы могут этим гордиться. А коммунистам не подходит… Партию разделить на сельскую и промышленную — нелепо, безусловно.

— Считают, что это было по тем временам прогрессивно, новое слово.

— Какое новое! Гнилое! И сам-то Анастас был гнилой.

— Микоян очень связан с Хрущевым. Я думаю, что он и настраивал Хрущева на самые крайние меры…

— Хрущев и Микоян в свое время дошли до того, что пытались доказать, будто бы Сталин был агентом царской охранки. Но документов таких сфабриковать им не удалось. Возможно, они и на меня что-то пытались такое соорудить… Что вы хотите, если нашлись люди из бывших репрессированных, которые пытались доказать, что Сталин — агент международного империализма? Вот какая ненависть, на все готовы… (16.07.1977).

— Микоян подлую роль сыграл. Приспособленец. Приспособ-лялся, приспособлялся, до того неловко… Сталин тоже его недолюбливал. Сталин иногда его крепко прижимал. Но он, конечно, очень способный работник. В практических делах — хозяйство, торговля, пищевая промышленность. Он там как раз и приспособился, делал хорошие обороты, работал упорно, человек он очень трудолюбивый. Это у армян вообще неплохое, хорошее качество (28.08.1981).

Чуев Ф. И. Молотов: Полудержавный властелин. М., 2002. С. 358–359.

Д. Т. Шепилов (в 1957–1960 — директор и заместитель директора Института экономики Академии наук Киргизской ССР, в 1956–1957 — министр иностранных дел и кандидат в члены Президиума ЦК КПСС):

Дело в том, что в течение сравнительно длительного периода Хрущев не подвергал ревизии ничего из сделанного при Сталине и в других сферах хозяйственной, государственной и партийной работы, кроме сельского хозяйства. Все сделанное при Сталине он считал правильным, разумным, необходимым. Во всяком случае в эту пору мы не слышали с его стороны критических замечаний в адрес Сталина, его политики и практических дел… Он всячески подчеркивал величие Сталина, мудрость Сталина, «порядок» при Сталине. И когда кто-нибудь в своем рвении заполучить расположение нового претендента в вожди льстил Хрущеву, противопоставляя его «добросердечность» «злому Сталину», Хрущев, с присущей ему необузданностью, восклицал:

— Вот вздумали: Сталин — Хрущев… Да Хрущев говна Сталина не стоит!

Ему, видимо, так понравились эта образность и такая степень самокритичности, что он несколько раз повторял эту фразу и в личных беседах, и на различных официальных заседаниях.

Шепилов Д. Т. Непримкнувший: Воспоминания. М., 2001. С. 116.

А. И. Микоян:

О моей позиции по вопросу о создании комиссии по расследованию положения дел при Сталине перед XX съездом Хрущев в своих воспоминаниях пишет: «Неудивительно, что Ворошилов, Молотов и Каганович не были в восторге от моего предложения. Насколько я припоминаю, Микоян не поддержал меня активно, но он и не делал ничего, чтобы сорвать мое предложение…»

Что касается меня, то это совершенно не соответствует фактам. Сама инициатива создания этой комиссии принадлежит мне, и Никита Сергеевич никак не мог это забыть. Поэтому очень странно звучат слова: «Насколько я припоминаю…», то есть он страхует себя возможностью ошибки… Я удивлен, как он мог быть так несправедлив ко мне. Это не просто забывчивость, это прямая неправда, причем часто неправда у него маскируется в игнорировании того, что я делал или говорил. Вообще, ведь были и свидетели: Молотов, Каганович, Булганин, Суслов, Первухин, Сабуров…

…Итак, мысль о реабилитации жертв сталинских репрессий я высказал задолго до съезда, включая и тех, кто проходил по процессам 1930-х годов. Отмене приговоров по процессам, как я упомянул, помешали Молотов и Поспелов. Поспелов не дал необходимых материалов. Молотов повел себя хитрее: он сказал, что, хотя нет доказательств вины Зиновьева, Каменева и их сторонников в убийстве Кирова, морально-политическая ответственность остается на них, ибо они развернули внутрипартийную борьбу, которая толкнула других на террористический акт. Тут мы с Хрущевым сделали ошибку: вместо того чтобы навязать правильное решение, отбросив эту словесную шелуху, решили создать специальную комиссию по убийству Кирова и по другим процессам. Дело в том, что многие даже в Центральном Комитете (и кое-кто в Политбюро) были еще не подготовлены к первому варианту решения. Ошибка была сделана и в подборе состава комиссии: главой ее сделали Молотова. Вошла туда и Фурцева как представитель нового руководства партии. Я все-таки верил, что Молотов отнесется к этому делу честно. И ошибся, проявил в отношении его наивность. Не думал, что человек, чья жена была безвинно арестована и едва не умерла в тюрьме, способен продолжать прикрывать сталинские преступления.

Повторяю, именно я предложил сделать доклад XX съезду (правда, я предлагал сделать его Поспелову). Но Хрущев, наверное, оказался прав, что доклад надо было делать Первому секретарю. Я предлагал нам всем войти в комиссию. Но и тут Хрущев, видимо, был прав, что мы слишком близки были к Сталину сами, лучше нам не входить в комиссию. Как бы то ни было, доклад и разоблачение преступлений Сталина были необходимы для оздоровления и партии, и общества в целом, для возрождения демократии и законности.

Микоян А. И. Так было. М., 2014. С. 356–357.

И. А. Серов:

На закрытом заседании съезда Хрущев выложил свой доклад о культе личности Сталина, с приведением примеров личного свойства, когда он общался со Сталиным. Я-то помню, с какой он гордостью в 40-м году показывал фотографию, на которой они со Сталиным сидят рядом.

На делегатов съезда этот доклад произвел громадное удручающее впечатление. Многие в кулуарах делились со мной, что не надо было об этом говорить, так как 30 лет Сталин стоял во главе партии и государства, строили социалистическое общество, имеются большие успехи, а получилось, что все делалось на костях…

Ко мне подошел секретарь Приморского обкома партии, Герой Советского Союза Чернышев В. Е. и говорит: «Иван Александрович! А где были эти мерзавцы, которые сейчас сидят в Президиуме съезда и поливают грязью Сталина, а тогда подхалимничали перед ним и подписывали все эти аресты и расстрелы?» Мне было неудобно объяснять, где были, в том числе и Хрущев (старались не отстать друг от друга, а то и превзойти), поэтому сказал: «Видно, кишка у них тонка была».

Что уж говорить, темные дела при правлении Сталина были хорошо известны Хрущеву, Маленкову, Молотову, Ворошилову, Кагановичу, может, и не полностью, но они участвовали в принятии всех решений по арестам, выселениям, процессам, ликвидациям и т. п.

Когда Берию расстреляли, Хрущев приказал нам с Руденко, не привлекая никого, вскрыть сейфы Берии, доложить и по его указаниям составить акты и уничтожить часть материалов. Остальные материалы и архив из сейфов в Совмине, Спецкомитете по атомной бомбе и в НКВД — НКГБ были переданы в канцелярию общего отдела ЦК Суханову.

Еще до этого, как потом мы с Руденко узнали, сразу после смерти Сталина Хрущев, Берия и Маленков поручили Суханову и Людвигову просмотреть личный архив Сталина.

Серов И. А. Записки из чемодана. М., 2017. С. 346.

П. Е. Шелест (в 1957–1962 — первый секретарь Киевского обкома КП Украины, в 1963–1972 — первый секретарь ЦК КП Украины):

Мной был подписан окончательный отчет в Президиум Верховного Совета СССР о проделанной комиссией работе, и она прекратила свое существование. Удостоверение Президиума Верховного Совета СССР осталось у меня, как документ и свидетельство о том, что под моим председательством тысячи людей разных возрастов, пола, национальности, политических убеждений и религиозных взглядов были освобождены из мест заключения. Это было время, когда к власти пришел Н. С. Хрущев, и наступило настоящее восстановление демократии, исправление законодательства, борьба с вольностями в действиях административных органов.

Шелест П. Да не судимы будете: Дневники и воспоминания члена Политбюро ЦК КПСС. М., 2016. URL: https://royallib.com/book/neizvestno/shelest_da_ne_sudimi_budete.html [дата обращения: 20.07.2023].

С. П. Павлов (в 1955–1958 — сначала второй, потом первый секретарь МГК ВЛКСМ; в 1959–1968 — первый секретарь ЦК ВЛКСМ):

Непросто было освободиться от удушающей атмосферы страха. Партия тогда смогла дать людям веру, что подобного больше не повторится. И быть может, поэтому, избавившись от тяжелейшего наследия сталинской эпохи, руководителям страны искренне захотелось как можно скорее подарить народу ту жизнь, о которой мечтали, ради которой и совершали в 1917 году Октябрьскую революцию. Отсюда — известное забегание вперед, — положение принятой ХХІІ съездом партии Программы КПСС о том, что нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме.

Я уверен, что о Никите Сергеевиче Хрущеве еще скажут добрые слова, которых он заслуживает.

…Нам, тогдашним членам Бюро ЦК ВЛКСМ, удивительно легко работалось с ним, кроме, пожалуй, одного-двух последних лет. Он был очень интересным человеком, интересным руководителем. При всех своих недостатках, опять-таки пришедших к нему из сталинских времен, — слабости на лесть и восхваление, единовластии, он был очень мужественным и конкретным человеком, искренне стремился изменить жизнь людей к лучшему. Прежде всего он беззаветно любил свой народ и свою партию, был предан нашим идеям.

Я никогда больше не видел более яростного разоблачителя культа личности Сталина, чем Хрущев. В разных ситуациях, в разных аудиториях очень часто, очень доказательно и предметно он говорил не просто о Сталине, но о том, что стоит за культом личности, о той бездне проблем, которую породил культ.

Павлов С. «На смену придут другие — смелее и лучше нас…» // Комсомольская жизнь. 1988. № 17.

Хотя пресса громила «гнилые элементы», использующие десталинизацию для дискредитации партии, обстановка менялась к лучшему: упразднили спецтрибуналы; заводы обсуждали создание рабочих советов; смягчали суровые довоенные законы о труде[460]. Десятки специальных комиссий работали над реабилитацией и пересмотром приговоров. К осени 1956 года миллионы людей вышли на свободу из заключения, многие — после 30 лет[461]. Но процесс не был быстрым. Микоян вспоминал, как после съезда началась «ожесточенная битва»[462].

7 апреля «Правда» опубликовала передовицу из китайской партийной газеты, которая призывала коммунистов дорожить «историческим наследием» Сталина[463]. На заседании Президиума 13 апреля решили наказать Тито за недостаточный социализм и не поздравлять с 1 Мая, хотя неохотно согласились создать комиссию по показательным процессам Бухарина, Рыкова и других[464].

Микоян — сам председатель комиссии, осудившей Бухарина в 1938 году, — потом винил Хрущева в проблемах реабилитации. Тот не включил его в реабилитационный совет, назначив председателем Молотова, а членами — Ворошилова и Кагановича. Первый секретарь не мог поступить иначе: он надеялся перетянуть их на свою сторону, дать им шанс стать частью процесса обновления. «Сталин держал народ под нагайкой, правил страхом, — записывал Гонтарь его слова. — А я пытался внедрить в мозги тугодумам, таким как Молотов и Каганович, что надо искать пути, чтобы народ лучше работал, был заинтересован в завтрашнем дне». Хотя иллюзий у него не было, и дома он говорил: «Как в старой пословице, назначили волка овец караулить». Разоблачать Сталина до конца значило разоблачать самих себя. Комиссия работала медленно, а когда все материалы были подготовлены, Хрущева сняли. Противоречивый Микоян сам описывает трудности, с которыми им приходилось сталкиваться при попытках сделать даже то, что получилось. Реабилитация Бухарина была обречена.

При всей своей двойственности, Хрущев ни секунды не сомневался в необходимости разоблачения культа личности. Но его соратники были уверены в этом все меньше, особенно когда «сор вымели из избы» за границу.

Вернувшись из Варшавы 22 марта, первый секретарь доложил Президиуму о своем визите и сразу насторожил Кагановича: теперь снова «поднимут голову» те коммунисты, которые раньше были членами Польской соцпартии — эта радикальная партия добивалась независимости и от Российской империи, и от СССР.

Обсуждение там секретного доклада было потенциально опасно: как теперь объяснить «Катынский расстрел» НКВД — убийства пленных польских граждан и офицеров весной 1940 года; насколько можно позволить странам советского блока искать собственные пути к социализму по примеру Югославии?

Когда 26 апреля Президиум заседал по поводу написания новой послесталинской истории партии, кремлевских разногласий не скрывал никто. Микоян активно критиковал умаление роли Петроградского совета в Октябрьской революции — совет обычно не упоминали за его связь с Троцким. Молотов же был недоволен тем, что в новой версии Сталина слишком очерняют. С ним соглашался Каганович: это «не история, а комментарий к XX съезду»[465].

Хрущев в это время был в Великобритании, и отсутствие главного десталинизатора тормозило и усложняло процесс. Чтобы доказать кремлевским коллегам, что откровения съезда могут улучшить международную ситуацию, он неустанно пытался вовлечь социал-демократические партии Запада в проект формирования единого антибуржуазного европейского фронта[466].

В Лондоне неугомонный Хрущев предложил такой фронт лидеру британских лейбористов Хью Гейтскеллу, но хозяев разозлили его разговоры об успехах СССР в производстве водородной бомбы и намеки на советско-западногерманский союз. ФРГ уже была членом НАТО, и американцы с участием британцев не только разработали, но и не раз испытали бомбу, но, как обычно в западно-российских отношениях, что можно льву, нельзя собаке. Свои действия, какими бы эгоцентричными они ни были, Запад всегда представляет благом для человечества. Действия же России в ее интересах — всегда проявление диктатуры. Они часто бывают таковыми, но лицемерия Запада это не отменяет. С англосаксонским высокомерием Гейтскелл прочитал первому секретарю лекцию о правах человека, вручив список имен двух сотен политических заключенных. Если их не освободят, лейбористы не признают «новизну духа XX съезда», сказал он.

Политическая карикатура Джо Стерна для газеты «Бостон геральд», США. Текст в верхней части: «Англия. Путешествие налегке. Булганин и Хрущев. Любовь, сладость и легкость. Мирный план по Ближнему Востоку. Коминтерн распущен».

Текст в нижней части: «Гардероб. Оружие Египту. Самолеты Египту. Инструкции коммунистическим партиям во всем мире». Подпись от руки: «Воскресная колонка, ранний выпуск»

29 апреля 1956

[Из открытых источников]

С лейбористами были и другие нестыковки, и Никита Сергеевич заметил, что, если так лицемерно выглядит британский социализм, он предпочел бы стать тори[467]. Идея не такая уж необычная — российская автократия всегда лучше ладит с западными консерваторами, так как те тоже одобряют сильную руку в управлении государством.

Вообще целью поездки в Англию предприимчивого первого секретаря было убедить правительство Идена разрешить СССР покупать запрещенные стратегические товары. Но Иден посчитал это попыткой обменять «мирное сосуществование» на экономическую помощь и от предложения отказался. Визит все же был не без пользы: капитализм начинал привыкать к «коммунизму с человеческим лицом».

Кремлевцы впервые побывали на приеме у королевы в Букингемском дворце. Никита Сергеевич, как всегда, восстал против «фраков, цилиндров и прочих атрибутов, которые принято надевать в таких случаях на Западе», но их с Булганиным заверили, что и обычные костюмы не проблема. Воспринимавший монархов по большевистским представлениям 1917 года Хрущев удивился, что Елизавета II «одета была очень просто… В Москве на улице Горького можно встретить летом молодую женщину в таком же одеянии»[468]. Она показала советским гостям достопримечательности покоев, а те подарили ей трехмесячного медвежонка из московского зоопарка. Он прижился во дворце, а потом под именем Никки (уменьшительное форма имен Никита и Николай) переместился в зоопарк в Лондоне.

Прабабушка рассказывала, что сначала они собирались привезти львенка — символ британской империи, но в зоопарке не нашлось маленького, и прадедушка сказал: «Нечего поддерживать их имперские замашки. Русский медведь лучше».

Много лет спустя, в середине 1990-х, меня неожиданно пригласили на прием по случаю 70-летия королевы. Она действительно оказалась не слишком высокомерной — как в общем-то большинство настоящих аристократов. Когда меня ей представили — Нина Хрущева — она неожиданно произнесла: «Я помню Вашего прадедушку. Он был интересный политик, с необычным чувством юмора». Она даже слегка приподняла краешки губ в нехолодной улыбке. Там же была и принцесса Диана, уже почти разведенная с Чарльзом (и погибшая в автокатастрофе в следующем году), которая равнодушно спросила: «А кто такой Хрущев?»

С чопорными англичанами у СССР близкая дружба тогда не задалась, несмотря на демократические посылы XX съезда. Зато американские коммунисты вовсю приветствовали новое направление политики партии. 27 июня «Правда» напечатала статью лидера американской компартии Юджина Денниса, которая выражала полную противоположность китайской позиции, опубликованной в апреле. Деннис критиковал, а не восхвалял Сталина и впервые в советской печати сослался на секретный доклад.

Мир недоумевал, наблюдая метания Советского государства между деспотизмом и демократией.

Толпы встречают И. Б. Тито на Киевском вокзале в Москве

2 июня 1956

[Из открытых источников]

Самым успешным доводом Хрущева о единстве социалистического блока было улучшение отношений с Югославией. Превознося важность личных контактов, он без устали вспоминал, как в мае 1945 года сумел организовать хороший прием для Тито в Киеве — тот жил в его киевском особняке на Левашовской[469]. Весной 1956 года югослав наконец-то согласился посетить СССР, но на пути дружбы по-прежнему стоял Молотов. Министр иностранных дел припомнил, как величавый Тито посмел сравнить поведение Сталина с замашками царя. Хрущев посетовал, что Молотов так и не изменил своих взглядов, и, недолго думая, предложил убрать старого сталиниста с должности. В день приезда маршала в Москву, 2 июня, Дмитрий Шепилов, еще вчера главный редактор «Правды», уже сидел в кабинете МИД на Смоленской площади.

Неторопливый поезд Тито на каждой остановке традиционно встречали хлебом-солью, а в Москве, по официальным отчетам, приветствовали сотни тысяч людей. Во время своего трехнедельного визита югославский политик не скупился на похвалу: «Мы верили, что придет время, когда изменится все, что нас разделяло, и наша дружба обретет прочные основы. Это время теперь настало благодаря ленинской политике партии и дальновидности коллективного руководства СССР».

Н. С. Хрущев, И. Б. Тито и его жена Й. Броз

Москва, июнь 1956

[Семейный архив автора]

20 июня 1956 года обе стороны подписали Московскую декларацию о восстановлении отношений между коммунистическими партиями. Тито, не простивший Сталина, не преминул бросить камень в огород лидера венгерских коммунистов сталиниста Матьяша Ракоши: «У этих людей руки в крови; они сфабриковали процессы, приговорили к смертной казни невинных людей, втянули в это Югославию и теперь боятся признать ошибки перед собственным народом»[470]. Хрущев пообещал разобраться с Ракоши, но не сразу, так как его собственная десталинизация продвигалась с трудом.

После XX съезда Президиум учредил комиссию для подготовки резолюции о культе личности. Ее членам — Михаилу Суслову, Петру Поспелову и Нуритдину Мухитдинову — дали месяц на работу, но из-за нескончаемых споров постановление было готово только 19 июня[471]. Окончательный текст «О преодолении культа личности и его последствий» был опубликован через десять дней, но имел мало общего с разгромным секретным докладом. В постановлении критиковались репрессии 1930-х годов и некоторые другие «ошибки» Сталина, но превозносились его достижения как государственного деятеля и военного лидера, направленные на «беспощадную борьбу с врагами ленинизма». Резолюция осудила позицию Тольятти о том, что культ был причиной «определенных форм вырождения» в советском обществе[472].

Протокольная запись переговоров между советской и югославской правительственными делегациями

9 июня 1956

[РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 3. Д. 33. Л. 124]

Проект резолюции XX съезда Коммунистической партии Советского Союза «О культе личности и его последствиях», принятый съездом

Февраль 1956

[РГАНИ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 17. Л. 92]

Политический климат резко менялся — пока СССР поворачивался к консерватизму, за рубежом, особенно в Польше, расцветал либерализм. Выступление Хрущева после XX съезда перед коммунистами в Варшаве и последовавшая там смена руководства привели к чистке сталинистов в спецслужбах и амнистии тысяч политзаключенных.

В Познани давно не утихали споры об условиях труда на Цегельском металлургическом заводе. Когда Министерство машиностроения нарушило договор о зарплате, забастовка рабочих переросла в бунт. 28 июня толпы людей вышли на улицы, скандируя: «Долой красную буржуазию!» Они призывали к свободным выборам, а по дороге от завода к центру города ворвались в полицейский участок и захватили оружие. 10 000 солдат и 400 танков польской армии были вызваны для наведения порядка; 73 человека погибли. Варшава согласилась с требованиями и пошла на уступки трудящимся.

Эти неподконтрольные Кремлю события повлияли на ужесточение тона постановления о культе[473]. Польское восстание в нем объясняли происками империалистов. Документ активно критиковал «врагов», корыстно использующих «покаяние» Хрущева. Разоблачение культа больше не обсуждалось, а наступление на сталинизм переформулировали по-сталински: суть проблемы во врагах, а не в личности.

В отличие от секретного доклада, в котором Хрущев взял на себя ответственность за разоблачение вождя, авторы постановления уравняли недостатки и достижения Сталина, чтобы Молотов и Каганович смогли под этим документом подписаться. При Сталине была нарушена «самокритика», говорилось в документе. Чистки 1930-х привели к ограничению демократии. Потеря партией контроля над органами госбезопасности постепенно превратилась в личный контроль Сталина над этими органами. Но Сталин не всегда был единоличным лидером, культ его личности был случайным исключением. В постановлении отсутствовали ужасающие примеры репрессий, и оно утверждало, что ошибки никак не затронули природу советского общества.

Познанские протесты, невыразительное постановление о культе и визит Тито затем повлияли на дальнейшие события в Венгрии.

В июне 1953 года Берия требовал от венгерских коммунистов назначить Имре Надя премьер-министром, оставив Ракоши во главе партии, которая, как думал Берия, все равно скоро отомрет. Надь сумел провести экономические реформы и создать новый демократический форум — Патриотический народный фронт. Но вскоре Ракоши начал кампанию против Надя как «человека Берии», обвинил его в «правом уклонизме», выгнал из правительства и партии.

После подписания Московской декларации Хрущев заверил Тито, что конец Ракоши — всего лишь вопрос времени. И Суслов, который как раз закончил работу над постановлением о ХХ съезде, отправился в Будапешт, чтобы подготовить отставку консервативного венгра. Но Суслов сам был консерватором и считал, что устранение Ракоши будет «таким подарком враждебным силам», что на лучшее они не могут и надеяться[474]. Тогда для баланса на озеро Балатон отправился «в отпуск» примирительный Микоян. Понаблюдав несколько дней за перетрясками, Анастас Иванович пригрозил венгерскому сталинисту отставкой[475], а в Кремль сообщил, что Ракоши должен уйти.

При этом жесткая линия в Президиуме набирала силу[476]. 16 июля «Правда» опубликовала директивную статью, которая заклеймила протесты в Польше как махинации «империалистов». В ней критиковалось и появление в Венгрии «враждебного» Кружка Петефи, созданного либеральным коммунистическим союзом молодежи.

27 июля эти молодые коммунисты организовали обсуждение свободы слова, в котором приняло участие 6000 человек. В ответ Ракоши потребовал запретить кружок и арестовать 400 оппозиционеров во главе с Надем. Ситуация становилась взрывоопасной.

Тито хотел сменить Ракоши на Яноша Кадара, умеренного реформатора и человека Надя. Хрущев его поддержал. Но Молотов был против: менять Ракоши надо на Эрнё Герё, его не менее просталинского заместителя. Хрущев решил не спорить, и Микоян из Венгрии отправился в Белград для консультаций с югославами.

Докладная записка председателя КГБ при Совете министров СССР И. А. Серова в ЦК КПСС об оппозиционных кругах в Венгрии, отставке М. Ракоши с поста первого секретаря ЦК Венгерской партии трудящихся с автографами

26 июля 1956

[РГАНИ. Ф. 89. Оп. 45. Д. 4. Л. 1–3]

Тито был доволен своим растущим влиянием на кремлевскую политику. Никита Сергеевич приехал в Югославию 19 сентября 1956 года с «частным визитом» по личному приглашению маршала, а через неделю они отправились в Крым, где у них было еще больше времени без посредников обсуждать будущее мирового коммунизма. 2 октября Хрущев пригласил в Крым и Герё. Поначалу Тито возражал, но, узнав, что тот уже встретился с Надем, смягчился. 13 октября Надя восстановили в партии, а 15 октября Герё приехал в Югославию с государственным визитом.

Никита Сергеевич уехал совещаться с югославом еще и от домашних проблем. Несмотря на его возражения, Нина Петровна разрешила вдове Леонида увидеться с дочерью. «Юлочка поступила в университет; я обещала, что устрою им встречу», — сказала она расстроенному и рассерженному мужу.

Сентябрьским утром 1956 года за завтраком прабабушка серьезным тоном сообщила Юле: «Твоя мать Любовь Сизых сидела в лагере, теперь на свободе». Это было как удар грома. Дома о Любе не говорили, и она думала, что Люба, как и Леонид, умерла в 1943 году. Мама всегда волновалась, рассказывая эту историю: «Папа зашел на кухню, спросил: „О чем это вы шепчетесь?“ Он раньше не спрашивал. Мама, Нина Петровна, ответила: „К Юлочке приехала мама, остановилась у Ариши“. Он сверкнул глазами, повернулся на каблуках и вышел, и никогда у меня потом про Любу не спрашивал».

На следующий день Юля пришла в Карманицкий переулок к Арише, сестре прадедушки. Она едва коснулась кнопки звонка, как из квартиры выбежала моложавая женщина в обтягивающем белом платье: «Дочь! Она так похожа на Леню!» Маме было неуютно в объятиях этой незнакомой женщины, которая почему-то говорила о ней в третьем лице. Вскоре они сидели на кухне, листая большой фотоальбом: Люба в летной форме, Леонид с годовалой Юлей на руках, Люба на скамейке с офицером в иностранном мундире. «Это кто?» — спросила мама, перебив Любины восторженные восклицания. «Так, один друг, француз», — замявшись, ответила Люба.

Юля заплетала в косички бахрому на белой скатерти, пытаясь осознать, как это: иметь двух матерей. У нее было столько вопросов, но их не удалось задать энергичной новой матери. Дома она пыталась задать их старой, Нине Петровне; та объяснила про ГУЛАГ, а дальше сказала: «Дай Любе шанс, она тебе все расскажет».

Люба говорила о своем заключении, но не о долагерном прошлом, при этом требовала моментального родства. Юля не хотела называть ее «мамой», а та жаловалась Нине Петровне. Новая мать приезжала из Киева (где она поселилась в середине 1960-х) на праздники, но близости так и не получилось. В июне 1969 года она была в Переделкино на дне рождения моей сестры Ксении. Приехали и старшие Хрущевы. Прадедушка шел от калитки по тропинке к дому, увидев бывшую невестку, сухо сказал: «Здравствуй, Люба», — и прошел мимо. Больше они не разговаривали. За столом Люба сидела рядом с прабабушкой, которая ее с сочувствием обо всем расспрашивала.

Любина судьба была ужасной, но в нашей семье она использовала свое прошлое для манипуляций и все время «стучала» прабабушке на недостаток любви. Мама говорила: «Если бы не стучала, я бы ее больше любила».

Осеннее общение с Тито оказалось недостаточным для возрождения коммунизма. Пока Хрущев его развлекал, Президиум настораживал глубоко «антисоветский» тон, нарастающий среди польских товарищей.

В июле на VII пленуме ЦК компартии Польши бывший генеральный секретарь Рабочей партии Владислав Гомулка, реагируя на познанские события, назвал «наивной» и «неуклюжей» советскую попытку обвинить в случившемся «агентов империализма»[477]. Хрущев познакомился с Гомулкой в 1945 году, когда помогал восстанавливать Варшаву, и они хорошо ладили. Но в 1948 году Гомулка отказался от коллективизации и был арестован как «правый уклонист». После XX съезда ему вернули свободу, восстановили в партии, и теперь он призывал к возрождению парламента и созданию заводских советов.

Незадолго до поездки с Тито в Крым Хрущев, как флюгер, чувствительный к переменам, попросил у Президиума разрешения пригласить Гомулку отдохнуть с ними. Первый секретарь предвидел, что поляк рано или поздно вернется в политику, и заранее волновался, что это произойдет «под антисоветскими лозунгами», а не под эгидой кремлевской десталинизации[478]. Президиум жест доброй воли не одобрил, время было упущено, и 15 октября польское Политбюро без какого-либо согласования с КПСС решило назначить Гомулку лидером коммунистов на следующем VIII пленуме.

Кремль был обеспокоен позицией польской партии, а Хрущев оскорблен короткой памятью поляков: как быстро они забыли свое освобождение от нацистов, забыли его помощь в Варшаве. Его особенно волновала перспектива выхода Польши из Варшавского договора[479]. Противники Гомулки били тревогу советскому послу, уже знакомому Пономаренко. Тот, вполне по-сталински, потребовал, чтобы все члены польского Политбюро, включая их будущего лидера, приехали в Кремль для инструктажа.

Поляки отказались и 19 октября созвали VIII пленум своего ЦК без одобрения Москвы. Приезд внушительной делегации во главе с Хрущевым — в ней были Микоян, Молотов, Каганович и первый командующий объединенными вооруженными силами стран Варшавского договора Иван Конев — оказался полной неожиданностью для новоизбранного польского руководителя.

Гомулка решил противостоять Хрущеву уже в аэропорту: им визит чужих руководителей не нужен, и вообще необходимо прекратить все передвижения Красной армии. Хрущев же обвинил МВД Польши в препятствии деятельности их министра обороны, россиянина польского происхождения Константина Рокоссовского. Польские рабочие советы выходили на массовые митинги против российской оккупации, и Рокоссовский, опасаясь антисоветского восстания, хотел ввести туда войска СССР.

Все же конфликт удалось разрешить. Отстаивая «польский путь к социализму» — без коллективизации и т. д., — поляк сделал делегации Кремля предложение. Польша признает нерушимость Варшавского договора и будет следовать внешней политике Советов, получая за это больше самостоятельности.

Сохранив лицо, Хрущев одобрил работу VIII пленума и по дороге домой имел все основания гордиться[480]. Польская объединенная рабочая партия при Гомулке была популярной и много лет твердо контролировала страну. А Хрущеву никогда больше не пришлось сталкиваться с проблемами в Варшаве.

Запись бесед делегации Президиума ЦК КПCC и членов Политбюро ЦК Польской объединенной рабочей партии, состоявшихся в Варшаве

19 октября 1956

[РГАНИ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 503. Л. 1–3]

Н. С. Хрущев и В. Гомулка

1956

[Семейный архив автора]

У прадедушки не было проблем с Гомулкой, хотя близкими друзьями они не стали. Но Нина Петровна была к поляку очень строга. Польша была одной из ее «родных» стран, там у нее было много друзей — раньше «западенцы», после войны и передела территорий они стали поляками. Каждый день наряду с «Правдой» прабабушка читала их главную газету «Трибуна люду» и хорошо знала ее главного редактора, заведующего отделом пропаганды и агитации польского ЦК Ежи Моравского. Моравский был «гомулковцем», но прабабушка настаивала, что все наоборот: «Именно Ежи как пропагандист сыграл важную роль в демократизации их партии, активизировал общественное движение, был хорошим советником в ЦК».

Когда после польских протестов в 1970 году Владиславу Гомулке пришлось уйти в отставку, она не переживала: «Так ему и надо, слабый и хитрый человек, про которого говорят с „пеной у рта“. Когда он злился — он часто злился — у него по краешкам губ стекала белая пенка. Никита Сергеевич ему еще в начале 1960-х предлагал реформу, хотел вывести советские войска оттуда. Зачем нам деньги тратить? Но он не хотел с этими деньгами расставаться, мы им платили за содержание гарнизонов. Если ты хочешь свободную страну, так освобождай ее». Она отнюдь не приветствовала вывод советских войск, но считала, что пропаганда должна быть последовательной.

В Венгрии все оказалось сложнее. Их реформаторы, воодушевленные успешным неповиновением поляков, возобновили призывы к борьбе против Кремля. Для примирения с венгерскими коммунистами Тито предложил с почестями перезахоронить тело страдальца Райка, министра иностранных дел Венгрии, казненного за фантомный шпионаж в 1949 году. Церемония состоялась 6 октября, но из примирения превратилась в 200-тысячную демонстрацию, возглавленную запрещенным Кружком Петефи. Собравшиеся требовали вывода советских войск и отзыва резидентов КГБ. Чтобы разрядить ситуацию, обтекаемый осторожный Микоян опять собрался в путь, теперь в Будапешт[481].

Восстание в Венгрии началось со студенческих волнений в разных городах, а 22 октября студенты Будапештского технического университета призвали провести массовую демонстрацию в поддержку польского сопротивления. 23 октября на улицы города вышли сотни тысяч человек, требуя, чтобы Надя вернули в правительство и провели свободные выборы. О том, что советское руководство решило не вторгаться в Польшу, еще никто не знал, и все ожидали ввода танков в обе страны.

Венгрия под руководством Герё вела себя неумно: сначала демонстрацию запретили, потом разрешили, так как остановить ее было невозможно. Герё назвал демонстрантов «контрреволюционерами», но попросил Надя поговорить с народом. Тот обратился к «товарищам», что еще больше раздражило антисоветскую толпу.

Демонстранты прорвались в расположенные в центре города казармы Килиана, захватили оружие и двинулись к Дому радио, чтобы передать в эфир свои требования. На проспекте Дьёрдя Дожи протестующие снесли 25-метровый памятник Сталину (остались стоять одни бронзовые сапоги) и захватили близлежащие здания. По всему городу начались бои с войсками госбезопасности и армии. Тогда же Герё, с согласия Надя, попросил военную помощь от СССР. К утру 24 октября оппозиция контролировала Дом радио, но советские танки полностью контролировали город.

Плакаты на стенах домов Будапешта Октябрь 1956

[Из открытых источников]

Их присутствие еще больше воспламенило сопротивление. Надь возглавил правительство, но навести порядок ему не удавалось. А Хрущев пока колебался между жесткими и компромиссными решениями. На заседании Президиума вечером 23 октября министр обороны Жуков сообщил, что в демонстрации, которая закончилась поджогом радиостанции, приняли участие около 100 000 человек. Большинство членов Президиума хотело ввода войск, но Микоян был уверен, что венгры сами наведут порядок. Анастас Иванович наблюдал за венгерскими событиями не первый день; Хрущев ему доверял и поддержал план сотрудничества с Надем. Микоян поехал обратно в Будапешт для переговоров в сопровождении более жесткого Суслова — такое решение отражало установившийся в Президиуме ЦК баланс сил[482].

К 26 октября раскол окончательно определился: Булганин, Молотов, Каганович, Маленков и Жуков считали, что Микоян «идет не по тому пути». Действия Надя 24 и 25 октября были понятны: он сформировал новое правительство и заменил Герё на посту лидера компартии Яношем Кадаром. Но это правительство, основанное на Народно-патриотическом фронте, оказалось началом коалиционного управления с представителями националистической и буржуазной Партии мелких хозяев. «Мы не согласны с таким правительством», — сказал Хрущев, но Микоян хотел продолжить работать с Надем[483].

28 октября в Будапеште Надь договорился о прекращении огня и выводе советских войск. Он признал основные требования повстанцев и обещал восстановить многопартийность. Чтобы как-то контролировать ситуацию, Кадар предложил заново провести примирительные переговоры с оппозиционерами, перестать называть мятеж «контрреволюционным» и отозвать несговорчивого Суслова обратно в Москву. Было ясно, что социализм в Венгрии практически рухнул, и Булганин, Молотов, Каганович и Маленков хотели немедленного советского вмешательства. Но передумал Жуков: ситуация изменилась и требует большей гибкости от Кремля, вторил он Микояну.

Сам Хрущев колебался: будет ли будущее правительство Надя «с нами или против нас». Если «с нами», пусть просит военной помощи. Будапештское восстание охватило провинции, и лояльность венгерской армии была под вопросом. «Мы поддержим правительство, если оно проявит твердость, — размышлял Хрущев, — но, если Надь блокирует советских военных, придется создавать „комитет для захвата власти“».

Вечером 28 октября Президиум собрался снова, чтобы выслушать отчеты Суслова и Кадара. Тогда же, как уступку, решили опубликовать Декларацию о дружбе и сотрудничестве между СССР и другими соцстранами. Декларация — главный результат крымских переговоров Хрущева с Тито — признавала, что каждое социалистическое государство имеет право на собственный путь развития и что советские войска, размещенные в Восточной Европе, будут выведены «по требованию» страны. В конце заседания Хрущев подвел итог: мы поддерживаем это правительство, мы говорим с Надем и Кадаром. Мы публикуем декларацию. Если очаги оппозиции прекратят огонь, мы готовы к выводу войск из Будапешта[484].

Впрочем, советские танки, выведенные из столицы согласно свежеодобренной декларации, далеко не отошли. А в Венгрию от Варшавского договора срочно прибыл маршал Конев и расположил свою ставку вблизи Будапешта. На аэродромы по всей стране высаживались подразделения советских десантников, взявшие венгерскую границу с Австрией под контроль. Возмущенный Надь требовал объяснений у советского посла Юрия Андропова, а тот мотивировал появление десантников необходимостью эвакуировать из страны советских граждан.

Собравшись на бывшей даче Сталина в мытищинских Липках, 30 октября члены Президиума опять всю ночь обсуждали Венгрию. Жуков снова изменил свою позицию на наступательную. По военным каналам ему сообщили, что Надь ведет «двойную игру». Хрущев соглашался, что венгр «уже не говорит от имени коммунистов, а вещает от собственного имени»[485], но, поговорив с Микояном, решил подождать с вмешательством.

За сутки все изменилось. Хрущев предложил «пересмотреть оценку ситуации в Венгрии, войска не выводить и проявить инициативу в наведении порядка». Тольятти, всегда готовый к критике СССР, но не всегда готовый соблюдать принципы демократии, прислал телеграмму, в которой выразил опасения, что после вывода войск события в Венгрии будут развиваться исключительно в «реакционном направлении». Видимо, под его влиянием Кремль отказался от своей же декларации.

31 октября Хрущев объяснял китайской делегации, присланной Мао для поддержки: «Утром нам сообщили, что… коммунистов буквально вешали за ноги, особенно сотрудников безопасности и партийных лидеров»[486].

Сообщения о жестоких расправах с коммунистами Москва получала от Андропова, уверенного, что восстание направляет рука западных спецслужб. Неизвестно, насколько объективной была общая информация посла о ситуации в Венгрии, но он своими глазами видел повешенных на деревьях и телеграфных столбах партийцев; из окна советского посольства смотрел на валявшиеся на мостовой тела людей, изувеченных повстанцами. Надь называл их «борцами за свободу», но Андропов убеждал Микояна и Суслова, что в Венгрии происходит контрреволюционный мятеж.

Впрочем, и без свидетельств Андропова корреспонденты «Ле монд», «Таймс» и «Ди вельт» писали о повешенных членах Будапештского городского комитета Венгерской партии трудящихся и о сотне убитых работниках госбезопасности. Они, конечно, представляли это борьбой за свободу от социализма, но из Москвы это выглядело как начало «цветной революции» по «свержению установленного правопорядка». Тогда такого понятия не было, но по всем формулировкам это была первая на нашей памяти попытка страны-сателлитa освободиться от тотального влияния Кремля.

Погибшие коммунисты в Будапеште

[Из открытых источников]

Следуя советам Микояна, Хрущев все же хотел сотрудничать с Надем, хотя Андропов настаивал на полной конфронтации: не следует оставлять «народную власть, коммунистов и патриотов на растерзание», «советские войска уйдут… а завтра здесь будут США и их союзники. Надо разгромить в Будапеште вооруженные отряды мятежников, и все здесь успокоится»[487]. 31 октября уже сам Хрущев согласился использовать армию для восстановления порядка, фактически повторив слова Андропова: империалисты увидят слабость СССР и войдут в страну, поэтому «у нас нет выбора».

В то время в Египте разгорелся свой собственный кризис — войска Англии и Франции вторглись в бывшую британскую колонию под предлогом защиты Суэцкого канала, важного судоходного пути, соединяющего Средиземное и Красное моря. Их действия еще больше убедили Хрущева в правильности кремлевского решения; он опасался, что Венгрию может постичь судьба Египта.

Президиум с энтузиазмом его поддержал; во главу нового лояльного правительства договорились поставить ветерана-коммуниста Ференца Мюнниха, посла Венгрии в СССР и Югославии, которого Хрущев знал еще с 1930-х годов, Кадарa сделать его заместителем, а Надя — если захочет — заместителем премьер-министра.

На следующий день Микоян, поспешно вернувшийся из Будапешта, еще раз попытался убедить Президиум, что, если поддержать лидерство Надя, он сумеет стабилизировать ситуацию. Суслов же, наоборот, считал, что в Венгрии идет неподконтрольная партии «буржуазная реставрация» и что «только через оккупацию будет правительство, которое нас поддерживает».

Утром 2 ноября Микоян зашел к Хрущеву, чтобы на прогулке обсудить Венгрию без посторонних глаз и ушей. Прабабушка говорила, что Анастас Иванович «был совершенно в растрепанных чувствах, глаза красные, видимо, несколько ночей не спал». Он опять призывал все решить миром, но, как именно, понятно объяснить не мог.

«Микоян очень расстроился и даже пригрозил, что не может поручиться за последствия и в знак протеста может даже что-то сделать с собой», — вспоминал Хрущев[488]. Угроза была громкая, но пустая, «Анастас остался в добром здравии».

Эта угроза раздражила прабабушку. Никита Сергеевич на пенсии часто давал бывшим соратникам уничижительные оценки, но про Микояна плохо не говорил. Мог процитировать, например, Сталина, что Микоян «торгаш», имея в виду его бывший пост министра торговли, а свою привязанность к Анастасу Ивановичу объяснял так: «Он был хитер, умен, остроумен и активен, терпел меня, терпел мои замечания».

Прабабушка, наоборот, считала, что тот прадедушку терпел из удобства, иначе «терпел» бы кого-нибудь еще. (В чем-то она, возможно, права, сначала Микоян чаще других отдыхал со Сталиным, а потом с Хрущевым.) После угроз самоубийством она возмутилась: «Это не по-партийному. Лучше бы помог урегулировать, а то он все ездит, ездит, а толку никакого». Она сказала то же самое в 1962 году после Новочеркасска, куда Микоян поехал успокаивать протесты рабочих электровозостроительного завода.

Постановление Президиума ЦК KПCC «О положении в Венгрии» с утверждением текста телеграммы И. Б. Тито и поручением Г. К. Жукову подготовить план возможных действий

31 октября 1956

[РГАНИ. Ф. 89. Оп. 45. Д. 15. Л. 1–2]

«Ты был так влюблен в Микояна, — попеняла она прадедушке. — Когда он тебе путанно объяснял, как бежал и спасся после расстрела других Бакинских комиссаров, ты даже не уточнил. А ведь до сих пор непонятно». Когда мирное урегулирование в Венгрии все-таки не получилось, Хрущев в сердцах с ней согласился: «Этот… Суслов и мой друг Микоян все это время прятались в танках, конечно, ничего не вышло».

Поссорившись с Анастасом Ивановичем, в тот же вечер Никита Сергеевич поехал искать поддержки на остров Бриони (сейчас в Хорватии), где находился его другой друг, Иосип Броз Тито. Всю ночь они обсуждали Венгрию, запивая несогласия коньяком. Хрущев привез ящик дагестанского, который, как он сказал, пил Сталин, таким образом дав понять Тито, что тот так же велик. Первый секретарь польстил и вниманием: такие срочные встречи проходят в Берлине, Бухаресте и других соцстранах, но к маршалу он приехал сам, лично. К утру Тито тоже разочаровался в Наде: слишком независим и неуправляем. Дав добро на военное вмешательство, он согласился на создание «революционного» рабоче-крестьянского правительства, но во главе с Кадаром, а не с Мюннихом. (Гомулка, кстати, добро на военное вмешательство так и не дал.)

Тогда же Мюнних и Кадар исчезли из Будапешта, и 3 октября уже с Украины они — представители самопровозглашенного революционного правительства, в которое Надь больше не входил, — просили о советском военном вмешательстве.

События развивались с головокружительной быстротой: Надь объявил о выходе теперь нейтральной Венгрии из Варшавского договора. В ответ началась разработанная Жуковым операция «Вихрь» для его свержения. С 4 по 7 ноября по всему Будапешту шли ожесточенные бои между освободителями и усмирителями. 15 000 повстанцев из вооруженных отрядов сопротивления не могли противостоять советской мощи в 30 000 военных, 1000 танков и сотни орудий, но сражались они насмерть.

Андропов потом рассказывал заслуженному дипломату Олегу Трояновскому, как во время боев его машина попала под обстрел на окраине города и ему с военным атташе и водителем пришлось пешком добираться ночью в центр в представительство СССР на улице Байза. Стреляли и в само здание посольства, более того, в кабинет посла.

Трояновский, помощник Хрущева по международным делам, говорил маме Юле, «что на Андропова произвели очень большое впечатление события 1956 года. У его жены Татьяны было сильное нервное потрясение, кажется. Он постоянно возвращался к венгерскому кризису в своих рассказах, говорил: „Вы не представляете себе, что это такое — стотысячные толпы, никем не контролируемые, выходят на улицы“».

Разногласия в советском руководстве разгорелись с новой силой, когда Хрущев, по соглашению с Тито, предложил избрать новым венгерским лидером Кадара, который уже успел предложить программу по восстановлению коммунистической власти. Первый секретарь ее одобрил, даже взял на себя вину за случившееся: мы запоздали с отставкой Ракоши, а Герё оказался бессмысленным. Хрущев сказал, что нельзя больше считать Надя коммунистом, но напомнил, что не все повстанцы враги. Молотов же ни в какую не хотел соглашаться с кандидатурой своего кровного врага Тито и метал молнии из-за того, что Кадар публично критиковал Ракоши и продолжал считать себя членом руководства Надя.

В чем Никита Сергеевич действительно просчитался, так это в чрезмерном доверии к югославским союзникам. Когда 4 ноября советские войска начали наводить порядок — усмирение Венгрии было быстрым и кровавым; 4000 венгров погибли, как и 669 советских солдат, — Надь, следуя плану Хрущева и Тито, попросил убежища в югославском посольстве. Молотов был уверен, что вместо сотрудничества Белград преследует собственные цели. Кремль хотел «изолировать» Надя от «реакционеров» и «пригласить» в Москву, чтобы заставить сделать заявление в пользу Кадара. Но Тито вдруг отказался выдать либерального венгра, требуя выпустить его в Белград.

Хрущев был вне себя: маршал вел двойную игру, как и предполагал излишне подозрительный, но очень опытный Молотов. Югославы, казалось, защищали Надя, чтобы создать еще одно, подотчетное им правительство, противоположное Кадару, которого теперь поддерживала Москва. Молотов вообще считал, что югославы специально разжигали страсти своей решительной поддержкой Надя. Чтобы разрядить обстановку, Хрущев решил не перевозить Надя в Москву, а оставить его на попечении Кадара. Это помогло, и 8 ноября Тито даже попытался оправдаться перед Кремлем: проблемы возникли «только из-за скорости развития событий»[489].

Записка Г. К. Жукова в ЦК КПСС о положении в Венгрии

9:00 утра 10 ноября 1956

[РГАНИ. Ф. 89. Оп. 45. Д. 40. Л. 1]

После смерти Сталина Тито стремился оттеснить Мао и занять центральное место среди лидеров социализма. Рассчитывая повлиять на борьбу за власть в Кремле и уменьшить роль консервативного Китая, маршал самоуверенно поддержал десталинизацию Хрущева, выступив 11 ноября в Пуле (сейчас Хорватия). На фоне римских руин античного города на побережье Адриатики величавый югослав в белом кителе делился с аудиторией: на встречах с Хрущевым он увидел ошибки советского руководства по поводу происходящего в Польше и Венгрии. Они не осознали, что сталинизм — это не вопрос личности, а «вопрос системы». Тито считал, что, разделив кремлевцев на «сталинистов» и «реформаторов», он помогает «думающим по-новому»[490], но его выступление имело прямо противоположный эффект.

Красный от возмущения Хрущев ругал этого «югославского Сталина нового поколения», что никто не имеет права «учить» великую советскую державу из-за границы.

23 ноября «Правда» еще раз напомнила, что «культ личности» — это недостатки личности, а не советской системы. И негоже югославам навязывать свой «путь к социализму» другим государствам. Статья в «Правде» появилась на следующий день после того, как Надь, получив заверения в личной безопасности, покинул посольство Югославии. Выйдя из здания на площади Героев, он сел в поджидавший его автобус, где был немедленно арестован советскими военными. Неизвестно, насколько арест был решением Хрущева, а не операцией Андропова и спецслужб; на заседании Президиума 27 ноября Хрущев как-то растерянно заметил — было серьезной ошибкой то, что «наш офицер сел в автобус», имея в виду Надя[491].

И все же Надь был не просто контрреволюционером в глазах Кремля, он был разрушителем устоев. СССР Хрущева не мог позволить Венгрии выйти из Варшавского договора или отказаться от однопартийного социализма. Это подрывало послевоенный баланс в Европе. Если польский пример сумел зажечь Венгрию, к каким последствиям могла бы привести успешная венгерская революция?

Письмо Я. Кадара Н. С. Хрущеву о созыве совещания представителей КПСС и братских партий для обсуждения урегулирования ситуации в Венгрии

12 ноября 1956

[РГАНИ. Ф. 89. Оп. 45. Д. 43. Л. 11]

Н. С. Хрущев, Я. Кадар и Л. И. Брежнев

Июль 1963

[Семейный архив автора]

Кадар оказался правильным выбором. С Никитой Сергеевичем они остались друзьями на всю жизнь. Он свел к минимуму количество смертных приговоров после подавления восстания, объяснив Кремлю, что в Венгрии для победы социализма нужен более мягкий подход. Около 300 повстанцев были казнены — огромная цифра, но меньшая, чем собирались вначале. Казнили и Надя. В 1957-м, после многочисленных дискуссий с Москвой и Белградом, венгерский режим все-таки пошел на эту меру[492], что еще больше подпортило репутацию Хрущева среди либералов.

Даже если он не был главным инициатором жесткого подавления восставших в Венгрии — и Молотов, и Суслов, и Андропов были готовы действовать намного жестче и намного раньше, — кровь погибших и казненных навсегда останется на первом секретаре ЦК КПСС. Те две осенние недели отменили многое из его начинаний: заставили усомниться в постулатах секретного доклада, в его разговорах о мире, невмешательстве, «разных путях» к социализму. Его попытки представить новый гуманный образ СССР стали жертвой советских танков в Будапеште.

Реакция населения, особенно его интеллектуальной части, была не на стороне Кремля. По ленинградским вузам распространялось рукописное стихотворение студентки Горного института Л. Гладкой: «Там честная кровь заливает асфальт, там русское „стой!“, как немецкое „хальт!“»[493]. А 7 ноября ученик 10-го класса Виталий Лазарянц, проходя в рядах праздничной демонстрации перед трибуной с местным начальством в Ярославле, развернул огромный плакат: «Требуем вывода советских войск из Венгрии!»[494] Его моментально арестовали.

Возмущались и другие. На одном из заводов Сталинграда (Волгограда) рабочие обсуждали недостатки социализма: «Венгры делают правильно, что бастуют. Они не хотят нашего строя, им не нравятся колхозы и социализм… Не то, что у нас: все запуганы»[495]. Правда, в основном преобладали такие мнения: «Зря, что ли, за них кровь проливали?» «Мы заплатили кровью за Венгрию в 1945 году… С какой стати ее надо отдавать американцам, под их влияние?»[496]

Но главное, и сторонники применения силы, и его противники считали, что во всем «виноват» секретный доклад. Биолог-антилысенковец Александр Любищев, осуждавший венгерское вторжение, замечал, что этот доклад «сделал гораздо больше, чем все пропагандистские речи „Голоса Америки“ и „Свободы“»[497]. А пенсионер из Харькова Александр Пашков, хотевший послевоенной оккупации всей Европы, писал в «Правду», что все произошло «из-за болтовни, развязанной на ХХ съезде партии о грязных делах Сталина. Ума не хватило сделать потише, вынесли такую пакость на весь мир»[498]. Газета это письмо не напечатала, но отправила в ЦК, где его внимательно изучили, особенно тезисы о чрезмерной «болтовне» первого секретаря.

Хрущев до конца жизни защищал свои венгерские решения, объяснял про контрреволюцию и «буржуазные» устремления Имре Надя. В особенно откровенные моменты говорил: «Я не спал ночами. Что скажет обо мне народ?! Сталин расширял границы нашей страны, а я их в Венгрии сдаю».

Тем не менее, когда он выходил за забор в Петрово-Дальнем на прогулку вдоль реки и там из окрестных санаториев собирались отдыхающие с ним пообщаться, он разговаривал как настоящий бунтовщик. Особенно прадедушка любил время зимних каникул, когда приезжали студенты, молодежь. Однажды на вопрос о протестах и демонстрациях в западных странах он ответил, что и в СССР надо было разрешить: «Не все демонстрации ведут к революции, они улучшают систему, учат лучшему обращению с трудящимися. А у нас за них сажали. Я сажал!»

Хрущев вспомнил историю, как однажды после Пасхи пропустил целый рабочий день в Рутченкове. Хозяин пугал: не получишь денег. «Я тогда вообще перестал на работу выходить, пока мне всей зарплаты не заплатили. У нас, у рабочих в царской России, было влияние, а теперь в государстве рабочих и крестьян — никакого».

«Крамолу вы говорите, — сказала одна девушка в группе. — Вас надо из партии исключить». — «А вы напишите Брежневу, он с радостью», — парировал Хрущев.

Цена подавления восстания для Хрущева была бы дороже, если бы западные державы сами не запятнали себя колониальным вмешательством. Возмущенные тем, что Гамаль Абдель Насер, новый революционный президент Египта, национализировал Суэцкий канал, Франция и Великобритания вступили в заговор с Израилем, чтобы вернуть над каналом контроль. 29 октября Израиль вторгся на Синайский полуостров. Европейские страны, якобы из желания разрядить кризис, потребовали, чтобы обе стороны отошли на 15 километров от канала. Египет отказался, что дало им предлог для вторжения. США выразили редкое несогласие с союзниками, и, надавив на Лондон финансово, Белый дом заставил премьер-министра Идена вывести войска.

Суэцкий кризис отвлек внимание от Венгрии. Пока там шел разгром непокорных, 5 ноября Хрущев послал дипломатически-угрожающую ноту Великобритании, Франции, Израилю и США: «Если бы против Англии и Франции было применено ракетное оружие, вы, несомненно, назвали бы это варварским делом. Но чем это отличается от бесчеловечного нападения вооруженных сил Великобритании и Франции на практически безоружный Египет?.. Мы полны решимости применить силу для разгрома агрессоров и восстановления мира на Востоке»[499].

Давление Эйзенхауэра, а не советская угроза, остановило французов и англичан. Но поддержка Хрущева была встречена на ура в постколониальных странах, где СССР теперь считали защитником антиимпериалистических интересов. Суэцкий кризис предоставил Кремлю редкий дипломатический случай: сыграть на трениях, возникших между Америкой и ее союзниками. Но первый секретарь был слишком занят разбирательством с Надем, и танки в Будапеште подавили этот шанс.

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

П. Е. Шелест:

В Венгрию направляется партийно-правительственная делегация Советского Союза, возглавляемая Н. С. Хрущевым. В составе делегации: Козлов Ф. Р., Громыко А. А., Шелест П. Е. и посол СССР в Венгрии Андропов Ю. В. Поездка эта была нелегкой и даже сложной в политическом плане — ведь не прошло и года, как в Венгрии был разгул контрреволюции.

Коммунистов вешали, расстреливали, наша печать пестрила фотографиями зверских расправ с партийным активом Венгрии. Для подавления контрреволюционных очагов нам пришлось применить силу оружия, даже танки и орудия — все это выполнила Южная группа наших войск. Обстановка в Венгрии того времени была особо сложная и настороженная. Впервые на политическую арену начал выходить Янош Кадар.

Помню, что переговоры Н. С. Хрущев с венгерскими товарищами вел с особым умением, прямотой, вместе с тем и определенным тактом. Наша делегация посетила несколько городов и предприятий. Он откровенно и прямо выступал перед рабочими-машиностроителями, шахтерами. Н. С. Хрущев неизменно при каждой встрече, на собраниях, митингах представлял, причем поименно, с краткой характеристикой, каждого члена делегации, и это, казалось, еще больше повышало вес, значимость и представительность делегации нашей страны… Посетили мы колхоз, конный завод, где Н. С. Хрущеву подарили отличную тройку белых лошадей в упряжке. Их, конечно, Хрущев передал на сельскохозяйственную выставку. Посетили хорошо организованную птицефабрику, откормочный совхоз крупного рогатого скота. У нас в то время еще не было таких организованных хозяйств и с такими высокими агротехническими и технико-экономическими показателями. Да и общая культура земледелия у венгров стояла в целом выше нашей. Я лично у венгров позаимствовал многое.

Шелест П. Да не судимы будете: Дневники и воспоминания члена Политбюро ЦК КПСС. М., 2016. URL: https://royallib.com/book/neizvestno/shelest_da_ne_sudimi_budete.html [дата обращения: 20.07.2023].

После разгрома Венгрии в Москве укреплялись позиции Молотова. Его пророческие предостережения по поводу лукавого Тито находили отклик у коллег. 21 ноября 1956 года он снова стал министром, возглавив Государственный контроль. Должность не очень важная, но и не полная отставка, на которую ему периодически намекал Хрущев. Влияние Молотова чувствовалось 6 декабря на заседании Президиума при обсуждении документа об «Усилении политической работы партийных организаций в массах и пресечении вылазок вражеских антисоветских элементов»[500]. Там же кандидат в члены Президиума Шепилов — сменив Молотова в Министерстве иностранных дел, он не потерял вкус к «правдинской» пропаганде — резко осудил роман Владимира Дудинцева «Не хлебом единым», назвав его призывом к оружию в будапештском стиле.

В. Д. Дудинцев. «Не хлебом единым». Первое издание

1957

[Семейный архив автора]

Еще 22 октября, в разгар польского и венгерского кризисов, Союз писателей организовал общественную дискуссию по поводу романа в Центральном доме литераторов (ЦДЛ) на улице Герцена (теперь Большая Никитская). Этот роман об изобретателе, обвиненном во вредительстве за изобретение и преследуемом советской — сталинской — бюрократией, с августа печатался в «Новом мире». Встреча в ЦДЛ походила на собрание московского Кружка Петефи; обсуждали свободу собраний и слова. Роман превозносил мэтр литературы Константин Паустовский, выступал Дудинцев, а дом писателей, за которым недовольно наблюдали ветераны-большевики из своего общежития напротив (сегодня это особняк посольства Бразилии), буквально осаждали московские студенты. Самые храбрые пытались вскарабкаться по водосточным трубам на второй этаж, в Дубовый зал, где проходило собрание. Милиция за этим наблюдала, но не разгоняла.

Научно-техническое «творчество масс» — попытки внедрить свои изобретения в производство, — перекликающееся с темой романа, стало новой темой обсуждения в прессе. Подключилась и «Правда»; 17 октября газета раскритиковала бездушное обращение властей с изобретателями. На встрече в ЦДЛ Паустовский красочно описывал появление «нового племени грабителей и собственников, не имеющих ничего общего с нашей революцией». Ему громогласно аплодировали, а текст его выступления потом неофициально ходил по рукам — пример одного из первых «точечных» самиздатов[501].

В ЦК реакция была совершенно противоположной: описываемые Дудинцевым события, как и вывод героя о том, что вся его жизнь была борьбой с бюрократией, «нетипичны», а публикация ошибочна[502]. По свидетельству Шепилова, Кремль все же решил не обострять ситуацию: «Мы… решили сделать как с Эренбургом, роман которого „Оттепель“ некоторые пытались представить чуть ли не классическим… Посоветовавшись с тов. Хрущевым, мы издали роман 100-тысячным тиражом. Сразу покупать перестали, все увидели, что это дрянь»[503].

Этот роман — как и «Оттепель» — высокохудожественным произведением не назовешь, но партийный скандал из-за него тоже было незачем устраивать.

В декабре Президиум готовился разослать всем парторганизациям секретное письмо «Об усилении политической работы парторганизаций». К моменту рассылки 19 декабря Никита Сергеевич сумел немного смягчить его текст, довольно жесткий, написанный под влиянием Вячеслава Михайловича. Несмотря на новый пункт о том, что «те, на кого влияет иностранная пропаганда», не должны автоматически считаться вражескими элементами, общий тон документа был суров: в борьбе с идеологическими врагами диктатура пролетариата должна быть беспощадной; восстание в Венгрии было не демократическим, a реакционным и т. д. И репрессивная машина, приниженная, но не ликвидированная, заработала заново. Школьник Лазарянц, о котором упоминалось выше, получил три года исправительно-трудовых работ, а потом, после совершеннолетия, его опять судили; его отец, директор завода, и мать, директор школы, оба лишились должностей[504].

Из протокола № 64 заседания Президиума ЦК КПСС об усилении работы партийных организаций

13–14 декабря 1956

[Из открытых источников]

Вернулась тема чисток в партии и наделения КГБ особыми полномочиями — не с точки зрения разоблачения и осуждения, а как необходимого инструмента бдительности. Кремль боялся, что «зараза» из Будапешта может распространиться на Москву[505]. В 1957 году почти 2000 человек были арестованы за антисоветскую деятельность, правда, в основном это были недовольные рабочие, хотя именно студенты и интеллектуалы считались «подверженными наибольшему риску» влияния[506].

Уже летом во время работы над постановлением по XX съезду советская интеллигенция вызывала опасение своим инакомыслием. Сталинизм заклеймили, но идеологической основой литературы все равно оставалась печально известная резолюция «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“». К 1956 году она утратила силу, но как партийную доктрину ее никто не отменял.

В июне ленинградская «муза блокады», поэтесса Ольга Берггольц, потребовала ее пересмотра как не соответствующей новой линии партии. Влиятельный Константин Симонов настаивал на том же. Студенты Московского университета выдвигали еще более радикальные требования, призывая отделить искусство от политики. Аспирант и секретарь комитета ВЛКСМ исторического факультета МГУ Лев Краснопевцев и другие создавали кружки, в которых обсуждали «настоящий» коммунизм и изучали историю деспотизма в России, которая объясняла сталинизм не вождем, а государством.

Интеллигенция все активнее поднимала вопрос о свободе творчества и дискуссий. XX съезд говорил о восстановлении партийной демократии, и в творческих организациях особенно хотели видеть эти изменения на деле, а не на словах[507]. Но так как роман Дудинцева — как когда-то пьеса Зорина «Гости» — описывал моральную деформацию советского общества в сталинскую эпоху и вместо отдельных проблем клеймил всю систему, не только сталинские консерваторы, но и сам Хрущев одобрить его не могли. Не зря же в отчетном докладе XX съезду первый секретарь настаивал на том, что творческая деятельность всех искусств «должна быть проникнута духом борьбы за коммунизм»[508].

На совещании писателей в ЦК КПСС 13 мая 1957 года Никита Сергеевич эту мысль продолжил: «Почему партия так много уделяет внимания вопросам литературы и искусства? Потому, что литературе и искусству принадлежит исключительно важная роль в идеологической работе нашей партии, в деле коммунистического воспитания трудящихся… вся наша интеллигенция своим творчеством активно участвует в созидательной деятельности советского общества, верно служит своему народу»[509].

Перед встречей с литераторами отдел культуры ЦК посетовал, что московский Союз писателей не образумился после критики Дудинцева и продолжает придерживаться «неправильной линии». Некоторые студенческие кружки, созданные осенью 1956 года, стали превращаться в антикремлевские конспиративные организации. Члены группы Краснопевцева в МГУ восприняли письмо ЦК «Об усилении политической работы партийных организаций в массах и пресечении вылазок антисоветских враждебных элементов» от 19 декабря как неприемлемый «формальный отказ руководства СССР от курса на обновление». Пока еще марксизм и «научный социализм», освобожденный от сталинизма, был главной идеологией этой молодежи, но несогласие с Кремлем по поводу разного рода свобод начало перерождаться в нелегальное политическое подполье.

Консерваторы волновались, и Хрущев заводился вместе с ними. Сначала он не собирался на совещание с писателями, но Всеволод Кочетов, главный редактор уже тогда не всегда либеральной «Литературной газеты», напросился на разговор с первым секретарем, чтобы предупредить его о «трагическом положении» в литературе. «Советская литература уходит из рук партии, — жаловался он. — Появляются один за другим романы вроде романа Дудинцева, рассказы. Театры наводняются спектаклями черт знает какими»[510].

Краткая запись выступления Н. С. Хрущева на заседании Секретариата ЦК КПСС о роли И. В. Сталина в истории, о писателях и др.

13 мая 1957

[РГАНИ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 247. Л. 30–34]

Театр «Современник» на площади Маяковского (Триумфальная)

Середина 1960-х

[Из открытых источников]

Действительно за месяц до этого Студия молодых актеров под руководством Олега Ефремова открылась премьерой спектакля по пьесе Виктора Розова «Вечно живые» — с личной, а не героической трактовкой жизни военных лет. Это было начало театра «Современник».

Антиоттепельщик Кочетов волновался, что «ходили всякого рода слухи по поводу позиции тов. Хрущева по отношению к литературе, якобы он сказал, не надо вмешиваться в писательские дела и т. д.». «Всякие подобные слухи деморализовали и тормозили работу среди писателей», поэтому он хотел удостовериться, что Никита Сергеевич партию в обиду не даст.

И Хрущев, недовольный «кучкой» непокорных активистов, выступающих «против партийности нашей литературы», пошел ее защищать. Вдохновленные XX съездом писатели надеялись, что первый секретарь поддержит их «либеральное» направление. Иначе зачем вообще было говорить о гуманизме и восстановлении справедливости? Но Хрущев бы не был Хрущевым, если бы проигнорировал жалобу Кочетова на фрондерство писателей, особенно в новом либеральном альманахе «Литературная Москва». Его главным редактором был Эммануил Казакевич, тогда известный повестью «Звезда», но Никита Сергеевич считал, что другой создатель альманаха, более знаменитый лауреат Сталинской премии, военная поэтесса Маргарита Алигер, собирается «подбить ноги» советской литературе, организовав в Москве Кружок Петефи[511].

Обращаясь к писателям, Хрущев не замолкал два часа, по рассказам, начав непосредственно: «Вас много, а я один. Вы написали много книг, но я их не читал, потому что, если бы стал читать их, меня бы выгнали из Центрального комитета». (В официальную стенограмму эти слова не вошли.)

Я долго думала, как у такого чувствительного политика могла быть такая саморазрушительная самоуверенность, с годами ставшая непереносимой. После стольких лет на самом верху у него не могло не сложиться впечатление, что он все знает о ситуации в партии, государстве, литературе, искусстве… Он был уверен, что, если все объяснить и все показать, люди пойдут по правильному пути. К тому же, долго находясь возле Сталина, он привык видеть подчиненную бюрократию — и писательскую, и какую угодно — покорными исполнителями. Сталин считал людей «винтиками», и Хрущев воспринимал это как их естественное состояние, хотя уже с «человеческим лицом». Ничем не ограниченная деятельность вождя казалась ему нормальной для лидера. Воспитанный сталинским всевластием и произволом, он не мог себе представить другой системы кроме той, в которой теперь, после Сталина, все уже можно ему, Хрущеву.

При этом он говорил дома, что у Сталина «был огромный ум, но была безграничная власть и оторванность от жизни, его помощники ему врали, боялись докладывать о голоде, трудностях. Мне пришлось много положить здоровья, чтобы исправить его ошибки и страшные преступления». И добавлял: «Я хотел сделать все, чтобы подобное больше не повторилось. Хотя и при мне были допущены ошибки и извращения. Я их делал, хотя хотел сталинские дела не повторять».

Но повторял. Абсолютная система контроля, до Сталина и после, несовместима с человечностью и свободой, которые пытался привнести Хрущев. Свобода подразумевает свободу; в ней нарушения контролируются объективными законами, а не идеологическими запретами. А формула абсолютизма власти по природе своей карательная и деспотичная; законов и свобод для своих граждан она не признает. И после своего главного триумфа освобождения — секретного доклада — Хрущев сразу же проиграл битву с системой и с собой.

Писатели не могли соглашаться с его всезнайством, но в системе тоталитарного вождизма мало кто был готов ему возражать. В длинной и сбивчивой речи 13 мая он напомнил им, что критика культа личности не означает отрицание положительной роли Сталина в победе социализма. Он сожалел, что среди работников литературы и искусства встречаются такие поборники «свободы творчества», как Алигер, которая «берет под защиту опубликованные в альманахе произведения, протаскивающие чуждые нам идеи». Они «хотят, чтобы мы проходили мимо, не замечали, не давали своей принципиальной оценки и не критиковали подобные произведения», в которых в «извращенном виде» рисуется жизнь советского общества[512].

Через много лет писатель Вениамин Каверин, гуляя с мамой Юлей в Переделкино по улице Горького, где находилась его дача, рассказывал, что тогда подумал: «Пахнет арестами». «К чести Хрущева, — добавлял Каверин, — арестов не последовало. Н. С. пугал напором, но не жестокостью». Он осуждал их другого переделкинского соседа, Валентина Катаева, который после этой и последующих встреч с руководителями партии и правительства на всякий случай заявил: «Мы должны быть благодарны партии за то, что она руководит нами, потому что писатель без идеи это уже не глашатай правды, а жалкий обыватель»[513]. «Катаеву-то нечего бояться! — говорил Каверин. — Его любил Суслов». Но Валентин Петрович только недавно создал «оттепельный» журнал для молодых «Юность» и не хотел, чтобы его тоже закрыли, как альманах «Литературная Москва».

Первый секретарь любил неформальные встречи — других посмотреть, себя показать. 19 мая он собрал всех деятелей искусства — писателей, художников, скульпторов и композиторов — на бывшей «дальней» даче Сталина в Семеновском. Стоял прекрасный весенний день, в саду были накрыты столы. Сперва вполне добродушно Хрущев говорил об успехах СССР и, обращаясь к интеллигенции, второй раз заявил о плане догнать и перегнать США по производству мяса, молока и масла на душу населения. (Через несколько дней он скажет это официально в более подходящей аудитории работников сельского хозяйства областей и автономных республик северо-запада РСФСР.) В основном же он требовал противостоять «тем, кто пытается использовать ошибки прошлого, чтобы отторгнуть лидерство в литературе и искусстве от партии и государства», и даже обещал, что партия «сотрет в порошок» несогласных[514].

А. И. Микоян (слева), Н. С. Хрущев, К. Е. Ворошилов и другие на встрече с писателями на «Семеновской» даче

19 мая 1957

[Семейный архив автора]

Опять досталось Алигер за то, что она «занимает фальшивую позицию и неправильно относится к критике ошибок». «Некоторые либерально настроенные люди могут обвинить меня в том, что я призываю к борьбе… В современном мире идет ожесточенная борьба двух идеологий — социалистической и буржуазной, и в этой борьбе не может быть нейтральных», — настаивал он.

Другие кремлевские начальники наблюдали за всем этим, решив не ввязываться в отношения между интеллигенцией и первым секретарем. В конце концов, он был главным инициатором хождения в народ — встреч, обедов, обменов мнениями. Тем более что и 13 мая, и 19-го он опять «вынес сор из избы»: критиковал Маленкова за потакание Берии и Сталину, а Молотова — за несогласие в партийных позициях. Ко всеобщему конфузу, которым дальше по возрастающей будет отмечена эпоха Хрущева, получилось так, что «нелибералы» молчали, а считавшиеся либералами — сам Хрущев и поддержавший его Микоян — установили суровый тон по отношению к писателям.

Молотов и другие возмутились таким подходом. «Разве это правильно говорить там о наших спорах и разногласиях? — рассуждал он. — Неправильно говорить, что „сотрем в порошок“… Да, против дудинцевых нужно принимать меры. Но для чего собирать писателей и угрожать им? Это было сделано политически невыгодно»[515]. Оглядываясь назад, Микоян признавал, что с этим трудно не согласиться.

Хрущев и сам не был уверен в эффективности своего напора, но угодливый Шепилов заверил его, что «резкость тона» пойдет писателям на пользу, и даже предложил напечатать его майские выступления. Хрущев тогда еще сомневался, но подхалимаж уже набирал полные обороты. Тем более что Паустовский, при всей своей независимости, поспешил заверить секретаря ЦК Поспелова, недавнего председателя комиссии по культу личности, что речь Хрущева произвела на него большое впечатление. А Алигер вскоре признала, что выступление Хрущева помогло ей исправить «ошибки в работе»[516].

Мама Юля, тогда недавно поступившая в МГУ и собиравшаяся написать заметку о встрече с интеллигенцией, напросилась сопровождать первого секретаря. Она с недоумением смотрела на своего деда-отца, наставлявшего писателей на путь истинный, и потом говорила, что тогда первый раз подумала о том, как ужасно влияют на человека лесть и власть. Помимо дидактического тона, Юлю особенно расстроили его нападки на Алигер, стихи которой ей тогда нравились — для того времени они были необычными: героическими и лирическими одновременно.

М. И. Алигер

1962

[Из открытых источников]

Встреча наконец закончилась. Расходились, не зная, что думать и на чьей стороне Хрущев — сталинской или хрущевской. Вдруг начался ливень, и, стоя у белой колонны на выходе, деликатная и субтильная Алигер еще раз попыталась объясниться с первым секретарем. Она настаивала на ускорении выполнения демократических директив XX съезда: «Мы должны называть черное черным и белое белым».

— Вы идеологический диверсант! Отрыжка капиталистического Запада! — накидывался на эту хрупкую, но твердую женщину Хрущев.

— Никита Сергеевич, что вы говорите? — отбивалась она. — Я коммунистка, член партии.

— Не верю таким коммунисткам! — продолжал напирать главный партиец. — Беспартийному Соболеву верю! Он важнее нашему государству, чем партийная Алигер.

Леонид Соболев, действительно беспартийный, как и Алигер, был лауреатом Сталинской премии. Он писал про войну и флот и, как и она, сегодня практически забыт — ушла та жизнь, которую они воспевали. Но в отличие от свободолюбивой Алигер, Соболев был сторонником полного контроля партии надо всем.

«Но Маргарита стояла на своем, под дождем, и по лицу у нее текли слезы», — рассказывала мне мама.

У Алигер тоже была дача в Переделкино, и много лет спустя мама часто подвозила ее в Москву. Один раз Маргарита Иосифовна села в машину, сразу же попросив телефон прадедушки в Петрово-Дальнем. Была весна 1971 года, приближался его день рождения, и Алигер хотела его поздравить. Писательница позвонила, когда мы все были на даче 17 апреля. Она сказала прадедушке, что она «хрущевка», повторив известную фразу Анны Ахматовой; что вспоминает его добром, потому что рывками и толчками он все же вел СССР к гуманизму и открытости.

Хрущев вышел в столовую, немного растерянно посмотрел на маму: «Звонила поэтесса Алигер, сказала, ты дала телефон, но я ее не помню». Мама напомнила ему дождливую встречу 1957 года: «Когда ты им сказал, что их много, а ты один; возмущался, что Алигер — „отрыжка Запада“, а она защищалась и плакала». Мама старалась не звучать осуждающе, но прадедушка осуждал сам себя.

«Позвонила, значит, простила». В глазах у него стояли слезы.

После понижения Маленкова газеты вовсю начали критиковать экономические и промышленные министерства. Раньше они были его главной опорой в Совете министров[517], теперь же власть отворачивалась от центра и поворачивалась к хрущевской когорте, партийцам на местах. В мае 1955 года прошла всесоюзная конференция, на которой первый секретарь предлагал передать экономические полномочия местным и республиканским партийным органам[518]. А на июльском пленуме ЦК выступил против узковедомственной «государственной неразберихи». Например, одно министерство поставляет кирпич из Владивостока в Москву, а другое, с ним не связанное, везет такой же кирпич из столицы во Владивосток. Чтобы решить эти проблемы, надо приблизить производство к источникам сырья и расширить права союзных республик[519].

Те же процессы шли в сельском хозяйстве. В марте вышло постановление, критикующее Госплан за чрезмерную централизацию: навязывание колхозам общих плановых показателей и повсеместное сдерживание кукурузных посевов[520].

Кампания за продвижение «царицы полей», как ее рисовали на плакатах и называли в газетах, была одной из главных хрущевских идей по обеспечению страны продовольствием. Он продвигал ее засев от Сухуми в Абхазии до украинского Крыма. Но, вопреки утверждениям, что по его приказу ее растили в Сибири и на Урале, наоборот, призывал «учитывать зональные особенности» и «сеять с умом»[521].

Правда и то, что, утопический сказочник коммунизма, он мечтал найти чудо для решения всех проблем, поэтому и «давил» на «волшебные» свойства этой бесспорно полезной сельскохозяйственной культуры. Таких чудо-средств в его правлении было немало, но кукуруза осталась самой живучей. Она хорошо росла в его бытность на Украине, но не выдержала рекламы, когда ее сделали фантомом абсолютного успеха — очередной «скатертью-самобранкой». Повторю: Хрущев никогда не требовал сеять ее за полярным кругом, но, будучи человеком увлекающимся, так много о ней говорил, что наша административно-командная система не могла не прогнуться. При ней даже хорошие идеи начальника до абсурда доведут послушные или ленивые чиновники.

В любом случае первый секретарь считал необходимой поддержку местных руководителей, чтобы усилить их автономию от государства, которое теперь пыталось координировать, а не курировать деятельность предприятий. Например, под началом Главмосстроя Москва объединила больше 300 разнородных строительных и монтажных управлений и трестов. Затем Ленинград и Киев предприняли такое же укрупнение строительных организаций, что сделало их работу более слаженной[522]. Реформа напоминала тип управления Хрущева Украиной в 1940-х — конкретное руководство должно было все больше осуществляться через инициативу на местах.

Ю. В. Трунев. Плакат «С кукурузой враждовать — Значит зла себе желать!»

1959

[Из открытых источников]

При новой системе государство начало указывать колхозам только объем работ МТС — напомню, что эти станции обеспечивали техническую и организационную помощь сельским хозяйствам. Решения о том, что и где сеять, теперь принимали местные начальники[523].

Первый секретарь расширял их полномочия не только потому, что верил в правильность такого подхода; он заручался поддержкой большинства голосов в ЦК, состоящем в основном из республиканских и региональных боссов. Когда в ноябре 1953 года на совещании по кадровым вопросам Маленков пожаловался, что именно партийный аппарат тормозит обновление страны, Хрущев этот аппарат поддержал и успокоил: «Все это верно, Георгий Максимилианович. Но аппарат — это наша опора». Сидевшие в зале разразились искренними бурными аплодисментами[524].

Регионы действительно были за него горой. Этот успех не дал ему диктаторских полномочий à la Сталин, но позволил все больше ограничивать «коллективное руководство». Маленковские министры постепенно были уволены[525], а близкие Хрущеву украинские чиновники теперь занимали важные посты по всей стране[526]. Председателем КГБ и генеральным прокурором тоже были протеже Хрущева — преданные Серов и Руденко. Все это создавало тыл для самых решительных перемен.

20 ноября 1956 года он призвал к пересмотру не только плана на 1957 год, но и всей шестой пятилетки развития народного хозяйства на 1956–1960 годы, принятой на XX съезде. Иначе повернуть экономику «лицом к человеку» не получалось, так как оказалось, что по плану не хватает 25 % средств на улучшение жизни трудящихся. При Сталине такие дефициты случались часто; средства на жилье и потребление просто урезали, а рост тяжелой промышленности сохранялся несмотря ни на что. Теперь же Хрущев страстно пытался найти выход и старался не для государства, а для народа.

«Сейчас стоит вопрос о подтягивании промышленности, производящей средства потребления… Пушки-то мы делаем из металла, но делают их и управляют ими люди… Заводы мы распределили по министерствам, и сейчас это настолько запутало хозяйство Советского Союза, что мы терпим огромные убытки», — сказал он на пленуме ЦК 20 декабря 1956 года[527]. Средства для нужд населения можно получить только за счет ограничения тяжелой промышленности; для этого надо пересмотреть пятилетний план и начать «перестройку» плановых органов и отраслевых министерств. Молотов, Маленков и Каганович возражали, но Хрущев продолжал реформировать.

28 января 1957 года он направил в Президиум записку о «Некоторых соображениях об улучшении организации руководства промышленностью и строительством», в которой предлагал создание «совнархозов» — советов народного хозяйства — для децентрализации принятия экономических решений. Такая реорганизация уменьшила бы роль министерств, не лишив центр полного контроля над экономикой. Семь членов Президиума были согласны, двое колебались, трое во главе с Молотовым выступили против; Маленкова не было. Не уверенный в поддержке соратников, Хрущев настоял на самом широком распространении документа — в ЦК, в Центральной ревизионной комиссии, среди министров и секретарей республиканских и областных парткомитетов[528].

5 февраля на 6-й сессии Верховного Совета, где утверждался пятилетний план, первый заместитель председателя Совмина Первухин отчитался, что «освоение целинных и залежных земель увенчалось замечательными результатами», а «валовый сбор зерна… был намного выше ежегодного урожая за всю историю страны»[529]. Целинная жатва 1956-го стала крупным успехом, особенно важным из-за засухи в других районах. То, что казалось маниакальной верой Хрущева в волшебную «скатерть-самобранку», оказалось спасением страны от серьезного недобора урожая.

Не успели депутаты Верховного Совета разойтись по домам, как 13 февраля был созван пленум ЦК для обсуждения хрущевской инициативы по «управлению промышленностью и строительством». Начавшаяся перестройка работы Совета министров не улучшила руководство производством, поэтому «более эффективные формы управления хозяйством» Хрущев видел в «организации по экономическим районам»[530], то есть в совнархозах. Их председатели знают свои нужды лучше, чем министры в Москве. При планировании они будут учитывать региональные интересы, а территориальное управление приведет к более тесным связям между отраслями.

Эти предложения спровоцировали один из главных кризисов в карьере первого секретаря. Еще перед началом пленума Молотов «в три часа ночи» направил членам Президиума записку со своими возражениями, и во время последующих обсуждений эти члены раздраженно молчали. Фактически Хрущев предлагал упразднить их базу: семь из одиннадцати занимали министерские посты.

Замена 25 всесоюзных и союзно-республиканских министерств на 70 совнархозов в планах виделась как создание мощных организаций со штатом из 300–500 бывших министерских профессионалов. Реформа обещала и большие сбережения: создание совнархоза в Красноярске, например, позволило бы ликвидировать 12 трестов, высвободило бы 1600 должностей, а значит, сэкономило бы 31 миллион рублей на заработной плате[531]. Экономия была серьезным аргументом, но, по воспоминаниям Микояна, чувствовалось невысказанное недовольство со стороны членов Президиума, и «такая атмосфера… отравляла обстановку»[532].

Уверенный, что «правда в народе, а не в Кремле» (как он часто говорил, по воспоминаниям домашних), Хрущев предложил вынести совнархозы на публичное обсуждение. 30 марта газеты опубликовали «тезисы о реорганизации промышленности», начав общенациональную дискуссию[533]. Никита Сергеевич стал публичным политиком задолго до того, как этот термин появился в русском языке. Реформа совнархозов была одной из первых публичных кампаний, когда-либо проводившихся в СССР. Ее одобрение было предрешено в пользу первого лица — политическую традицию сломать трудно, — но обсуждение было не только пропагандой.

Никто не сомневался в необходимости реформы «в принципе», но директора предприятий и экономисты утверждали, и вполне открыто, что рекомендованная децентрализация не решает всех недостатков управления[534]. Хрущев же не переставал надеяться на торжество политической целесообразности: партийные чиновники начнут напрямую руководить производством в своих районах.

Н. С. Хрущев «месит грязь» в венгерской деревне

1961

Фотограф Д. Н. Бальтерманц

[Семейный архив автора]

Но он требовал невозможного — партийцы всех уровней должны были преобразиться в компетентных администраторов. В 1950-х годах вездесущий стиль первого секретаря был еще более необычным, чем в 1920-х. Никто не собирался, подобно ему, кутаться в тулуп или ватник, выезжая на места. А он вел бесконечную, и совершенно донкихотскую, кампанию против руководства сельским хозяйством «из-за стола»[535].

Главная проблема многих хрущевских преобразований была в непродуманности их практического осуществления. И в этот раз ведомственные барьеры в основном сменились территориальными, а у такого горизонтального управления было еще меньше надежды на успех, так как огромная Россия традиционно управляется по вертикали.

Критику и тезисов, и процесса возглавил Молотов; был недоволен и Булганин, обычно умеренный и спокойный. Шепилов поддерживал принцип децентрализации, но считал, что идея Хрущева не продумана[536]. Когда же в разгар этих дебатов первый секретарь вдруг отказался от собственной идеи по созданию главного совнархоза, надзирающего над всеми другими, беспокойство Молотова выросло до предела[537].

Сначала Хрущев собирался понизить роль министерств и повысить роль союзных республик, сохранив центральное руководство. Но в окончательном варианте оказалось, что Москва отдает республиканским лидерам еще больший контроль. Столкнувшись с сопротивлением коллег по Президиуму, Хрущев согласился на более радикальные предложения провинциальных партийцев, рассчитывая взамен на их поддержку. Такая объемная децентрализация была неприемлема для центриста Молотова.

Обстановка накалялась. Хрущев называл Молотова «отрезанным от жизни»: тому не нравилась целинная кампания, он выступал против внешней политики, а теперь тормозил экономические реформы: «Молотов не всегда был таким неторопливым, он спешил во время коллективизации, он спешил, когда репрессировали генералов»[538]. Никита Сергеевич говорил это не случайно. Недавно Президиум реабилитировал военачальников Якира и Тухачевского, и теперь первый секретарь пользовался случаем еще раз попенять тем, кто был близок Сталину: «пусть старые члены Политбюро расскажут нам», почему привлекли Якира к ответственности.

Хрущев хорошо знал Якира, дружил с ним в молодости на Украине, любил его, говорил, что это был человек исключительной доброты и чести. Рада рассказывала мне историю, которую ей рассказывал отец: «Папа был в Киеве, наверное, в 1935 году, по делам. И они заехали на машине Якира в какую-то украинскую деревню. Из загона выбежала свинья, водитель не увидел, и машина ее задавила. Крестьянка убивалась, „последняя свинья сгибла“. Якир вышел из машины, обнял ее, успокоил и заплатил за хрюшку. Очень благородный был человек». Все же через два года это не помешало Хрущеву на документах Сталина об исключении Якира, Уборевича и Тухачевского из партии и передаче их дел в НКВД написать: «Голосую за предложение Политбюро»[539].

Несмотря на опыт, Каганович попался на удочку: «Было донесение, и мы приняли решение». При упоминании «Ленинградского дела» досталось и Маленкову. «Мой друг Георгий Максимилианович, к сожалению… стал жертвой дворцовых интриг», — сказал Хрущев, дав понять, что ответственность за сталинское прошлое не закрыта XX съездом.

Молотов уже давно раздражал первого секретаря, а теперь он пытался уничтожить его новое детище. 27 апреля Вячеслав Михайлович предложил реорганизовать свое Министерство госконтроля, чтобы получить координирующую власть над совнархозами. Каганович и Маленков его поддержали, что еще больше отравило атмосферу[540].

На заседании 7–11 мая Верховный Совет все-таки одобрил создание совнархозов[541], после чего в Президиуме окончательно созрел переворот. Его инициаторы — Молотов, Каганович и Маленков — не всегда разделяли политические взгляды, но сейчас их объединяла ненависть к бесконечным хрущевским инициативам: от совнархозов до увеличения вкладов в народное потребление. По иронии судьбы, последняя несколько лет назад привела к падению Маленкова; теперь же она сделала ревизионистом Хрущева и сблизила бывшего председателя Совета министров с главным сталинским консерватором, Молотовым[542].

С 6 по 13 июня 1957 года Хрущев и Булганин были с визитом в Финляндии, а 18 июня первого секретаря пригласили на заседание Совета министров, которое на самом деле оказалось заседанием Президиума с единственным пунктом повестки — о его смещении. Молотов был движущей идеологической силой этой операции, но именно обиженный Хрущевым Маленков «бегал из кабинета в кабинет» за поддержкой, склонив на свою сторону «молодежь» — Сабурова и Первухина[543]. Этих молодых волновала растущая мощь партийного аппарата, угрожающая их технократическому видению советского будущего.

Сначала антихрущевская группа состояла из большинства членов Президиума с правом голоса, а позиция Хрущева выглядела слабой — на заседании не было его несомненного сторонника Кириченко и Суслова, не втянутого в коалицию. Маленков предложил Булганину занять кресло председателя, а затем с резкими осуждениями выступили Молотов и Каганович. Предлогом для заседания была поездка в Ленинград на празднование 250-летия колыбели Великой Октябрьской социалистической революции. На встречах с творческой интеллигенцией в мае Хрущев нарушил главное правило партийной дисциплины — рассказал беспартийным о разногласиях с Молотовым в святая святых коммунизма, Президиуме, — и выступающие настаивали, что в Ленинград его пускать нельзя, так как его непредсказуемость — угроза партии.

Тогда же первый секретарь, не согласовав с Президиумом, несколько раз публично призвал СССР за три года втрое обойти США по производству мяса, молока и масла на душу населения[544]. Рекламного таланта ему было не занимать, не зря он начинал свою партийную карьеру пропагандистом. Хрущев разговаривал с народом от себя, давая обещания, не закрепленные указами, а его разозленные соратники утверждали, что партия теперь занимается «практицизмом и делячеством» вместо больших политических задач[545].

Восстановление поста первого секретаря в 1953 году вообще было ошибкой, сказал Маленков. Пора пересмотреть отношения между Президиумом и Секретариатом, а тов. Хрущев получит новую работу — возможно, будет отвечать за сельское хозяйство. Серова же на посту КГБ надо заменить Булганиным — Иван Александрович уж слишком подотчетен Никите Сергеевичу.

Антихрущевцы собирались все быстро решить и просто поставить ЦК перед фактом, но на Президиуме отсутствовали почти десять человек: три полноправных члена, три кандидата и три секретаря. А их противник тянул время, требовал кворума и угрожал бойкотом. Его поддержали Микоян, Брежнев и Фурцева, но их проигнорировали.

Каганович описывал «атмосферу страха» в Президиуме из-за злоупотребления Хрущевым своим положением. Молотов утверждал, что, двигаясь в сторону «правого оппортунизма и авантюризма», он обвиняет Сталина в нескромности, а сам нескромен до предела. Шепилов поначалу поддерживал первого секретаря, но потом, решив, что победа за оппозицией, перешел на другую сторону и выступил против «культа личности» самого Хрущева. Маленков вменил ему в вину уравнение диктатуры пролетариата с диктатурой партии «в духе Зиновьева». Продолжая этот список идеологических грехов, Каганович напомнил, что Хрущев поддерживал Троцкого в начале 1920-х, назвав его «троцкистским рецидивистом». К тому же они «критиковали тов. Хрущева, что он слишком много ездит», участвует в «совещаниях по сельскому хозяйству на местах». Молотов возмущался, что во время визита в Финляндию Хрущев вел себя недостойно, явно в подпитии (вот так рождаются слухи!) пошел в баню с их президентом. Ходить в баню — финский обычай, и так обычно делается неформальная политика, но непубличному Молотову трудно было понять публичного Хрущева, быстро схватывающего уроки глобальных отношений. А уж его разъезды по стране — чтобы руками потрогать, посмотреть, как и что делается, — вообще были чужды кабинетным функционерам.

Атаки велись языком сталинской охоты на ведьм, что особенно возмутило министра обороны Жукова. Из предыдущих разговоров с маршалом Шепилов ошибочно заключил, что тот против Хрущева. Булганин тоже помнил, что Жуков говорил ему о необходимости упразднить пост первого секретаря. Но когда министр с опозданием появился на заседании Президиума — после головокружительной поездки в Кремль из Солнечногорска со скоростью 120 км в час, — он передал Булганину записку с предложением сделать строгий выговор Хрущеву и оставить все как есть. Маршал дал ясно понять, что армия не поддержит смену руководства, заявив без колебаний, что «танки без его приказа двигаться не могут». Эта фраза вскоре вышла ему боком, ускорив отставку, но пока она превозносилась всеми защитниками первого секретаря.

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

Г. К. Жуков (в 1953–1955 — первый зам. министра обороны СССР, в 1955–1957 — министр обороны СССР, в 1957 исключен из состава ЦК КПСС, снят со всех постов в армии, в 1958 отправлен в отставку):

Взаимоотношения в Президиуме еще больше обострились. Маленков отошел от Хрущева и стал ближе к Кагановичу и Молотову. Здесь сказалась, конечно, личная обида Маленкова, а не какая-либо принципиальная точка зрения. Булганин был назначен вместо Маленкова председателем Совета Министров, а я Министром Обороны.

Я не помню ни одного заседания Президиума ЦК, на котором не было бы схватки и ругани между Хрущевым и Кагановичем, между Хрущевым и Молотовым. Нам, молодым членам Президиума, казалось странным такое недружелюбное взаимоотношение между старыми членами Президиума, часть которых долгое время работала вместе со Сталиным и даже с Лениным.

Такое нелояльное их отношение друг к другу не могло не сказаться на деле. Шли беспринципные споры, а вопросы, вокруг которых шли эти споры, оставались нерешенными…

Лично я считал линию Хрущева более правильной, чем линию Кагановича и Молотова, которые цепко держались за старые догмы и не хотели перестраиваться в духе веления времени. Мне казалось, что Хрущев все время думает и ищет более прогрессивные методы, способы и формы в деле строительства социализма, в области развития экономики и всей жизни страны.

Хрущева я хорошо узнал на Украине в 1940 году, в годы Великой Отечественной войны и в послевоенный период. Я его считал хорошим человеком, постоянно доброжелательным и, безусловно, оптимистом.

Сталин хорошо относился к Хрущеву, но я видел, что он иногда был несправедлив к нему, отдавая во всем пальму первенства Молотову, Берия, Маленкову и Кагановичу. Учитывая все это, я твердо поддерживал Хрущева в спорах между ним, Кагановичем и Молотовым.

В 1955 году Хрущев был в отъезде. В Президиуме ЦК кем-то, не то Фурцевой, не то Кириченко, был поднят вопрос о награждении Хрущева второй медалью Героя Социалистического Труда за крупные достижения в сельском хозяйстве. Разгорелись серьезные споры. Тут я окончательно понял, какая глубокая и непреодолимая пропасть существует между Молотовым, Кагановичем и Хрущевым.

Молотов и Каганович считали, что достижений у нас в области сельского хозяйства пока особых нет, а личных заслуг Хрущева в этом деле тем более нет.

К ним присоединился Маленков. Все они считали, что Хрущев проводит неправильную линию в области сельского хозяйства, игнорирует Президиум ЦК и без согласования выдвигает на зональных совещаниях по сельскому хозяйству пока что неосуществимый лозунг «догнать и перегнать Америку в 2–3 года».

Молотов сказал, что это авантюра, надо Хрущева призвать к порядку. Однако большинство решило наградить Хрущева 2-й золотой медалью Героя Социалистического Труда.

…Будучи в Горьком, Хрущев выступил с заявлением о целесообразности сдачи в государство облигаций всех займов, общей суммой 260 миллиардов рублей (в старых деньгах). Хрущеву вновь поставили в вину, что он выступил с таким важным заявлением, предварительно не посоветовавшись с Президиумом ЦК. По возвращении Хрущева в Москву состоялся вновь неприятный разговор…

Булганин вначале безропотно и во всех начинаниях поддерживал Хрущева, но постепенно он стал все больше и больше склоняться на сторону Молотова и Кагановича.

Плохо зная народное хозяйство страны, особенно сельское хозяйство, Булганин ни одного раза по линии Совета Министров не поставил какого-либо вопроса на Президиуме ЦК.

Булганин, понимая, что он плохо выполняет роль председателя Совета Министров, что везде и во всем его опережает Хрущев, он, видимо, внутренне вполне созрел для присоединения к антихрущевской группировке, и, как только пронюхал, что против Хрущева сколотилась группировка большинства членов Президиума ЦК, он немедля присоединился к ней… Весной 1957 года сын Хрущева Сергей женился. По этому случаю на даче Хрущева была устроена свадьба. На свадьбе, как полагается, крепко выпили, а выпив, произносили речи. С речью выступил Хрущев. Говорил он, как всегда, хорошо. Рассказал о своей родословной биографии. Тепло вспомнил свою маму, которая, по его словам, очень любила много говорить, а затем как-то вскользь уколол Булганина. В другое время Булганин промолчал бы, а тут он неузнаваемо вскипел и попросил Хрущева подбирать выражения.

Мы все поняли, что Булганин тоже озлоблен против Хрущева. Догадки подтвердились. Как только кончился обед, Молотов, Маленков, Каганович, Булганин демонстративно покинули свадьбу и уехали к Маленкову на дачу. Хрущев понял, что отныне Булганин переметнулся в стан его противников, и он был явно озабочен усилением группы его противников.

…После того как с дачи Хрущева демонстративно ушли Булганин, Маленков, Молотов и Каганович, ко мне подошел Кириченко и завел такой разговор: «Георгий Константинович! Ты понимаешь, куда дело клонится, а? Эта компания не случайно демонстративно ушла со свадьбы. Я думаю, что нам нужно держать ухо востро, а в случае чего надо ко всему быть готовым. Мы на тебя надеемся. Ты в армии пользуешься громадным авторитетом, одно твое слово, и армия сделает все, что нужно».

Я видел, что Кириченко пьян, но сразу же насторожился: «О чем ты, Алексей Илларионович, болтаешь? Я тебя не понимаю. Куда ты клонишь свою речь? Почему ты заговорил о моем авторитете в армии и о том, что, стоит только мне сказать свое слово, и она сделает все, что нужно»…

Мне показалось, что Кириченко завел такой разговор не случайно, не от своего ума. И это предположение тут же подтвердилось следующими его словами: «В случае чего — мы не дадим в обиду Никиту Сергеевича».

О Кириченко А. И. у меня всегда было плохое мнение… С точки зрения общей культуры Кириченко был примитивным. Я поражался и недоумевал, чем он мог заслужить у Хрущева столь дружеское к себе отношение.

Георгий Жуков: Стенограмма октябрьского (1957 г.) пленума ЦК КПСС и другие документы. М., 2001. С. 544–545.

Видя, что я решительно встал на его защиту, и то, что многие члены Президиума ЦК и члены ЦК сразу же потянулись ко мне, сделав этим меня как бы центральной фигурой событий, Хрущев растроганно сказал мне: «Георгий, спасай положение, ты это можешь сделать. Я тебя никогда не забуду».

Я его успокоил и сказал: «Никита, будь тверд и спокоен. Нас поддержит пленум ЦК, а если группа Маленкова — Молотова рискнет прибегнуть к насилию — мы и к этому будем готовы».

Хрущев: «Делай все, что считаешь нужным в интересах партии, ЦК и Президиума».

В ходе заседания Президиума ЦК, на второй день резко выступая против Хрущева, Сабуров (видимо, что-то пронюхав) сказал: «Вы что же, Хрущев, делаете, уж не решили ли вы арестовать нас за то, что мы выступаем против Вашей персоны?» Хрущев спросил: «Из чего это вы видите?» Сабуров: «Из того, что под Москвой появились танки».

Я сказал: «Какие танки? Что вы, товарищ Сабуров, болтаете. Танки не могут подойти к Москве без приказа министра, а такого приказа с моей стороны не было».

Эта моя «контратака» тогда очень понравилась всей группе Хрущева, и Хрущев неоднократно ее приводил на пленумах и в других речах.

Но прошло некоторое время, и эта контратака была истолкована совсем по-иному, ей дали иную политическую окраску, возводя в ранг бонапартского курса.

Там же. С. 548.

19 июня состоялось заседание Президиума и Секретариата в полном составе. Именно эта встреча подтвердила человеческую популярность Никиты Сергеевича в партии. Маленков, Молотов и Каганович снова на него накинулись, но присутствие кандидатов в Президиум и секретарей ЦК изменило расстановку сил. Для этих людей атака на Хрущева стала атакой на новое послесталинское большинство. Кучка престарелых вождей не должна решать будущее за всех. Защищая Хрущева, они защищали смену политического стиля — от сталинского страха к более открытому выражению мнений. Не только начальники в Кремле теперь имеют голос, но и они — не винтики в партийной машине, а ее полноправные члены.

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

Л. М. Каганович:

Одним словом, можно сказать, что если бы этот стиль первого года работы Хрущева как Первого секретаря ЦК сохранился в 1955–1956 годах и далее, то результаты были бы иными. Но не прошло много времени с момента избрания его Первым секретарем ЦК, как Хрущев начал демонстрировать, как бы говоря: «Вы, мол, думаете, что я не „настоящий“ Первый секретарь, я вам покажу, что я „настоящий“», — и наряду с проявлением хорошей, положительной инициативы начал куражиться.

…После XX съезда последние остатки былой некогда скромности Хрущева исчезли — как говорится, «шапка на нем встала торчком».

Почувствовав себя «вождем», он, во-первых, перестал старательно готовить вопросы к заседаниям Президиума. Коллективность в руководстве была грубо нарушена, а главное — это приводило к грубым ошибкам в существе политического и экономического руководства. Поехал он, например, в Горький, и вдруг узнаем, что на митинге он объявил о том, что во исполнение якобы выраженной воли горьковских рабочих все выплаты по облигациям Государственных займов отсрочиваются на 20 лет. Потом, правда, это решение было оформлено голосованием — опросом по телефону, но дело было сделано самим Хрущевым. Все знают, какое недовольство это вызвало у населения плюс подорвало доверие к государству.

…Не доложив Президиуму ЦК, Совету Министров, не поговорив даже с кем-либо из товарищей (видимо, опять же для того, чтобы удивить всех), Хрущев в присутствии всех членов Президиума провозгласил новую генеральную задачу партии и государства. «Мы, — сказал он, — ставим нашей генеральной задачей в области животноводства — догнать и перегнать США в 1960 году по развитию животноводства, по поголовью скота». Провозглашая эту привлекательную, заманчивую задачу, он никаких деловых расчетов не привел, потому что у него их не было. «Мы, — заключил он, — можем и должны выполнить эту задачу. Вся партия, народ, колхозники должны взяться и выполнить эту задачу».

Это был митинговый призыв, а не научно обоснованный план, нигде и никогда не обсуждавшийся — ни в Президиуме ЦК, ни в Совете Министров…

…Наступил такой момент, когда, как говорят на Украине, «терпець лопнув» (то есть лопнуло терпение), и не столько от личного недовольства, сколько от неправильного подхода Хрущева к решению крупных вопросов, в которых он не считался с объективными условиями.

И вот на одном из заседаний Президиума во второй половине июня вырвалось наружу недовольство членов Президиума ЦК руководством Хрущева.

…Помню, на этом заседании в порядок дня был поставлен вопрос о подготовке к уборке и к хлебозаготовкам. Хрущев предложил поставить еще вопрос о поездке всего состава Президиума ЦК в Ленинград на празднование 250-летия Ленинграда. После обсуждения вопроса об уборке и перехода к вопросу о поездке в Ленинград Ворошилов первый возразил. Почему, сказал он, должны ехать все члены Президиума, что у них, других дел нет? Я поддержал сомнения Ворошилова и добавил, что у нас много дел по уборке и подготовке к хлебозаготовкам. Наверняка надо будет ряду членов Президиума выехать на места, да и самому Хрущеву надо будет выехать на целину, где много недоделанного. Мы, сказал я, глубоко уважаем Ленинград, но ленинградцы не обидятся, если туда выедут несколько членов Президиума. Маленков, Молотов, Булганин и Сабуров поддержали эти возражения. И тут поднялся наш Никита и начал «чесать» членов Президиума одного за другим. Он так разошелся, что даже Микоян, который вообще отличался способностью к «быстрому маневрированию», стал успокаивать Хрущева. Но тут уж члены Президиума поднялись и заявили, что так работать нельзя — давайте обсудим прежде всего поведение Хрущева.

Было внесено предложение, чтобы председательствование на данном заседании поручить Булганину. Это было принято большинством Президиума, разумеется, без какого-либо предварительного сговора.

После того как Булганин занял место председателя, взял слово Маленков. «Вы знаете, товарищи, — сказал Маленков, — что мы поддерживали Хрущева. И я, и товарищ Булганин вносили предложение об избрании Хрущева Первым секретарем ЦК. Но вот теперь я вижу, что мы ошиблись. Он обнаружил неспособность возглавлять ЦК. Он делает ошибку за ошибкой в содержании работы, он зазнался, отношения его к членам Президиума ЦК стали нетерпимыми, в особенности после XX съезда. Он подменяет государственный аппарат, командует непосредственно через голову Совета Министров. Это не есть партийное руководство советскими органами. Мы должны принять решение об освобождении Хрущева от обязанностей Первого секретаря ЦК».

…После тов. Маленкова выступил тов. Ворошилов. Он сказал, что охотно голосовал за избрание Хрущева Первым секретарем ЦК и поддерживал его в работе, но он начал допускать неправильные действия в руководстве. «И я пришел к заключению, что необходимо освободить Хрущева от обязанностей Первого секретаря ЦК. Работать с ним, товарищи, стало невмоготу». Он рассказал, когда и как Хрущев допускал по отношению к нему лично окрики, бестактность и издевательства…

После Ворошилова выступил Каганович.

«Я поддерживаю предложение об освобождении товарища Хрущева от обязанностей Первого секретаря ЦК. Это, конечно, не значит, что он не останется в составе руководящих деятелей партии. Я думаю, что Хрущев учтет уроки и подымет на новый уровень свою деятельность. Но есть еще одна сторона в поведении Хрущева, которую нужно осудить: Хрущев, как теперь установлено, в Секретариате ЦК сплачивал свою фракцию. Он систематически занимался дискредитацией Президиума и его членов, критиковал их не на самом Президиуме, что вполне законно и необходимо, а в Секретариате ЦК, направляя свои стрелы против Президиума, являющегося высшим органом партии между Пленумами ЦК. Такие действия Хрущева вредят единству, во имя которого Президиум ЦК терпел до сих пор причуды Хрущева».

…После Кагановича выступил Молотов. «С Хрущевым как с Первым секретарем ЦК больше работать нельзя, — сказал Молотов. — Я высказываюсь за освобождение Хрущева от обязанностей Первого секретаря ЦК».

…Выступили товарищи Первухин и Сабуров. Они оба заявили, что раньше хорошо относились к Хрущеву, так же как Хрущев к ним. «А теперь мы видим, что Хрущев зарвался, зазнался и затрудняет нам работу. Его надо освободить».

Тов. Микоян, верный своей тактике маневрирования, сказал, что верно, есть недостатки в работе Хрущева, но они исправимы, поэтому он считает, что не следует освобождать Хрущева.

В защиту Хрущева выступили Секретари ЦК: Брежнев, Суслов, Фурцева, Поспелов, хотя и оговаривались, что, конечно, недостатки есть, но мы их исправим.

По-иному выступил, единственный из всех, секретарь ЦК Шепилов. Он честно, правдиво и убедительно рассказал про недопустимую атмосферу дискредитации и проработки Президиума ЦК, созданную Хрущевым в Секретариате ЦК. В особенности Хрущев чернил Ворошилова, как «отжившего, консервативно-отсталого» деятеля. (В то же время Хрущев лицемерно оказывал Ворошилову внешне любезность и «уважение».) Шепилов рассказал о ряде неправильных решений Секретариата за спиной Президиума ЦК. Фактически Хрущев превратил Секретариат ЦК в орган, действующий независимо от Президиума ЦК.

Президиум заседал четыре дня. Председательствовавший Булганин по-демократически вел заседание, не ограничивал время ораторам, давая иногда повторные выступления и секретарям ЦК.

А тем временем хрущевский Секретариат ЦК организовал тайно от Президиума ЦК вызов членов ЦК в Москву, разослав через органы ГПУ и органы Министерства обороны десятки самолетов, которые привезли в Москву членов ЦК. И это было сделано без какого-либо решения Президиума и даже не дожидаясь его решения по обсуждаемому вопросу. Это был настоящий фракционный акт, ловкий, но троцкистский.

Можно себе представить внутреннее психологическое состояние членов Пленума ЦК, доставленных в Москву в столь чрезвычайном порядке. Еще до открытия Пленума члены ЦК были, конечно, информированы о заседании Президиума ЦК (об этом уже позаботился аппарат ЦК). Но когда открылся Пленум, вместо доклада о заседании Президиума, которого, конечно, ожидали члены ЦК, им было преподнесено «блюдо» «об антипартийной группе Маленкова, Кагановича и Молотова».

То есть вместо вопроса «О неудовлетворительном руководстве Первого Секретаря ЦК Хрущева» был поставлен абсолютно противоположный, надуманный вопрос «Об антипартийной группе Маленкова, Кагановича, Молотова».

…Чувствуя нелепость, несуразность положения — объявить большинство Президиума ЦК фракцией, хрущевские обвинители прибегли к хитросплетенной выдумке о «группе трех» — Маленкова, Кагановича, Молотова, выделив их из семи членов Президиума, выступавших против Хрущева, осуждавших его и требовавших его освобождения (из остальных четырех товарищей — Ворошилова, Булганина, Первухина, Сабурова — первых трех даже вновь избрали в Президиум ЦК).

Потом «победителями» уже был придуман новый аргумент, что, мол, пользуясь арифметическим большинством, эта группа хотела сменить и состав руководящих органов партии, изменить линию партии. Но, во-первых, нелепо говорить об арифметическом большинстве — а какое же иное большинство может быть при решении тех или иных вопросов? Да, в Президиуме ЦК большинство было за смену одного Хрущева, но разве состав руководящих органов партии — это один Хрущев?.. Поэтому смешно говорить и писать, что Президиум хотел сменить состав руководящих органов партии, то есть сменить самого себя.

Именно Хрущев и примкнувшие к нему организованно действовали как фракция, собрав членов ЦК тайно, за спиной Президиума ЦК. А мы — не группа, а большинство Президиума, сберегая единство ЦК, заседали, обсуждали, доказывали и стремились решить вопрос без фракционного ловкачества, которое применил Хрущев и его хитрые советчики.

Каганович Л. М. Памятные записки рабочего, коммуниста-большевика, профсоюзного, партийного и советско-государственного работника. М., 2003. С. 569–582.

Когда слухи об «антипартийном» заседании Президиума достигли членов ЦК, многие стали подтягиваться в столицу — некоторые на военных самолетах, предоставленных по приказу Жукова. 21 июня 80 членов комитета, находившихся в Москве, подписали письмо в Президиум с требованием немедленно созвать пленум. Объединились и другие. Под руководством Серова, контролирующего всю охрану Кремля, и Николая Игнатова, партсекретаря Горьковской области, несколько десятков членов ЦК буквально бились в дверь кабинета, где заседал Президиум, с требованием сообщить о происходящем[546]. Их не впустили, еще больше усилив подозрения, что там против воли большинства происходит что-то секретное и неправомерное.

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

И. А. Серов:

Минут через 15 позвонил Пивоваров и сказал, что Хрущев просит зайти. В приемной я спросил, кто у него, мне Пивоваров сказал: «Жуков».

Когда я поздоровался с ними, мне Хрущев сказал: «Ну, ты все знаешь, что у нас происходит?» Я ответил утвердительно, тогда он сказал: «А о том, что меня и вас хотят снять, тоже знаете?» Я ответил: «Что бы они ни хотели, но, учитывая такие раздоры в Президиуме ЦК, я КГБ никому не сдам без решения пленума ЦК».

Жуков говорит: «Правильно, Иван, я тоже Министерство обороны не сдам». Хрущев на это сказал: «Президиум имеет право такое решение принять». Я ответил: «Ну, лучше пусть пленум ЦК решит».

Затем Хрущев говорит, что ему «недавно позвонил Молотов и говорит, почему же танки подняли на ночь». Жуков на это ответил, ругаясь: «Это сделал командир МВО, генерал-полковник Москаленко, дурак, я уже его выругал». Хрущев тоже выругался по адресу Москаленко, что не надо это было делать. Потом мы разошлись.

Серов И. А. Записки из чемодана. М., 2017. С. 382.

Ворошилов, как глава государства, согласился выйти и поговорить с недовольными; Хрущев, Микоян и еще несколько человек рвались с ним. Серов настаивал, что все изменения в верхушке может рассматривать только пленум. Ворошилов якобы его выругал, а Серов в ответ схватил его за горло. Когда через час заседание возобновилось в прежнем составе, Ворошилову пришлось пойти на попятный и объявить созыв пленума. К концу дня 20 июня в Москве находилось уже 107 из 130 полноправных членов ЦК. Спорить с большинством было невозможно[547].

Созыв пленума был победой Хрущева. Он победил, потому что в его лице изменилась не только сама власть, но и отношение к ней. Антихрущевская фракция пыталась сместить лидера партии, не посоветовавшись с ее членами, — это выглядело возвращением к старым порядкам. По свидетельству присутствующих, на Президиуме им сказали: «Вот мы решим, а вы руки по швам и выполняйте». Он победил, потому что базой его поддержки были представители республиканских партаппаратов, выигравшие от реорганизации министерств. В ЦК их было большинство; им была бы невыгодна отмена реформы совнаркомов, если бы сняли первого секретаря (см. Приложение 2. Выдержки из стенограммы пленума ЦК КПСС 22–29 июня 1957 года).

Пленум открылся 22 июня выступлением Суслова, который обрушился на антихрущевскую группировку за попытку захватить власть. Он признал, что Хрущев мог быть «резким и вспыльчивым», что иногда говорил «без должного согласия Президиума», как, например, «догнать и перегнать Америку», но это можно исправить. Затем выступил Жуков, который сразу же накинулся на Молотова, Маленкова и Кагановича за участие в репрессиях. В отличие от других пособников вождя, они не только выполняли приказы, «но и по собственной инициативе» поощряли процесс чисток. Маршал привел данные о казнях, ими санкционированных: с 27 февраля 1937 года по 12 ноября 1938 года утвердили 38 679 казней, 3167 — только 12 ноября 1938-го. Каганович, в частности, требовал от Ежова новых арестов, а потом оскорблял Якира после вынесения тому смертного приговора. Жуков вопрошал: «Скажи, почему ты 300 железнодорожников сплавил на тот свет?» Каганович отбивался: «Вопрос, который поставлен, это — вопрос политики». Но маршал не сдавался: «И уголовный».

Не давал он спуску и Маленкову, отвечавшему в то время за кадры, значит, еще больше виноватому, чем Каганович. Жуков гремел: вместо обеспечения контроля партии над НКВД, Георгий Максимилианович помог сделать обратное, а во время «Ленинградского дела» участвовал в планах строительства спецтюрьмы для арестованных членов партии.

Запись об открытии июньского пленума ЦК КПСС 1957 года под председательством Н. С. Хрущева

22 июня 1957

[РГАНИ. Ф. 2. Oп. 1. Д. 222. Л. 4]

Выступавшие, включая Брежнева, говорили о причастности противников Хрущева к террору, вызвав лютые дебаты о том, кто и что делал во время чисток. Маленков, как обычно, отрицал свою роль в «Ленинградском деле»: им занимался Абакумов «под личным руководством товарища Сталина». Алексей Косыгин, бывший руководитель Ленинграда и министр легкой промышленности при Сталине, а ныне заместитель председателя Госплана, возражал: его-то как раз допрашивал Маленков вместе с Берией.

В какой-то момент Георгий Максимилианович саркастически парировал: «А Вы из всех нас совершенно чисты, товарищ Хрущев». Каганович тоже призывал Хрущева к ответу, напомнив членам ЦК, что 1957 год — это не 1937-й: была другая атмосфера, были враги, была жестокая классовая борьба, «ситуация была тяжелой, мы действовали очень быстро», были созданы тройки, в которых участвовали региональные секретари партии. Раздраженно он спросил Хрущева: «А вы никаких исполнительных листов для Украины не подписывали?» Ответ того был прост: «Все мы одобряли такие вещи». Он действительно «клеймил людей как предателей», даже своего старого друга Якира, но это было до вступления в Политбюро. Другие выполняли приказы, но от членов главного государственного органа все-таки ожидали большего: «Я поверил тебе, думал, ты узнал, что Якир был врагом и предал наше доверие, — ты был членом Политбюро, должен был знать». Хрущев стал членом Политбюро в 1939 году, уже после главных репрессий, хотя до смерти Сталина в 1953-м успел поучаствовать в наказании многих невиновных.

Но сидевших в зале его грехи не интересовали. Для них он символизировал новый, человечный, стиль управления — свой, простой, хотя порой и грубый — не то что сталинская гвардия, засевшая в кабинетах и решающая за других. Он представлял не застегнутых на все пуговицы подчиненных и испуганных исполнителей, а людей, способных проявлять инициативу. Маршал Конев возмущался: «Неужели надо доказывать четверо суток, что у Никиты Сергеевича Хрущева горячий характер?.. Он же человек, замечательный человек со всеми качествами русского человека».

Восставшие против прошлого на пленуме чиновники продолжали: как «второе лицо» после Сталина Молотов несет большую, чем другие, ответственность за те преступления. Тот не сдавался: он противостоял Сталину больше других, «больше, чем вы, товарищ Хрущев», и из-за этого пострадал сам — вождь отправил под арест его жену Полину. Но Вячеславу Михайловичу не удалось добиться морального превосходства; ему напомнили, что есть списки с «надписью рукой тов. Молотова: „Бить и бить“».

Председатель Комитета партийного контроля Шверник тоже подлил масла в огонь: именно Маленков, работавший вместе с Берией, «сформировал сознание Сталина в вопросах, касающихся массовых репрессий». «Они создали культ личности, они оттеснили Сталина и изолировали его от народа», — возмущались другие. Сам Хрущев не отставал: если бы вокруг Сталина не было этих злых гениев Берии и Маленкова, многое можно было бы предотвратить. Маленкову он пенял: «Вы шептали Сталину в последние годы, когда он был болен». Георгий Максимилианович был в шоке: «Что, я руководил Сталиным?!» Но теперь его хлестали со всех сторон. Аристов не жалел эпитетов: «Я говорил Никите Сергеевичу Хрущеву, что Маленков — наиболее озлобленный, наиболее мстительный, коварный человек, который вдохновляет остальных больше всех».

Получалось так, что бывший друг Хрущева был беспросветным сталинистом, хотя он, конечно, был больше прислужником. Никита Сергеевич все-таки нехотя признал, что вождь сам выбирал свое окружение. В пользу первого секретаря был тот факт, что он был дальше от центра власти, чем Молотов, Маленков и Каганович, и сам в фальсификации доказательств не участвовал. Аристов, например, очень своевременно напомнил всем, что Хрущев однажды лично защитил его от гнева Сталина в 1952 году.

Главный украинский партиец Кириченко суммировал всеобщее возмущение: «Есть недостатки, поэтому освободить?.. За недостатки не освобождают, на недостатки указывают, недостатки поправляют… Не согласовал тов. Хрущев свое какое-то выступление. Требуют снять тов. Хрущева. Говорят, что поспешно было принято какое-то решение, — требуют снять тов. Хрущева». «В баню пошел — снять», — вторил ему Брежнев.

Антихрущевцы выглядели отставшими от времени. Они требовали жестких рамок поведения, которые новое поколение считало перегибом. А злополучная баня вышла боком самому Молотову. Пока он пыхтел, что ходить в сауну с президентом Финляндии ниже достоинства, из зала ему парировали: «А к Гитлеру на поклон выше?» Традиции других стран надо уважать; это помогает крепить дружбу, объяснили ему. Возмущались присутствующие и тем, что Молотов не выезжает на места и не знает народного хозяйства, в отличие от вездесущего Хрущева. А тот веселил присутствующих репликами типа: «Корова не подчиняется решениям ЦК», — в ответ на недовольство оппонентов по поводу не согласованных с Президиумом обещаний об увеличении удоев.

Когда первому секретарю попеняли, что он как-то неуважительно отозвался о Ворошилове, тот ответил, что уважает, но начальникам преклонного возраста надо думать о пенсии: «Вцепились и держимся [за власть], как вошь за воротник. Управлять, подписывать они [молодое поколение] не хуже нас будут. Если мы сами не поймем, нас поносить будут». В 1964 году он за такие размышления поплатится отставкой — никто в России не хочет добровольно уходить из Кремля, — но тогда зал веселился, особенно когда он сказал, что ему еще хочется на пенсии чайку попить, чтобы из власти не сразу в гроб.

Антихрущевцев заклеймили как «антипартийную группу» — ярлык, обозначающий ненавистную со времен Ленина фракционность. Сабуров сразу в этом покаялся, а Первухин и Булганин по очереди признались, что несколько месяцев встречались и «создавали группу». Каганович вскоре согласился, что «были консультации, был сговор». Это подтвердил и Маленков. Молотов был осторожнее: «Мы встречались друг с другом, разговаривали… было то, что сейчас называется фракционностью». Все трое отрицали антипартийный характер оппозиции, и перепалка длилась несколько дней.

Когда стало ясно, что они проиграли, Хрущев перешел на личные оскорбления в адрес бунтовщиков. Его, победившего, уже не смущало, что ему вменяли в вину именно резкость и всего несколько дней назад он обещал исправиться. Впрочем, в выражениях никто не стеснялся. Жуков, считавший себя главным спасителем, все эти дни хлестко комментировал почти каждое выступление. (Потом, когда он сам впал в опалу, его реплики порезали, а многие упоминания о нем других участников убрали вообще.)

Хрущев съязвил, что Каганович из «африканского льва» превратился в «битого кота». «Надо, товарищи, так делать, как крестьяне, — нашкодил кот — носом его в это место», — под смех аудитории продолжал он. Булганин, по его мнению, «оказался в этой навозной куче». Маленков подвергся бесконечным оскорблениям за бесхарактерность и потворство Сталину, но больше всех досталось Молотову — его главному противнику во всем. Впрочем, и Хрущеву от Молотова досталось больше всех. Тот последовательно, и справедливо, указывал первому секретарю на его главные недостатки — тщеславие и бесцеремонность. И в конце победитель все же выразил свое «большое уважение» Молотову; даже не соглашаясь, его нельзя было не уважать за принципиальность.

Я познакомилась со старым кремлевцем в конце брежневской эпохи в Жуковке, навещая прабабушку Нину. Однажды весной 1981 года Никита, сын дяди Сергея, представил меня лысоватому старику в очках. Старик сурово уставился на меня.

— Внучка Леонида? — уточнил он. — В КГБ как-то раскопали версию о том, что твой дед был предателем, сотрудничал с фашистами.

Меня передернуло. Предателем? Я представляла себе голос всемогущего сталинского наркома иностранных дел грубым и зловещим, а он оказался на удивление тихим. Его внешний вид был скромным и непритязательным: ореол белого пуха вокруг лысины и старый серый фланелевый костюм, может быть, когда-то сшитый на заказ в кремлевском ателье для его дипломатических поездок.

— Не волнуйся, — как-то даже приглушенно сказал Молотов. — Все знают, что Леонид погиб, когда его самолет сбили в 1943 году.

Потом писали, что Молотов объяснял антисталинизм Хрущева тем, что тот «в душе… [чувствовал] озлобление на Сталина за то, что его сын попал в такое положение, что его расстреляли… После такого озлобления он на все идет, только бы запачкать имя Сталина… У него сын был вроде изменника… Хорош политический деятель, у которого даже и сын и тот»[548]. Но в горячих дебатах 1957 года эти факты не существовали; они были добавлены уже после отставки Хрущева. И какие бы высказывания ни приписывали потом Молотову, он был человеком принципиальным — у него было достаточно поводов не любить самого Хрущева, без всякой необходимости сваливать их идеологические разногласия на плечи 25-летнего старшего лейтенанта Леонида Никитича, погибшего во время войны.

Пленум стал триумфом для первого секретаря. ЦК осудил «антипартийную» группу, а ему выразил доверие. Уже в конце июня главных заговорщиков исключили из Президиума и ЦК. Молотова назначили послом в Монголию, Кагановича направили руководить Уральским горно-обогатительным заводом в Свердловской области, а Маленков стал директором Усть-Каменогорской ГЭС в Казахстане.

Письмо членов и кандидатов в члены ЦК КПСС (A. M. Пузанова, С. М. Пилипца, Ф. С. Горячева и др., участвовавших в работе пленума) в Президиум ЦК КПСС с поддержкой осуждения действий антипартийной группы

27 июня 1957

[РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 224. Л. 3–5]

Отношение к побежденным соперникам еще раз показало, насколько изменилась советская политика с марта 1953 года: ни арестов, ни казней, ни исключений из партии (пока). Каганович якобы позвонил Хрущеву после пленума, умоляя о пощаде. Тот ответил: «Товарищ Каганович, ваши слова еще раз подтверждают, какими методами вы хотели добиться своих гнусных целей. Вы хотели, чтобы страна вернулась к порядку времен культа личности. Вы хотели убивать людей. Вы мерите других своей меркой, но ошибаетесь. Мы придерживаемся ленинских принципов. Вам дадут работу. Вы сможете жить спокойно, если будете работать честно, как все советские люди»[549].

В 1990-х годах в Америке я познакомилась с бывшим корреспондентом телеканала Си-би-эс в Москве Даниелем Шорром. Он рассказывал, как после пленума ему удалось взять свое первое индивидуальное интервью у первого секретаря. После того как выключили камеру, Шорр спросил у Хрущева, почему он так сурово обошелся со своими оппонентами. Тот с задором ответил: «Почему сурово? Они теперь работают по специальности. У товарища Молотова большой дипломатический опыт. Товарищ Каганович знает, как управлять промышленностью. А товарищ Маленков уже не раз занимался электростанциями».

Помимо главной тройки пострадал и Шепилов, потому что переметнулся. «И примкнувший к ним Шепилов» долгие годы вызывал насмешки своей «самой длинной фамилией в русском языке». Возможно, заслуженно. По документам и воспоминаниям прошлого, этот умный и хорошо образованный пропагандист — не зря он был главным редактором «Правды» и при Сталине, и при Хрущеве — кажется особенным оппортунистом, даже в той системе, где подхалимажа было не занимать. Много лет спустя были опубликованы его воспоминания под названием «Непримкнувший», где, с одной стороны, он пишет о «катастрофе хрущевщины», а с другой — о своей очень важной, но не подтвержденной никакими материалами роли в подготовке секретного доклада. Он действительно был одним из участников работы по его редактированию, но по воспоминаниям Шепилова получалось, что Хрущев без него — никуда. Первый секретарь якобы сказал: «„Я пытался с этими бурбонами (мне было ясно, кого он имел в виду) переговорить, чтобы выступить на съезде с критикой Сталина, но они — ни в какую…“ Разговор с Хрущевым в кулуарах ХХ съезда был коротким. Он спросил меня: „Поможете?“ Я ответил, что помогу»[550]. По стенограммам того времени мы знаем, что «бурбоны» согласились на доклад о культе личности за несколько недель до начала съезда.

Письмо Л. М. Кагановича июньскому пленуму ЦК КПСС 1957 года о своем согласии с решениями пленума

29 июня 1957

[РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 222. Л. 36]

Письмо Г. М. Маленкова июньскому пленуму ЦК KПCC 1957 года о своем согласии с решениями пленума

29 июня 1957

[РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 222. Л. 37]

Заявление В. М. Молотова июньскому пленуму ЦK КПCC 1957 года о своем согласии с решениями пленума

29 июня 1957

[РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 222. Л. 38–39]

Шепилова сослали директорствовать Институтом экономики Академии наук в Киргизию. Искренне кающимся заговорщикам тоже не повезло. Сабуров был удален из Президиума и вскоре отправлен директором машиностроительного завода в Сызрань. Первухина сняли с должности министра среднего машиностроения, понизили до кандидата в Президиум, а потом удалили из Москвы послом в ГДР. Булганин и Ворошилов сохранили свои должности; их посчитали заблуждающимися, но не нелояльными. Впрочем, через год Булганин потерял свой пост премьера и звание маршала. В чине генерал-полковника он отправился в Ставрополь председателем совнархоза, а в феврале 1960 года вышел на пенсию. Наказали сразу не всех, потому что в интересах первого секретаря было показать, что в Президиуме оппозиция была всего лишь слабым меньшинством.

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

Из письма бывшего председателя Совета министров СССР Н. А. Булганина от 5 марта 1961 года бывшему «другу» Н. С. Хрущеву:

…Жизнь моя очень плохо обустроена. Я не имею квартиры, не имею возможности жить за городом, не имею возможности пользоваться автотранспортом (кроме такси). Я проживаю в маленькой квартире, принадлежащей Янковской Л. И. …Я занимаю в общей квартире Янковской одну маленькую комнату, мне не принадлежащую. Жизнь здесь стала для меня очень тяжелой. Я прошу дать мне двухкомнатную, отдельную квартиру. Далее. Опять подходит лето. Где обосноваться на лето? Не знаю…

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 62. Д. 16. Л. 64.

Тогда же по России пошла гулять шутка: «Какая разница между спутником и Хрущевым? Спутник сначала разгоняет ракеты, потом поднимается вверх, а Хрущев разгоняет спутников и поднимается вверх». Выражение «коллективное руководство» почти исчезло из официальных речей и передовиц «Правды». Хотя в новых спутниках у Хрущева недостатка не было. На том же пленуме был избран Президиум, в котором теперь полностью доминировали его сторонники. Туда вошли секретари ЦК Аристов и Брежнев и партийные боссы из Москвы (Фурцева) и Ленинграда (Фрол Козлов). Козлов был одним из первых членов ЦК, которые примчались на защиту Хрущева в столицу, требуя собрать пленум. В ранг кандидатов были повышены партийные лидеры из республик — Василий Мжаванадзе в Грузии, Кирилл Мазуров в Белоруссии, Нуритдин Мухитдинов в Узбекистане, Ян Калнберзинь в Латвии и старый знакомый Хрущева Демьян Коротченко, тогдашний председатель Совмина Украины. Кандидатами в члены были выдвинуты Косыгин и автор секретного доклада Поспелов. Шверник и Жуков стали действительными членами Президиума.

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

В. М. Молотов:

…Жуков — крупный военный, но слабый политик. Он сыграл решающую роль в возведении на пьедестал Хрущева в 1957 году, а потом сам проклинал его.

…Хрущев, видимо, подслушивал наши телефонные разговоры, и шпионы у него были. Я выступал на Пленуме, орали, не слушали. Потом хитро опубликовали. Сначала троих включили в «антипартийную группу» — Маленкова, Кагановича, Молото-ва — и добавили примкнувшего к ним Шепилова, а через некоторое время — Булганина и Ворошилова. Ворошилов был с нами, только потом раскаялся. Можно судить по тому, что было напечатано, как он вел себя. Плохо вел. Растерялся. Не знал, куда идти. А Хрущев хитрый очень. То, что Ворошилов стал президентом, не добавило ему авторитета. Авторитет у него был с гражданской.

Чуев Ф. И. Молотов: Полудержавный властелин. М., 2002. С. 346.

Повышение Жукова было беспрецедентным, отражающим его авторитет в армии и ключевую роль в поражении «антипартийной группы». Ни один профессиональный солдат никогда не занимал столь высокого поста, но Жуков и Хрущев дружили еще со времен войны. Кроме того, в 1954–1955 годах Никита Сергеевич выступал за оборонные экономические приоритеты, а главное, они соглашались, что Сталин виновен в неудачах Советского Союза в начале войны.

Однако медовый месяц длился недолго, равно как и благодарность переменчивого первого секретаря. Июньские события продемонстрировали значительный и, значит, опасный авторитет маршала. Особенно настораживала его фраза про танки, которыми только он может руководить. Тогда Жуков публично упомянул «преступления против законности», совершенные Молотовым, Маленковым и Кагановичем при Сталине. Вдруг такое же обвинение он в нужный момент использует против Хрущева?

Когда Жукова не было в Москве — его отправили с длительным визитом в Албанию и Югославию — 17 октября Президиум обсуждал доклад о состоянии политработы в Советской армии. Алексей Желтов, начальник Главного армейского политуправления, в докладе жаловался, что теперь для политической инспекции войск требуется особое разрешение. Маршал также хочет понизить роль окружных военных советов — сделать их лишь «совещательными органами при командующем»[551].

Жуков и Желтов враждовали давно. Маршал предложил распустить бездействующий Военный совет при Совете обороны СССР; издал приказ «О состоянии воинской дисциплины в армии», лишив партию права руководить военачальниками, и вообще хотел упразднить в войсках политотделы, то есть Желтова[552].

Сам начальник политуправления особенным авторитетом не пользовался. Жуков как-то пожаловался Хрущеву на его плохую работу. На Президиуме его отчет тоже вызвал недовольство. «Сложилось впечатление, что только т. Желтову политорганы близки, а нам чужды», — рассердился маршал Малиновский.

Но Суслова волновал Жуков, не Желтов: «Роль политорганов ослаблена. Один командующий армии передал, что на одном совещании тов. Жуков заявил, что политработники привыкли за 40 лет болтать и потеряли нюх, как старые коты»[553]. Членов Президиума также настораживало желание маршала упразднить военные советы. Их «ликвидация» — «это стремление к неограниченной власти», заметила Фурцева, и создание собственного культа личности. «Создалась неприкосновенность Министерства обороны», а этого нельзя допустить, заключил Президиум.

Когда Жуков вернулся с Балкан и встретился со своими обвинителями 26 октября, он негодовал, что обсуждение прошло в его отсутствие, но согласился «признать критику и поправить ошибки». «Вывод считаю диким — что я стремился отгородить Вооруженные силы от партии… Прошу расследовать, что я принижаю партийно-политическую работу в армии. Я не признаю, что это я делал… О культе личности. Есть, видимо, ляпсусы. Слава мне не нужна»[554].

И Булганин, и Брежнев, и другие снисходительности не проявили. Даже дипломатичный Микоян заметил, что «интересы партии требуют одернуть». Хрущев посетовал: «Тяжелая для меня и сейчас драма с Жуковым… Зачем — обрезать нити, связывающие партию с армией». Первый секретарь был всегда готов защищать партийное превосходство надо всем, даже если это требовало отказа от друзей. Так погорели Каганович и Маленков; теперь пришла очередь маршала.

Тогда же решили, что новым министром обороны станет Малиновский, а 28 октября собрался пленум ЦК, на котором Суслов выступил с часовым обвинением Жукова в «грубых нарушениях партийных, ленинских принципов руководства Министерством обороны и Советской армией».

Маршал согласился, что, возможно, переоценил «роли командира и начальника в ущерб признанию ведущей роли политоргана». Он объяснил это тем, что большинство командиров теперь не бывшие царские офицеры времен Гражданской войны, а коммунисты пролетарского происхождения, обученные в военных академиях СССР.

Но для партийцев в зале, и особенно Хрущева, бывшего фронтового политкомиссара, эти аргументы выглядели наступлением на руководящую роль партаппарата. Суммируя проблему, Жуков сказал: «В Президиуме создалась тревога, как бы Жуков своим характером и авторитетом не заставил нас плясать под свою дудку, что якобы члены Президиума боятся меня, а потому не доверяют… Должен сказать, что в этом отношении, видимо, я дал какой-то повод, чтобы так рассматривать меня в этом отношении»[555]. Они рассматривали, фактически обвинив его в бонапартизме; наверное, не без основания: маршал часто говорил о себе в третьем лице, как, например, шекспировский Юлий Цезарь, признающий свое величие.

М. Г. Первухин, А. И. Микоян, В. М. Молотов, Г. К. Жуков и Н. С. Хрущев на ХХ съезде КПСС

1956

[Семейный архив автора]

Возможно, речь шла о большем, чем политическом страхе Никиты Сергеевича перед авторитетом Георгия Константиновича. Жуков был на стороне Хрущева в борьбе с «антипартийной группой», а потом мог бы точно так же перейти на другую сторону, если совнархозы начнут перетягивать ресурсы из тяжелой промышленности.

Если смещение Берии Хрущев считал самым смелым своим достижением, смещение Жукова было для него самым трудным. Маршал в кабинете мог угрожать его авторитету, но маршал в опале навредил этому авторитету еще больше. Потеснив героя войны, Хрущев обидел не только армию, но и народ.

Хотя многие считали это отстранение необходимым, несмотря на военные заслуги. Охранник Никиты Сергеевича Сальников утверждал, что «Жуĸов много раз просил, даже требовал, чтобы ему поставили памятник в Георгиевском зале Кремля, причем на белом коне… Жуков был очень тщеславным и жестоким»[556].

В своих дневниках Виктор Гонтарь тоже вспоминал, как еще в конце 1940-х маршал говорил о «мечтах установить военную диктатуру, сделать свое политбюро». Жуков отдыхал в Сочи на даче Совмина в 1948 году, а Гонтарь, на гастролях со своей Русской драмой, принимал его в пышном Зимнем театре. Театральный директор на фронте не был — из тыла организовывал военные концерты — и перед Жуковым благоговел, но был «поражен его грубой реакцией, если он чем-то недоволен». Они провели несколько дней на пляже. Отослав подальше своего адъютанта, маршал «резко заставлял [Гонтаря] пить полные стаканы коньяку» и ругал генералиссимуса на чем свет стоит: «Сталин моей власти испугался и из столицы выдворил, но я еще свое возьму». (Не знаю, насколько можно верить свободному обсуждению вождя при его жизни.)

Гонтарь писал, что обсуждал Жукова и с Молотовым, с которым искал контактов уже после 1957 года. Они встретились в поликлинике на Сивцевом Вражке. Усевшись в удобные кресла рядом с цветником на одном из этажей, вдали от любопытных ушей, поверженный соратник Сталина рассказал зятю Хрущева совершенно альтернативную версию роли маршала в поражении «антипартийной группы»: «На разборе маневров Жуков узнал, что в Политбюро идет борьба за власть, что Н. С. уничтожает нас с Маленковым, Булганиным, Кагановичем, и сказал такую фразу: „В Политбюро идет драчка, нужно спасать Россию“. Но потом перекинулся. А когда командующий Московским военным округом Москаленко самого Жукова не защитил во время его свержения, тот на него набросился: „Ты один из первых призывал свергнуть Хрущева!“» По версии Молотова (по словам Гонтаря), если бы Георгий Константинович все-таки сумел их отстоять, они бы потом обязательно отстояли его.

В эти наполненные сенсациями месяцы произошло еще одно событие, ставшее важным символом эпохи.

1 июня 1957 года на площади Дзержинского (сегодня Лубянская) гостеприимно распахнул двери «ГУМ для маленьких советских потребителей» — «Детский мир», — еще больше понизив жестокую значимость КГБ. Помните «открылся ГУМ, закрылся Берия» в декабре 1953-го? Задуманное во время открытия главного ГУМа на Красной площади строительство нового товарного рая на Лубянке, по соседству с внушавшим ужас зданием органов госохраны, было приурочено к началу VI Всемирного фестиваля молодежи и студентов. В июле все его многонациональные участники должны были воочию убедиться, как счастливо детство в советской стране. Анастас Микоян, как обычно, был главным куратором проекта этой «мягкой силы».

Серго Микоян, друг дяди Сережи, рассказывал мне, как его отец, будучи в Нью-Йорке, был восхищен возможностями влияния на подрастающие поколения изобилием идей и товаров в магазине ФАО Шварц на Пятой авеню. Я помнила Серго с детства, но заново познакомилась с ним уже в Америке — ему нравились мои статьи про политику. Микоян-старший, увидев эту потребительскую роскошь еще в бытность свою сталинским наркомом внешней торговли, подумал, что хорошо бы иметь такой магазин в столице. Вождь, конечно, на такую буржуазность не согласился, но после его смерти и Маленков, и особенно Хрущев поддержали. Именно той давней прогулке по Пятой авеню Москва обязана одной из своих главных достопримечательностей.

Хрущев и Фурцева (партийный начальник Москвы и частый организатор такой мягкой силы) пристально наблюдали за строительством. Это семиэтажное здание — придуманное архитектором Алексеем Душкиным, — да еще с невиданными до того подземными уровнями, тогда было самым большим торговым центром в Европе (для нас быть «самыми» в разных сферах — всегда главная победа). Но Никита Сергеевич, который начинал наращивание массового жилищного строительства и выступал против излишеств в архитектуре, все же посетовал, что магазин «расточительно спроектирован», — надо бы следовать постановлению «Об устранении излишеств в проектировании и строительстве» 1955 года. Украшения и мозаичные панно внутри немножко урезали, но лепнина и мрамор все равно выглядели роскошно. А главное, магазин стал символом открытости; с его огромными арочными окнами — через которые с улицы можно было наблюдать за посетителями внутри — он был антиподом стоящей рядом закрытой на все двери непроницаемой Лубянки.

На этом волшебство не кончилось. Перед зданием КГБ, где тогда (и сейчас) располагалась клумба, а через несколько лет был поставлен памятник «железному Феликсу», на тросах подвесили настоящий ковер-самолет с тремя фигурами детей — белой девочкой и мальчиками, африканцем и азиатом, — мирное сосуществование для будущей планеты. Эту инсталляцию называли «Чудом на Лубянке» или «Сказочным символом хрущевской оттепели». Невероятное зрелище по своей воздушности, эфемерности и человечности — абсолютная противоположность только что ушедшему в прошлое стилю сталинского классицизма.

28 июля в Москву нагрянули многотысячные гости из десятков стран, полюбоваться на эту временную скульптуру и другие достопримечательности в еще недавно наглухо запертой столице СССР. Организация молодежного фестиваля «За мир и дружбу» проходила под жестким контролем партийных и разных других органов, но само присутствие на улицах людей разных государств и рас было многокрасочным салютом, взрывом для советского сознания, давно привыкшего к блеклому и серому.

Атмосфера фестиваля казалась непринужденной. Улицы пестрели живописными плакатами и изображениями «Голубя мира» Пикассо. Парадная иллюминация сверкала по вечерам. Из навесных репродукторов неслись бравурные и бодрые советские песни.

Делегаты отбирались по комсомольским заслугам и коммунистической благонадежности. Но то, что в Москве могли встречаться люди со всего мира, пусть и под строгим оком милиции и КГБ, было не менее важным глотком свободы, чем ранняя «оттепель», описанная Эренбургом, или XX съезд. Гости, особенно западные, находились под охраной «добровольных бригад содействия милиции» (гэбистов в штатском или проверенных комсомольских активистов), но уследить за всеми было невозможно, и люди общались, стихийно и неподконтрольно.

Ковер-самолет на Лубянке

1957

Фотохроника ТАСС В. Хухлаев

[Дилетант медиа. 26 августа 2022]

Плакат VI Всемирного фестиваля молодежи и студентов

1957

[Из открытых источников]

Хрущев был счастлив от этих «первых плодов мирного сосуществования», как говорила моя, тогда 17-летняя, мама Юля, которая впервые общалась с иностранцами из западных стран. У нее были специальные билеты на разные встречи, художественные и спортивные мероприятия с участием всех делегаций, но и простые люди тоже могли почувствовать себя частью незакрытого мира. Особенно маме понравились англичане — уроки английского с прабабушкой не прошли даром. Со своими новыми друзьями она довольно бойко обсуждала литературу. Они катались на речных трамвайчиках и с молодежной категоричностью решили покончить с опасностью войны.

Тогда же она, как и тысячи других советских молодых, да и немолодых людей, задумалась над тем, что такое настоящая мода. Не однообразные платья и костюмы, а разнообразие стилей и тонов. «Вместо скучных цветочков фонтаны разных цветов, — говорила она. — И без всякого напряжения или нарочитости». В СССР уже начали бороться со «стилягами», пока еще робко копирующими американские джинсы или длинные волосы, но этим фестивалем само государство толкало своих граждан к копированию такого стиляжничества из первых рук.

Писатель Василий Аксенов, который через несколько лет станет известным «шестидесятником», потом говорил маме, что этим событием Хрущев подложил под Кремль мину замедленного действия, начав экономическое и интеллектуальное подтачивание советской системы. В 1960-е годы возникают разнообразные нелегальные группы: фарцовщики — те, кто занимался спекуляцией вещами, выменянными или перекупленными у приезжих иностранцев; валютчики, схемы которых были связаны с валютными махинациями; и, конечно, диссиденты.

Никогда до этого советские люди так свободно не собирались и не праздновали эту свою свободу общения. Мама рассказывала, что не только днем толпы заполняли московские улицы, но и ночью. И гости, и граждане встречались рядом с Кремлем на Манежной площади, группировались у памятника Пушкину и потом шли по бульварам и по улице Горького. Они громко спорили о моде и музыке, о поэзии и даже о политике — о свободах и социализме как гарантии таких свобод. Все эти люди в толпе были не обязательно знакомы; казалось, что дружит и дебатирует весь мир без границ.

Н. С. Хрущев с группой английских юношей на VI Всемирном фестивале молодежи. Снимок прислан из Англии Э. Адлером

Кремль, 2 августа 1957

[Семейный архив автора]

То же подтверждал друг Аксенова, саксофонист и джазист Алексей Козлов, с которым я познакомилась в Вашингтоне в гостях у писателя. Он описал свой опыт того фестиваля в книге «Козел на саксе»: «Софья Власьевна (так мы называли советскую власть) совершила роковую ошибку, устроив этот фестиваль, ибо он стал началом краха системы… То были первые уроки демократии, первый опыт избавления от страха, первые, абсолютно новые переживания неподконтрольного общества»[557].

Но мама говорила и Аксенову, и Козлову, и всем другим, что прадедушка никогда не жалел о фестивале, пусть он и осложнил борьбу за «правильную идеологию». На пенсии он переживал, что вообще не открыл границ: «Мы так гордимся своей страной, и им поучиться, и нам посмотреть. От нас не отвалится».

Фестиваль удался; СССР покорил сердца многих иностранных гостей и завоевал особую дружбу постколониальных стран Азии, Африки и Латинской Америки. К 1960 году эта дружба выльется в открытие Университета дружбы народов, потом названного в честь Патриса Лумумбы, лидера национально-освободительного движения в Конго.

После радостного окончания этого праздника свободы партийные и другие органы сразу начали наводить «советский» порядок. Например, тех, кого заметили в слишком активных контактах с иностранцами, приглашали на политинформационные беседы. Но как в сказке о ковре-самолете, джинн уже вышел из бутылки. Многие женщины, чьи «контакты» были не только дружескими, но и романтическими, начали рожать наполовину иностранных и часто неожиданно не светлолицых младенцев.

Всех было не арестовать, но особенно неблагонадежных — членов подпольной группы Краснопевцева, например, — обвинили в антисоветской деятельности, направленной на развал социализма. Они это, конечно, отрицали, хотя их лозунги все сильнее требовали курса на обновление и выполнения либеральных обещаний XX съезда. Давая им многолетние сроки (не без согласования с Президиумом), следователи благодушно утешали диссидентов: «Случись это годика три назад, вас бы просто расстреляли, а человек 300 точно село бы по вашему делу лет на 10 минимум»[558]. Власть была сурова к своим критикам, но она больше не была бессердечна.

Эти решающие события 1957 года были только фоном для одной из самых значительных побед СССР — мечта человечества о ковре-самолете оказалась настоящей былью. В день, когда Жуков отправился в югославский вояж, 4 октября Советский Союз запустил на околоземную орбиту первый в мире искусственный «Спутник-1».

«Первый в мире — наш, советский!»

Комсомольская правда, 6 октября 1957

[Из открытых источников]

Посылающий короткие сигналы из космоса советский аппарат поверг мир в шок от зависти и восхищения. Многие — среди них вице-президент США Ричард Никсон — сочли этот запуск мистификацией, одной из тех сказок, которыми, как они считали, Хрущев кормил свой народ — догоним и перегоним Америку и все такое.

Но когда спутник оказался реальностью, в столицах западных стран началась паника, «Sputnik crisis», как о ней писали газеты в Великобритании и США. 5 октября первая страница «Правды» триумфально сообщала: «Первый в мире искусственный спутник земли создан в Советском Союзе!» Отсталый СССР сумел воплотить утопию в жизнь! Соперники даже предположили, что советская программа межконтинентальных баллистических ракет развита лучше, чем они думали, что напугало их еще больше.

Раньше они были уверены, что Хрущев блефовал, утверждая, что Москва опередила Вашингтон в создании таких ракет. У СССР не хватало финансов, чтобы их выпускать серийно, но первый секретарь рассчитывал взять Запад на испуг. Благодаря секретным разведывательным полетам U-2 США над советской территорией в Белом доме знали, что «ракетный прорыв» — это кремлевский миф. Теперь же Эйзенхауэр сомневался: а вдруг Хрущев не врет?

После полета спутника восторгу и гордости в СССР не было предела. Несколько ночей люди пытались разглядеть в черном небе его мигающую точку, и в городах шли праздничные гуляния, не уступающие фестивалю. Советы становились супердержавой.

Лев Арцимович, физик-ядерщик и знакомый Сергея Королева, отца практической космонавтики, считал советские космические свершения абсолютной заслугой Хрущева, и маме Юле много об этом рассказывал: «Конечно, он не изобрел полеты в космос — это, скорее, заслуга Берии — но он их организовал». Ракеты были предназначены для ядерных бомб, а не для научных спутников, хотя США уже их разрабатывали. Тогда Королеву пришло в голову, что для успеха нужна простейшая конструкция — аппарат так и назывался ПС-1, простейший спутник, — но изобретателю долго не давали взять важную ракету с военного дежурства под невоенный проект. А Хрущев верил в такие свершения — «был чувствителен к глобальным веяниям», говорил Арцимович. И разрешил, и говорил после запуска: «Утерли нос американцам! Им нужны авиаматки, а мы делаем ракеты! Никто не верил, что Королев запустит спутник раньше американцев. Их-то назывался „Авангард“. Они не сомневались, что они будут в авангарде, а не мы». Кстати, после запуска спутника американцы на всякий случай перестали летать вокруг Советского Союза с бомбами. А Никита Сергеевич сразу решил еще больше перегнать Америку.

«Теперь к 7 ноября, к 40-й годовщине революции, надо запустить что-нибудь новенькое!» — требовал-просил он Королева. Тот отказывался: за месяц невозможно. Даже если изобретем, не успеют сконструировать. Хрущев повернулся к кому-то из помощников: «Ваш кабинет?» — «Мой». — «Сергей Павлович, идите туда, звоните кому надо. Будут отказывать, скажите, ответят передо мной». И 3 ноября на орбиту вышел новый космический аппарат «Спутник-2», причем с живым существом на борту.

Через несколько часов после запуска «Спутника-2» собака Лайка погибла (в космические планы не входило ее возвращение живой), но стала советской героиней. А для Запада ее смерть стала пропагандистским подарком. Статьи о «самой несчастной в мире собаке» — они ее почему-то назвали Лимончиком — обсуждали варварскую жестокость русских — убийц во имя науки[559].

Хрущев же видел в этом мелкую буржуазную зависть и, всегда готовый продвигать превосходство коммунистической системы, теперь старался приурочить достижения советской техники к своим зарубежным поездкам, чтобы похвастаться перед хозяевами. На страх он давить тоже не забывал.

Через несколько дней после запуска спутника в интервью «Нью-Йорк таймс» он сказал: «Теперь у нас есть все, что нужно: ракеты дальнего действия, ракеты средней и ближней дальности»[560]. Он объяснил это необходимостью защиты СССР, потому что войну могут начать только империалисты. А «империалисты», в свою очередь, опасаясь Советов, кинулись все эти ракеты с еще большей активностью производить.

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

П. Е. Шелест:

Что касается ракет, то можно смело сказать, что если бы не Н. С. Хрущев, то, очевидно, мы бы на долгие годы отстали по ракетостроению от Запада. Он в вопросах строительства ракет был просто неистов, очень строго следил за развитием и спрашивал конкретно за дела. По этим вопросам очень много попадало Брежневу, и он очень боялся Хрущева. Но объективно надо сказать, что Хрущев, увлекшись ракетами, немного упустил развитие авиации, и впоследствии ему же пришлось исправлять положение.

Шелест П. Да не судимы будете: Дневники и воспоминания члена Политбюро ЦК КПСС. М., 2016. URL: https://royallib.com/book/neizvestno/shelest_da_ne_sudimi_budete.html [дата обращения: 20.07.2023].

Гонка вооружений официально, хотя и секретно, началась 6 октября: Советский Союз испытал мощный водородный заряд новой конструкции на большой высоте, а на следующий день американцы совершили атомный взрыв на полигоне в штате Невада.

Счастливая семья: А. И. Аджубей, Ю. Н. Хрущева, С. Н. Хрущев, Г. Шумова, Р. Н. Аджубей, А. А. Аджубей, Е. Н. Хрущева, Ю. Л. Хрущева, Н. С. Хрущев, Н. А. Аджубей, Н. П. Кухарчук

Огарево, 1957

[Семейный архив автора]

Объявив ракетное превосходство, успешно запустив спутник и фестиваль, победив «антипартийную группу» и устранив исходящую от Жукова угрозу, реальную или воображаемую, Хрущев впервые предстал полновластным лидером СССР.

25 марта 1958 года Президиум предложил ему остаться первым секретарем и одновременно стать председателем Совмина — премьером — вместо Булганина. Сначала он осторожно сказал, что «было бы лучше, если бы я остался только секретарем ЦК», но коллеги настаивали. И только Микоян, зная тщеславие своего друга, считал объединение должностей плохой идеей. Правоту Анастаса Ивановича Никита Сергеевич признал уже на пенсии: занимать оба поста было ошибкой, но в конце концов гордость и вера в себя взяли верх, и «здесь проявилась моя слабость»[561].

Постановление Верховного Совета СССР «Об образовании Правительства СССР — Совета министров Союза ССР» и о назначении Н. С. Хрущева его председателем

31 марта 1958

[ГА РФ. Ф. 7523. Оп. 76. Д. 9. Л. 14–17]

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

Из стенограммы заседания Политбюро ЦК КПСС от 12 июля 1984 года:

ЧЕРНЕНКО. Молотов сказал, что он не понимает людей, которые в силу обиды становятся в оппозицию. Он заявил, что осознал свои ошибки и сделал необходимые выводы. После нашей беседы Виктор Васильевич Гришин в горкоме партии вручил Молотову В. М. партийный билет.

…ЧЕРНЕНКО. Но вслед за этим в ЦК КПСС поступили письма от Маленкова и Кагановича, а также письмо от Шелепина, в котором он заявляет о том, что он-де был последовательным борцом против Хрущева, и излагает ряд своих просьб. Разрешите мне зачитать письмо Кагановича. (Читает письмо.) Письмо аналогичного содержания, с признанием своих ошибок, прислал и Маленков.

ТИХОНОВ. Может быть, пока с этими письмами ничего не делать?

ЧЕРНЕНКО. Пока мы можем в связи с этими письмами ничего не делать, а договоримся вернуться к их рассмотрению после XXVII съезда нашей партии.

УСТИНОВ. А на мой взгляд, Маленкова и Кагановича надо было бы восстановить в партии. Это все же были деятели, руководители. Скажу прямо, что если бы не Хрущев, то решение об исключении этих людей из партии принято не было бы. Вообще не было бы тех вопиющих безобразий, которые допустил Хрущев по отношению к Сталину. Сталин, что бы там ни говорилось, это наша история. Ни один враг не принес столько бед, сколько принес нам Хрущев своей политикой в отношении прошлого нашей партии и государства, а также и в отношении Сталина.

ГРОМЫКО. На мой взгляд, надо восстановить в партии эту двойку. Они входили в состав руководства партии и государства, долгие годы руководили определенными участками работы. Сомневаюсь, что это были люди недостойные. Для Хрущева главная задача заключалась в том, чтобы решить кадровые вопросы, а не выявить ошибки, допущенные отдельными людьми.

ТИХОНОВ. Да, если бы не Хрущев, они не были бы исключены из партии. Он нас, нашу политику запачкал и очернил в глазах всего мира.

ЧЕБРИКОВ. Кроме того, при Хрущеве ряд лиц был вообще незаконно реабилитирован. Дело в том, что они были наказаны вполне правильно. Возьмите, например, Солженицына.

ГОРБАЧЕВ. …Что касается Маленкова и Кагановича, то я тоже выступил бы за их восстановление в партии. Причем время восстановления не нужно, видимо, связывать с предстоящим съездом партии…

УСТИНОВ. В оценке деятельности Хрущева я, как говорится, стою насмерть. Он нам очень навредил. Подумайте только, что он сделал с нашей историей, со Сталиным.

ГРОМЫКО. По положительному образу Советского Союза в глазах внешнего мира он нанес непоправимый удар.

УСТИНОВ. Не секрет, что западники нас никогда не любили. Но Хрущев им дал в руки такие аргументы, такой материал, который нас опорочил на долгие годы.

URL: https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/1/13/Bukovsky_Soviet_Archives_0561_ideology_pb84–1.out.pdf [дата обращения: 05.05.2023].

После наполненных событиями лета и осени приближалось еще одна важная дата — 40-я годовщина Октябрьской революции. 7 ноября вообще был любимый день Никиты Сергеевича — в 1917-м на фронтах Гражданской войны он узнал о рождении своего первого сына, Леонида. Но в 1957 году юбилейное торжество, на котором собрались лидеры 66 мировых коммунистических партий, было еще важнее — оно проходило под эгидой хрущевской «перестройки». Это слово тогда впервые вошло в советский лексикон, уже потом поднятое на щит Михаилом Горбачевым.

Для подготовки к празднованию достижений социализма первый секретарь в августе повидался с маршалом Тито в румынском городе Снагове, а потом пригласил все югославское руководство на осенний отдых в Крым. Хрущеву была важна эта дружба как символ успешного создания мирового коммунистического сообщества. Но ни отдых, ни встречи не помогли. Белградские товарищи приехали в Москву 7 ноября, но не присоединились к общей «Декларации совещания представителей коммунистических и рабочих партий социалистических стран» из-за сталинскo-ортодоксального Китая.

Пекин декларацию подписал, но тоже не спешил в объятия дружественного блока. Его поддержка была завоевана ценой осуждения югославского «ревизионизма». Ноябрьская встреча подтвердила лидерство Кремля в мировом коммунизме, но обнажила разногласия с Китаем и из-за Тито, и из-за десталинизации, и из-за отношений с Западом. Мао Цзэдун, которого первый секретарь уже считал немного сумасшедшим, не скрывал, что не уважал Хрущева ни как теоретика, ни как государственного деятеля. Мао видел себя, а не Никиту Сергеевича, коммунистическим старейшиной и был недоволен самостоятельностью Кремля в вопросе о культе личности. Оценки Сталина как фигуры огромного международного значения можно было пересматривать только с согласия других компартий[562].

Попытки сохранить Пекин отталкивали Белград. Тито тоже считал себя лидером поопытнее Хрущева. Югославия не так влиятельна, как Китай, но с ней заигрывала Америка, пытаясь перетянуть на свою сторону. Неспособность сблизиться с Тито ставила под сомнение влияние СССР на другие восточноевропейские страны. Зигзагообразный курс внешней политики в конце 1950-х отражал желание первого секретаря не отказываться от сотрудничества ни с Мао, ни с Тито[563].

Хрущев старался смягчить разногласия с югославами по поводу их выбора независимого пути к коммунизму. Но в июле 1958 года, готовясь к визиту в Китай, ему пришлось раскритиковать их партийную программу за крамольное утверждение о мирном врастании капитализма в социализм. На переговорах с Пекином он хотел показать, что Москва не пляшет под дудку Белграда.

Коммюнике о встрече Н. С. Хрущева и Мао Цзэдуна

3 августа 1958

[АВП РФ]

Мао считал свою политику «большого скачка» кратчайшим путем к коммунистическому раю. Формула Хрущева — «догоним и перегоним Америку» — может поразить мир, но только в ее маоистско-сталинской интерпретации. Укрупняя и создавая аграрные и народные миллионные коммуны, Китай собирался решить проблему продовольствия и обогнать ведущие страны по производству чугуна и стали. Но как и в сталинском СССР, авральные прорывы обернулись грандиозной трагедией: от голода, репрессий и измождения погибли десятки миллионов.

Зная плачевные результаты ГУЛАГа, Хрущев не одобрял «большого скачка». В ответ Мао критиковал «заигрывание» Кремля с Западом. Хрущев согласился с предложением Эйзенхауэра обсудить ситуацию на Ближнем Востоке на конференции Совета Безопасности ООН, постоянным членом которого был Китай. Но это был не тот Китай. Маоистскую КНР в Организации Объединенных Наций пока не признали, и место Китая там занимал предыдущий режим Гоминьдана — Китайской национальной партии — под руководством Чан Кайши, обосновавшегося в тайваньской эмиграции. В том, что Кремль обсуждает судьбы мира с США, Мао видел предательство коммунизма.

Хрущева пугал его бесцеремонный подход к глобальным катаклизмам. В августе 1958 года КНР обстреляла в Формозском проливе (сейчас Тайваньский) два острова, контролируемые правительством Чан Кайши. Эйзенхауэр отправил в Тихий океан войска для поддержки Тайваня. Мао ожидал от Кремля того же. К тому времени первый секретарь не раз хвастался, что СССР «делает ракеты, как сосиски». Почему бы не поддержать Китай против американцев? Но к ядерной войне Москва была не готова.

Дома Хрущев много говорил о Мао Цзэдуне и с недовольством вспоминал, как китайский коммунист требовал помощи в программе создания ядерного оружия. «Хотя сам для нас не делал ни черта, даже не разрешал кораблям и самолетам остановиться на своей территории. Суверенитет его волновал! Один раз они захватили новехонькую американскую ракету. А Мао, который, как Сталин, всего как тени боялся, не позволил нашим инженерам ее изучить», — писал с его слов Гонтарь.

Как-то они купались в бассейне — Мао, как известно, любил плавать и будто бы специально вел там переговоры с Хрущевым, который плавать не умел. Хрущев умел, но не любил. (Когда мне было шесть лет, он спас меня, тонувшую в Истре в Петрово-Дальнем. Взрослые были так увлечены разговором, что не заметили, как меня унесло к середине реки. Он один заметил.)

Н. С. Хрущев и Мао Цзэдун в Москве

1957

[Семейный архив автора]

«В бассейне Мао Цзэдун начал подсчитывать, сколько дивизий у него, у нас и в социалистических странах. Почему бы одним махом не захватить Францию, Италию, ФРГ? Я ему возразил, что теперь воюют не по количеству, а по качеству. Тут же он сказал: во время войны с Гитлером вы отступили до Москвы и победили. Ну и что же, отступите до Урала, у нас теперь вместе территория большая, и мы можем выставить армию. Ну не сумасшедший!» В подтверждение своего мнения Никита Сергеевич даже цитировал Сталина, который называл своего китайского собрата «бездарным партизаном» после Корейской войны, когда в 1951 году боевые действия зашли в тупик и Южная Корея так и не стала социалистической.

Все же обвинения Пекина в капитуляции перед Западом Хрущева задевали, и он решил сосредоточиться на «ненормальной» ситуации на его собственных европейских задворках, в Западном Берлине. Подтолкнула его к этому решению еще и высокомерная американская политика «сдерживания коммунизма».

В октябре 1958 года государственный секретарь Джон Фостер Даллес заявил, что США могут применить силу, чтобы не дать китайским коммунистам захватить Формозские острова, и уж точно никогда не отдадут Кремлю Западный Берлин. Хрущев на это ответил: «Ишь как расхрабрился! Ну и пусть. Пока китайцы чикаются со своими говенными островами, нам пора показать кузькину мать в Берлине»[564]. Если верить рассказчику этого эпизода Георгию Корниенко, тогда заведующему американским сектором в отделе информации ЦК, это было первое упоминание «матери Кузьмы», как ее потом называли иностранцы. Всемирная известность к ней пришла в следующем году в разговоре с вице-президентом США Ричардом Никсоном, но об этом позже.

Опасаясь перевооружения ФРГ, 27 ноября Хрущев потребовал вывода союзных войск из Западного Берлина, назвав их присутствие там «злокачественной опухолью»[565]. После XX съезда Кремль хотел показать, что «мирное сосуществование» — это больше, чем лозунг, и односторонне начал сокращать вооруженные силы — только из ГДР было выведено 30 000 человек. Но НАТО тем же отвечать не торопилась.

Многоопытный Олег Трояновский, советник Хрущева по международным вопросам, потом не раз отмечал, «что Западные державы… не ценят умеренности и отказываются понимать ту очевидную истину, что конструктивные шаги с одной стороны требуют соответствующей положительной реакции с другой»[566].

Удаление «опухоли» заключалось в полугодичном ультиматуме Западу: к апрелю 1959-го надо подписать мирный договор между четырьмя союзниками-победителями Францией, Британией, США, СССР и двумя Германиями. Иначе Советский Союз сам заключит договор с ГДР, пугал он капиталистов[567]. Тогда доступ в Западный Берлин — легально не часть ФРГ — окажется под контролем восточных немцев. Необходимо «превратить Западный Берлин в демилитаризованный вольный город», — повторял Никита Сергеевич, настаивая, что европейцам и американцам давно пора «ликвидировать остатки оккупационного режима» и создать «зону разъединения вооруженных сил»[568].

Трения с Китаем и самоуверенность Белого дома играли роль в решении Хрущева выдвинуть ультиматум по Берлину, но его желание заключить мирный договор с Германией — обеими ее частями — было искренним. Договор закрепил бы за СССР ратификацию послевоенных западных границ и окончательно утвердил раздел этой страны, нужный Москве для «сдерживания империализма».

Как говорил мне американский дипломат Джек Мэтлок, посол в Советском Союзе перед самым его развалом в 1991 году (и мой бывший босс, у которого я работала академическим ассистентом в Институте перспективных исследований в Принстоне после окончания аспирантуры в конце 1990-х): «Североатлантический альянс был создан по принципу — держать русских подальше, а немцев поближе — чтобы они не могли перевооружиться». Мэтлок, первый дипломатический пост которого тоже был в Москве во времена Хрущева, считал «требование мирного договора умным политическим шагом первого секретаря»: если бы конфигурация сил в НАТО изменилась, «мирный договор давал бы СССР право вето на любые изменения в германском вопросе».

Ультиматум по Берлину, которым Хрущев чуть не расколол западный альянс, был еще и попыткой форсировать встречу лидеров четырех держав. Кремль настаивал на ней с января[569], но союзники не собирались вести переговоры по указке из Москвы. Впрочем, и мировую войну из-за возможного договора СССР с ГДР начинать никто не хотел. Даже «ястреб» Даллес признавал, что восточные немцы — теперь практически «агенты русских». Такое соглашательство было неприемлемо для Аденауэра в Бонне — он возражал против любого признания легитимности Германской Демократической Республики[570]. Своими ультиматумами Хрущев сумел сделать почти невозможное — посеять в умах западных немцев сомнение в надежности их союзников.

Чтобы успокоить Аденауэра, Эйзенхауэр приказал усилить присутствие американских войск в Европе на случай попытки СССР блокировать Западный Берлин. А из Москвы в Вашингтон приехал всегда примирительный Микоян, чтобы прощупать почву. Американцы, по свидетельству Трояновского, опасались серьезной конфронтации и компромиссно пришли на обед в особняк советского посольства на 16-й улице — и Никсон, и Даллес, и его брат, директор ЦРУ Аллен[571]. В ответ Москва смягчила позицию, отменив шестимесячный срок ультиматума, но оставив сам ультиматум в силе.

Эти важные геополитические маневры, результаты которых аукнутся в последующие годы, происходили на фоне еще более важных преобразований внутри страны, после того как в марте 1958 года Хрущев вступил в должность председателя Совета министров СССР, отправив Булганина возглавлять Государственный банк.

Через четыре года после смерти Сталина его самый неожиданный приспешник победил на вершине кремлевского олимпа. Однако Хрущев не был Сталиным и никогда не стал генсеком, хотя ему этот титул часто приписывают. Многие из его идей и реформ вызывали ожесточенное, и часто успешное, сопротивление аппарата. Он избавил управленцев от чувства страха, из-за чего удержание власти стало более трудным, чем ее завоевание. Даже в ноябре 1957 года, когда позиция Хрущева казалась непоколебимой, западные газеты предрекали его уход и пророчили кремлевское восхождение Суслова — «фанатического идеологического поклонника Сталина»[572].

Хрущев сделал аппарат своим партнером. В борьбе за власть это было прозорливо, но, поднявшись на вершину, он зависел от партийной машины, которую сам восстановил из сталинского пепла. Как ни парадоксально, его власть была основана на заинтересованности разных групп в ограничении этой власти. Снизив роль союзных министерств, он получил поддержку региональных партийных боссов, которые за это хотели максимальной автономии. Кроме того, средства их запугивания теперь были очень ограничены: часто главной угрозой было «исключить из партии!» Исключение позорно, но не смертельно.

Первой крупной инициативой окрыленного многочисленными успехами 1957 года Хрущева в 1958-м были роспуск МТС и передача их сельхозтехники колхозам. После XX съезда это было одним из самых радикальных разрывов со сталинским прошлым. Он давно мечтал это сделать, но раньше ликвидация созданных во время коллективизации МТС считалась отходом от принципов коммунизма[573]. Колхозы были добровольными крестьянскими коллективами, а не госпредприятиями. Передача им техники означала, что негосударственные организации станут собственниками средств производства, что противоречило теориям марксизма.

После падения «антипартийной группы» Хрущев получил возможность сделать по-своему — хозяин-барин. Раньше МТС сдавали государственное оборудование в аренду колхозам. По сталинской схеме, малообразованные крестьяне не могли сами обслуживать тракторы. Но колхозы стали больше, люди грамотнее, а значит, и МТС себя изжили, рассуждал Хрущев. Пусть село само распоряжается своей техникой.

В марте 1958 года была запущена экстренная программа передачи оборудования МТС колхозам, а к 1 января следующего в обороте остались только 385 из бывших 8000 машинно-тракторных станций[574].

Политика была правильной, но половинчатой и противоречивой. Покончив со сталинским наследием в отношении MTC, он не тронул колхозы — еще более уродливое и страшное детище Сталина. Представить себе другое сельское хозяйство он не мог. Его прежнее предложение о строительстве агрогородов могло стать путем преодоления разрыва между городом и деревней, создав новый класс фермеров. Но от этой идеи, отвергнутой Сталиным (и Маленковым) в 1950 году, пришлось отказаться. Она была бы слишком дорогой — и финансово, и политически. Сохранив колхозы, Хрущев остался в смирительной рубашке сталинской модели аграрного сектора, обрекая себя и свою политику подъема сельского хозяйства на неудачу.

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

Из документов Российского государственного архива новейшей истории о социальном кризисе в СССР в середине 1950-х гг.:

«СИЛ БОЛЬШЕ НЕТ МОЛЧАТЬ О ТОМ ТЯЖЕЛОМ ПОЛОЖЕНИИ, В КОТОРОМ ЖИВУТ НАШИ СОВЕТСКИЕ ЛЮДИ». Сводка писем в ЦК КПСС о неудовлетворительном снабжении населения продовольственными товарами первой необходимости.

24.11.1955 г.

За последнее время в ЦК КПСС поступает значительное количество писем о неудовлетворительном снабжении населения городов, рабочих поселков хлебом, сахаром, жирами, мясом и другими продовольственными товарами первой необходимости.

Приводим выдержки из некоторых писем.

В коллективном письме из г. Грозного на имя Н. С. Хрущева, которое подписали 41 чел. рабочих и служащих разных предприятий и учреждений города, говорится: «Дорогой и глубоко-уважаемый Никита Сергеевич, мы, рабочие разных предприятий г. Грозного, живем в разных уголках города, но обращаемся к Вам с общей жалобой о самом нетерпимом положении в торговле хлебом, сахаром, маслом, мясом и пр. продуктами. В настоящее время в городе или рабочем поселке, чтобы купить хлеба 1 кг, нужно простоять в очереди 2–3–4 часа. Сахар и масло бывают в магазине 1 раз в месяц или в два месяца.

…Мы работаем не покладая рук, все наши предприятия, в которых мы работаем, систематически выполняют государственные планы, поэтому мы вправе потребовать, чтобы в ответ на наш труд о нас заботились и думали…»

Тов. Солодовников Л. И., член КПСС, рабочий завода Министерства строительства предприятий нефтяного машиностроения, пишет из г. Павловска Молотовской (Пермской) области: «В настоящем прошу Вашего вмешательства в части снабжения населения продуктами питания, как мясо, колбасы, консервы, конфекты, сахар, печенье, пряники, масло животное и растительное, и одежды — валенок, сапог и детской обуви… Поселок Павловск от областного центра находится в 120 км, и в магазинах наших ничего нет, покушать купить совершенно нечего кроме чая и конфект по 38 руб., сахара за летний период завозили очень мало. Мука в магазинах бывает только 3 раза в год — к новому году, к 1 мая и к Октябрю…»

…Директор Шекшемского леспромхоза Костромской области Языков М. В. пишет: «Тов. Хрущев, я осмелюсь Вам написать маленькое письмецо и в нем сообщить очень важное: у нас сейчас снабжение хлебом рабочих очень плохое, мне, т. е. рабочим моим, отпускают хлеба 200 кг, в то время когда рабочих у меня 300 чел., холостяков очень мало, все почти семейные, по 3, 4 и даже 8 человек семьи, как, видимо, хлеба надо как минимум 500–600 кг на день.

…Пришел праздник 7-е ноября, мои рабочие не получили ни грамма сахару, в общем ничего решительно. Как можно, тов. Хрущев, при таком снабжении план выполнять, ко мне приходят ежедневно десятки жен с детьми на руках, со слезами на глазах, что они каждый день не могут хлеба получить, что мужья придут из леса с работы и хлеба к ужину нет. Кто виноват в том, не знаю, райком говорит — такой лимит».

Аносов Н. И. пишет из г. Семипалатинска: «В нашем городе Семипалатинске частые перебои с хлебом, особенно вот с октября месяца, в хлебных магазинах большие очереди, притом очереди занимают с 4 часов утра, магазины работают с 8 часов утра, к 11 часам утра в этих магазинах уже торговля заканчивается, хлеб продан.

…В магазинах продавали сахар, норма выдачи 0,9 на руки, за сахаром были также огромные очереди. С жирами тоже дело обстоит плохо, сливочного масла почти не бывает… Я не ошибусь, если напишу так, не только взрослым кушать настоящую пищу, которая необходима для здоровья человека, но и для детей не купить…»

Осипов из г. Н. Тагил Свердловской области пишет на имя Н. С. Хрущева: «…Как Вы будете расценивать, если в Тагиле, а в частности на поселках Уралвагонзавода, вот уже длительный период времени в магазинах за черным хлебом, не говоря о белом, создаются огромные очереди, стоят по несколько часов и подчас не могут купить хлеба, не будем мы вспоминать мясо, сахар, масло, молоко. За этими продуктами, выражаясь образно, битвы. Никита Сергеевич, мы люди советские, привыкли к трудностям и их мы очень хорошо понимаем и разбираемся в этих трудностях, но, когда уже дело доходит до безобразий, граничащих не с трудностями, а с другим, когда население не может своевременно купить кусок хлеба черного, еще идя с работы, простоять 2–3 часа в очереди и уйти ничего не купив, это уже никуда не годится…»

В коллективном письме из г. Новосибирска Кирьяковой, Шивякова, Хмуро, Яковлева говорится: «Никита Сергеевич, поздравляем Вас с Великой Октябрьской Социалистической революцией.

…Вот мы проживаем в г. Новосибирске, у нас как несколько месяцев в гастрономах нет в продаже жиров, исчез сахар, белый хлеб и др. хлебные изделия. Молочные продукты — молоко, сметана, творог и др., как правило, редкость. В редкий ассортимент продажи входят и такие продукты: мясные, рыба, овощи, фрукты, мука, крупа, если что-либо появляется в продаже, необходимо отстоять в очереди много часов и достанешь ли?.. Вот сейчас наступает зима, а попробуйте купить валенки, их нет и не будет в продаже.

…Становится досадно, что 38 лет советской власти, а у нас до сих пор беспорядок в торговой сети. И как было бы хорошо, если торговля у нас была такой, какой она существует в Москве, Ленинграде и в ряде городов. А это ведь возможно, на что питаем надежды. Если мы в своем письме не правы и найдете нужным нам ответить на письмо, ответ ждем через газету „Известия“».

…В связи с плохим снабжением в ряде писем выражается недовольство, высказываются нездоровые настроения…

Голубев А. А., рабочий-монтажник из д. Долгое Сосновского района Челябинской области, пишет: «Сегодня утром 7.XI я встал в 4 часа утра и встал в очередь за хлебом, хлеб я получил полдесятого утра, простояв в очереди на морозе больше пяти часов.

…Сегодня 38-я годовщина Великой Октябрьской революции, почти сорок лет КПСС руководит нашей богатой необъятной страной… С момента создания колхозов в нашей стране стало не хватать хлеба, и не хватает его до сих пор.

…В чем же дело? Почему не ладится у нас дело, почему мы (рабочие и крестьяне) в СССР живем в материальном смысле намного хуже, чем живет народ во многих народно-демократических странах и некоторых капиталистических странах? Народ наш трудолюбивый, страна богатая, наверно, виноваты во многом Вы лично, весь Центральный Комитет и Совет Министров во главе с его председателем — Вы плохо руководите и управляете страной, Вы почти за сорок лет не сумели обеспечить народу хорошей жизни, а наш народ заслуживает это. Это Вы, тов. Хрущев, виноваты в том, что я должен на морозе стоять по пяти часов в очереди за куском хлеба…»

Романов Н. пишет из г. Казани: «Никита Сергеевич! Пишет Вам рабочий одного завода, что я пишу — это истинная правда и говорит весь народ. Может быть, даже это письмо не дойдет до Вас, но я надеюсь, что оно поможет и раскроет глаза вышестоящим руководителям нашего государства. Никита Сергеевич, по всем данным, если брать по газетам и что сообщает радио, у нас все есть и даже перевыполнили, но вот в магазинах нет ничего, кроме консервов с крабами…

…В Казани нет даже хлеба в достатке черного, не говоря уже о белом… Прошло после войны 10 лет, и сообщалось, что жизнь должна быть довоенного уровня, но это не видно, даже нет никакого сравнения… сейчас даже не могу купить хлеба и сахара, также картофеля, мяса в магазинах…

…Если можно, сообщите по радио и правдиво расскажите все трудности. Думаю, что в дальнейшем жизнь будет лучше и на XX съезде все разберете и построите жизнь…»

…Юрков Н. И. — работник 4-й дистанции связи при ст. Новокуйбышевская Куйбышевской области пишет: «Уважаемый Никита Сергеевич!

…Мы слушаем и читаем одну пропаганду, что у нас изобилие всего продовольствия, перевыполняются планы по всем показателям сельхозпродуктов. Но где все это? Почему в магазинах нет ничего? Одни пустые полки вот уже 3 года (конечно, спиртных напитков достаточно). Рабочему негде купить ни крупы, мяса, жиров, сахара, мучных изделий и других продуктов, даже хлеба и того недостаточно. Куда что делось? И как дальше жить?.. Я не знаю, известна ли Вам действительная жизнь. Мне кажется, что правительство с низов о действительном положении жизни не информируется».

Подобного содержания письма поступают и из других городов, областей и республик.

Зав. сектором писем Общего отдела ЦК КПСС (Подпись) (Щеблыкин)

24/XI-55 г. РГАНИ. Ф. 5. Оп. 30. Д. 135. Л. 86–94.

Цит. по: Альманах «Россия: XX век» Международного фонда «Демократия». М., 2010.

Другие реформы оказались успешнее. В разгар фестиваля, 2 августа 1957 года, было опубликовано постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР о развитии жилищного строительства в СССР, которое обещало ликвидировать «недостаток жилья для трудящихся» в ближайшее десятилетие[575]. Объем строительства на 1956–1960 годы собирались увеличить с 205 до 215 миллионов квадратных метров, что поначалу казалось просто лозунгом.

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

Письма трудящихся в ЦК КПСС и сообщения местных общественных организаций по вопросу о тяжелых жилищных условиях

12.12.1956

С каждым днем значительно увеличивается поступление в ЦК КПСС писем от руководителей местных партийных, профсоюзных, хозяйственных и других организаций, а также от рабочих, специалистов, пенсионеров, инвалидов Отечественной вой-ны, бывших офицеров, уволенных в запас из Советской Армии, вдов, мужья которых погибли на фронте, и других о тяжелых жилищных условиях.

Так, за десять месяцев текущего года поступило свыше 128 ты-сяч заявлений, или более 500 писем в день (за весь прошлый год было около 90 тыс.).

…За 9 месяцев 1956 г. общий план жилищного строительства по областям и городам РСФСР выполнен всего на 44 % (годовой план 14 600 тыс. кв. метров, введено в эксплуатацию 6416 тыс. кв. метров). Наиболее плохо идет жилищное строительство в г. Москве, где план жилищного строительства за 9 месяцев выполнен лишь на 35 %; в г. Ленинграде — на 38 %; в г. Куйбыше-ве — на 28 %; в г. Саратове — на 21 %.

Для примера сообщаем несколько выдержек из многочисленных писем трудящихся.

Секретарь Чебаркульского райкома КПСС Челябинской области т. Летягин просит принять неотложные меры по улучшению жилищных условий рабочим металлургического завода. До сего времени, пишет он, 762 семьи рабочих проживает в землянках, 4300 чел. в неблагоустроенных бараках и более тысячи на частных квартирах.

Секретарь парткома комбината «Южуралникель» т. Соловьев пишет, что на комбинате создалось крайне тяжелое положение с жильем. Более одной трети жилого фонда составляют бараки временного типа, построенные в 1932–1938 гг., где жильцы не имеют ни кухонь, ни канализации, ни водопровода. Около 20 бараков требуют немедленного сноса из-за ветхого состояния.

Председатель Смоленского областного совета профессиональных союзов т. Глущенко сообщает, что многие семьи работниц Смоленской швейной фабрики № 1 живут на кухнях, в подвалах, в землянках, в аварийных домах и бараках. Однако Министерство легкой промышленности РСФСР отказывается выделять средства на строительство жилых домов для рабочих этой фабрики.

…Секретарь парткома Раменской хлопчатобумажной прядильно-ткацкой фабрики т. Жорин пишет… Около пяти тысяч человек проживают на площади по 2–3 кв. метра на человека, около 400 семей проживают по нескольку семей в одной комнате; многие молодые семьи, имеющие детей, проживают в общежитиях раздельно; более 1400 рабочих на протяжении 10–15 лет ютятся на частных квартирах, выплачивая за жилье по 150–300 рублей в месяц…

…Учительница школы № 695 г. Москвы т. Калачева Е. Я. пишет: «Я 35-й год работаю в школе. За хорошую работу награждена орденами и медалями. Муж старый коммунист, тоже долгое время учительствовал, умер. Сын сгорел в танке. Второй сын вернулся с фронта инвалидом. Более 12 лет я жила в раздевалке школы, а затем перевели меня в учительское общежитие, которое состояло из комнаток, перегороженных фанерой. Дом ушел в землю, под полом весной и осенью квакают лягушки, стены настолько сырые, что по ним ползают мокрицы. Вот в одной из таких комнатушек, в угловой, сырой и холодной, я живу в течение 20 лет. На руках больной сын, маленькая внучка и безработная невестка. Обращалась во все органы, но все бесполезно».

…Герой Советского Союза, член КПСС из г. Орла т. Морозенко жалуется на бездушное отношение руководителей Орловского ГК КПСС и горисполкома к его просьбам об улучшении жилищных условий. «Я убедился, — пишет он, — что к руководителям местных организаций лучше не обращаться с просьбами, они перестали здесь понимать нужды народа. Никто не хочет вникнуть в мое положение. Живу я на частной квартире, плачу за комнату ежемесячно 170 руб., дальше жить в этой комнате нельзя, но работники ГК КПСС ничего лучшего не могли мне предложить, как перейти в лучшую квартиру, за которую должен платить 250–300 рублей, а где я могу их взять; сам болею туберкулезом, через 2–3 месяца родит жена».

…Работница из г. Иванова т. Елагина пишет, что семья ее в 9 чел. ютится в 13-метровой комнате, взрослые вынуждены спать сидя. Тов. Куликова из Ленинграда пишет, что жилищные условия настолько плохи, что она не знает, как ей дальше жить; семья из 3-х чел. проживает в комнате в 4,8 кв. метра. Тов. Козлов из г. Воронежа выражает недовольство в отношении жилищных условий; семья в 5 чел. живет в 6-метровой комнате, сделанной из свинарника, зимой в ней холодно, промерзает. Гражданка Асташова из г. Львова пишет, что она с больным сыном живет в холодной комнате без печи и окон…

Среди многочисленных писем, поступивших в ЦК КПСС по вопросу о тяжелых жилищных условиях, имеются письма, в которых рабочие выражают недовольство по поводу распределения квартир. В ряде случаев квартиры во вновь построенных домах получают по знакомству, в первую очередь руководящие работники, имеющие хорошие квартиры, старую же жилплощадь, как правило, передают своим родственникам, тогда как многие кадровые рабочие в течение десятка лет стоят на очереди на получение жилплощади, обивают пороги приемных руководителей предприятий и учреждений…

Создавшееся тяжелое положение, как сообщается в письмах, вызывает у многих не обеспеченных жильем рабочих, служащих, интеллигенции и других граждан настроение недовольства своими бытовыми условиями жизни. Поскольку подобного рода письма в большом количестве продолжают непрестанно поступать, считаем необходимым доложить об этом ЦК КПСС.

Зам. зав. Общим отделом ЦК КПСС (Подпись) (Крюков)

Инструктор (Подпись) (Назаров). РГАНИ. Ф. 5. Оп. 30. Д. 186. Л. 166–171.

Цит. по: Альманах «Россия: XX век». М., 2010.

Но массовая стройка жилья в самом деле началась. Черемушкинский район в Москве был первопроходцем, и вскоре вся страна стала селиться в свои «Черемушки», «спальные» микрорайоны с населением в тысячи человек. В этих районах планировали строительство школ, библиотек, поликлиник и магазинов. Хрущев вспоминал удобную жизнь в Доме на набережной и полагал, что так должны жить все советские люди.

Расходы на жилищное строительство по сравнению с предыдущей пятилеткой увеличились вдвое, подтвердив талант Никиты Сергеевича превращать новые веяния в ежедневную реальность. Индустриальное домостроение началось в СССР еще в конце 1940-х. Он сам на Украине и в Москве поддерживал проектировку панельных конструкций из керамики и железобетона. Но массовым оно не было. Зато такие дома уже массово проектировала Европа, стремясь к простоте и утилитарности после диктаторских классицизмов 1930–1940-х годов. Теперь к тренду присоединился и Советский Союз, где число новых квартир выросло с 1,5 % в 1959 году почти до 30 % в 1965-м[576].

Хрущев хорошо понимал преимущества конвейерного строительства домов в четыре-пять этажей: не надо было тратиться на лифты, и вода легко доходила до верхних этажей. Каждая семья могла иметь «хорошо оборудованную квартиру, соответствующую требованиям гигиены и культурному образу жизни», а это было его мечтой еще с 1920-х, со времен партийного начальствования в Петрово-Марьинке на Украине[577]. Количество было важнее роскоши. Но в России без перекосов не бывает, и постановление 1955-го об «излишествах в проектировании» завело упрощение и удешевление слишком далеко — архитекторы были практически отстранены от проектов, отчего серьезно пострадала советская архитектурная школа, расцветшая при строительстве шедевров метро, сталинских высоток и стеклянно-сквозного «Детского мира»[578]. Но Хрущев не оправдывался. Позже он вспоминал: «Мы ограничились задачей создания минимально приемлемых условий жизни, мы приняли это решение осознанно».

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

Л. М. Каганович:

Надо сказать, что в деле развертывания в более широких масштабах строительства, особенно по внедрению панельного и бетонного строительства, Хрущев сыграл немалую роль. Потребовался нажим на строителей — и Хрущев нажимал на них часто и не демократическим путем, и Президиум ЦК его в этом поддерживал. Правда, в интересах единства Президиум допускал слабость в реагировании и на допущенные ошибки Хрущева, когда он, например, чрезмерно выпятил роль строителей в ущерб архитектуре под лозунгом недопущения украшательства, не учитывая, что роль архитектуры не сводится к украшательству. Была даже упразднена Академия архитектуры и ослаблен архитектурный надзор, что привело к ухудшению качества строительства.

Каганович Л. М. Памятные записки рабочего, коммуниста-большевика, профсоюзного, партийного и советско-государственного работника. М., 2003. С. 565.

Воля Маленкова, дочь Георгия Максимилиановича, по ее словам, была одним из архитекторов, которые пытались возражать первому секретарю. «Как-то я побывала с ним на заводе бетонных изделий для строительства жилых домов, — вспоминала она в интервью 1993 года. — Хрущев, энергично жестикулируя на фоне бетонной панели, развивал идею застройки всей страны домами его мечты, которые сейчас в его честь зовутся „хрущобами“. Все в растерянности молчали, и вдруг он восклицает: „Вот у меня здесь есть молодой архитектор, пусть он нам скажет — хорошее, правильное ведь дело? — И требовательно ко мне: — Так я говорю?“

Я понимала, что для архитектуры это катастрофа, видела, что никто слова поперек не скажет, поэтому вынуждена была возразить. Принялась говорить, что эти дома имеют лишь видимость дешевизны по причине своей внешней непривлекательности. А на самом деле морально и физически недолговечны, и за те же деньги можно построить настоящее многоэтажное жилье, надолго. Говорила про нерациональное использование городской территории, об альтернативных вариантах индустриализации строительства с сохранением архитектурных качеств и комфорта»[579].

Она была не права. «Хрущевки» — не «хрущoбы» — прожили 70 лет, и до сих пор многие не хотят из них уезжать. A в бывших республиках, как, например, в Эстонии, по примеру европейских Берлина или Парижа их отремонтировали, украсили и улучшили, и они теперь рентабельно служат будущим поколениям. Хрущев никогда и не планировал строить свои дома на века. Это был временный проект, чтобы людям с удобствами дожить до коммунизма. В чем Маленкова права: архитектурному искусству такая утилитарность не помогла, но у Хрущева были другие задачи.

Недовольство, даже желчь Валентины Георгиевны понятны — обида за отца, настолько сильная, что в этом же интервью она вспоминает, что Нина Петровна ей якобы звонила после отставки «в очень растрепанных чувствах» — покаяться или как-то так. Это полная выдумка. Прабабушка никому не звонила, даже своей близкой подруге Виктории Петровне Брежневой. А «растрепанных чувств» она не показывала даже дома родным. Впрочем, дети Маленкова (как и других обиженных прадедушкой партаппаратчиков) часто давали мстительные комментарии — например, Волин брат Андрей во всех своих выступлениях проталкивал неоднократно опровергнутую фактами сплетню о «предательстве Леонида»[580].

После отстранения Хрущева от власти многоэтажные жилые дома стали нормой, но, вопреки экспертному мнению архитектора Маленковой, оказались еще более морально и физически недолговечны, чем ненавистные ей «хрущoбы».

На самом деле жилищная программа была поразительным достижением. В 1954-м 6,5 миллиона людей улучшили свои жилищные условия, а за последние годы хрущевского правления, с 1961 по 1964-й, 11 миллионов человек ежегодно переезжали в новое жилье. К 1960 году средняя жилая площадь на человека составляла 8,8 квадратных метра, что было очень близко к «санитарной норме» в девять метров, установленной советским правительством еще в 1926 году, но которую смог обеспечить только Хрущев[581].

Прадедушка ездил на строительство этих домов, и в Черемушках, и в провинции. Как когда-то на Украине, он проверял качество туалетов и подоконников. Дядя Сергей — который, по маминому выражению, «ходил за ним, как собачка; даже непонятно, когда успевал свои ракеты конструировать», и часто бывал в таких выездных «походах» — рассказывал, что он и в котельную спускался и водонасос проверял, и подробно расспрашивал о том, как все будет работать.

Конечно, часто оказывалось, что во дворах так и не достраивали обещанные ясли или поликлиники. Однотипные квартиры не отвечали потребностям тех семей, в которых были и дети, и старики. А новые стандартные холодильники на семь сантиметров выступали над префабрикованными кухонными гарнитурами, как бы ни старался первый секретарь обратить внимание на все детали. Но эти «хрущевки» — вместе с XX съездом и фестивалем молодежи — дали советским людям ощущение индивидуальности и свободы. Они впервые получили личное пространство без не всегда доброжелательных соседей из коммунальных квартир. Теперь они распоряжались не только своей конфоркой на плите в общей кухне или своим корытом в общей ванной, у них были собственная плита и собственная ванна в собственном, хоть и совмещенном, санузле. И это было настоящим раскрепощением сознания.

Н. С. Хрущев обсуждает жилищное строительство с конструкторами домов по единому типовому проекту

Конец 1950-х

Фотограф С. М. Раскин

[Семейный архив автора]

Хрущев хотел большего. Еще в октябре 1955 года он направил в Президиум записку, в которой обозначил самые неотложные социальные проблемы — низкий уровень оплаты труда и пенсий, плачевное состояние домов престарелых и инвалидов — и предложил решать их, отказавшись от ежегодного снижения цен, начатого при Сталине. Зарплата, а не «неденежные» сталинские «формы довольствия», теперь обеспечивала жизнь граждан, и ее уровень начали определять по отраслям, профессиям и регионам.

Стенограмма речи Н. С. Хрущева «О повышении благосостояния народа и задачах дальнейшего увеличения сельскохозяйственных продуктов» на январском 1961 года пленуме ЦК КПСС

17 января 1961

[РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 522. Л. 49]

Тогда же, 1 января 1957 года, установили минимум заработного порога. В июне 1953 года 40 % рабочих получали меньше 500 рублей в месяц, но к 1958-му их стало 35 %. Осенью 1960 года «Комсомольская правда» провела опрос, по которому 72 % населения считали, что их уровень жизни повысился[582].

Социалистическая экономика действительно развивалась: с 1951 по 1960 год ВВП увеличился в 2,5 раза, а реальные доходы граждан выросли в 2,1 раза по сравнению с 1940-м. После успехов освоения целины на полках магазинов радовали глаз разнообразные товары. Средняя зарплата рабочего в 1957 году была примерно 800 рублей, учителя зарабатывали больше — 1000, а врачи 1300 рублей в месяц. Совсем неплохо при том, что на 100 рублей в то время можно было купить три килограмма красной икры или четыре бутылки водки[583].

Кремль искал пути, чтобы народ был заинтересован в завтрашнем дне: например, стали выплачивать премиальные за перевыполнение планов. Из-за возможности заработать у людей, кроме энтузиазма, появился интерес. Стали платить и колхозникам. Раньше колхозник за трудодни получал оплату «натурой», а за деньгами ему приходилось идти с этими продуктами на рынок. Теперь на рынок шел сам колхоз, а работникам из вырученных денег оплачивали часть трудодней. Крестьяне начали и пенсии получать, что добавило им чувства раскрепощения.

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

Л. М. Каганович:

В 1955 году ЦК решил создать Государственный Комитет по труду и зарплате. На пост председателя этого комитета были выдвинуты две кандидатуры — Шверник и Каганович. Решили назначить заместителя Председателя Совета Министров Кагановича председателем этого Комитета по совместительству. Я, как старый профсоюзник, согласился.

Одним из первых дел была выработка нового закона о пенсиях. Я включился в это дело и представил свой первый проект. И вот при обмене мнениями в Президиуме Хрущев набросился на меня за предложенные слишком большие, по его мнению, ставки пенсий. Я ожидал возражения со стороны Министерства финансов, но никак не думал, что встречу такое нападение со стороны Хрущева, который всегда демонстрировал свое «человеколюбие» или, точнее, «рабочелюбие».

Я ему сказал, что не ждал, что он выступит против. Стараясь оправдать свой выпад государственными интересами, он сказал, что предложения Кагановича государство не выдержит. Его гнев еще больше усилился, когда я ему возразил: «Государство — это не ты. У Государства найдутся резервы для пенсионеров. Можно, например, сократить раздутые штаты и другие непроизводительные расходы». Президиум создал Комиссию во главе с Председателем Совета Министров Булганиным, которая приняла проект с некоторыми поправками. По этому проекту Булганин выступал с докладом на сессии Верховного Совета. Здесь Хрущев опять вступил в противоречие с самим собой.

Каганович Л. М. Памятные записки рабочего, коммуниста-большевика, профсоюзного, партийного и советско-государственного работника. М., 2003. С. 381.

Нобелевский лауреат, писательница Светлана Алексиевич, бабушки и дедушки которой жили в деревнях Белоруссии и Западной Украины, со слезами на глазах рассказывала мне, как в 1958 году обе ее бабушки, получив первую пенсию — десять рублей, червонец, — плакали, потому что наконец почувствовали, что их труд чего-то стоит. Это были копейки, даже совсем минимальная зарплата тогда была 300–400 рублей. И все же одна бабушка, украинская «западенка» из Ивано-Франковска, хранила эту розово-голубую купюру — «хрущевку», как она ее называла, — до самой смерти. Некоторые вспоминают, что реформу также недолго называли «булганинской»; Булганин как предсовмина доложил ее проект 11 июля 1956 года на Верховном Совете.

Вообще, пенсионная реформа была самой противоречивой. Во время премьер-министерства Маленкова в 1954 году Президиум несколько месяцев обсуждал ее план, но к согласию не пришел. В 1955-м попытались опять, но безрезультатно, так как Маленков предлагал финансировать пенсию за счет взносов в страховой фонд. Теперь правительство предложило проект, по которому вместо уравнительной пенсии ее размер соотносился с размером заработка. Одобренная Верховным Советом реформа вступила в силу 1 октября. Мужчины уходили на заслуженный отдых в 60 лет, а женщины — в 55; работающие в экстремальных условиях могли уйти раньше[584]. К 1957 году пенсии более чем вдвое превысили уровень 1955 года, немало повлияв на повышение уровня жизни. К слову, эта система, как многие начинания той поры, сохранялась до недавнего времени, до реформы 2018-го, тоже вызвавшей много споров.

Плакат «Мы спокойны за свой завтрашний день!»

Конец 1950-х

[Из открытых источников]

Во второй половине 1950-х военный социализм Сталина, при котором потребление рассматривалось как неизбежное зло — плата за «топливо» для мировой революции, окончательно сменился социализмом Хрущева, где материальное благополучие масс уже считалось обязательной целью.

Частью этой цели была и реформа образования, оформленная в постановлении Совета министров СССР от 6 июня 1956 года: «В целях создания наиболее благоприятных условий для осуществления в стране всеобщего среднего образования и получения молодежью высшего образования отменить с 1 сентября 1956 г. плату за обучение в старших классах средних школ, средних специальных и высших учебных заведениях»[585].

Те, кто рос после оттепели, даже не знали, что до Хрущева за школу надо было платить. Осенью 1940 года Молотов подписал документ Совета народных комиссаров другого рода — «Об установлении платности обучения в старших классах средних школ и в высших учебных заведениях СССР», «учитывая возросший уровень материального благосостояния трудящихся»[586]. Видимо, идея благосостояния основывалась на утверждении товарища Сталина 1935 года: «Жить стало лучше, жить стало веселее».

Освободив людей от оплаты образования, Хрущев посчитал, что средние школы должны работать на более широкий круг учащихся, а не только на тех, кто готовится в вузы. Выступая на XIII съезде комсомола в апреле 1958-го, он отметил, что многие дети не идут учиться дальше, поэтому школы должны стать ступенькой в мир труда[587]. Среднее образование теперь заканчивалось через восемь, а не семь лет. Потом юноши и девушки поступали на рабочие предприятия и завершали обучение вечером в школах рабочей молодежи. По первоначальному плану даже с полным 11-летним образованием ученики могли подавать документы в институт только после двух лет работы на производстве.

Президиум и народ два года обсуждали реформу. В результате ее окончательные тезисы были сформулированы в пользу вузов[588]. После консультаций с образовательными организациями, включая Академию наук, законопроект потерял свой антиэлитарный настрой. На решение не откладывать высшее образование повлиял и академик Михаил Лаврентьев, которого Хрущев очень ценил. В 1957 году первый секретарь поддержал инициативу Лаврентьева и других ученых по созданию в Новосибирске филиала Академии наук СССР. Академики обещали прорывы в исследованиях и изобретениях, и любитель прорывов Никита Сергеевич с энтузиазмом помог создать условия, в которых появились и развивались альтернативные официальным московским научные направления в физике, математике, биологии и других науках.

Роль в смягчении образовательной программы сыграла и Рада, которая уже тогда совмещала науку с журналистикой, работала в журнале «Наука и жизнь». Тетя Рада рассказывала, как, приезжая на дачу в выходные, она настаивала, что стремление к высшему знанию — это не элитарность, а доказательство заботы государства о достижении высшего потенциала. Она и Сергей ратовали за продвижение кибернетики — сначала «буржуазной лженауки», а потом надежды на рывок СССР в вычислительной технике. Кстати, тот же академик Лаврентьев был ее горячим сторонником. Дома до хрипа спорили и о генетике, над которой все еще довлел Лысенко. Может быть, самые жаркие дебаты велись за обеденным столом в доме Хрущевых. Аджубей считал, что именно из-за них общий запрет на генетику был снят и Московскому университету даже удалось издать учебник по этой дисциплине.

Впрочем, отвечая рабочим наклонностям первого секретаря, приверженность к укреплению связей между образованием и трудом сохранилась. Один-два дня в неделю школы отправляли учеников на производственную практику на близлежащие предприятия[589].

Моя мама Юля чуть не стала одним из «подопытных кроликов» из-за страсти ее деда-отца совмещать книжные знания и физический труд. Она заканчивала школу в 1956 году, когда началось обсуждение реформы. Прадедушка попытался отправить ее учиться на швею-мотористку, если она потом собирается поступать в институт. Выбор профессии швеи был прост. Нина Петровна, хозяйка на все руки, научила девочек шить и вязать. Мама вязание освоила плохо, но швейной машинки не боялась, а штопать вообще умела мастерски. В детстве, если на протертую в носке пятку нитки ложились неровно, прабабушка просто брала ножницы и вырезала заштопанное. Дырка становилась большая и круглая, и надо было все начинать сначала. Несмотря на желание видеть Юлю способной и профессиональной швеей, Нина Петровна от швейного техникума ее отбила, чтобы не терять два года. «Если бы она после восьмого класса пошла в техникум, было бы другое дело», — настояла прабабушка.

Договорились все же, что для пользы обществу Юля станет инженером-химиком. Никита Сергеевич тогда «болел» этой наукой, за которой, он считал, «большое будущее». Проблема была в том, что у Юли по химии, и вообще по всем точным наукам, были вызубренные, но нелюбимые четверки. Придя в Менделеевский институт на собеседование — там было все серое и пахнущее какими-то растворами, — она совсем поникла от мысли, что непонятная химия станет ее будущим.

Хрущев волновался, что девочка не оправдывает надежд, как когда-то Леонид.

— Кем же ты хочешь быть? — нетерпеливо допрашивал он.

— Дипломатом.

Юля начала объяснять, как «политика „мирного сосуществования“ вдохновляет ее на служение родине в этом качестве».

— Дипломатами у нас будут люди из рабочих, которые потом получат образование. Они знают, как представлять интересы рабочих и крестьян. А ты — элита, ты не знаешь настоящих нужд.

После нескольких недель пререканий с родителями о том, с какой профессией лучше их внучке-дочке служить родине, согласились на факультет журналистики МГУ. Ни у Никиты Сергеевича, ни у Нины Петровны аргументов больше не было — и Рада, и Алексей Аджубей были журналистами.

Хотя Хрущев поддерживал знания для других, у него не хватало знаний, чтобы ценить искусство по художественным, а не идеологическим принципам. Самым печально известным литературным скандалом в его карьере были даже не многочисленные встречи с интеллигенцией, а идеологическая травля великого Бориса Пастернака.

Скандал разразился 23 октября 1958 года, когда Нобелевский комитет присудил поэту премию по литературе за роман «Доктор Живаго». Для Кремля награда была неожиданной, хотя они могли бы быть к ней готовы — это была уже четвертая номинация Пастернака на Нобелевскую премию.

Борис Леонидович Пастернак

1958

[Из открытых источников]

Поэт послал в Шведскую академию телеграмму: «Я бесконечно благодарен, тронут, горд, удивлен, сбит с толку»[590]. Законченный в 1956 году роман был отвергнут советскими цензорами под инструктажем Михаила Суслова, тайно передан за границу, где и стал бестселлером. А Пастернак стал первым советским писателем «тамиздата», отчего власти пришли в ярость. Премия Нобеля только усугубила их чувство обиды. Пресса начала безумную кампанию против поэта, и свои же соратники-литераторы изгнали его из Союза писателей.

Настя, моя сокурсница по филологическому факультету в начале 1980-х и внучка писателя Всеволода Иванова, была близкой подругой и соседкой по Переделкино. Она, в свою очередь, дружила с другим университетским филологом Леной Пастернак, дочерью покойного Леонида, младшего сына поэта. Дачи Ивановых и Пастернаков были через забор, и мы иногда «тусовались» вместе. Тогда в Париже вышел роман Владимира Войновича «Необычайные приключения солдата Ивана Чонкина», и мы вслух читали его по очереди на чердаках, то на даче Ивановых, то на даче Пастернаков.

С Леной у меня были приятельские отношения, и мне всегда хотелось перед ней извиниться за прадедушку. Мама Юля, обожавшая стихи Пастернака и приучившая к ним меня, считала травлю поэта одним из самых, если не самым ужасным пятном на репутации Хрущева. Она пыталась с ним дома это обсуждать, потому что на ее курсе в университете унижение поэта оценивали как позор для страны. И в первые недели, когда разразился скандал, мама делала вид, что болела, — не появлялась на факультете журналистики. «Стыдно было смотреть людям в глаза», — говорила она. Но несмотря на свое знакомство с Пастернаками по Переделкину уже после отставки и смерти Хрущева, она перед ними так и не извинилась. А мне неудобно было делать это за старших родственников. Так и осталась эта недосказанность между Леной и мной. Ее дядя Евгений Борисович, с которым мы иногда встречались у Ивановых, меня игнорировал, а я от стыда старалась не попадаться ему на глаза.

Однажды Настя и я копали грядки в саду, а он с Тамарой Владимировной Ивановой пил чай на веранде. Мы услышали их разговор (возможно, рассказ был рассчитан на меня — громкий и отчетливый): «Когда узнали, что отцу присудили Нобелевскую премию, мы радовались. Теперь он будет признан окончательно; поедет в Стокгольм, выступит с речью. Было бы красиво показать новое лицо страны, человеческие обещания XX съезда. Победа! Но наши мечты были растоптаны вышедшими на следующее же утро газетами. Было стыдно и неприятно».

Стыдно должно было быть властям. Глава комсомола Владимир Семичастный возмущался, что поэт «плюнул в лицо» советскому обществу. «Свинья… никогда не гадит, где ест, никогда не гадит, где спит… Но Пастернак, считающий себя одним из ведущих членов нашего общества, сделал это. Гадил там, где ел, гадил тем, чьими трудами живет и дышит»[591], — ругал поэта лидер советской молодежи. Он вовсю копировал начальство — то есть первого секретаря — ведь грубые метафоры были совсем в духе Никиты Сергеевича.

Под угрозой высылки из СССР Пастернак написал Хрущеву письмо о желании остаться на родине, а потом вынужден был отправить в Стокгольм телеграмму с отказом от премии: «В силу того значения, которое получила присужденная мне награда в обществе, к которому я принадлежу, я вынужден отказаться от незаслуженной премии, пожалуйста, не сочтите за оскорбление мой добровольный отказ»[592].

Это был один из первых — а потом многократных — случаев, когда коллеги и помощники, зная взрывной характер Хрущева, преподносили ему информацию «на разнос». Суслов забил тревогу по поводу «Живаго», а западную награду Пастернака использовал как повод подорвать дальнейшую либерализацию. Заодно и Хрущева выставил самодуром; впрочем, тот сам себя выставил. Ведь поддержка Пастернака могла бы укрепить его международные антисталинские позиции, но вместо этого в кремлевском гневе проявился его обыкновенный вождизм.

Он быстро опомнился. Пастернака исключили из Союза писателей, но Хрущев все же хотел удостовериться, что его продолжат печатать. В начале 1959 года он с недовольством отметил, что дело писателя вышло из-под контроля[593]. Семичастный, однако, утверждал, что следовал указаниям Суслова[594]. Тот в присутствии первого секретаря посоветовал ему «проработать» автора и надиктовал две страницы «пошловатых замечаний». Семичастный якобы сомневался, что его ранг достаточен, чтобы выступать от имени правительства, но Хрущев его подбодрил: «Вы говорите, а мы будем аплодировать». Если Никита Сергеевич и был недоволен слишком рьяной травлей Пастернака, Суслов остался на своем посту, а Семичастного даже повысили до начальника КГБ.

Сам Хрущев потом признал, что не читал «Доктора Живаго», хотя и поддержал решение Суслова его запретить. Когда он прочитал роман в «тамиздатовском» варианте, секретно полученном от Роя Медведева через мою маму, он нашел его больше скучным, чем антисоветским. По его словам, Суслов тоже не читал книгу. Уже пенсионером Никита Сергеевич глубоко сожалел о своем поведении, о своей неприглядной роли, о том, как скандал с Пастернаком сказался на его последующих отношениях с интеллигенцией и так напрасно подпортил репутацию СССР.

Интеллектуальные неприятности тогда с лихвой окупались успехами в сельском хозяйстве — области, в которой он считал себя знатоком. Еще в августе 1953 года на встрече с сельскими активистами Хрущев сказал, что Советский Союз уверенно идет от социализма к коммунизму. Крестьянин из зала спросил: «При социализме у нас пока нет блинов, а будут ли блины при коммунизме?» Хрущев был уверен, что под его руководством до блинного коммунистического рая осталось чуть-чуть. В народе частушка о «блинках» ходила про Георгия Максимилиановича, но 1958 год мог эту ситуацию изменить. Урожай зерновых — 134,7 миллиона тонн — был на 30 % выше, чем в 1957-м, что, в свою очередь, почти на 70 % выше среднего урожая 1949–1953 годов[595].

Это был «сказочный» результат освоения целины. Но прекрасная погода 1958-го скрывала «несказочную» реальность новых зерновых регионов: целинные земли на Урале страдали от засухи и в 1955-м, и в 1957-м, а в Поволжье и Казахстане посевы были подвержены пыльным бурям.

Отличные экономические результаты не были вечными, но из-за веры первого секретаря в перманентную урожайность целины Закавказье и Средняя Азия тогда вообще избавились от пшеницы и перешли к выращиванию других культур, в том числе кукурузы, которая могла и «население прокормить, и животных накормить»[596].

Хрущев так понимал рационализацию: выращиванием зерна когда-то занималась вся страна, а теперь Прибалтика, средняя полоса России и часть Украины смогут заняться животноводством и свиноводством. А зерном пусть занимается обширный Казахстан. Первоначальная цель целины — 13 миллионов гектаров — была разумной, но, когда она перевалила за 30 миллионов, ни люди, ни промышленность уже не могли угнаться за амбициями первого секретаря.

В целом по Советскому Союзу на 190 гектаров пашни приходился один трактор, и даже в показательном Казахстане количество машин за несколько лет достигло всего лишь 300. Было мало хранилищ и уборочных комбайнов; плохо с грузовиками для перевозки; часто прекрасный урожай превращался в гниющую мокрую кашу. Теперь модернизация и автоматизация были необходимы как никогда, но каждый следующий шаг требовал больших вложений, к чему плановая экономика была не готова.

Хрущев должен был знать, что в сельском хозяйстве хорошие годы чередуются с плохими, но решил верить в целинную «скатерть-самобранку» и сделал удачный урожай 1958-го основой для планов роста советской экономики. Он решил не ждать 1960 года и 23 октября настоял на созыве внеочередного XXI съезда КПСС, своего «Съезда победителей». Первый секретарь убедил своих коллег отказаться от шестой пятилетки через три года после ее начала и принять семилетку. Только она могла вместить «новую величественную программу коммунистического строительства», одновременно позволив трудящимся выполнить план «без перенапряжения»[597].

Съезд открылся 27 января 1959 года, и, несмотря на скучное название доклада о «целевых показателях экономического развития Советского Союза на 1959–1965 годы», Хрущев развил в нем свои сказочные идеи коммунистического будущего[598]. Семилетний план, сказал он, это основа для скорого перехода к такому обществу, в котором уровень жизни превысит капиталистический, а ленинско-сталинское «от каждого по способностям, каждому по труду» сменится на настоящее марксистское — «от каждого по способностям, каждому по потребностям».

Создание экономической базы для «развитого коммунистического общества» и улучшения уровня жизни произойдет через непрерывное повышение производительности труда. Масштаб плана был огромен: капиталовложения за эти семь лет будут равны всем предыдущим десятилетиям советской власти. Повышение производительности вдвое позволит повысить заработную плату, сократить рабочую неделю и «значительно улучшить общественное, культурное и бытовое обслуживание населения». С 1960 года можно будет перейти на 7-часовой рабочий день, а к 1962-му на «40-часовую рабочую неделю». Средства, выделяемые на товары народного потребления, будут увеличены на 100 миллиардов рублей, потому что какой толк в повышении зарплат, если населению нечего покупать, рассуждал он.

В новом плане приоритет оставался за тяжелой промышленностью — рост на 9,8 % в год по сравнению с ростом потребительских товаров на 7,3 %, — но только потому, что в будущем повышение уровня жизни будет происходить не за счет излишеств индивидуального потребления, а за счет развития коллективных институтов — жилья, школ, культурных заведений, медицины, общественных столовых (где тогда, кстати, начали давать бесплатный хлеб — для недавно голодающей страны это было прорывом).

Объяснил он и соревнование с капиталистическими странами «в развитии производительных сил, в развитии экономического потенциала страны, в повышении материального и культурного благосостояния народа»[599].

Идеализм такого соревнования сегодня вызывает насмешку, но СССР бы выиграл у мира чистогана по предлагаемым им показателям: «где и сколько часов длится рабочий день, сколько материальных и духовных благ получает трудовой человек, какое он имеет жилье, какие ему предоставлены возможности для образования»[600].

Хрущев не взял такие сравнения с потолка. Он цитировал экспертные цифры советских экономистов: «По производству промышленной продукции в расчете на душу населения США превосходят СССР в два с лишним раза, по сельскохозяйственной продукции примерно на 40 процентов… Нет никакого сомнения в том, что намечаемый семилетним планом среднегодовой прирост промышленной продукции в размере 8,6 процента не только будет обеспечен, но и превзойден… промышленное производство в США будет в ближайший период расти ежегодно примерно на 2 процента»[601].

Такое развитие создаст экономические предпосылки для заботы коммунистического общества «о каждом человеке от рождения до глубокой старости». Ключевым учением марксизма-ленинизма был тезис об отмирании государства: с развитием «советской демократии» широкие группы населения будут привлечены к руководству страной. (Еще одна формула, впоследствии заимствованная Горбачевым.) По Хрущеву, в этом демократическом обществе будущего главным станет деятельность «трудящихся масс в самоуправлении».

«Антипартийная группа» обвиняла его в отсутствии большого политического видения (как будто разоблачение культа личности не было таковым!). Теперь настал его час эту точку зрения оспорить. И не на пустом месте.

Летом 1958 года первый секретарь пригласил на дачу Бориса Пономарева, тогда заведующего международным отделом ЦК. Он хотел обсудить возможность «отмирания государства» и приближения коммунизма. Что, если включить эти концепции в новую программу партии, интересовался он, ведь старая была принята еще при Ленине в 1919-м. Оба понимали, что переформулировать построение коммунизма не когда-то в будущем, а уже почти сейчас, будет непросто, но Пономарев приступил к работе.

Несмотря на утопический характер своих мечтаний, Хрущев подходил к судьбоносным переменам не с философской, а с практической точки зрения. Он рассуждал: две главные мировые системы — это «загнивающая» модель капитализма и «укрепляющаяся» модель социализма, а значит, «опасность капиталистической реставрации в Советском Союзе исключена, и социализм победил не только полностью, но и окончательно». Если социализм победил, то насовсем ушли в прошлое чекистские методы — никакая новая чистка не может быть оправдана. Поэтому общество надо освободить от постоянного контроля, а руководство передать народу, чтобы функции государства выполняли социальные институты — профсоюз, комсомол[602].

Тогда активизировалась добровольная рабочая милиция, и отголоски таких городских патрулей, отсылавших к Ленину и революции, отразились в главном «оттепельном» фильме начала 1960-х, «Заставе Ильича» Марлена Хуциева. До «общенародного государства» было далеко, но кое-где самоуправление оказалось даже успешным. Партийные женщины курировали новые жилые комплексы — «хрущевки», создавая «женские советы», прямо как во времена Крупской: занимались работой детских садов, улучшали условия для трудящихся матерей.

Нина Петровна с удовольствием взяла шефство над такими советами, и поначалу ее визиты в детские сады в Черемушках или в районе Ходынского поля казались полезными. Чиновники быстрее выделяли средства в те районы, которые она курировала. Но успеть всюду она не могла. В конце концов ее начали возить в «образцово-показательные» жилотделы. Вместо помощи от нее визиты стали показухой для нее: «Передайте Никите Сергеевичу, как все хорошо работает». После долгой поездки в Америку осенью 1959 года она к этой обязанности уже не вернулась, но потом жалела. Хотя «и женщины стали совсем другие», говорила она, «их интересовала собственная жизнь больше, чем будущее социализма. Наверное, хорошо, не зря старались». Ее голос звучал растерянно: «Я уже отстала от жизни». Она вспоминала, как прадедушка упрекал ее, что она совсем не знает жизни: «Все старые большевики такие, идеалисты».

На съезде соратники Хрущева поспешили поддержать тезис о скором отмирании государства. Кириченко, тогда фактически правая рука первого секретаря, приветствовал «программу развитого строительства коммунизма». Аристов развивал идею «полной и окончательной» победы социализма. Микоян воспел хрущевскую «симфонию о коммунистическом строительстве», сказав, что его речь должна лечь в основу новой программы партии. Не один Петя Вайль считал премьера главным поэтом эпохи.

Суслов возражал: для «полной и окончательной победы социализма» нужно сперва победить «пережитки капитализма» и «влияние буржуазной идеологии». Общественные организации играют важную роль, но «не приведут к уменьшению роли государства».

Не удалось сгладить и разногласия с китайцами. Мао не признавал «мирного сосуществования», по-сталински полагая, что борьба с империализмом усиливается с продвижением социализма. Пекин оскорбляли такие реверансы в сторону США, утверждения, что «взаимные визиты государственных и общественных деятелей способствуют улучшению отношений между государствами, созданию такой атмосферы, которая обогревала бы тело и душу людей, создавала бы возможность жить без страха за будущее, чтобы исключить войну и обеспечить мирное сосуществование»[603].

Н. П. Кухарчук собирала других первых жен для общественной работы (с подписью Н. П. Кухарчук)

Крым, Ливадия, 1957

[Семейный архив автора]

Хрущев расхваливал американские «промышленный гений и деловитость», поощрительно цитировал буржуазные газеты и вообще предложил для скорейшего окончания «ненужной народам» холодной войны признать США победителями.

Призывая к разоружению, он, правда, заявил, что СССР «сейчас имеет средства, чтобы нанести сокрушительный удар по агрессору на любой точке земного шара… у нас организовано серийное производство межконтинентальных баллистических ракет». И сразу же пояснил, что говорит это «не для угрозы кому-либо, а чтобы внести ясность»[604].

Хрущевский «Съезд победителей» был абсолютной противоположностью сталинского собрания в 1934-м — «Съезда расстрелянных» — и по тезисам, и по тону. Но набирал обороты «культ» самого Хрущева. Он все больше вел себя как единоличный лидер; все меньше прислушивался к мнению окружающих. «Коллективное руководство» теперь практически не упоминалось; его заменили славословные фразы типа «ЦК во главе с Н. С. Хрущевым», «деятельность Президиума ЦК и лично товарища Н. С. Хрущева».

После съезда либеральная линия, казалось, победила окончательно. Накануне III съезда писателей в мае 1959 года ходили слухи о возвращении Пастернака обратно в их союз. Неожиданно не ограниченный цензурой в «Литературной газете» Паустовский разнес собратьев-литераторов за то, что они кривят душой и опять лакируют действительность. Жалок жребий писателя, искажающего правду во имя интересов, ничего общего с искусством не имеющих, писал он, имея в виду интересы партийные.

Главные литературные консерваторы Сурков и Кочетов были заменены в Союзе писателей и «Литературной газете» менее одиозными Константином Фединым и Сергеем Смирновым — автором известного тогда военного романа «Брестская крепость». А сам Хрущев выступил перед писателями с примирительной речью. Возможно, авторы, критикующие советскую жизнь, так хотят помочь партии, предположил он; положительно отозвался о Дудинцеве и его романе; покритиковал травлю тех, кто признал ошибки и готов «занять правильную позицию», имея в виду Пастернака. «Есть правильная поговорка — лежачего не бьют. И если в идейной борьбе противник сдается… и выражает готовность встать на правильные позиции, не отмахивайтесь от него, подайте руку, чтобы он мог в ряд встать, вместе работать».

Не все были впечатлены его сладкогласием. «Хрущев, юродствовавший на трибуне больше двух часов, читавший ни к селу ни к городу стихи, рассказывавший анекдоты, дошел в своем фиглярстве до того, что стал умолять съезд быть милостивым к побежденным и вообще власть судить и миловать передал писателям», — возмущался из Парижа поэт-эмигрант Владимир Злобин[605]. Но из Москвы встреча виделась многообещающей: первый секретарь сказал, что глупо запрещать книги и все вопросы должны решать сами авторы вместе с партией[606].

К сожалению, «бабье лето» длилось недолго. Испугавшись, что он далеко зашел в своем примиренчестве (и на него давил Суслов), Никита Сергеевич вскоре опять накинулся на писателей за нежелание следовать партийной направленности в литературе. ЦК представляет собой «волю миллионов людей», и авторы, не подчиняющие свои субъективные взгляды воле масс, создают собственный культ личности. Надо брать пример с Михаила Шолохова — если художник по-настоящему вовлечен в жизнь народа, партийный дух и есть смысл его работы[607]. Это был классический Хрущев, переливающийся как ртуть, катающийся как колобок. Сначала он следовал своим правильным освободительным инстинктам, потом, пугаясь неподконтрольности их воплощения, кидался в другую крайность.

Но пока ему светила звезда удачи, и дома, и за рубежом. Пытаясь разрядить зреющий Берлинский кризис, весной в Москву приехал премьер-министр Великобритании Гарольд Макмиллан. Недавно глубоко презиравший Хрущева, теперь он хотел лично удостовериться, насколько далеко тот готов пойти в своих угрозах насчет мирного договора с ГДР. Макмиллан предлагал встречу министров иностранных дел четырех держав для урегулирования ситуации. Но Хрущев настаивал, что вопрос Берлина может решаться только лидерами, и хитроумно придумал выпавшую пломбу, чтобы наказать англичанина за несговорчивость. Чтобы не сопровождать высокого гостя в Киев и Ленинград, советский премьер неубедительно соврал: «Мне надо к зубному врачу».

Вернувшись в Москву, Макмиллан был более покладист; пообещал, что встреча министров иностранных дел, начавшаяся в Женеве в мае, приведет к саммиту. Премьер-министр больше не гнушался своим советским коллегой и даже находил его «интересным потому, что больше похож на тех русских, о которых мы читали в романах, чем большинство русских технократов»: «Кажется, что все они сделаны в Германии, какие-то жесткие. С ними нельзя было по-настоящему беседовать. А с Хрущевым можно»[608].

В воспоминаниях Макмиллан писал: «Он импульсивен, чувствителен к собственному достоинству и нечувствителен к чувствам других, быстр в спорах, никогда не упускает из виду и не пропускает аргументы; с невероятной памятью и энциклопедической информацией; вульгарен и, тем не менее, обладает определенным достоинством, когда становится сам собой и перестает „выпендриваться“. Неотступающий, но сентиментальный, Хрущев — это помесь Петра Великого и лорда Бивербрука»[609].

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

Г. И. Воронов (в 1962–1971 — председатель Совета министров РСФСР, в 1961–1973 — член Президиума/Политбюро ЦК КПСС):

То десятилетие [ «оттепели»], я убежден, еще ждет объективных исследований, анализа, в результате которых, во-первых, надо выделить главное в тот период. Главным я считаю разоблачение культа личности, его преступлений, освобождение миллионов людей, утверждение в стране новой атмосферы — более свободной, демократической; победу над мощной просталинской группой Молотова, Маленкова, Кагановича.

Во-вторых, надо четко отделить достижения этого периода от ошибок, перегибов. Надо, например, ясно сказать, что если кто и хотел насадить кукурузу вплоть до Белого моря, так это бездумные исполнители либо карьеристы. Серьезные же люди как начали ее культивировать, скажем, в Красноярском крае, так и сейчас от нее не откажутся, поскольку она составляет основу кормовой базы. Или возьмите «хрущобы», тоже давшие немало поводов для анекдотов. Смеяться, право, не грешно, но правда в том, что благодаря именно панельным пятиэтажкам удалось впервые по-настоящему широко приступить к решению жилищной проблемы: выселить миллионы людей из подвалов, коммуналок, бараков. Можно критиковать с сегодняшних позиций идею совнархозов, но не надо забывать, что тогда именно совнархозы помогли ограничить всевластие министерств и ведомств, разбудить хозяйственную инициативу на местах.

В-третьих… надо разобраться в причинах ошибок, отделив субъективные, в которых виноват лично Хрущев, от объективных. И тут надо признать, что, при всем природном уме и энергии, Хрущеву недоставало подлинной культуры, широты кругозора, необходимых, чтобы быть лидером такого государства, как наше. Понимая это, Хрущев как раз и старался шире опереться на окружение, но, кому и в чем стоит доверять, а кому нет, разбирался не всегда. Именно здесь надо искать, по-моему, причину его покоробивших многих оценок и установок, например, в области литературы и искусства. Не говоря уже о сельском хозяйстве. Вообще я бы выделил три парадокса, которыми отмечен тот период. Первый: люди, подводившие Хрущева к самым непопулярным решениям, голосовавшие за них, в итоге оставались в тени, в то время как общественная антипатия досталась в полной мере Хрущеву-лидеру. Второй парадокс в том, что, утверждая новаторский дух, Хрущев все чаще опирался не на тех, кто с ним спорил, а на тех, кто ему поддакивал. Третий же парадокс — именно они, эти люди, впоследствии наиболее беспощадно обвинили его в ошибках, волюнтаризме.

Лынев Р. От оттепели до застоя: Беседа с персональным пенсионером, бывшим членом Политбюро ЦК КПСС Г. И. Вороновым // Известия. 1988. 18 нояб.

В. В. Гришин (в 1957–1967 — председатель Всесоюзного центрального совета профессиональных союзов, в 1961–1971 — кандидат в члены Президиума/Политбюро ЦК КПСС):

Если говорить о наших внутренних делах, то следует упомянуть, что Н. С. Хрущев много занимался вопросами строительства, особенно жилищного. По его инициативе в стране широко стали применяться в строительстве детали и конструкции из железобетона заводского изготовления. Получила большое развитие промышленность строительных материалов и конструкций. Даже при строительстве зданий из кирпича он рекомендовал применять крупные кирпичные блоки, изготовленные на заводах (потом этот метод не получил развития). Массовое строительство жилых домов и объектов соцкультбыта, строительство по типовым проектам позволило быстрее решить жилищную проблему. Десятки миллионов людей получили благоустроенное жилье, и это очень большое дело.

Сегодня раздаются голоса архитекторов, писателей и журналистов об однообразии облика наших городов, бедности архитектуры и т. п. С этим можно согласиться (особенно когда сам критикующий неплохо устроен с жильем), но острую жилищную проблему невозможно было бы решить, если бы отказались от промышленных унифицированных методов строительства и перешли на штучную работу, сооружение каждого здания по индивидуальным проектам. На это в то время пойти было невозможно…

Н. С. Хрущев был по натуре реформатором. Им была осуществлена (в числе прочих) экономическая реформа. Были упразднены министерства и созданы территориальные совнархозы. Многие вопросы управления из центра были переданы в республики. Эта реформа сначала положительно сказалась на развитии промышленности страны, способствовала демократизации управления, повышению социальной активности людей. Ускорились темпы роста производства и производительности труда. Стало неизмеримо больше выделяться средств на социально-культурные нужды. В условиях совнархозов многие области, края и республики стали быстрее развиваться, лучше решать проблемы экономического и культурного роста.

Но со временем стали проявляться отрицательные тенденции. Внимание местного руководства стало направляться на решение не общегосударственных задач, а местных интересов…

Попытки Н. С. Хрущева укрепить централизованное планирование, управление отраслевого развития производства посредством создания различных государственных отраслевых комитетов, не наделенных правами управления, результатов не дали. Положение в промышленности усложнилось, появились большие диспропорции в развитии народного хозяйства и другие негативные явления. Таким образом, идея создания совнархозов себя не оправдала. Они становились тормозом развития промышленности и других отраслей народного хозяйства…

Гришин В. Катастрофа: От Хрущева до Горбачева. М., 2010. URL: http://aleksandr-kommari.narod.ru/grishin.htm [дата обращения: 20.07.2023].

С высокой трибуны XXI съезда Хрущев не преминул попенять Америке — что же они не приглашают в гости! Он уже побывал почти во всех странах Европы, ездил в Индию, Индонезию, а с США, с которыми разговор о визите зашел еще в 1955 году в Женеве, воз и ныне там. Первый секретарь стремился продвигать образ нового СССР с «человеческим лицом», уверенный, что своими поездками за рубеж он лично знакомит с советским государством миллионы людей. После запуска спутника Советский Союз представал перед миром в облике сверхдержавы. А ее коммунистический босс, хоть и нагрубить мог, был готов разговаривать и даже уступать, если нужно. Не зря на XXI съезде он предложил 50-летний пакт о ненападении с США и пригласил американского президента в гости «без условия взаимности»[610].

Мы в ответ «своими визитами докучать не будем», заверил он американцев. Но с тех пор, как Льюэллин Томпсон стал послом в Москве в 1957 году, Хрущев еще больше стремился к контактам с заокеанскими антагонистами и был частым гостем в Спасо-хаусе, посольской резиденции в одном из арбатских переулков. Высокий сухопарый американец быстро понял психологию первого секретаря — тому нужна была аудитория, чтобы кичиться советскими успехами, — и с удовольствием сопровождал его в поездках на заводы и в колхозы, и очень гордился тем, что проехал на своей машине через всю Россию в Крым. Когда основали Академгородок в Новосибирске в конце 1950-х, Томпсон ездил с Хрущевым и туда оценить советские прорывы в науке. Жена посла Джейн вспоминала его слова: «Важно было относиться к открытиям русских с вниманием. Да, у них недостаток чулок, но не недостаток мозгов».

По мнению его многолетнего переводчика Виктора Суходрева, Хрущев «был глубоко убежден в том, что пролетариям всех стран действительно необходимо объединиться. А не объединяются они потому, что этому мешают происки империалистов. До простых людей, до пролетариев, просто не доходит слово правды»[611]. А если он им расскажет, через дипломатов или прессу, они начнут объединительную борьбу. Он подолгу и охотно выступал в посольствах и давал интервью журналистам, особенно иностранным, при условии, что его слова будут передаваться полностью.

Активных репортеров он знал в лицо и по именам, а некоторым давал свои собственные прозвища. Многие ими гордятся до сих пор. Великорослый корреспондент Си-би-эс Марвин Калб даже книгу об этом написал — «Год, когда я был Петром Первым». Он сделал много репортажей с Хрущевым, которого знал еще с дипломатических времен. До того, как стать журналистом, Калб служил атташе в американском посольстве.

Я подружилась с ним в Америке, и знаменитую историю о том, как Хрущев «обещал всех похоронить», журналист рассказывал так: «18 ноября 1956 года я был откомандирован в посольство Польши, на вечер с Хрущевым и лидером польских коммунистов Гомулкой. Отношения только налаживались после событий в Будапеште, и, чтобы „осоветить“ не всегда полностью коммунистические заявления своего варшавского коллеги, Хрущев произнес одну из самых известных его фраз: „Мы вас похороним“. Первый секретарь говорил о соревновании между двумя системами, перефразировав „Манифест коммунистической партии“ — пролетариат будет могильщиком буржуазии. Но западные журналисты этого не знали, они Маркса не читают, и по радио, и в газетах все говорили об угрозе войны, в которой Советский Союз собирается одержать победу».

Конфуз был в переводе — Виктор Суходрев перевел дословно. Но посол Томпсон был молодцом. Приехав в Москву год спустя, он продолжал успокаивать Вашингтон по поводу этих «похорон». Неоднократно объяснял свое перефразирование «Манифеста» и Хрущев. Но в холодной войне пули заменяли слова — обвинения, оскорбления, передергивания, — и западные интересы не спешили отказываться от мнения, что только гонка вооружений сможет защитить от «смертельной» советской опасности.

Все же отношения с США двигались к разрядке и потеплению. В 1958 году был заключен советско-американский договор о культурном сотрудничестве, и 29 июня 1959 года Фрол Козлов, заместитель Хрущева в Совете министров, открыл в Нью-Йорке экспозицию научно-технических и культурных достижений СССР. В здании выставочного комплекса «Колизей» на площади Коламбус-Серкл рядом с Центральным парком посетителей встречали огромные модели спутников и такого же размера чугунная фигура сурового сталевара. На площади в тысячи квадратных метров разместились прототипы космической ракеты и ледокола «Ленин». Модель самолета Ту-114, тогда самого большого пассажирского лайнера в мире, — показывали в комплекте с его изобретателем Андреем Туполевым. Была представлена и «мягкая сила»: автомобили — ЗИЛы, ЗИСы и «москвичи»; макет хрущевской пятиэтажки с ее «типичной» кухней с подарочным самоваром и электрическим чайником — тогда высшим достижением советского комфорта. Посетители могли полюбоваться на советскую моду — экспонаты и по стилю, и по демонстрации предвосхитили сцену из «Бриллиантовой руки» десять лет спустя. Можно было посмотреть советские фильмы и послушать музыку. Не обошлось и без художественной экспозиции, посвященной Ленину, которого по революционному канону назвали Николаем, а не Владимиром, его настоящим именем.

Каталог «Выставка СССР. Нью-Йорк. 1959»

[Семейный архив автора]

По рассказам моих нью-йоркских знакомых, выставка произвела впечатление — это было их первое личное знакомство с СССР. Спутник был главным советским достижением — он и красовался на обложке официального буклета, — но открытием было уже то, что советские люди летают в самолетах, одеты в ткани, смотрят фильмы и слушают музыку. Оказалось, что «красные» совсем не автоматические роботы, как их представляла американская пресса или голливудская пропаганда.

Удивление ньюйоркцев не могло сравниться с тем шоком, который испытали москвичи, когда через месяц открылась встречная «Американская национальная выставка» в московском парке Сокольники. Ее представлял вице-президент Ричард Никсон, республиканец, известный своей антипатией к коммунизму. В отличие от Эйзенхауэра, он был «ястребом», и у этого тандема отношения в Белом доме не ладились. Военный генерал не особенно уважал своего вице-президента — по профессии адвоката — за бюрократизм и отсутствие полета фантазии. Когда Никсон стал президентом США в 1969 году, пенсионер Хрущев отреагировал презрительно: «Все-таки выбрали этого мелкого лавочника». Когда-то у семьи Никсона был магазин продуктов в Калифорнии, и будущий президент всю жизнь по этому поводу оправдывался.

Считая ниже своего достоинства выставлять товары США, он не смог отказаться от этого поручения. Считалось, что у него есть «русский опыт» — он недолго жил в СССР с родителями, которые добывали медь и золото на Урале. Вице-президент решил доказать своему боссу, что умеет пропагандировать американский образ жизни не хуже, чем угрожать оружием. Девизом выставки стало «масло сильнее пушек». Хотите догонять и перегонять Америку, мы покажем, как далеко и долго вам придется бежать.

Никсон тогда немного попутешествовал по СССР. Советам приходилось пускать пыль в глаза, так как честного соревнования насчет уровня жизни не получилось бы. Мама рассказывала, что в города, куда собрался вице-президент, отправляли продукты на случай, если он захочет в магазин зайти. В Ленинграде все прошло хорошо, но со Свердловском (сейчас Екатеринбург) вышла заминка. Туда продукты привезли — «мы его обдурили», говорил Хрущев, — и на рынке американца должно было потрясти «советское изобилие» (на самом деле довольно ограниченней выбор продовольствия по сравнению с США). Потом Никсон неожиданно решил заехать в Дегтярск, на шахту, где его родители работали на медном руднике в фирме «Лена голдфилдс» в 1925 году. От него таких подвигов не ожидали, но он даже в шахту спустился, в шахтерской каске с фонариком и рабочей одежде, поговорил с горняками. За это время в Дегтярск успели подвезти продукты. Затем его отвезли на рыночек, он выпил сливок и, ко всеобщему удовольствию, похвалил за свежесть. Но при попытке дать чаевые представитель КГБ, переодетый в случайного прохожего, начал его стыдить за «дачу взятки рабочему классу». «Папа говорил: „Вот как его прижучили“», — рассказывала мама. «А он не проникся к Никсону за связь с шахтами?» — поинтересовалась я. «Не проникся. Вице-президент вел себя снисходительно, а папа к этому очень болезненно относился. Он видел в нем „торгаша“, а не друга рабочих».

Киев американцу очень понравился, особенно Крещатик. Хрущев выступил гидом, ему все показывал, рассказывал и производил впечатление изо всех сил. Но Никсон не поддался на показуху изобилия, тайком от хозяина ухитрился зайти в «Продукты». Продукты были, но отнюдь не достаток, продемонстрированный на Урале.

Н. С. Хрущев и Р. Никсон на катере с купальщиками в Москве-реке

Июль 1959

[Семейный архив автора]

Возвращались они в Москву раздельно, на своих государственных самолетах, а когда приземлились, вице-президент пригласил первого секретаря к себе в салон показать, что значит настоящее изобилие. Хрущев мигнул пилоту Цыбину: пойдем вместе под видом помощника. Никсон угощал Хрущева виски, солеными орешками и кукурузными хлопьями. Тот виски выпил, сказал, «и у нас орехи есть, натуральные, еще лучше», а хлопья ему не понравились — только кукурузу на глупости переводить. Вице-президента в ответ угостили водкой и украинской свиной колбасой. Он ел, хвалил и с подвохом спрашивал, всем ли советским людям такая еда полагается. Хрущев отвечал утвердительно, пока Цыбин исподтишка осматривал и оборудование, и подсветку. «Постарайтесь отделать лучше», — сказал ему Хрущев. Лучше не отделали, но салоны советских начальнических самолетов после этого стали более комфортными.

О том визите я знаю очень много. Вскоре после приезда в Принстон в аспирантуру я разговаривала с Никсоном по телефону и была в гостях в его президентской библиотеке в Калифорнии на подробной экспозиции о поездке в Советский Союз. Там мне сказали, что вице-президент спускался в шахту, потому что хотел «впечатлить премьера Хрущева», а он этого, кажется, не понял или нарочно не оценил. Тогда же я познакомилась со всеми гидами сокольнической выставки, и вот что они о ней рассказали.

В 1959 году эти молодые русскоязычные американцы (многие — дети русских эмигрантов после 1917 года) в первый раз приехали в СССР, а потом каждый год собирались и отмечали тот невероятный прорыв в железном занавесе холодной войны. «Самое большое впечатление на нас произвел Никита», — говорили они.

В России власть «царя» неприступна и покрыта ореолом тайны, а Хрущев в своей публичности был совершенным «американцем». Он общался свободно и просто, как обычный человек — как говорится, «с манжета», не по бумажке. В Америке таких лидеров называют «мужик, с которым я хотел бы выпить пива». И эти молодые ребята очень хотели этого пива с Никитой Сергеевичем выпить.

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

В. В. Гришин:

Никита Сергеевич был человеком очень общительным. В воскресные дни он приглашал на госдачу в Огарево членов Президиума ЦК с женами. Мы гуляли по парку, беседовали, вместе обедали. Это, конечно, сближало нас, способствовало взаимопониманию, помогало работе. Иногда летом Н. С. Хрущев организовывал коллективный воскресный отдых на правительственной даче в Семеновском, что в 80 километрах от Москвы по Каширскому шоссе. Приглашались руководители партии и правительства, министры, депутаты, рабочие Москвы, работники сельского хозяйства Подмосковья, деятели культуры и науки, послы зарубежных стран с женами или мужьями. Все чувствовали себя просто, непринужденно. Кто-то ловил рыбу в прудах, кто-то сидел в тени деревьев, кто-то прогуливался по большому парку. Потом устраивался обед под брезентовым тентом и концерт мастеров искусств. К вечеру приглашенные разъезжались по домам. Такие встречи давали широкую возможность общения, были приятными и полезными.

Гришин В. Катастрофа: От Хрущева до Горбачева. М., 2010. URL: http://aleksandr-kommari.narod.ru/grishin.htm [дата обращения: 20.07.2023].

24 июля Хрущев и Никсон обходили выставку, а у входа толпились любопытные москвичи. Белый геодезический купол павильона — его сборные секции и конструкции, привезенные из США, невероятно впечатлили любящего инженерию первого секретаря — будто бы парил над Сокольниками. Тысячи людей ежедневно часами стояли в очереди, чтобы полюбоваться на «американский образ жизни»: моду, музыку, технику.

Архитектор Джек Месси, отвечающий в Госдепе за американскую пропаганду, конструировал такие выставки и в Афганистане, и в Африке, и теперь настала очередь потрясти Советский Союз. У входа на экране перед посетителями один за другим сменялись документальные кадры и пейзажи сытого заокеанского благополучия, казавшегося потребительским раем для бедных русских. А искусственно распыленный аромат выпечки фирмы «Бетти Крокер» приятно витал над павильонами, заставляя гостей еще больше завидовать благосостоянию Нового Света.

Тогда Хрущев в первый раз отведал пепси-колы. Сладкая коричневая жидкость из бутылки его не впечатлила, но, когда сироп развели в московской воде, этот бывший пропагандист сразу воскликнул: «На советской воде, вот это напиток!» Дональд Кендалл, представитель компании, по республиканским каналам был знаком с Никсоном, который и организовал дегустацию газировки. Ее начали производить в Советском Союзе, а Кендалл благодаря Хрущеву сделал большую карьеру, став президентом всей «Пепси». Со свойственной американцам уверенностью в своей особой роли в жизни других людей и стран он говорил мне: «Я научил коммунистов пить напиток демократии».

Переходя из павильона в павильон, вице-президент и премьер неутомимо спорили о достоинствах своих социальных систем. Самый известный разговор начался в студии RCA, тогда одной из главных радиотелевизионных компаний США. Джордж Малко, переводчик этого павильона, поняв, что происходит что-то историческое, включил запись их разговора. Благодаря ему мы можем судить о том, что там произошло, а не просто следовать американскому нарративу о превосходстве Никсона. Хрущев и пошутить умел, и историю рассказать. Настаивая, чтобы его слова транслировали в США полностью, он сказал под смех аудитории: «Мы догоним и перегоним Америку, и помашем ей „гуд бай“». Напор премьера обескуражил вице-президента, который по своему складу публичным политиком не был.

Как вспоминала другая гид этой выставки Хелен Атлас: «Никита замел нашего под ковер. Было стыдно». Выходцы из Нью-Йорка, Бостона и Вашингтона, эти молодые люди в основном были демократами и получали удовольствие от унижения нелюбимой ими партии: «Никсон говорил, как спутанный, терялся и потел. Тоже мне адвокат».

Хрущев громко, на камеру, выражал сожаление, что желание СССР развивать торговлю без дискриминации, на основе взаимной выгоды, «не встречает должного понимания со стороны определенных кругов США»[612]. А Никсон пытался перевести разговор в другую плоскость. «У вас лучше ракеты, у нас цветные телевизоры», — парировал он. Первый секретарь засмеялся, но компромисса не принял: «У нас и телевидение лучше!», имея в виду не сами ящики, а интеллектуальный уровень советских программ. Он не врал — вплоть до развала СССР уровень действительно был выше.

Выход для растерянного вице-президента нашел другой его республиканский однопартиец, Уильям Сафер, тогда пиарщик павильона «типичного американского» дома. Сафер подтолкнул компанию к своего павильону, избавив Никсона от любопытной толпы. В кухне телевизионных мониторов не было. Там Хрущев опять набросился на американские потребительские уловки и внешнюю политику США. Американец отбивался, указывая то на стиральную, то на посудомоечную машину — «эти приспособления облегчают жизнь домохозяйки».

Хрущев отвечал: «И у нас такое есть». Такого не было — был только электрический чайник. Поездка по Союзу и советская выставка в Нью-Йорке, которую Никсон посетил перед отъездом, это наглядно показали. Но премьер не отступал: советские женщины не домохозяйки, им это не надо, они работают наравне с мужчинами. В СССР 80 % женщин работали, хотя карьеру делали редко — Екатерина Фурцева, прошедшая большой путь от начальника Москвы до министра культуры, секретаря ЦК и члена Политбюро, была исключением. Но в США в то время цифра работающих женщин была в три раза меньше, и карьер тоже было немного[613]. Тогда-то и прозвучала знаменитая «кузькина мать» — что Советский Союз ее Америке покажет. Американский переводчик Никсона Александр Акаловский этого выражения не знал, переведя его как «мать Кузьмы». Эта «мать» вместе с «мы вас похороним» остались в анналах истории свидетельствами агрессии Хрущева, хотя он только хотел «догнать и перегнать».

«Кухонные дебаты» Н. С. Хрущева и Р. Никсона на выставке США в Сокольниках. Слева — К. Е. Ворошилов, переводчик А. Акаловский, справа — Л. И. Брежнев

24 июля 1959

Фотограф С. М. Раскин

[Семейный архив автора]

Когда Никсон показывал ему кухонный комфорт, Хрущев, конечно, завидовал — его «хрущевки» не могли и мечтать о таких удобствах. Но вице-президенту он ответил, что советские люди сами решат, что им в квартирах нужно, и вообще, мы строим на века, а американские домики разваливаются через несколько лет. И при баснословных ценах у американцев остается только «свобода ночевать под мостом». Внуки Никсона это сами поймут, когда будут жить при коммунизме. Тот не нашелся и сказал примирительно: «Давайте согласимся, что наши внуки будут свободными».

Сафер описал этот разговор, получивший название «кухонных дебатов», как победу капитализма и так сделал себе карьеру: он потом много лет писал консервативную колонку для главной газеты США, либеральной «Нью-Йорк таймс». Но сам вице-президент не был уверен в своем превосходстве.

Когда я приехала в аспирантуру в 1991 году, каждый встречный радостно сообщал мне, что Никсон не ошибся и внуки Хрущева, то есть я, теперь живут при капитализме и на свободе. Си-эн-эн даже организовала нам разговор по телефону. Я взяла трубку, и на мое робкое «хелло» бывший хозяин Белого дома воскликнул: «Я был прав, я был прав», после чего сразу последовали гудки. Три десятилетия разговор с Хрущевым в Сокольниках не давал ему покоя. Он не был спонтанным оратором; обычно часами тренировался, чтобы его речи звучали убедительно. А тут какой-то «толстый русский», как описал Сафер первого секретаря, своими передергиваниями загнал его в угол. На растерянный рассказ вице-президента о том, что он помогал отцу в лавке, а значит, тоже из народа, Хрущев безапелляционно заявил: «Торговцы вообще воры!»

Несмотря на хрущевский напор, в СССР в скорую победу коммунизма тоже не слишком верили. В 1959-м по Москве гулял анекдот: «Хрущев и Эйзенхауэр едут в машине, а за ними гонятся бандиты. Хрущев написал записку и выбросил из окна. Прочитав, бандиты отстали. „Что вы написали?“ — с облегчением спросил американский президент. „Написал, что эта дорога ведет к коммунизму“, — ответил Никита Сергеевич».

Тогда же в июле Хрущев получил долгожданное приглашение от Белого дома. Он был ошеломлен: «Наши отношения были крайне натянутыми. И вот вдруг это приглашение. Что бы это значило?»[614] Эйзенхауэр, оказалось, был удивлен не меньше.

Н. С. Хрущев, Д. Эйзенхауэр, Н. П. Кухарчук, О. А. Трояновский в Вашингтоне

Сентябрь 1959

[Семейный архив автора]

Представитель Госдепартамента Роберт Мерфи должен был передать приглашение Козлову, но только в случае успешных переговоров по Берлину между министрами иностранных дел в Женеве. Мерфи этих нюансов не понял, а упрямый Козлов — Микоян описывал его как «неумного человека… реакционера, карьериста» — настаивал, что повезет бумагу лично без консультаций с дипломатами[615].

Американский президент узнал о приезде советского премьера, когда 3 августа тот официально принял приглашение[616]. Политически это могло стать катастрофой — принимать коммуниста без каких-либо уступок по Берлину с его стороны. Уильям Бакли, известный консервативный писатель и основатель журнала «Нэшнл ревью» пошел в атаку не только в своем журнале, называя Эйзенхауэра «Красным Айком», но и выпустив тысячи наклеек на бампер и купив целые страницы рекламы в «Нью-Йорк таймс» — «Хрущева здесь не приветствуют». В середине 1990-х как раз к столетию Хрущева я купила в нью-йоркском антикварном магазине такую наклейку.

Хорошо знакомый с иностранными нравами Микоян посоветовал улучшить образ СССР, взяв в Америку не только жену, но и семью. Советская делегация оказалась внушительной: все трое детей Нины Петровны, и еще Юлия Никитична — Юля-большая. Как «первая дочь», она часто путешествовала с отцом, иногда играя роль «первой леди», если прабабушка оставалась дома. Со своими мужьями поехали Лидия, жена нового министра иностранных дел Андрея Громыко, и жена писателя Шолохова Мария Громославская. Сам инженер советских душ в основном праздновал свои литературные заслуги под бурбон и скотч с поклонниками и коллегами — Уильям Фолкнер был одним из них — и в официальных мероприятиях почти не участвовал, так что Мария была полностью на попечении женщин Хрущевых. Анастас Иванович знал, что советовал: показывать коммунизм с человеческим лицом надо через людей — домашнюю Нину Петровну, ракетчика Сергея, журналистку Раду.

Не обошлось и без казусов. Когда в Кремле узнали, что Хрущев должен встретиться с Эйзенхауэром в каком-то Кэмп-Дэвиде, все растерялись — ни Министерство иностранных дел, ни посольство в Вашингтоне не знали, что это. Хрущев опасался, что это мог быть какой-нибудь империалистический подвох.

Приземлившись в Вашингтоне 15 сентября, он решил сразу перехватить инициативу и похвастаться последними советскими успехами в космосе. На встрече в Белом доме американскому президенту подарили такие же вымпелы, которые только что оставила на Луне впервые долетевшая туда ракета, ракета СССР. Американцы сочли такие подарки бестактными — невежливо гостю показывать свое превосходство[617]. За несколько месяцев до этого Никсон с помощью пропагандистской конструкции Месси и запаха булочек делал то же самое с «американским образом жизни», но, как мне как-то сказал Дик Чейни, вице-президент в администрации Джорджа Буша-младшего, начавшей войну в Афганистане и Ираке в начале 2000-х: «У всех других — оружие массового уничтожения, у Америки — всегда оружие массовой любви».

Замечания Н. С. Хрущева к своим выступлениям в США о советской космической науке, вымпеле и т. д.

14 сентября 1959

[РГАНИ. Ф. 52. Оп. 1. Д.508. Л. 161–162]

Сам же Хрущев, вспоминая о приеме, «был ужасно впечатлен… У нас такого не было; мы всегда делали что-то по-пролетарски, что иногда означало, что это делалось немного небрежно. Эти американцы действительно умеют устраивать приемы»[618].

Люсита, жена американского коммуниста Риса Уильямса — Уильямс был свидетелем революции 1917 года и писал о большевиках и Советах — тогда собрала множество газет с репортажами о почти двухнедельной поездке. Подружившись с мамой в 1970-е годы, она прислала ей огромную пачку этих вырезок — «Нью-Йорк таймс», «Вашингтон пост», «Бостон глоуб» и т. д. По ним видно, что «коммуниста номер один» ждали с «любопытством и надеждой»[619].

200 000 человек пришли на него посмотреть. Оказалось, что у коммунизма и правда было человеческое лицо, грубоватое, вспыльчивое, но шутливое и понятное. По рассказам советской прессы выходило, что многочисленные толпы не могли сдержать восторг при виде делегации СССР, но ежедневные репортажи в американских газетах рисуют другую картину: криков приветствия поначалу было немного. Аплодисменты раздались в первый раз у мемориала Аврааму Линкольну на Национальном променаде: «первый коммунист» — Мистер К, как они его называли, — снял шляпу и уважительно поклонился сидящей в огромном кресле каменной статуе 16-го президента США.

Рассказывая мне об этом событии, прабабушка едко заметила: «Мы это сделали из вежливости; ни один американец памятнику Ленину кланяться бы не стал». «У меня там брали интервью, спросили, почему у премьера СССР пластиковые запонки. Что я могла сказать? „Вы хотите, чтобы были из золота? Пластиковые запонки вы заметили, а эпохальное строительство на Крещатике или в Москве не видите в упор!“» — съязвила она.

Хрущев еще «потрепал нервы хозяевам», когда категорически отказался выступать в Национальном клубе прессы — туда тогда журналисток не принимали, — пока женщинам-репортерам не разрешат присутствовать на встрече и на обеде с ним. До этого в виде исключения по профессиональной необходимости некоторые могли сидеть на балконе во время презентаций важных гостей, но на обеды женщин не звали. А тут Хрущев их не только в зал с балкона спустил, еще и за обеденный стол пригласил. Хелен Томас, корреспондент «Юнайтед пресс интернэшнл», ставшая впоследствии легендой американской журналистики, рассказывала, как впервые участвовала в таком мероприятии и навсегда полюбила «народного советского премьера»: «А мне было с чем сравнивать, я была в пуле Белого дома при десяти президентах, от Кеннеди до Обамы. Твой прадедушка поставил наших пафосных мужчин на место». С Хелен я познакомилась на книжной ярмарке в Вашингтоне в 2010-м; она представляла свою последнюю книгу «Послушайте, господин Президент», я свою первую — «Придумывая Владимира Набокова».

Н. С. Хрущев перед статуей А. Линкольна в Вашингтоне

Сентябрь 1959

[Семейный архив автора]

Письмо Н. С. Хрущева Д. Эйзенхауэру по поводу вручения копии советского вымпела на Луне

15 сентября 1959

[РГАНИ. Ф. 52. Оп. 1 Д. 508. Л. 185]

В ответ на лунные вымпелы Эйзенхауэр решил потрясти премьера картиной процветающего капитализма. Пригласив русских полетать над столицей на вертолете в час пик, он хотел заставить их завидовать при виде тысяч машин. Но советский гость сделал другие выводы: «У нас не будет автомобилей, которые забивают дороги. Совершенно нерентабельно, и воздух загрязняют»[620]. Тогда же он решил, что СССР не станет заниматься массовым производством легковых машин, что будущее в общественном транспорте. С точки зрения сегодняшнего дня, он был вполне прав.

На государственный обед в Белом доме Хрущев, как обычно, пришел в темном костюме, а не в «пингвинском, буржуазном» фраке с бабочкой, чем вызвал осуждение многих гостей — ох, эти неотесанные русские. Но первый секретарь не конфузился. Он выучил слова «мой друг» по-английски — «май френд» — и осыпал присутствующих этим титулом. Не все «френды» были дружественны; ему опять припомнили «похороны» капитализма, и он, пока еще шутливо, снова призвал на помощь Маркса.

Жена посла Томпсона Джейн потом говорила мне, что ее муж жалел, что ни разу прямо не объяснил Хрущеву, почему его долго не простят в Америке за «мы вас похороним»: «У нас Маркс и его „Манифест“ анафема наравне с коммунизмом».

Следующей остановкой посланцев Кремля был Нью-Йорк, который Никите Сергеевичу страшно не понравился. «Если вы видели один небоскреб, вы видели их все», — вспоминал он[621]. Вернувшись из Америки, он сразу поехал на стадион в Лужниках рассказать москвичам о поездке. Он долго хвалил «рабочий народ этой страны», который однажды станет «могильщиком их буржуазии», а потом, окончательно оторвавшись от бумажки, оглядел аудиторию и сокрушенно произнес: «Должен вам сказать, товарищи, что в Нью-Йорке дышать совершенно нечем».

В «Большом яблоке» его принимали мэр Роберт Вагнер и губернатор Нельсон Рокфеллер. С Рокфеллером он опять спорил о преимуществах коммунизма, и, как Никсону, тому тоже не хватило аргументов. Узнав, что Хрущев до революции собирался в Америку, губернатор воскликнул с сожалением: «У вас талант организатора! Здесь бы вы могли стать мощным руководителем одного из наших рабочих профсоюзов». Хрущев рассмеялся: «Зачем?! Я руководитель самого могущественного и справедливого государства в мире». Крыть было нечем.

Не все встречи заканчивались шутками. Выступая в гостинице «Уолдорф-Астория» перед членами нью-йоркского экономического клуба, на жесткие вопросы присутствующих бизнесменов — и про Сталина, и про Пастернака, и про права человека — Хрущев отвечал раздраженно. Недавний губернатор Нью-Йорка железнодорожный магнат Аверелл Гарриман, с которым они встречались в Москве, организовал встречу в интересах американо-советской торговли. Но воспитанный революцией в ненависти ко всему чуждому пролетарской идеологии, Хрущев, выступая перед этими «акулами империализма», больше оперировал лозунгами, чем аргументами. Несмотря на желание торговать — для этого и была организована встреча, — он заявил: «СССР не колония. Если вам нужен рынок сбыта для ваших сосисок и ботинок, в Советском Союзе вы его не найдете»[622]. Аудитория платила ему такой же неприязнью.

Как рассказывала прабабушка, после он все же шутил: «Если бы Шверник, начальник партийного контроля, увидел этих капиталистов, он бы меня сразу из партии выгнал». (Интересно, что он видел себя начальником, но считал себя рядовым членом партии.) Она говорила, что, вернувшись в номер — они жили в пентхаусе в той же роскошной гостинице на Парк-авеню, — он возмущался: «Они недовольны, что я им напомнил про наше преимущество в космосе. Считали, что это невежливо. А когда они ко мне пристают с этим „похороним“, которое я сто раз объяснил, это вежливо?»

Выступление Хрущева на сессии Генеральной Ассамблеи ООН было менее противоречивым. Это была первая поездка руководителя СССР на такой форум — Сталин за границу без особой надобности не выезжал, — и первый секретарь привез с собой грандиозную программу «всеобщего и полного разоружения». Высказанные на XXI съезде, теперь эти призывы были рассчитаны на международную аудиторию.

За четыре года Кремль предлагал уничтожить все виды вооружений — и ядерное оружие, и ракеты — распустить все вооруженные силы, упразднить военные министерства и оставить лишь небольшие милицейские контингенты, отвечающие за безопасность граждан. То есть каждое государство будет защищено народными силами, как Хрущев и планировал при коммунизме. Тогда это казалось утопией, но сегодня в Америке после многочисленных случаев гибели граждан — особенно этнических меньшинств — от рук брутальных полицейских только и разговоров именно о таком устройстве.

Замечания Н. С. Хрущева к выступлению на заседании Генеральной Ассамблеи ООН

7 сентября 1959

[РГАНИ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 508. Л. 109–113]

Зал заседаний почти на две тысячи мест был набит битком; журналисты и дипломаты пришли поглазеть на колоритного советского премьера. И он не разочаровал, хотя его грандиозные тезисы о всеобщем мире тогда казались невыполнимыми.

Из Нью-Йорка делегация отправилась в Лос-Анджелес.

Прабабушка говорила, что неожиданным шоком были не никогда не меняющиеся летние сезоны западного побережья, а то, что их встречал русский. Сопровождающий чиновник оказался сыном фабриканта из Ростова-на-Дону. Нина Петровна сказала тогда прадедушке: «А чего удивляться? И ты бы мог принимать теперь советского руководителя, если бы уехал в Америку».

Еще Лос-Анджелес удивил их модой. В теплом сентябре люди ходили в ярких шортах, и пуританский Никита Сергеевич дивился этим нравам: «Надо же, у нас ходить в коротких штанишках никогда бы не разрешили, — делился он с прабабушкой. — И ноги голые, и попа замерзнет». Конечно, не разрешил бы он сам, но, по его мнению, он выражал волю общенародного государства.

Во время поездки в Голливуд по приглашению студии «20-й век Фокс» Хрущева немало потрясли декадентские нравы «фабрики грез». На прием пришли сотни звезд американского экрана — все хотели увидеть этого «коммуниста с человеческим лицом». Генри Фонда, Гэри Купер, Элизабет Тейлор, Мэрилин Монро и многие другие чувствовали себя героями пропагандистских фильмов предыдущего десятилетия — «Я вышла замуж за коммуниста», «Я был коммунистом для ФБР», «Железный занавес». Республиканец, грозный антисоветчик и будущий президент Рональд Рейган, который играл в похожих картинах, громко бойкотировал эту встречу.

Тогда студия снимала картину «Канкан», и высоких гостей посадили смотреть песни и танцы из фильма. По советским меркам танцы были пошлыми и фривольными: задирание юбок и потрясывание пятой точкой. Нина Петровна была смущена больше Никиты Сергеевича, хотя дети — Сергей, Рада, Аджубей и даже Юля-большая — веселились вовсю. Хрущев сначала решил, что у буржуазии так принято, и сам потанцевал немного с молодой Ширли Маклейн, которая с сильным акцентом, запинаясь, прочитала по-русски приветственные слова. Но когда выходили из зала, бдительный карьерный дипломат Громыко нашептал ему, что «аморально» «большевистским глазам» смотреть на такой разврат. Никита Сергеевич сразу дал волю недовольству, подумав, что окажется плохим коммунистом, если не отреагирует.

После показа сцен из фильма «Канкан» в студии «20-й век Фокс»: Луи Журден, Н. С. Хрущев, Ширли Маклейн, Н. П. Кухарчук, Морис Шевалье, Фрэнк Синатра и другие

Голливуд, 19 сентября 1959

[Семейный архив автора]

Один голливудский знакомый, актер Мартин Шин, мне потом сказал, что всех актрис, «особенно Мэрилин», просили одеться пофривольнее, чтобы очаровывать «русских грубых мужчин», но Хрущев к прекрасной Монро отнесся вполне по-отечески и не пытался ее соблазнить, чем удивил руководство и саму звезду.

Тогда же он узнал, что их не пустят в Диснейленд, так как охрана не сможет обеспечить безопасность «красного премьера», а совсем закрыть парк для посетителей нельзя — это не Москва, где все перекрывают, если едет начальник. Любопытный Хрущев хотел посмотреть на это американское чудо развлечения, заодно и с людьми пообщаться. Но его всюду возили под охраной, как он считал, чтобы специально ограничить его возможности нести пролетарское слово «братскому народу Америки». «Что у вас там, холера вдруг обнаружилась?» — возмущался он.

Радиограмма Н. С. Хрущева А. Н. Туполеву с борта первого реактивного пассажирского самолета Ту-104 перед завершением перелета Москва — Вашингтон с благодарностью

15 сентября 1959

[РГАНИ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 508. Л. 173]

Когда на обеде в его честь мэр Лос-Анджелеса республиканец Норрис Поулсон, который, как и Билл Бакли, считал приезд коммунистов оскорбительным для цитадели капитализма, начал свою приветственную речь с осуждения политики СССР, Хрущев окончательно разозлился. На заявление Поулсона, что «господин Хрущев нас не похоронит, потому что мы будем бороться до конца», первый секретарь долго отчитывал мэра. «У нас, в Советском Союзе, — язвительно заметил он, — главы городских администраций читают газеты»[623]. Тогда бы Поулсон знал, что речь идет не о похоронах, а о соревновании двух систем — социализм придет на смену капитализму, как последний пришел на смену феодализму. Зал аплодировал, республиканец выглядел глупо, и воодушевленный поддержкой аудитории Хрущев пригрозил прервать свой визит и вернуться в Москву, если Америка не хочет его принимать: «Мы прилетели сюда на своем самолете за 13 часов, а обратно долетим часов за десять». Бывший там сын конструктора Андрея Туполева сразу подтвердил, что, конечно, «долетим».

Ночью после приема он послал Громыко к сопровождавшему их американскому послу в ООН Генри Кэботу Лоджу с ультиматумом: больше не грубить и препятствий общению с американском народом не чинить. И визит в либеральный Сан-Франциско прошел уже совсем по-другому. Во время поездки по этому холмистому и белому, как кружево, городу на тротуарах встречались люди с плакатами против «мясника Венгрии», но в основном народ был дружелюбен. Хрущев выходил из машины поговорить с обычными гражданами, обнимал детей и вообще вел себя как рядовой политик в США, что не могло не импонировать нецеремонным американцам.

Правда, со здешними профсоюзами, Американской федерацией труда, он не поладил. Во время официальной встречи они критиковали его за несоблюдение прав человека. Он же считал, что они — начальники — предают интересы трудового народа. «Вы даже ваших женщин здесь заставляете делать такое на потеху», — вспомнил он недавнюю демонстрацию «Канкана» и, повернувшись к залу спиной, поднял полы пиджака и повилял своей внушительной пятой точкой. Зато утром, на прогулке в бухте Сан-Франциско, где он неформально встретился в порту с рабочими «товарищами» и их прогрессивным руководителем Гарри Бриджесом, царили мир, дружба и взаимопонимание. Кто-то подарил ему кепку, а он взамен вручил ему шляпу; кому-то отдал часы. Газеты потом накидывались на беднягу Бриджеса за то, что тот «как попугай повторяет „мирный“ план К»[624].

Звездой в глазах публики становилась спокойная и доброжелательная Нина Петровна. За ее приятные манеры, приличный английский и всегда улыбающееся лицо журналисты прозвали ее «всеобщей бабушкой». И она усиливала этот образ, охотно показывая фотографии своих внуков и расспрашивая собеседников об их семьях и о достопримечательностях их городов, которые она изучала в деталях перед посещением.

Профессиональный пропагандист Нина Кухарчук хорошо знала, как играть роль «матушки коммунизма». Ее «простой» образ очаровывал еще и потому, что был искренним. Именно она была тем «человеческим лицом» и главным козырем СССР — у всех есть матери и бабушки, и, познакомившись с ней, каждый хотел бы иметь именно такую. Даже те, кто не благоволил задиристому Никите Сергеевичу, просто не могли не любить его жену. Полюбили они и Раду; из всего семейного окружения Хрущева по-английски тогда говорили только она и Нина Петровна.

По дороге обратно в Вашингтон советские гости останавливались в разных городах, три из которых следует отметить особо. В калифорнийском Сан-Хосе они посетили фирму Ай-би-эм, потрясшую первого секретаря не только машинами вычислительной техники — эти ранние компьютеры по-английски и по-русски высвечивали «Добро пожаловать, господин Хрущев» и «Мы тоже хотим мира», — но и кафетерием самообслуживания. Все уже разложенное по тарелкам нужно было только поставить на поднос, и он выбрал суп, жареную картошку и чай со льдом. «На квас похож», — заметил Никита Сергеевич. В белой кепке, подаренной рабочими в Сан-Франциско, с которой он теперь практически не расставался, Хрущев обедал вместе с 200 сотрудниками фирмы. Все это импонировало его рационализаторскому духу, и такие столовые, потом распространившиеся в СССР, пришли к нам именно оттуда.

Р. Гарст и Н. С. Хрущев среди урожая кукурузы в пригороде Кун-Рэпидс города Де-Мойн, штат Айова

Сентябрь 1959

[Семейный архив автора]

Больше всего первый секретарь, конечно, мечтал попасть в город Де-Мойн, штат Айова, к своему знакомому фермеру Росуэллу Гарсту. Гарст впервые побывал в СССР в 1955 году на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке в составе делегации фермеров из своего штата и вскоре лично познакомился с Хрущевым. Тот был под большим впечатлением от его успехов в выращивании кукурузы и теперь мог все увидеть воочию. Рано утром, не дождавшись сопровождающих, они поехали на ферму, и много лет спустя уже на пенсии Хрущев рассказывал гостям: «Я ходил и восхищался, как у Гарста все: трубы, вода, полив, кукуруза. И самое главное, какая она была огромная!» Он старался рационализировать свой участок в Петрово-Дальнем, чтобы было «как у Гарста».

Этот визит еще больше убедил первого секретаря в своей правоте по поводу «кукурузы — царицы полей»: «У нас на Украине кукурузу сеют, не сортируя. А что посеешь, то и пожнешь… я поставил в правительстве вопрос о покупке американских заводов. Мы обсудили дело, подобрали людей и послали в США ознакомиться с их системой. Потом купили несколько заводов и разместили их в тех районах, где больше всего выращиваем кукурузы: на Украине и Северном Кавказе, на Ставрополье и Краснодарщине. Потом решили купить какое-то количество семенного материала, чтобы попробовать на нашей почве лучшие американские сорта силосного назначения»[625].

Правда, есть версия, что кукурузная кампания в СССР провалилась из-за Гарста[626]. Удавался урожай на южных Украине, Северном Кавказе и в Молдавии, а в других районах нужны были холодостойкие семена, которых у Советов не было. Решили закупить некапризный американский «Купер суперкросс», выпускаемой агрофирмой «Пайонир хай-бред корн», менеджером которой являлся именно Гарст. Сначала все шло хорошо, но к 1964 году больше половины посевов начало гибнуть. Оказалось, что эта культура некапризна только на теплой широте Айовы и тех же Украины и Северного Кавказа, но в холоде гибнет через несколько лет. Знал ли об этом «френд» Хрущева из Де-Mойна?

Понравился Хрущеву и Питтсбург, где ему церемонно вручили ключ от города. Именно на пенсильванские шахты и сталелитейные заводы Хрущев когда-то собирался эмигрировать, и, осматривая один из них, он не мог наговориться с рабочими об их жизни. Обменивая американские зажигалки на советские часы, он приглашал рабочих в СССР и уверял, что там «к ним будут относиться с пролетарским уважением».

Конечно, две недели в Соединенных Штатах не пошатнули его большевистскую веру в социализм и в общем подтвердили образ того капиталистического общества, который сформировался у него в дореволюционной Юзовке. И все же, побывав за океаном, он убедился, что разрядка не только нужна, но и возможна.

Добравшись до Вашингтона, 25 сентября он вместе с Эйзенхауэром удалился в Кэмп-Дэвид. Как все русские, готовые дружить взахлеб, Хрущев ожидал от хозяина каких-то драматических прорывов в отношениях. Их не последовало, Эйзенхауэр все время подчеркивал невозможность договоренностей по Берлину без Франции и Англии. Впрочем, договориться им все же удалось и о саммите четырех держав, и о визите Эйзенхауэра в СССР 10–19 июня 1960 года, перед президентскими выборами.

«Лицом к лицу с Америкой» с подписью Н. П. Кухарчук Ю. Л. Хрущевой и Н. П. Шмелеву (тогда мужу Ю. Л.)

1 января 1960

[Семейный архив автора]

Советский премьер завершил свою поездку часовым телевизионным интервью. Помнящие этот визит не раз говорили мне, что, стань Хрущев кандидатом в президенты на предстоящих выборах, у него были бы все шансы попасть в Белый дом. Никита Сергеевич действительно сумел изменить восприятие американцами Советского Союза, показав им, что «русский медведь» больше человек, чем страшилище.

К концу его визита 28 сентября журнал «Тайм» в четвертый раз поместил его портрет на обложку — до этого он выбирался «человеком года» в 1957-м и 1958-м. Сам же Хрущев, по возвращении выступая в Лужниках, превозносил «государственную мудрость» президента США, несмотря на господство там враждебного СССР «монополистического капитала»[627]. Мнение, что американцы откажутся от давления или выражения своего превосходства, было сверхнаивным, но полная оптимизма советская пресса превозносила эту поездку, обещая советским людям скорый конец холодной войны.

Приглашение на банкет в честь Н. С. Хрущева

Индия, Дели,

11 февраля 1960

[Семейный архив автора]

В 1960 году Аджубей и другие издали 700-страничный, наполненный пропагандой отчет о путешествии Хрущева «Лицом к лицу с Америкой», а в кинотеатре «Художественный» на Арбате долго крутили документальный фильм «Хрущев в Америке». И все же тот международный прорыв шел дальше советских лозунгов. Либерально настроенные иностранцы старшего поколения — японцы, французы — не раз говорили мне, что «Лицом к лицу», переведенный на многие языки, стал для них гидом по США. Они хотели посмотреть на страну его глазами. Тогда стремление к разрядке в мире было невероятно сильно, и энергичный Хрущев стал считаться ее гарантом.

Не успев отойти от эйфории своего заморского триумфа, 29 сентября первый секретарь уже летел в Пекин на торжества по случаю десятой годовщины создания КНР. Отношения с китайцами были в упадке. В июне Москва в одностороннем порядке расторгла соглашение 1957 года о технической помощи их ядерной программе, Проекту 596. Мао претили американские поклоны Хрущева, сердило и его решение соблюдать нейтралитет в пограничном конфликте Китая с Индией. Никита Сергеевич, побывавший в Индии в 1955 году и собиравшийся туда в следующем, с удовольствием строил отношения с ее премьер-министром Джавахарлалом Неру, невзирая на протесты Пекина.

Поладив с Эйзенхауэром, Хрущев надеялся, что и с Мао сумеет найти общий язык. Но когда он поднял вопрос об американских заключенных в Китае, как и обещал Белому дому, обстановка еще больше накалилась. Потом он подлил масла в огонь, сказав, что, если Америка может согласиться с идеей двух Германий, пусть будет и два Китая — КНР и Тайвань. Мао просто белел от гнева, но Хрущев будто бы не замечал презрения. Он напомнил китайцам, что в 1920-х Ленин вынужден был пойти на огромные дипломатические уступки — согласился отдать Турции армянский город Карс, не возражал против «отделения Прибалтики» — лишь бы получить международное признание СССР. Никита Сергеевич критиковал войну с Индией, о которой его не поставили в известность; он осуждал репрессии в Тибете и преследования далай-ламы. Китайцы в ответ опять требовали ядерного оружия и снова возмущались разоблачением Сталина без консультаций с другими коммунистами[628]. Они сравнивали «подрывную» роль далай-ламы в Тибете с ролью председателя Временного правительства Александра Керенского в 1917 году и уравняли Великую Отечественную войну со своей войной против Индии.

Хрущев не сдержался: «Тибетские события — это вина китайских коммунистов, а не Неру». Обвинение Индии в разжигании там беспорядков так же неверно, как обвинение США в венгерских событиях 1956 года: «Мы поддержали этого дурака Ракоши, это была наша ошибка, не США»[629]. Такое редкое признание провала кремлевской стратегии могло быть сделано только вдали от других кремлевских ушей.

Сначала казалось, что твердость Хрущева принесла плоды. После окончания переговоров 4 октября стороны начали работать над общей партийной линией. Мао даже поблагодарил первого секретаря за исторический урок: Советский Союз ждал 22 года, чтобы «вернуть» Прибалтику, и возврат Тайваня тоже будет долгосрочной проблемой.

15 октября Хрущев сообщил Президиуму, что отношения налаживаются. Но уже в декабре Мао созвал совещание для оценки визита Хрущева: «советская партия и народ» перестали понимать марксизм-ленинизм; они «обмануты империализмом», хотя пока Хрущев не стал «полным ревизионистом», его ошибки можно исправить[630]. Реакция советского лидера была как обычно яркой: на встрече стран Варшавского договора он с пренебрежением сравнил Мао Цзэдуна с «парой изношенных калош»[631].

Подготовка встречи четырех держав натыкалась на дипломатические трудности, но Хрущев не терял оптимизма. В декабре 1959 года он призвал к очередному сокращению вооружений — за два года еще на треть: если мы «будем совершенствовать количественно и качественно атомное оружие, которое всегда будет наготове, чтобы одним залпом расправиться со своим противником, то зачем нам нужна такая большая армия?»[632]

Уже несколько лет на Байконуре (Тюратам в Казахстане) на старте стояли Р-5, способные летать на 4000 километров. А в декабре 1959-го в Плесецке на восточное побережье США нацелился первый межконтинентальный баллистический ракетный комплекс Р-7[633]. Такие ракетные войска получили статус особого вида вооруженных сил — палочка-выручалочка для запугивания, а не наступления. 15 января 1960 года Хрущев уверенно объявил Верховному Совету о необходимости сокращения регулярных войск с полутора миллионов человек до нескольких тысяч к 1962 году.

Ж. Вермерш, М. Торез, Н. П. Кухарчук, А. Н. Туполев с внучкой Юлией в Ливадии

Сентябрь 1957

[Семейный архив автора]

Немногие генералы радовались армейским сокращениям. Даже послушный министр обороны Малиновский пытался их скорректировать, отмечая, что в современной войне для победы надо использовать все виды вооруженных сил[634]. Военные считали, что, урезая действующую армию, первый секретарь практически обезоруживает СССР. Он же выдвигал политический, не военный, довод о ракетно-ядерном оружии — «ядерном щите» как форме отпора. Ведь война означала бы конец и для побежденных, и для победивших[635].

Хрущев ядерным оружием бряцал, но все время оговаривался — только для сдерживания. Вообще, по его мнению, международные отношения нужно было поддерживать более светскими способами: не только мужчинами во власти, но и их женами и семьями. В те годы жена Тито Йованка отдыхала с другими партийными женами в Крыму и приглашала Раду на острова Бриони или пожить в своих дворцах в Белграде. Сам маршал не раз наведывался в гости, особенно когда отношения с Китаем шли на спад. Французские коммунисты Морис Торез и Жаннетта Вермерш приезжали на лечение и навещали с сыновьями Нину Петровну, а жена Ульбрихта Лотта, веселая, молодая и прекрасно знающая русский язык, дружила с Юлей-большой.

23 марта 1960 года Никита Сергеевич с членами семьи отправился в Париж с официальным визитом. С президентом де Голлем он обсуждал прогресс по Берлину и дальнейшие шаги к мирному сосуществованию. Тот знал, как обращаться со своим гостем, — называл его «мон ами», заверял, что Франция никогда не будет сражаться с Советским Союзом на стороне Германии, и вообще утверждал, что хочет освободиться от опеки США, заставив Хрущева поверить, что, несмотря на свою «классовую принадлежность», президент Франции больше симпатизирует Москве, чем Вашингтону.

«Двух Германий недостаточно; мы всегда отдавали предпочтение большему количеству независимых Германий», — шутил французский генерал. Де Голль действительно считал, что поддержание двух союзов, с СССР и США, это лучший способ держать немцев под контролем[636]. Дружба казалось настолько достижимой, что французы, которые хотели славы «приручения русского медведя», запустили собственную пропаганду о прорывах в отношениях — пластинку о визите Хрущева.

Мадам де Голль была расположена менее дружественно. Хрущевы жили в Елисейском дворце президента, и она каждое утро собственноручно чуть ли не святой водой кропила коридоры и комнаты в их крыле. Ее католическая вера страдала оттого, что советские атеисты разгуливают по этой обители набожных французских правителей. Прабабушка говорила: «Все это время я так сладко и любезно улыбалась, чтобы задобрить негостеприимную хозяйку, что у меня к концу визита болели щеки».

Обложка диска-репортажа «Встреча де Голль — Хрущев.

Париж. 23 марта 1960»

[Семейный архив автора]

Пока советский премьер вел переговоры с французским президентом, Нина Петровна, Рада, Лена и Юля-большая посетили выставку искусства в Лувре, где жене первого секретаря вручили специально оформленные для нее альбомы импрессионистов (они сразу перешли к маме Юле — Юле-маленькой — художественный вкус которой из всех Хрущевых был наименее склонен к соцреализму). Побывали они на уроках в лицее имени Клода Моне. После показа мод в фешенебельной галерее Лафайет на бульваре Осман прабабушке подарили чайный набор из недавно изобретенного «посудомоечного» лиможского фарфора. Этот сервиз «Дружба народов» представлял женщин из Англии, Китая, России и Индии. Нина Петровна, как обычно, собиралась сдать подарки в Гохран, Государственное хранилище ценностей, но ей сказали, что этот «второсортный» Лимож для посудомоечных машин не имеет ценности для СССР, так как «у нас эти машины отсутствуют». Теперь этот сервиз у меня, чему я бесконечно рада.

От этой поездки остались фотографии, на которых Нина Петровна одета в маленькие «буржуазные» шляпки, невероятная редкость в ее гардеробе. Тетя Лена над ней посмеивалась, цитируя Фаину Раневскую из фильма «Весна»: «Красота — это страшная сила».

Они всей семьей ездили по соседним с Парижем городкам. Никита Сергеевич осматривал сельское хозяйство, а мадам Хрущева встречалась с жителями на центральных площадях — держала на руках младенцев, слушала житейские истории, даже отвечала на своем элементарном французском. И пока советские газеты писали о ее муже — первых леди у нас тогда не было, — французские описывали обаятельную «„красную“ мадам Нину», с которой хотели встретиться сотни детей, жен и матерей. Как и в Америке, визит прошел с успехом, и все было готово к назначенной на май высокой встрече.

Несмотря на международные прорывы, споры о дальнейшем сокращении вооружений не утихали. Еще в 1955 году, когда адмирал Николай Кузнецов пришел к Хрущеву с грандиозным планом перевооружения флота и строительства авианосцев, того интересовало, насколько «наши корабли» будут мощнее американских. Адмирал честно ответил: не будут. Но усилия по укреплению армии и наращиванию производства вооружения продолжались.

На заседании Президиума ЦК 7 апреля 1960 года коллеги Хрущева напомнили ему о его собственных взглядах перед прошлогодним визитом в США: Вашингтон реагирует только на угрозы применения силы. Через несколько дней на совещании по ракетной технике Андрей Туполев и Дмитрий Устинов, отвечавший в Президиуме за военные и промышленные вопросы, предложили строить стратегические бомбардировщики. Из-за многолетнего «баллистического блефа» Хрущева весь мир уже думал, что их у СССР навалом; теперь пора пропаганду воплотить в жизнь[637]. Но первому секретарю нужна была только пропаганда ракет, а не их массовое производство, и он обвинил своих советников по ракетам в гигантомании.

«Хрущев, по-видимому, хотел в какой-то мере ограничить спектр военно-технических усилий и капиталовложений, сконцентрировавшись на наиболее эффективных направлениях. В этом, как и в других своих начинаниях, он, как я думаю, встречал со стороны определенных бюрократических кругов глухое сопротивление, почти саботаж», — писал Андрей Сахаров[638].

Действительно, верховный главнокомандующий объединенными вооруженными силами стран Варшавского договора маршал Конев ни в какую не соглашался на сокращение армии, за что был переведен на другую, менее важную должность. Возражал и Ворошилов, которого после этого отправили в отставку. Он остался членом Президиума, но его пост главы правительства — председателя Президиума Верховного Совета СССР — занял Брежнев. Политика сокращения войск привела к волнениям среди военных, за которыми последовали генеральские увольнения, а в мае 1960 года Брежнева, Суслова и других отправили «подавлять» ропот в армии[639].

После потепления 1959-го Белый дом временно прекратил разведывательные полеты U-2, программу, которую США в любом случае отрицали, несмотря на многократные протесты Кремля. Москва технически не могла сбить шпионские самолеты над своей территорией, но Хрущев в отставании признаваться не хотел, поэтому этот вопрос в Вашингтоне не поднимал. Эйзенхауэр же решил, что ему все равно[640], и 9 апреля 1960 года разрешил возобновить полеты. Как раз, когда Хрущев боролся с противниками сокращения войск, а до парижской встречи оставалось меньше месяца.

Никита Сергеевич не сомневался, что инициатором возврата U-2 был шеф ЦРУ Аллен Даллес, саботирующий саммит в Париже по секрету от президента. Его покойный брат Джон Фостер, совсем недавно будучи госсекретарем, заявлял, что «правильная внешняя политика требует смелости, а для того, чтобы добиваться своего, надо не бояться ходить по краю бездны и смотреть в эту бездну»[641]. Сам «френд Эйзенхауэр» не мог так его предать! Получалось, что Мао и критики в Президиуме были правы. Когда по несчастливой случайности 1 мая 1960 года советскому истребителю удалось сбить американский самолет над Уралом и взять в плен пилота Гэри Пауэрса, гневу первого секретаря не было предела: «Представьте, если бы советский самолет появился над Нью-Йорком, Чикаго или Детройтом… Как бы США отреагировали?.. Что это было? Первомайское приветствие?»[642]

Ф. Г. Пауэрс осматривает выставку останков своего сбитого самолета U-2. Парк им. М. Горького

Май 1960

[Из открытых источников]

Возникла дилемма. Долго скрывать происшедшее он не мог, чтобы не выглядеть слабаком в глазах военных. А если использовать инцидент для пропаганды против американцев, то под угрозу будет поставлена их встреча, к которой он так долго готовился. Несколько дней Хрущев молчал, и все шло по плану: продвигались переговоры с США о запрещении ядерных испытаний, готовился договор к парижскому саммиту.

Выступая перед Верховным Советом 5 мая, Хрущев звучал даже примирительно. Разведывательный полет — это махинации «ястребов» в администрации Эйзенхауэра, чтобы его дискредитировать. Возможно, он хочет извиниться, предположил премьер. Но из Вашингтона шли противоречивые заявления. Например, 7 мая оказалось, что пилот собирал погодные данные и просто заблудился в облаках.

Заявление Н. С. Хрущева по прибытии в Париж 14 мая 1960

[РГАНИ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 539. Л. 5, 8]

Американский президент молчал не только потому, что не хотел давать поблажек Советам. По рассказу бывшего пилота-разведчика, а сегодня известного американского художника Джеймса Таррелла, в случае плена у летчиков был приказ проглотить пилюлю с ядом, объяснял он мне. Смерть авиатора позволила бы США приписать ему любой род деятельности. Эйзенхауэр был потрясен, когда Хрущев представил доказательства американского шпионажа: не только самолет, но и живого пилота. Пауэрс, как и Таррелл, был квакером, и самоубийство их вероисповеданием строго запрещалось, о чем в Белом доме не знали.

Не дождавшись извинений, 11 мая Никита Сергеевич приехал в Московский парк культуры и отдыха на Крымском валу, где для демонстрации американского двуличия были выставлены обломки сбитого самолета. Первый секретарь заявил, что визит Эйзенхауэра отменяется из-за лицемерия Запада. За несколько дней до этого, подойдя к послу США Томпсону в посольстве Чехословакии, он изо всех сил наступил ему на ногу: «Вот что сделал мне ваш президент. История с U-2 поставила меня в ужасное положение»[643]. Все же надеясь на положительное разрешение конфликта, он решил не отменять парижскую встречу и лично потребовать извинений от Белого дома.

В Париж прибыли на впечатляющем четырехмоторном лайнере Ил-18. Комплекс технической неполноценности, которую советская делегация испытала в Женеве пять лет назад из-за своей скромной двухмоторки, остался в прошлом. Хрущев сразу сообщил де Голлю и Макмиллану, что участие СССР будет зависеть от поведения американцев.

Перед началом саммита 16 мая во время приветствия руководителей государств Эйзенхауэр направился было к Хрущеву, но тот окатил его таким холодом, что американский президент застыл на месте. Они даже не пожали друг другу руки. Де Голль открыл заседание, но Хрущев его прервал, согласившись продолжить, только «если президент Эйзенхауэр принесет извинения Советскому Союзу за провокацию Пауэрса».

Выдержка из выступления Н. С. Хрущева на встрече с представителями ГДР

19 мая 1960

[РГАНИ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 485. Л. 36–37]

«Подобных извинений я приносить не намерен, так как ни в чем не виноват», — тихо, но твердо ответил американец. Заверив, что разведывательных полетов больше не будет, он отказался обсуждать этот вопрос в присутствии других сторон. Хрущев язвил — кто же все-таки заставил Белый дом возобновить полеты? Демонстративно покинув зал, он пыхтел и возмущался в гостиничном номере. Опытный Громыко — он и послом в Вашингтоне был, и в ООН в Нью-Йорке заседал — пытался убедить Хрущева посмотреть на проблему рационально. «Это отличный шанс заставить их услышать нас по Берлину», — увещевал министр иностранных дел. Но Никита Сергеевич кричал, что не позволит с собой так обращаться, и возмущался «двуличием» де Голля, который, согласившись, что «Эйзенхауэр не прав», в интересах дела предложил это ему простить, «как нашалившему ребенку»[644]. Андрей Андреевич повернулся к Нине Петровне и взмолился: «Сделайте что-нибудь. Накапайте ему валерьянки, что ли». — «Что я могу сделать, — пожала она плечами. — Вы министр, вы и капайте».

Эпатируя заседания четверки, Хрущев вместе с министром обороны Малиновским отправился искать французскую деревню, где Малиновский, будучи солдатом Русской императорской армии, сражался на Западном фронте во время Первой мировой войны. А на последней бурной пресс-конференции первый секретарь нарочно вспомнил о своей пролетарской молодости, когда у него руки чесались «вступить в борьбу с врагами рабочего класса»[645].

Гнев Никиты Сергеевича легко понять. СССР был унижен, он сам дискредитирован. Если не реагировать жестко, консерваторы в Москве и Пекине воспримут этот инцидент как доказательство его преклонения перед Вашингтоном. Он уже и так рисковал, вступив в переговоры с Западом.

В Советском Союзе началась новая антиамериканская кампания, возглавленная самим первым секретарем. «Читать газеты все неприятнее… Запорожская брань Хрущева против „империалистов“… А дела, видно, запутываются все больше»[646], — писал в своем дневнике критик и заместитель Твардовского по «Новому миру» Владимир Лакшин. Проблема была уже не в Белом доме, а в том, что постоянные вспышки кремлевского лидера стали вызывать отрицательную реакцию и дома, и за границей.

Срыв парижского саммита не сохранил отношений с Мао. Пекин требовал от Кремля военного отпора за американские оскорбления; вместо этого Москва вела себя «не по-революционному», сосредоточившись на потребительских товарах и материальном изобилии. «Если людям обещать только революцию, они в конце концов спросят, „а не лучше ли съесть хорошего гуляша?“» — защищал свою позицию Хрущев[647]. Отношения накалялись. Москва вывела полторы тысячи своих специалистов из Китая и вскоре прекратила отношения с прокитайской Албанией, а Пекин ответил расторжением торговых соглашений с Чехословакией, верной СССР.

Хрущев все больше убеждался, что должен разоблачить Америку лицом к лицу — принять участие в XV сессии Генеральной Ассамблеи ООН 1960 года. Чтобы иметь больше времени отточить яд своих слов, он решил отправиться в Нью-Йорк морем из Калининграда на пароходе «Балтика» (бывший «Вячеслав Молотов»). Руководители соцстран — Кадар, Гомулка, болгарин Тодор Живков, Антонин Новотный из Чехословакии и другие — присоединились к этому путешествию, названному «Рейсом мира», чтобы показать империалистам, кто на самом деле заботится о мирном сосуществовании.

Узнав об этом, в Нью-Йорк потянулись Неру из Индии и другие лидеры. Макмиллан собрался повидать «своего друга Хрущева». Поехал и Фидель Кастро, недавно возглавивший освобожденную Кубу. Вскоре после свержения проамериканской военной диктатуры Фульхенсио Батисты 1 января 1959 года Советский Союз установил отношения с правительством Кастро, и в феврале 1960 года Микоян посетил остров. Он вернулся полный энтузиазма по поводу 30-летнего команданте; атмосфера революционной Гаваны напомнила Анастасу Ивановичу его молодость в революционном Баку. А в июле 1960 года брат Фиделя, Рауль, приехал в Москву для обсуждения торговых связей.

Н. С. Хрущев и другие государственные деятели играют в шаффлборд на теплоходе «Балтика» по пути в Нью-Йорк

1960

[Из открытых источников]

«Балтика» отплыла в Нью-Йорк 9 сентября, и десять дней Хрущев не только работал над речью, он был примерным пассажиром. Играл в игры, предлагаемые корабельной администрацией, смотрел фильмы и приходил на завтраки, обеды и ужины. К концу путешествия практически все свалились с морской болезнью, но мощному организму Никиты Сергеевича все было нипочем. Оставшись один в обеденном зале, он обсуждал с персоналом международное положение, а его любимым времяпрепровождением стали прогулки по палубе — при выходе в открытое море он с особым удовольствием наблюдал за проходящими из Кубы судами. Их задачей было не оставлять «Балтику» без присмотра: кто знает этих империалистов, потопят весь цвет мирового коммунизма перед заседанием ООН и скажут — несчастный случай. Другим его занятием была английская палубная игра «шаффлборд», в которой игроки палками передвигают диски по клеткам. Первый секретарь так увлекся, что всех заставлял в нее играть. Пока Янош Кадар не свалился от тошноты, он тоже с удовольствием гонял диски. Даже чинный Громыко несколько раз вышел на палубу поразвлечься.

Корабль без приключений доплыл до Нью-Йорка, но рабочие дока, и так самого обшарпанного и заштатного, вообще отказались пришвартовывать «врагов». Вместо этого они поддерживали выкриками протестов крутящийся вокруг маленький кораблик с демонстрантами и плакатами: «Красные, убирайтесь домой!»

Худо-бедно выгрузившись, советская делегация приехала в особняк советской миссии ООН на Парк-авеню. Хрущеву сказали, что сейчас американцы враждебно настроены и для его же безопасности он не сможет покидать дом на углу 68-й улицы без разрешения служб США. Но визиты разрешались, и в тот же вечер его навестил «брат» Фидель, поселившийся в Гарлеме на 125-й улице в дешевой гостинице «Тереза» — ее еще называли «Астория Гарлема», — чтобы «привлечь внимание к проблемам расизма в Америке»[648]. К возмущению пикетчиков и охраны, Хрущев вышел из дома, встретил с распростертыми объятиями и расцеловал одетого в оливковую военную форму команданте — тогда еще большего врага капитализма, чем даже советский премьер.

На следующее утро задолго до завтрака Никита Сергеевич с балкона начал общаться с прохожими на Парк-авеню. Собралась толпа, приехали журналисты. Суходрев, присоединившийся к своему боссу, переводил. Три недели, пока Хрущев находился в городе, он начинал свой день с обмена мнениями с репортерами. Они с ночи собирались на тротуаре; на зеленой полосе, разделяющей движение на проспекте, раскладывали стульчики и спальные мешки.

Анна Такерманн, корреспондентка агентства «Франс пресс», которая освещала ООН с 1945 по 1983 год, рассказывала, что за всю ее карьеру та сессия с Хрущевым была самой запоминающейся, а советский лидер самым колоритным. Купив на собственные деньги спальный мешок, — редакция эту инициативу не поддержала, — Анна приходила в полночь, пока еще оставались свободные места на решетке метро, от которой поднимался теплый пар, и спала до утра. Ровно в шесть премьер появлялся на балконе в сопровождении заспанного переводчика и объяснял собравшимся ошибки их буржуазного образа жизни.

Пропуск Н. С. Хрущева на заседания XV сессии Генеральной Ассамблеи ООН

1960

[РГАНИ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 682. Л. 2]

Нью-йоркские знакомые мне не раз показывали этот балкон и рассказывали легенды о тех встречах — для журналистов это действительно было самое веселое время. Хрущев был неиссякаемым источником для репортажей. Один заголовок «Нью-Йорк таймс» вопрошал: «Почему все хорошее такое скучное, а все злое такое интересное?»

Однажды, вопреки запретам городских властей, советский премьер отправился в Гарлем к «кубинскому брату» Кастро. Прибытие черного советского лимузина наделало много шума — там такого не видели никогда. Еще больший скандал вызвало то, что в этом бедном и формально нерегулируемом районе Нью-Йорка жители щипали кур, жарили на костре прямо на улице и кормили всех желающих. (Кстати, такие сцены в Гарлеме можно увидеть до сих пор.) Этот скандальный эпатаж невероятно раздосадовал белый истеблишмент и города, и страны. Хрущев именно этого и добивался — привлечь внимание к неравенству в США, где до антирасистских протестов Мартина Лютера Кинга в Джорджии и Алабаме и его многотысячного «марша на Вашингтон» оставалось несколько лет.

Н. С. Хрущев, К. Сукарно, А. А. Громыко, Р. Н. Аджубей, Ю. Л. Хрущева и группа приветствующих их индонезийских женщин

1960

[Семейный архив автора]

Но вскоре и этот эпатаж померк по сравнению с последующими действиями советского премьера. Он появлялся на всех заседаниях сессии ООН, хотя Громыко не раз объяснял, что лидеры приходят только на свои выступления. Хрущев же ежедневно приезжал к 11 утра и, входя в полупустой зал, бурно возмущался, что так демократия работать не может. Не сдерживаясь, он критиковал британского премьер-министра Макмиллана, когда тот винил его за недавний провал парижского саммита. Он кричал на испанскую делегацию, когда она не одобряла его выступления. Он свистел и стучал кулаками по столу заседаний советской делегации, и обычно спокойный Громыко, следуя его примеру, тоже колотил по столу. Неизменное присутствие Кремля на каждом заседании не давало расслабиться и руководителям других государств. Теперь нельзя было просто выступить и уехать; они должны были сидеть в зале и реагировать. Приходили посмотреть на «урагана Никиту» — так его окрестила пресса — и окрестные дипломаты, а Хрущев еще больше расходился от растущей аудитории. Эти шоу стали такими популярными, что здание ООН на 1-й авеню пришлось вообще закрыть для посетителей до конца ассамблеи.

23 сентября первый секретарь выступил с двухчасовой речью. Он громил империалистов за отказ принять его предложения о разоружении, возмущался Эйзенхауэром, который, выступая до него, не упомянул U-2. «Наверное, забыл», — саркастически заметил Хрущев, а ведь такие полеты могут ввергнуть человечество в третью мировую войну. Он поддержал Кубу — эту «жертву Америки» — и потребовал от ООН подписать «декларацию о предоставлении независимости колониальным и зависимым странам и народам». «Весь мир знает, что самая империалистическая держава, которая поддерживает колониальные режимы, это Соединенные Штаты. Об этом все воробьи на крышах чирикают»[649], — пошутил он, к удовольствию представителей бывших западных колоний, присутствующих в зале.

Тема освобождения народов Азии и Африки была важна для него. Еще до разборок с Западом весной 1960 года в феврале Хрущев побывал в длительной поездке по Азии, посетив Индию, Бирму, Индонезию и Афганистан.

Как обычно, с ним ездили члены семьи. Нина Петровна осталась в Москве, но поехала 20-летняя мама Юля, которая тогда писала свои первые статьи. Одна — «Восток в первый раз» — вышла в апреле в «Труде» и рассказывала о впечатлениях девушки, впервые увидевшей Тадж-Махал, о ярких цветах Индии, о том, с каким восторгом там принимали фильм 1957 года «Летят журавли» Михаила Калатозова — огромные портреты Татьяны Самойловой в главной роли были развешаны повсюду. (Почему-то ходят слухи, что Хрущеву фильм не нравился, но, по домашним свидетельствам, это совсем не так.) В тексте нигде не сказано, почему молодой автор вдруг оказался в этих экзотических странах. Читатель мог только догадываться. Статья была подписана той же фамилией, что и фамилия первого секретаря, о визите которого недавно трубили газеты.

По аналогии «Лицом к лицу с Америкой», после поездки Аджубей выпустил глубоко пропагандистский, но захватывающий, обзор — двухтомник «Разбуженный Восток». Остроумный русский народ не преминул ответить на это шуткой: «Хрущев собирается и в космос лететь. Но обязательно с Аджубеем, чтобы тот описывал его подвиги. Так как в корабле место ограничено, ему предлагают послать одного Аджубея, ведь он и так все как надо сочинит. „Хорошая идея“, — отвечает Хрущев».

Целью визитов в Азию и 1955-го, и 1960 года было показать достижения социализма и убедить постколониальные страны, что техническая помощь от СССР лучше, чем «эксплуататорские» обещания Запада о рыночном капитализме. Официально «движение неприсоединения» и неучастия в военных блоках, которое основали его интернациональные друзья из Индии, Югославии и Египта — Неру, Тито и Насер, — войдет в силу только в 1961 году. Но во многом успех этого движения был обусловлен поддержкой первого секретаря, который начал продвигать его основные принципы — антиимпериализм и антиколониализм — еще в 1955 году.

Послесталинское государство «мирными» методами не только расширяло сферы влияния СССР, но и разоблачало «лицемерие» Запада. В ООН Хрущев предложил перевести штаб организации в Москву, подальше от американского давления. Вместо одного генерального секретаря, Дага Хаммаршельда, он «для справедливости» настаивал на тройке руководства секретариатом Объединенных Наций — от коммунистов, капиталистов и неприсоединившихся стран. Хаммаршельд до этого приезжал в Советский Союз, и они хорошо ладили, но теперь Хрущев обвинил его в предвзятости к социализму и защите интересов стран «монополистического капитала».

СССР был практически первым государством, признавшим независимость Ганы в 1957 году и бывшей французской Гвинеи в 1958-м. В 1960-м независимыми стали все французские и бельгийские колонии в Черной Африке. Но когда был убит премьер-министр Конго и лидер радикального антиимпериализма Лумумба, ООН во главе с Хаммаршельдом не сделала ничего для его защиты, хотя убийство произошло не без подстрекательства западных держав. Хрущев это осудил и также заступился за «красный» Китай, который оставался в ООН без места. Не потому, что он был на стороне Мао, а ради справедливости — ведь фашистская Испания была в организации представлена.

Зал был переполнен. Многие слова в выступлении советского премьера слушатели встречали аплодисментами, особенно представители недавно зависимых государств. Тогда же была принята и декларация о ликвидации колониализма, и Советский Союз, и Хрущев в первую очередь, сыграл здесь решающую роль. Но все эти важные темы меркнут по сравнению с тем, что по прошествии времени стало считаться главным событием той сессии: стучал или не стучал Никита Сергеевич своим ботинком.

12 октября почти перед самым отъездом из Нью-Йорка он опять наскакивал на колониализм. В ответ с трибуны представитель Филиппин сенатор Лоренцо Сумулонг назвал восточноевропейскую политику СССР — события в Венгрии и аннексию Прибалтики — таким же колониализмом. Хрущев спустился к подиуму и, отодвинув оратора, назвал его «холуем американского империализма». Допустив, что выступавший совсем не плохой человек, он саркастически заметил, что «независимость Филиппин… это бог знает что за независимость, ее надо хорошенько в лупу рассматривать»[650]. (Действительно, после освобождения от японской оккупации в 1945 году эта бывшая колония США осталась во многом им подотчетна.) Перевод включили не сразу, и хотя присутствующим было понятно, что он ругался, не понятно почему. Президент Ассамблеи ирландец Фредерик Боланд чуть не разбил молоток, призывая к порядку, а снова надменный Макмиллан невозмутимо произнес: «Ради бога, переведите, что он там несет».

Высказавшись, Хрущев вернулся на место, не потеряв присутствия духа. Обиженный филиппинец попытался закончить свою речь, но безуспешно, — и одобрительный смех, и возгласы возмущения переросли в неконтролируемый гул. Хрущев и раньше обзывал капиталистические страны «холуями» и «лакеями» империализма, но сейчас он непростительно оскорбил бывшую колонию, которая в публичном сознании считалась примером великодушия американской демократии.

Н. С. Хрущев в ООН с ботинком на столе

12 октября 1960

[The New York Times]

Дальше истории разнятся. 13 октября несколько журналистов в одной только «Нью-Йорк таймс» представили три версии. В первой Хрущев, отвечая на слова филиппинца, стучал ботинком дважды; во второй он стукнул один раз; в третьей он этим ботинком только взмахнул. В той, где стучал дважды, была даже деталь о том, как Хрущев и Громыко переглянулись с удовлетворением, хотя журналисты сидели далеко в кабинках и никаких взглядов видеть не могли.

Те, кто присутствовал на том заседании, дебатировали происшедшее много лет спустя: кто-то говорил, обуви вообще не было, кто-то, что была. Фоторедактор журнала «Лайф» Джон Лонгард настаивал, что Хрущев «не мог стучать ботинком, потому что все фотокамеры были направлены на него. И не зафиксировать такой момент было бы серьезным профессиональным просчетом»[651]. Как получилось, что ни один из десятков журналистов, там присутствующих, не сумел сделать фотографию такого важного момента? Анна Такерманн из агентства «Франс пресс» о ботинке не писала и не рассказывала. А дядя Сергей запросил съемки Эн-би-си и Канадской вещательной корпорации, на что обе компании ответили, что снимков и записей с ботинком не обнаружено. В свою очередь, «Нью-Йорк таймс», сопровождая статью о стуке, опубликовал фотографию с ботинком — бежевой летней сандалией с ремешками на резиновой подошве, — стоящим на столе перед Хрущевым, но не в его руке. То есть ботинок был, но стука не было.

Правда, переводчик Виктор Суходрев не раз упоминал о стуке и в интервью, и в своих воспоминаниях, но моя мама Юлия, которая с ним дружила, вспоминала, что эти рассказы появились позже.

Сам Хрущев, надиктовывая мемуары, тоже говорил о ботинке. Якобы по официальному дипломатическому протоколу, если страны считали себя «оклеветанными», им полагалось выражать протест выходом из зала. Но Хрущеву это показалось недостаточным, и, вспомнив эсеровскую молодость, он последовал примеру депутата от социал-демократов в императорской Думе Григория Петровского. Петровский часто свистел и кричал, чтобы сорвать дебаты враждебного «буржуазного» собрания. Решив поступить так же, премьер так сильно стучал кулаком по столу, что у него упали часы, и, наклонившись, чтобы их поднять, он внезапно подумал, что, если он ударит ботинком по столу, он может вызвать еще больший ужас[652]. Трояновский и Аджубей, которых, правда, там не было, эту версию подтверждают.

При этом одна из обслуживающих ту ассамблею женщин настаивала, что из-за живота Хрущев просто не мог бы нагнуться под стол[653]. По версии Сергея, дело было не в часах, а в том, что, когда Хрущев подходил к месту советской делегации, идущий сзади наступил ему на ногу, и сандалия соскочила. За ним шли люди, он не мог остановиться, и потом кто-то из обслуживающего персонала принес ее и положил на стол.

После многолетнего исследования этого инцидента я думаю, что, если он и взял ботинок в руку, все-таки им не стучал. А когда американцы стали эту историю раздувать, пожалел об этом. Их занимала хрущевская обувь еще в 1953 году, когда, описывая «новое направление России», они первый раз поместили его на обложку журнала «Тайм» с подзаголовком: «Коммунист Хрущев: супербомбы и удобная обувь».

В 1960-м пресса не упустила случая его еще больше демонизировать по формуле Чехова — если на стене висит ружье, оно должно выстрелить. Раз ботинок есть, он должен стучать. Без этого события характер «урагана Никиты» остался бы неполным. Хрущев же присвоил себе стук, чтобы еще больше усилить свой эпатаж. Он с негодованием наблюдал на Генеральной Ассамблее превосходство западных государств, которые, несмотря на корректную риторику, считали социалистические и развивающиеся страны государствами второго сорта. На такое лицемерие и ботинком стукнуть не грех.

На сандалию с юмором отреагировал министр иностранных дел Австрии Бруно Крайский, будущий канцлер. Утром 13 октября, когда вся Америка разворачивала газету «Нью-Йорк таймс» с историей — историями — о шокирующем инциденте, Крайский прислал своему давнему знакомому увесистую посылку с запиской: если тот захочет в будущем закрепить свои аргументы обувью, надо использовать вот такую. В коробке лежали горнолыжные красно-белые ботинки цветов австрийского флага. Хрущев очень веселился от такого подарка и проникся еще большей симпатией к остроумному министру.

Когда 8 ноября 1960 года Джон Фицджеральд Кеннеди был избран президентом США, Хрущев не скрывал удовлетворения. С Эйзенхауэром долгосрочной дружбы не получилось, вице-президенту Никсону, который баллотировался от республиканской партии, он не симпатизировал, а с 40-летним неопытным Кеннеди можно было начать отношения с чистого листа.

В конце ноября Хрущев встретился с Вальтером Ульбрихтом — они были знакомы еще со Сталинграда, когда оба пытались убедить деморализованных фашистских солдат перейти на советскую сторону, — и могли быть друг с другом откровенны. Немецкий коммунист бил тревогу: ГДР уже потеряла три миллиона граждан, утекающих через открытую городскую границу на более комфортабельный Запад. По Берлину ходил анекдот: «„Какой самый великий полководец Германии?“ „Вальтер Ульбрихт. Он обратил в бегство целых три миллиона и взял в плен еще пятнадцать“».

Ульбрихт давно настаивал на перекрытии входов и выходов между двумя Берлинами и обвинял западную пропаганду в агитации перебежчиков. Хрущев объяснял старому другу, что, несмотря на угрозы о лишении Западного Берлина международного статуса, на практике полный контроль ГДР над городом невозможен. «Мы разработаем с вами тактику постепенного вытеснения западных держав из Западного Берлина, без войны», — обещал Хрущев[654]. Немцу этого было мало, и на встрече стран Варшавского договора в марте 1961-го он предложил возвести границу с колючей проволокой.

Между тем Кеннеди не собирался начинать отношения с чистого листа. Риторика новой администрации была жесткой. Молодой президент решительно демонстрировал, что не даст коммунистам спуску. Хрущев пока не реагировал и, когда 10 апреля 1961 года он принял Уолтера Липпмана, известного американского журналиста (и пропагандиста превосходства США), был настроен вполне дружелюбно: «Мы готовы сделать все для гарантии свободы и независимости Западного Берлина и невмешательства в его дела»[655].

Хрущев мог позволить себе быть щедрым. 12 апреля 1961 года на корабле «Восток-1», к международному потрясению, большему, чем запуск спутника, Юрий Гагарин совершил полный оборот вокруг Земли. Пусть СССР и отставал от США по уровню жизни, он выигрывал в космосе. Огромные толпы, приветствовавшие Юрия Гагарина по возвращении в Москву, гордились своей коммунистической родиной. Гордился и первый секретарь. После приземления космонавта он сразу поговорил с ним по телефону, его лицо лучилось от счастья. Брежнев, недавно сменивший Ворошилова на посту председателя Президиума Верховного Совета, сидел рядом, и Хрущев, щедро делившийся своей радостью, сказал молодому герою: «Вот Леонид Ильич рвет трубку». Хотя Леонид Ильич, как-то даже глуповато улыбаясь, ее совсем не рвал.

Тогда всю страну, весь мир обошли кадры: вернувшийся в Москву первый космонавт идет в широкие объятия Хрущева. Но после 1964 года эти кадры отретушировали, Хрущева убрали, и теперь Гагарин шел в никуда, а потом вдруг оказывался рядом с Брежневым. Таким образом, космос перестал быть завоеванием первого секретаря и стал победой сменившего его генерального. Прабабушка рассказывала, что, когда прадедушка впервые увидел эти фальшивки по телевизору, он чуть не плакал. Он любил Гагарина как сына, а теперь лишился и этой гордости.

Информация ТАСС о направлении 12 апреля 1961 года президентом США Дж. Ф. Кеннеди из Нью-Йорка телеграммы Н. С. Хрущеву с поздравлением по случаю полета первого астронавта Земли в космическое пространство

13 апреля 1961

[ГА РФ. Ф. Р-4459. Оп. 43. Д. 1011. Л. 1]

Ю. А. Гагарин, жена Валентина, А. И. Аджубей, Н. С. Хрущев, Н. П. Кухарчук и Л. И. Брежнев рассматривают статью о полете Гагарина в «Известиях»

14 апреля 1961

Фотограф С. М. Раскин

[Семейный архив автора]

А еще через пару недель, в конце апреля, Америка, вторгшись в залив Свиней, потерпела позорную неудачу при очередной, но теперь публичной, попытке свергнуть Фиделя Кастро. Операция была задумана еще при Эйзенхауэре, но Кеннеди, чтобы не казаться неоперившимся слабаком, ее не отменил; наоборот, поручил своему брату Роберту, генеральному прокурору, отвечать за кубинские дела. Операция, тем не менее, провалилась: когда тысяча бойцов высадилась на кубинском пляже Плайя-Хирон, президент в последний момент не стал обеспечивать им прикрытие с воздуха.

По мнению Хрущева, Кеннеди, как и Эйзенхауэр до него, был игрушкой в руках «ястребов» и интересов «алчного капитала», поэтому пошел на авантюру в заливе Свиней[656]. Когда 12 мая 1961 года американский президент предложил встретиться в Вене, тот окончательно уверился в своей правоте. Министр Крайский вовсю заигрывал с новым хозяином Белого дома, и визит молодого американца был бы для нейтральной Австрии большой политической удачей. Даже по рассадке на государственном обеде видно, как важен им этот визит: президент США сидит по правую руку от бундеспрезидента Адольфа Шерфа, а фрау Кеннеди во главе стола. Нина Петровна между тем обращения «фрау» не удостоилась, хотя ее и посадили напротив Шерфа. Крайский уже давно дружил с Кремлем, и он быстро уговорил на встречу Хрущева, пообещав прорыв по Берлину. А Кеннеди приехал, чтобы показать миру, что готов садиться за стол с «непредсказуемым русским». После проблем на Кубе встреча в Венe была для него отвлекающим маневром, и он совсем не планировал решать будущее двух Германий.

Предложения Н. С. Хрущева в связи с предстоящим запуском первого пилотируемого космического корабля «Восток» и о встрече космонавта в Москве

11 апреля 1961

[РГАНИ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 441. Л. 2]

Ж. Кеннеди, Дж. Ф. Кеннеди, Н. П. Кухарчук в посольстве США в Вене

3 июня 1961

[Семейный архив автора]

В австрийской столице Нину и Жаклин приглашали на женские обеды и встречи. Им понравилось проводить время вместе. Один раз за кофе на показе мод — для элегантной первой леди австрийская мода была слишком скучной, для полной и просто одетой кремлевской жены она была непрактична — они разговорились о детях. Нина Петровна потеряла девочку в младенчестве, а Жаклин — двух. «Мадам Кеннеди говорила писклявым голосом, как-то мямлила, в этом была ее беззащитность», — говорила прабабушка. Она сама удивлялась, что так быстро перешла к личным темам: «В этой женщине было что-то грустное и чарующее, не зря она была законодательницей моды. Я к ней очень расположилась. Если бы мы с ней заправляли миром, мы бы обо всем договорились. И с международными проблемами справились, не только с семьей».

Жаклин потом вспоминала прабабушку как «насмешливую пожилую даму в простом наряде, прекрасно понимающую скромное очарование настоящих бриллиантов, которые не выставлены в декольте, а скромно спрятаны в вырезе кружевного платья»[657]. Она сравнивала Нину Петровну со своей предшественницей Мейми Эйзенхауэр и другими американскими женами. Во время советского визита 1959 года они даже за городом красовались в вечерних платьях и жемчужных ожерельях, а супруга премьера была в «элегантном, прекрасно сшитом пальто». Правда, наряд кремлевской первой пары в Вене поначалу ее шокировал: «Они выглядели как родственники из провинции, приехавшие навестить своих внучатых племянников в столицу. Что за маскарад?!. Лидер огромной страны выглядел словно простой рабочий, вышедший на пенсию. Но еще поразительней была перемена в его даме. На сей раз Нина Хрущева соответствовала своему домашнему образу, она была в простеньком цветастом костюмчике, больше похожем на домашний халат». Джеки, правда, отмечала, что костюм Нины Петровны был отлично сшит из немнущейся хорошей ткани. (Его шила мама Алексея Аджубея, Нина Гупало, портниха высочайшего класса, которая одевала лучших актрис сталинского СССР Марину Ладынину и Любовь Орлову, а потом, по слухам, отказалась работать с Викторией Брежневой: та ей не понравилась.) Жаклин решила, что это был определенного рода «камуфляж»: «Они играли чету пожилых, умудренных опытом родственников, приехавших учить молодого выскочку, который хотел поиграть в политику». Прабабушка это подтверждала: «Кеннеди были аристократами, конечно, им не понравился наш рабочий образ, но мы такие и другими не будем ни на чей вкус».

На венском вокзале советских гостей встречали австрийские высокопоставленные лица; по протоколу пришли Молотов и Жемчужина. Прабабушка вспоминала: «Мы были рады их видеть. Вячеслав Михайлович был нашим постоянным представителем в Международном агентстве по атомной энергии. Никита Сергеевич пожал ему руку, хотел обнять. Но тот не стал, отстранился. Я его понимаю; через год его из партии исключили и на пенсию отправили».

Прабабушка признавала, что после столкновений 1957 года трудно было ожидать от Молотовых приветливости. Она этого не говорила, но была очевидно недовольна прадедушкой — после такого многолетнего служения партии Вячеслава Михайловича могли бы не лишать членства в ней: «Он ведь партийные взносы платил и после, до конца жизни платил».

Основная тема Кеннеди в Вене — призыв к общей разрядке между Востоком и Западом при сохранении существующего положения дел — показалась Хрущеву по-западному лицемерной. В напряженной международной обстановке ни одна из сторон не должна пытаться изменить сложившийся баланс сил, сказал президент. Хрущев же считал, что международный баланс уже изменился. Коммунизм повсюду набирает силу, а Кеннеди просит его помочь сохранить статус-кво не ради мира, а чтобы дать Америке экономические и политические преимущества. Ведь США сами только что пытались изменить статус-кво на Кубе. Он был уверен, что они не оставят попыток свергнуть неугодный им революционный режим, подающий «плохой пример» другим странам в Латинской Америке.

Кеннеди попытался объяснить Хрущеву, почему коммунизм не сможет победить капитализм. Он оказался прав, но тогда первый секретарь был намного более искушенным демагогом, и к концу беседы американец был совершенно измучен его идеологическими атаками. Позже он сказал своему брату Роберту, что иметь дело с главным коммунистом СССР это «как иметь дело с отцом», только учит и никаких аргументов не признает[658].

Потом уже говорили, что из-за сокрушительного напора премьера президент отказался от переговоров по Берлину, но он и не собирался их вести. Он хотел выглядеть «ястребом» для домашней аудитории. Эйзенхауэр хотя бы признавал «ненормальность» ситуации в Берлине, а Кеннеди просто заявил, что «он вступил в должность не для того, чтобы принимать решения, противоречащие интересам США». Когда Хрущев предложил хотя бы временное соглашение о будущем Берлина, его собеседник отказался без обсуждений. Никита Сергеевич съязвил: «Если Соединенные Штаты хотят войны, это их проблема». — «Значит, нас ждет холодная зима», — ответил американец[659].

Макмиллан, с которым Кеннеди встретился после саммита, вспоминал, что тот казался совершенно «сбитым с толку… полностью подавленным безжалостностью и грубостью российского премьера»[660]. Хрущев же по возвращении из Австрии якобы с удовольствием отметил: «Думаю, мы напугали этого молодого человека»[661]. А Громыко так отчитался о встрече в своем министерстве: «Если попытаться образно выразиться, то это была встреча гиганта и пигмея»[662].

И все же, по свидетельству пресс-секретаря Кеннеди Пьера Сэлинджера, обаятельного французского американца, с которым я часто разговаривала в Америке, они друг другу очень понравились лично. Хрущев спросил бывшего военного лейтенанта флота:

— Сколько вам лет, господин президент?

— Только что исполнилось 44.

— Моему сыну сейчас было бы столько же.

С тех пор распространилась версия, что так Хрущев хотел поставить его на место, или из-за молодости, или из-за прегрешений — сегодня всем известна любвеобильность президента, а тогда о ней знал Кремль из репортажей разведки. Но по версии Сэлинджера, Кеннеди не думал, что премьер сравнивал его со своим погибшим сыном Леонидом, чтобы унизить, а это была боль отца, который хотел бы видеть своего мальчика таким же живым и бодрым. Как и Леонид, у которого плохо срослась нога, Джон страдал от болей в спине после серьезной травмы, полученной после столкновения лодки, которой он командовал, с японским судном в 1943 году.

Когда после переговоров оба лидера встретились на государственном обеде, они были настроены доброжелательно. Нина и Жаклин уже подружились, и теперь была очередь Никиты Сергеевича очаровывать американскую первую леди. С милой улыбкой и безапелляционной серьезностью она попросила его не докучать ей сельскохозяйственной статистикой. Он решил, что она над ним издевается, хотя, по воспоминаниям ее знакомых, юмор не был ее сильной стороной. Впрочем, судя по ее реакции на иронические замечания «миссис Нины», она его умела ценить.

Миссис Кеннеди так же серьезно поинтересовалась судьбой Белки и Стрелки, побывавших в космосе в августе 1960-го, «ведь известно жестокое отношение русских к животным». Никита Сергеевич поперхнулся, но стерпел. С Белкой и Стрелкой все в порядке, заверил ее Хрущев, даже есть щенята. Он пообещал прислать одного ее детям, что, по рассказам Сэлинджера, очень раздосадовало КГБ и аппарат МИДа. Его советские коллеги жаловались: то медведя королеве, то собаку Кеннеди. Но щенка, Пушинку, все же послали, и она прожила в Вашингтоне несколько лет.

С Кеннеди было труднее иметь дело, чем с Эйзенхауэром. Перед уходом из Белого дома в начале 1961-го опытный президент-республиканец произнес свою знаменитую речь об опасности военно-промышленного комплекса для развязывания войны. А энергичному Кеннеди удалось победить на президентских выборах потому, что он пошел против этих миролюбивых завещаний. Припомнив фразу Хрущева о производстве ракет, как сосисок, Кеннеди обещал защитить США именно военными методами.

25 июля 1961 года новый американский президент настаивал: «Мне говорят, что с военной точки зрения Берлин нельзя удержать. Но то же самое говорили о Сталинграде. Любую опасную позицию можно удержать, если того захотят бойцы, смелые бойцы»[663]. Действия СССР против Западного Берлина будут означать войну с США, заверил он. И чтобы угроза выглядела убедительнее, объявил о стягивании туда танков. Из-за таких утверждений первому секретарю пришлось пойти на попятный: отменить решение о сокращении численности армии и увеличить военный бюджет на треть[664].

Хрущев был уверен, что молодой Кеннеди бряцает оружием под давлением «ястребов». На встрече с вступившим недавно в должность премьер-министром Италии Аминторе Фанфани он заметил, что США похожи на плохо управляемое вече Великого Новгорода, где одна партия «победила другую, вырвав у них половину бород», но в результате ничего не изменилось.

Однако угрозы, шедшие от американского задиры, окончательно уверили Хрущева, что с «берлинским вопросом» надо быть поосторожнее. Нарочитое подписание сепаратного мира с ГДР может вызвать войну. Впрочем, Кеннеди оставил Кремлю выход: настаивая на важности доступа Запада к Западному Берлину, в своих воинственных речах он не упоминал его восточную часть. Президент и раньше признавал, что, «потеряв Восточную Германию, Советский Союз лишился бы Польши и всей Восточной Европы. Он должен что-то предпринять, чтобы остановить поток беженцев… Может быть, стена?.. Я смогу объединить альянс для защиты Западного Берлина, но не в силах удержать открытым Восточный Берлин»[665]. То есть, если ГДР не хочет иметь дело с Западом, она вправе закрыть свои границы[666].

В 1958 году Ульбрихт впервые поднял вопрос стены для запрета бегства граждан на Запад. Хрущев еще не знал, что делать, но уже знал, что «с открытыми границами мы с капитализмом соревноваться не можем»[667]. Весной 1961-го, обращаясь к членам Варшавского договора, лидер ГДР привел ужасающие цифры — в предыдущем году 200 000 социалистических немцев решили стать капиталистическими, три четверти просто пересекли улицу в Берлине и оказались в другой стране. Против радикальной изоляции сначала возражали Кадар и Гомулка, но после угроз Кеннеди ситуация изменилась. 26 июля Восточная Германия официально предложила советскому МИД разгородить два Берлина.

Главное — избежать паники среди населения, поэтому Хрущев предложил людям ничего не объяснять: «Две недели на подготовку хватит, а когда все будет готово, власти ГДР объявят, что пересечь границу можно только с их разрешения». Сперва было неясно, как контролировать улицы, по которым проходила граница, и Ульбрихт просто решил замуровать выходы из домов в западную часть города. Стена с укреплениями из колючей проволоки выросла за одну ночь 13 августа 1961 года, а новый порядок объявили необходимостью «защиты социалистического лагеря»[668].

Это гигантское заграждение стало уродливым и угрюмым памятником советской несвободы и наследием Хрущева на многие десятилетия. Воздвигнутая для удержания немецких рабочих от побега из «рабочего рая», она была пропагандистской катастрофой. Но, как и в Венгрии 1956 года, политическая реальность отличалась от марксистских догматов: загнивающий Запад жил лучше, чем процветающий коммунизм. Хотя теперь, когда соревнованию систем больше не угрожал вид красиво упакованных товаров из буржуазных магазинов, Кремль даже начал говорить об улучшении экономических показателей ГДР[669]. В ответ восточные берлинцы мрачно иронизировали: «Меняю комфортабельную квартиру на дырку в стене».

На американского президента ультиматумы по объединению Германии не действовали, и Хрущев восполнял их воинственной риторикой[670]. Кеннеди тоже решил поиграть мускулами. Он не мальчишка какой-то, чтобы позволять Советам ущемлять свободы народов, он снесет колючую проволоку. 26 и 27 октября внушительные американские бульдозеры зарычали моторами на Фридрихштрассе, у Бранденбургских ворот, и у КПП Чарли, главного пропускного пункта между Западным и Восточным Берлином. На другой стороне, нацелив на них дула пушек, наготове стояли советские танки. Но, как и Кеннеди, Хрущеву не нужна была атака, он только не хотел выглядеть слабаком. Попугав американцев, он отозвал танки. Бульдозеры тоже отошли от стены.

Алексей Аджубей не раз вспоминал, что стена предполагалась как краткосрочная мера[671]. Хрущев не сегодня завтра собирался построить процветающий коммунизм, а значит, у восточных немцев больше не будет необходимости бежать на Запад. После ухода с поста канцлера недружелюбного Аденауэра первый секретарь даже послал Алексея Ивановича в Бонн. Летом 1964-го его зять — злые языки называли Аджубея «принц-комсорг» — журналист и неформальный советник должен был обсудить улучшение отношений с новым правительством. Кремлевский посланник чересчур разговорился, практически пообещав немцам скорое открытие границ. Вместо секретного обмена мнениями разгорелся скандал. Хрущеву пришлось от всего отпираться, потом его сняли, и стена простояла намного дольше, чем было задумано.

Но тогда, в 1961-м, он расценил отход американцев как победу: «Мы преподали им урок»[672]. Для примера, каким бы мог быть этот урок, 30 октября СССР взорвал ядерную бомбу в 58 мегатонн, самую большую за свою историю. Это еще больше убедило США в угрозе Советов, и они в ответ установили баллистические ракеты «Юпитер» в Турции.

Комментируя события этого периода, Твардовский раздумывал: «Не может же быть, чтобы мы впрямь напрашивались на войну. Это проба характеров и нервов. Обе стороны имеют в запасе готовность пойти на уступки»[673].

И Хрущев имел — свое самое мягкое и эффективное оружие, жену-пропагандиста. Она предложила обратиться с призывом о мире к женщинам Америки. Посол Томпсон, который все время уверял Белый дом, что Кремль ни с кем воевать не собирается, с удовольствием это организовал. Совершенно беспрецедентно для СССР в феврале 1962 года Нина Петровна выступила по Эн-пи-ар, национальному публичному радио США, предупреждая о кошмарах ядерной войны. «Нью-Йорк таймс» написала об этом в неожиданно положительных тонах — пусть с сильным русским акцентом, «советская первая леди» говорила спокойно, уверенно и по-матерински, — но американцы все равно были в ужасе от риторики ее мужа[674]. Тогда школьники начали практиковать защиту от «воинственных Советов» — duck and cover, прятаться под партой, закрыв голову руками.

Нужно было как-то успокаивать общественное мнение. Кеннеди решил, что нельзя позволять СССР угрожать Западу мифическим ракетным преимуществом, и рассекретил данные разведки США. Вашингтон существенно превосходит Москву в ядерном арсенале, так что бояться надо не нам, а им: у Советского Союза не 75 действующих межконтинентальных баллистических ракет, как считалось раньше, а от силы 20. В 1957 году Хрущев мог сказать, что американцы «дрожали» при мысли о советской ядерной мощи, а что делать в 1962-м?

Решение пришло к нему во время весеннего визита в Болгарию. Вместе с Малиновским он шел по пляжу в Варне, и маршал махнул рукой в сторону Турции. Там, на противоположном берегу Черного моря, располагались базы тех самых «Юпитеров», нацеленных на Москву, Киев и другие города СССР.

По воспоминаниям советского посла на Кубе Александра Алексеева, Хрущев считал эти ракеты личным оскорблением, возмущаясь дисбалансом сил: «Поскольку американцы уже окружили Советский Союз кольцом своих военных баз и ракетных установок различного назначения, мы должны заплатить им их же монетой, дать им попробовать собственное лекарство, чтобы на себе почувствовать, каково живется под прицелом ядерного оружия»[675].

В Америке бытует мнение, что блефующий о советском ракетном превосходстве Хрущев был сам виноват в развертывании американских ракет в Европе в 1957 году[676]. США нужно было успокоить европейцев после неожиданного запуска спутника. Неправда. Западный военно-промышленный комплекс требовал подпитки не меньше советского. На протяжении всей истории холодной войны за угрозами одной стороны следовали контругрозы, за разведданными контрразведданные, за намеками на готовность вступить в серьезные переговоры моментальные опровержения.

Хрущев не раз рассказывал историю о своей встрече 1959 года в Кэмп-Дэвиде с Эйзенхауэром, который якобы посетовал: «Ко мне приходят военные и говорят — дайте денег на производство того или иного оружия, а то русские нас обгонят». Хрущев закивал: «У меня то же самое. Военные и ученые просят денег на новые ракеты. Мы даем. Они опять просят. Мы говорим: ведь уже дали. Они отвечают, что создадут еще более совершенные ракеты, иначе американцы обгонят».

В Варне стояла дивная весна. Солнце преломлялось в спокойных морских волнах, но в тот майский день 1962-го Хрущеву было не до отдыха. Он резко остановился на пляжной дорожке и, кивнув в сторону Турции, спросил Малиновского: «Что, если бросить ежика в штаны дяде Сэму? …[установим] на Кубе ракеты с ядерными боеголовками… если мы установим ракеты тайно, а Соединенные Штаты их обнаружат уже после того, как они приведены в боевую готовность, они дважды подумали бы, прежде чем ликвидировать наши объекты военными средствами»[677].

Он был «абсолютно уверен в том, что в отместку за поражение на Плайя-Хирон американцы предпримут вторжение на Кубу»: «…на этот счет у нас есть достоверные данные. Мы должны найти столь эффективное средство устрашения, которое удержало бы их от этого рискованного шага, ибо наших выступлений в ООН в защиту Кубы уже недостаточно. Надо в какой-то мере уравнять угрозу Кубе угрозой самим Соединенным Штатам. Логика подсказывает, что таким средством может быть только размещение наших ракет с ядерными боеголовками на Кубе»[678].

Как это часто бывало с Никитой Сергеевичем, эврика быстро превратилась в навязчивую идею. Он полагал, что нашел способ удовлетворить потребности страны: размещение на задворках Вашингтона существующего оружия — не дорогостоящих межконтинентальных баллистических ракет, а более дешевых ракет средней дальности — одновременно позволит не вылететь в трубу и повысить благосостояние советских людей, которое необходимо для скорого «построения коммунистического общества»[679].

По дороге из Болгарии он подробно обсуждал кубинскую идею с Громыко, но знающий Америку министр был осторожен, даже обескуражен. Не уверен в успехе был и Микоян. Он недавно вернулся из торгово-экономической поездки с «острова свободы». Восхищенный увиденным, он повторял: «Это настоящая революция! Совсем как наша!»[680], — но раздражать США оружием опасался.

Олег Трояновский так объяснял мотивы своего бывшего начальника: над ним «постоянно довлело опасение, как бы США и их союзники не вынудили СССР… отступить в каком-нибудь пункте земного шара. Он не без оснований считал, что ответственность за это падет на него. Не раз он вспоминал слова, сказанные Сталиным незадолго до смерти: „Когда меня не будет, вас передушат, как котят“… Это чувство обострилось под влиянием постоянных нападок Пекина, обвинявшего советского лидера в капитулянтстве перед империализмом… его беспокойство за судьбу Кубы имело под собой серьезную почву»[681].

Действительно имело. Для Кеннеди Куба была идеей-фикс. Культура США рассчитана на абсолютную победу при любых обстоятельствах, а уж этот американский красавец-аристократ вообще не верил, что может ошибаться. Желая отомстить за неудачу в заливе Свиней, Джон Фицджеральд поручил своему брату Роберту контроль за операцией «Мангуст». Ее задача была «помочь Кубе сбросить коммунистический режим», ликвидировать Фиделя Кастро и организовать «восстание к октябрю 1962 года»[682], о чем Кремль был осведомлен.

21 мая Президиум обсудил военную помощь Кубе. 24 мая совместное заседание Совета обороны и Президиума все одобрило, а 27-го первая делегация отправилась на остров с заключительными предложениями для Кастро.

Затем все пошло с головокружительной быстротой. Если Фиделя собирались сбросить к октябрю, Хрущеву было куда спешить. Осуществляя операцию «Анадырь» по переброске вооружения и войск, первое судно снабжения пришвартовалось на Кубе 26 июля; ракеты средней дальности прибыли в середине сентября, а боеголовки 4 октября. В то же время в Москве велись переговоры между Советским Союзом и Кубой по формальному военному соглашению, которое оправдало бы размещение ракет.

Брат Фиделя и министр революционных вооруженных сил Рауль Кастро Рус, возглавлявший делегацию, все же беспокоился, что секретность Кремля выйдет им боком. Какова будет реакция Белого дома, если план обнаружат? Уже после распада СССР Фидель вспоминал: «У нас было суверенное право принимать ракеты. Мы не нарушали международное право. Зачем делать это тайно — как будто мы не имеем на это права? Я предупреждал Никиту, что секретность даст преимущество империалистам»[683].

Секретность операции разозлила Кеннеди не меньше, чем сами ракеты. Если бы Хрущев сослался на американские базы в Турции, позиция США была бы морально намного слабее. Однако он опасался, что тогда Америка еще больше захочет напасть на Кубу. И верх взяло мнение военных (не без поддержки первого секретаря), что, узнав заранее о планах СССР, американцы моментально заблокируют «Анадырь». В сентябре Рауль Кастро и маршал Малиновский подписали Договор о секретном оборонном сотрудничестве. О нем собирались объявить, когда советское присутствие станет свершившимся фактом, во время предполагаемого визита Хрущева на остров после промежуточных ноябрьских выборов в США.

Советский премьер не ожидал, что Кеннеди так жестко — и, по его мнению, несправедливо — отреагирует на ситуацию. В мае Хрущев сказал ему, что Кремль не планирует размещать ракеты на Кубе, но право действия за собой оставляет, ведь у США полно такого же оружия в соседних с СССР странах. Прозрачнее намекнуть было нельзя. Кеннеди не отреагировал, и Хрущев подумал: «Значит, большой проблемы не будет»[684]. Он решил, что и на Кубе, да и в Берлине, американцу просто придется принять реальность; не рисковать же войной.

Еще в июле разведка США заметила странные военные передвижения на острове. Но Белому дому даже в голову не могло прийти, что Хрущев посягнет на сферу его влияния в Атлантическом океане, как бы ни настаивал он на паритете в Европе. На всякий случай 4 сентября президент выступил с обещанием «серьезных последствий», если на Кубе появится «наступательное» оружие. Премьер все публично отрицал, а Анатолий Добрынин, советский посол в Вашингтоне, убеждал Вашингтон, что никаких ракет нет[685].

Ситуация была обратна той, что пережил Эйзенхауэр с пленением Пауэрса, думая, что это пленение невозможно. Хрущев не отступил, потому что был уверен, что США не могли ничего обнаружить, — был приказ доставить ракеты в полной секретности. Перевозка действительно была профессиональной, но на острове их сборку никак не маскировали. По свидетельству дяди Сергея, военные заверяли Хрущева, что ракеты можно будет спрятать под пальмами до нужного момента, но никаких конкретных инструкций никто никому не давал. Привыкшие к военным операциям на подотчетной территории, они просто не подумали о камуфляже, необходимом в тылу дяди Сэма. А поскольку U-2 регулярно летали над Кубой, обнаружение ракет было всего лишь вопросом времени. На эту тему Уильям Таубман пошутил: «Удивительно не то, что советские ракеты были обнаружены, а то, что замысел Хрущева не раскрылся раньше»[686].

Принято считать, что Олег Пеньковский — двойной агент и сотрудник Главного разведывательного управления — сыграл важную роль во время Карибского кризиса. Стремясь воплотить в жизнь свою мечту о бегстве в США, он заранее передал американцам секретную информацию, которая погубила операцию «Анадырь»[687]. Хотя по этой версии непонятно, почему американский U-2 зафиксировал сборку оружия только 14 октября, о чем 16 октября доложили Кеннеди. На давно запланированной встрече с Громыко 18 октября президент решил проверить искренность Кремля. Но Громыко говорил обо всем, кроме ракет: о возможном визите Хрущева; о том, что после американских промежуточных выборов Советскому Союзу придется вернуться к вопросу о мирном договоре с Германией; о неприемлемости запугивания Кубы.

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

Г. Х. Шахназаров (в 1952–1964 — сотрудник Политиздата и журнала «Проблемы мира и социализма»):

Первое касается Карибского кризиса. К настоящему времени имеется полная историография этой темы. Американцы издали все мыслимые и немыслимые документы… Но сейчас я хочу оспорить точку зрения, которая считается почти общепринятой. Помню, на встрече в Бостоне, где присутствовала почти вся «команда» Кеннеди, о размещении советских ракет на Кубе говорили не иначе, как о примере авантюризма Хрущева. И у нас многие так полагают, не желая понять, что в тот момент, в той системе координат это был обычный и весьма эффективный прием, способ решения политических задач. Ведь наша пропаганда имела все основания прибегать к аргументу: почему американцам можно держать базы в Турции… по всему периметру советской границы, а Советскому Союзу нельзя установить ракеты в близости от США.

Думаю, это был верный в своей основе шаг, хотя не очень хорошо исполненный. Сильно повредила чрезмерная секретность, возможно, следовало действовать открыто. Как бы то ни было, цель была достигнута. Соединенные Штаты должны быть благодарны Хрущеву за то, что они не напали на Кубу. Это стало бы не только еще одним пятном в их истории, но вдобавок неизвестно, чем кончилась бы такая авантюра.

Самое важное — кризис побудил создать механизм взаимодействия сверхдержав. Вообще, говоря о реформаторской деятельности Хрущева, нужно, по-моему, видеть в единстве внутреннюю и международную стороны. Не случайно две больших реформации, первая, которую начал Хрущев, и вторая, которую проводил Горбачев, не ограничивались решением внутренних задач. Реформаторские замыслы не имели шансов на успех без определенных перемен на мировой арене.

Н. С. Хрущев (1894–1971): Материалы научной конференции, посвященной 100-летию со дня рождения Н. С. Хрущева, 18 апреля 1994 года, Горбачев-фонд. М., 1994. С. 109.

И тогда, и после, и уже на пенсии Никита Сергеевич неоднократно заявлял, что СССР размещал ракеты на Кубе не из желания начать войну. Его первой целью было достичь ядерного паритета с США «по дешевке» — ракетами средней дальности. Второй — так он рассчитывал удержать американцев от ликвидации Кастро.

Когда Хрущев узнал, что Кеннеди собирается выступить по телевизору с речью в 19.00 22 октября, он немедленно созвал Президиум, чтобы еще раз подтвердить, что «мы не собирались развязывать войну, мы просто хотели запугать их, сдержать антикубинские силы»[688]. Было ясно, что ракеты обнаружены, и теперь, почти уверенный, что вторжение США на Кубу неизбежно, он приказал не использовать ядерное оружие в ответных действиях. Этот хорошо известный факт по-прежнему игнорируется в описаниях Карибского кризиса в США. «Если бы Белый дом решил атаковать Кубу, ответная реакция многочисленных советских войск и ракет средней и малой дальности привела бы к войне», — настаивают многие[689]. Хотя все документы говорят об обратном.

В обращении к нации Кеннеди призвал к военно-морскому «карантину» Кубы, но не упомянул немедленное вторжение. Решив, что Кеннеди «моргнул», через нового посла Фоя Колера Хрущев отправил в Вашингтон резкое послание: «Вы хотите заставить нас отказаться от прав, которыми пользуется каждое суверенное государство»; признать морскую блокаду значит «подчиниться произволу»[690].

Политика США — это «безумие выродившегося империализма» для получения голосов на выборах, ругался Хрущев. 23 октября по дороге из Юго-Восточной Азии в Москве находился главный румынский коммунист Георге Георгиу-Деж, который позже вспоминал, как Хрущев кричал, что не хочет слышать имя этого «миллионера-проститутки», имея в виду богатство и любовные эскапады президента. Георгиу-Деж был ярым сталинистом и даже обвинил Кремль в том, что его самолет пытались уничтожить при перелете через Китай, чтобы свалить Карибский кризис на Мао[691]. Но в пылу гнева Хрущев, как и любой политик, вполне мог кричать, что «взорвет Белый дом», и возмущаться, что Кеннеди был «обыкновенным журналистом» и стал членом конгресса и президентом не из-за «интенсивной работы», а из-за богатства[692]. В Америке, где Джон Фицджеральд сегодня почти полубог, я не раз слышала, что первый секретарь, должно быть, не читал отчеты КГБ, если так плохо думал о своем американском коллеге. Наоборот, его оценки показывают, что читал, и внимательно, хотя не всегда делал правильные выводы: интерес к женщинам не означает некомпетентности, и Кеннеди стал президентом именно благодаря «интенсивной работе».

В тот же день Белый дом твердо ответил Кремлю, что «карантин» Кубы — блокада из 180 американских военных кораблей — продолжится, пока СССР не выведет все «системы наступательного вооружения»[693]. В ответ, изображая абсолютное спокойствие, Хрущев пригласил румынскую делегацию в Большой театр на оперу Модеста Мусоргского «Борис Годунов». После спектакля они нарочито долго общались с певцами, восхищались и Годуновым, великим басом Иваном Петровым, и особенно любимой Хрущевым меццо-сопрано Ириной Архиповой, исполнявшей роль Марины Мнишек.

Из письма Н. С. Хрущева Дж. Ф. Кеннеди с предложениями по урегулированию Карибского кризиса

26 октября 1962

[РГАНИ. Ф. 3. Оп. 16. Д. 165. Л. 3]

Первый секретарь сочетал приятное с полезным. Весь предыдущий месяц в разных учреждениях столицы шли многочисленные митинги в поддержку Кубы, и на такой встрече в Большом театре заслуженная певица возмущалась американцами «согласно линии партии»: «Гневом наполнилось мое сердце, когда я прочла Заявление Советского правительства по поводу провокационных действий США в отношении молодой Республики Кубы, против мира во всем мире… Мы — артисты, люди мирного труда, нам чужда и ненавистна война… Мы целиком присоединяемся к суровому предупреждению Советского правительства внять голосу разума и предотвратить войну, последствия которой могут принести человечеству огромные бедствия»[694].

Ответ Дж. Ф. Кеннеди Н. С. Хрущеву

27 октября 1962

[JFKLibrary.org]

Поначалу всем советским кораблям, следующим на Кубу, было приказано игнорировать карантин, но, когда первое судно подверглось эскорту американцами, другие начали разворачиваться и менять курс. Во-первых, нельзя было допустить, чтобы военная техника на этих судах попала в руки противника; во-вторых, надо было послать сигнал, что СССР

Оказавшись на грани

не собирается воевать с США[695].

Три дня первый секретарь и президент обменивались письмами. В одном из них американец дал понять, что, если бы советский премьер перестал скрывать свои намерения, ему было бы легче противостоять «ястребам», настаивающим на незамедлительном захвате Кубы. В ответ Хрущев предложил положить конец «обмену мнениями» и принять новый курс всеобщего разоружения: «Вы угрожаете нам войной, но знайте, что в ответ вы получите не меньшее, что дали нам», а этого нельзя допустить[696]. Он еще раз заверил Кеннеди, что все ракеты предназначались только для защиты острова от атаки типа залива Свиней и что он готов вести переговоры при гарантии, что США оставят Фиделя в покое. В этом случае «необходимость присутствия наших военных специалистов будет устранена», обещал Хрущев.

Тогда же в Америку отправился Аджубей для негласных встреч с более ястребиным, чем его брат, Робертом Кеннеди, а в Москву поговорить с Хрущевым на одну ночь приехал пресс-секретарь президента Пьер Сэлинджер. Хрущев и ему объяснил, что он нападать ни на кого не собирается, но баланс в вооружении необходим. Они очень поладили — так мне рассказывал Сэлинджер, — и «юморной Хрущев» на прощание подарил ему коробку лучших гаванских сигар «Монтекристо». Курящий Сэлинджер плакал, спуская их одну за другой в унитаз в гостинице «Москва» рядом с Кремлем (сейчас «Four Seasons») — кубинские сигары как тогда, так и сейчас запрещено ввозить в США. Но деревянный сундучок от сигар остался, и в 1990-х Сэлинджер с гордостью показывал мне эту обклеенную красочными этикетками коробку на своем рабочем столе в Вашингтоне.

Американский журналист Уолтер Липпман, с которым первый секретарь не раз виделся в Москве, тогда же написал, что, увязав вывод советских ракет с Кубы и вывод американских «Юпитеров» из Турции, можно найти выход из положения. И Кремль, и Белый дом сочли эту идею удачной. В письме от 25 октября Кеннеди такую возможность подтвердил, если после разоружения обе стороны обязуются не вторгаться на территории ни друг друга, ни союзников.

27-го в субботу Хрущев вновь созвал Президиум и уже не скрывал сомнений: «Мы ошиблись или нет? Это будет ясно позже»[697]. «Мы», конечно, значило «я»; все другие в основном молчали. Так как Америка не стала нападать на Кастро, он сказал, что напишет Кеннеди и подтвердит необходимость вывода «Юпитеров» из Турции в обмен на вывод своих ракет с Кубы.

В тот же день письмо отправилось в Белый дом, но ситуация опять обострилась. Очередной U-2 вошел в советское воздушное пространство в районе Чукотки. Самолет быстро вернулся на базу, но Роберт Макнамара, министр обороны США, был уверен, что теперь войны не избежать. А над Кубой, тоже по ошибке, был насмерть сбит другой U-2. Братья Кастро приказали советским диспетчерам уничтожать любую «вражескую» технику, а Москва этот приказ не отменила — то ли не знала, то ли забыла.

В Америке началась паника — в эту «черную субботу» тысячные потоки машин стремились от американской «ядерной зимы» в более нейтральную Мексику. Между тем Фидель, окончательно убежденный, что вторжение США — вопрос нескольких часов, начал еще активнее требовать от Хрущева предупредительного ядерного удара. А первый секретарь, столкнувшись с невозможностью контролировать не только чужие действия, но и свои, теперь вовсю стремился погасить страсти. Непредсказуемые случайности напугали и Кеннеди: в тот же день он ответил согласием на вывод «Юпитеров» из Турции. Хотя в ответ на предложения Хрущева решать кубинскую проблему вместе с другими мирными инициативами он призвал побыстрее урегулировать эту ситуацию и только потом «работать над более общим соглашением относительно „других вооружений“»[698].

Несмотря на воскресенье, — впрочем, дни и ночи и так были бессонные, — 28 октября снова собрался Президиум, но за городом, на даче в Огарево. Они не хотели показывать, что в Кремле деятельность не прекращается ни на минуту. Опять говорил почти один Хрущев, «другие предпочитали помалкивать, как бы давая понять: сам нас втянул в эту историю, сам теперь и расхлебывай»[699]. Высказавшись за принятие предложений Кеннеди, он сравнил ситуацию с вынужденным отступлением Ленина в 1918 году при подписании Брестского мира. Громыко сразу же телеграфировал Добрынину, Добрынин связался с Робертом Кеннеди, а тот со своим братом. Облегченно вздохнули все.

В 17:00, чтобы не терять время и перехватить международную инициативу, послание Хрущева Соединенным Штатам о выводе советских ракет с кубинской территории прозвучало по радио для всего мира. С Кастро не посоветовались, и он узнал об этом вместе со всеми. Трояновский рассказывал мне, что «сволочь» и «сукин сын» по-испански были самыми мягкими ругательствами команданте в адрес Никиты Сергеевича.

Тогда же в Вашингтон и Гавану отправили Микояна. Основное кризисное пламя было уже потушено, но его присутствие должно было прибавить политеса в переговорах с американцами и смягчить гнев кубинцев. Анастасу Ивановичу пришлось пропустить похороны своей любимой жены Ашхен Лазаревны; она умерла, пока он находился за океаном. Между тем Добрынина заверили, что, хотя публично Белый дом в этом официально не признается, американское вооружение вскоре покинет Турцию. Кеннеди не мог показать, что идет на поводу у Советов и практически продает Кубу коммунистам, еще и обижая Турцию своим решением, — ведь с ней тоже не посоветовались.

В глазах публики Хрущев шел на гораздо большие уступки, чем американец, даже пожертвовал интересами своего союзника ради достижения согласия с Вашингтоном. И хотя Хрущев объяснил Кастро, что на консультации просто не было времени, кубинский коммунист вспоминал о своей обиде десятилетия спустя, в 1990-е годы, когда и СССР уже больше не было[700]. Скорее всего, именно требование Кастро о немедленном применении советского ядерного оружия заставило Кремль действовать без объяснений.

Хрущеву понравился Кеннеди-человек, но он недооценил Кеннеди-политика. В Вене он посчитал его «слабым»; был уверен, что тот отступит. Раз американец «слаб» — игрушка в руках «ястребов», желающих захватить Кубу, — СССР должен встать на защиту «младшего коммунистического брата». Хрущев ошибся дважды — Кеннеди не отступил и, как показал Карибский кризис, мог противостоять «ястребам».

Судя по тону их последующей переписки, премьер почти умолял президента о сотрудничестве. 30 октября он призывал Кеннеди не только отменить блокаду, но и эвакуировать военную базу США в Гуантанамо (сегодня печально известную как тюрьма для мусульман с Ближнего Востока, обвиненных — часто без суда и следствия — в атаке на Нью-Йорк и Вашингтон 11 сентября 2001 года), договориться о ненападении между блоками НАТО и Варшавского договора, разоружиться и т. д.

«Я поднял много вопросов. Даже если бы мы начали после завтрака, мы вряд ли смогли бы решить все эти вопросы до обеда», — писал он, примирительно признаваясь, что понимает, как трудно было президенту противостоять давлению «поджигателей войны»: «Вы, очевидно, занимали сдерживающую позицию по отношению к этим силам… моя роль была проще, вокруг меня не было людей, которые хотели развязать войну»[701].

Размышляя об ужасах, к которым могут привести ошибки и недопонимание, он призывал Кеннеди вместе продвигать общую разрядку. Но американец почти снисходительно игнорировал предложения первого секретаря до окончательного разрешения противостояния в конце ноября. Кризис стал полезен Белому дому политически, и он не стремился заключать поспешные соглашения с Кремлем.

Обращаясь к Верховному Совету 12 декабря, Хрущев назвал октябрьские события «победой здравого смысла»: США окончательно отказались от планов вторжения на Кубу, а Советский Союз вывел свои ракеты. За прошедшие десятилетия окончательно укрепилось мнение, что Кеннеди не пытался уничтожить Кастро. И Хрущев просто так создал кризис, а затем был вынужден позорно отступить[702].

Тем не менее посол Алексеев был до конца уверен, что «установка наших ракет на Кубе в тех условиях… была закономерной; ее нельзя, как полагают некоторые, считать пустой авантюрой, ибо такой шаг, с одной стороны, защищал кубинскую революцию от внешней агрессии, а с другой — привел к равенству противостоявших друг другу сил… А ведь паритет, примерное равенство сил и дали возможность для проводимого сегодня обеими сторонами равномерного снижения уровня вооружений»[703].

США не оставили бы Кубу в покое — на Фиделя было совершенно 638 покушений, абсолютный мировой рекорд[704]. И именно после напряженной ситуации в Карибском море Белый дом стал осторожнее относиться к устранению неугодных им правителей. Тогда же начались практические поиски путей к разрядке, потому что Хрущев был прав, заявляя на XXI съезде — иной альтернативы сохранению мира на земле нет.

Зауважав Кеннеди после их кризисной переписки — так считал Трояновский, — первый секретарь пытался вовлечь американского президента в свою орбиту. Конечно, ему хотелось быстрого прогресса, чтобы — даже перед самим собой — оправдать риск на Кубе усилившимися контактами с США.

Оказавшись на грани войны, Вашингтон должен стать более сговорчивым, и действительно, лед был сломлен: усилились контакты и установлена «красная линия» прямой связи между Кремлем и Белым домом.

Более того, выступая 10 июня 1963 года в столичном Американском университете, Кеннеди произнес свою знаменитую «Речь мира» для выпускников. «Тотальная война не имеет никакого смысла в век, когда великие державы могут держать большие… ядерные силы», — говорил он и неожиданно с уважением отозвался о советских людях: их жертвах во Второй мировой войне, их достижениях и в искусстве, и в науке — особенно в изучении космоса[705]. Прочитав перевод текста, Хрущев ликовал: миролюбивое заявление об отказе США проводить ядерные испытания было ответом на дискуссию, начатую советским премьером в их переписке осенью 1962-го. Он был польщен — Тед Соренсен, спичрайтер Кеннеди, специально изучил выступления Хрущева, используя его слова в речи своего президента — о том, что «нас не разделяет пропасть», что «война не неизбежна». Хотел звучать подружелюбнее. Первый секретарь лично распорядился, чтобы советское радио не глушило западные «голоса», транслирующие речь на русском языке, а 13 июня «Правда» и «Известия» беспрецедентно напечатали ее текст без купюр.

Затем 5 августа 1963 года СССР, США и Великобритания подписали «Московский договор» о запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере, космосе и под водой. Теперь уже вовсю обсуждалась возможная встреча Никиты Сергеевича и Джона Фицджеральда.

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

П. Е. Шелест:

Н. С. Хрущев в Валках на Днепре принимал заместителя премьер-министра, министра иностранных дел Бельгии. Идет крупный разговор. Хрущев умел вести крупные политические переговоры, умно и яро защищая свою страну, идеологию, классовую суть дела. Хрущев представил меня бельгийцам, и я присутствовал почти на всех переговорах.

…В речи Н. С. Хрущева по кубинскому вопросу — Карибскому кризису было много неясностей, неточностей, недоговоренностей. Одно было ясно, что поставкой на Кубу ракет и бомбардировщиков был вызван так называемый «Карибский кризис», и мы-таки стояли на грани войны. Понятно, что США было далеко не приятно иметь у себя под боком советские ракеты. Одним словом, создали обстановку невероятной военной напряженности, затем как-то начали из нее выпутываться — и в этом показываем свои «заслуги» и чуть ли не «победу». А народ-то верит в наше благоразумие. Пути решения спорных вопросов в международных делах всегда вызывают большие осложнения.

Шелест П. Да не судимы будете: Дневники и воспоминания члена Политбюро ЦК КПСС. М., 2016. URL: https://royallib.com/book/neizvestno/shelest_da_ne_sudimi_budete.html [дата обращения: 20.07.2023].

На случай, если сближения с Вашингтоном все-таки не получится, 21 февраля 1963 года Хрущев направил письмо Коммунистической партии Китая с предложением возобновить диалог. Поначалу китайцы приветствовали идею двусторонних переговоров. После Карибского кризиса первому секретарю приходилось искуснее лавировать между дальнейшей десталинизацией и давлением со стороны защитников отечества.

Хрущев попытался задобрить Мао, написав, что Сталин «возглавил борьбу за избавление страны от… врагов народа», которые занимались «саботажем… убийствами, терактами и мятежами»[706]. Но он только напрасно тратил слова и время; примирение с Китаем было еще большей фантазией, чем дружба с Америкой. 14 июня Пекин представил Москве документ, в котором перечислялись «25 пунктов» несогласия с Кремлем. Главные касались его антисталинских постулатов.

Когда у первого секретаря возникали разногласия с Мао Цзэдуном, он обращался за советом к Иосипу Брозу Тито. Во время визита в Югославию в конце лета Хрущев останавливался в разных дворцах и охотничьих угодьях маршала, но не для роскошного отдыха. Он надеялся, что успешный опыт планово-рыночной Югославии поможет разрешить экономические проблемы СССР. Формально критикуя «ревизионизм» Тито — отрицание ведущей роли рабочего класса в строительстве социализма, — он соглашался с его тезисом об «эволюционном», а не «революционном» характере социализма будущего.

С этим тезисом не соглашался Фрол Козлов, который оставался главным в Совмине во время разъездов Хрущева. Ортодокс Козлов социализма с «титовским лицом» не принимал и не раз убирал из публичных документов термин «социалистическая страна» применительно к Югославии, хотя в СССР договорились считать ее «социалистической»[707]. Он исключил фразу «социалистическое строительство в Югославии» и при подготовке отчета о результатах поездки туда Леонида Брежнева 24 сентября 1962 года[708].

Гневу Белграда и самого Хрущева не было предела. Брежнева, как председателя Президиума Верховного Совета, встречали по-королевски — Тито умел впечатлять и обхаживать. Визит был важным и для СССР — первый официальный визит главы государства с 1956 года. Кроме того, Хрущев считал югослава другом и обижать не хотел.

По словам тети Рады, «папа посмеивался над привычкой маршала изображать из себя главного»: «Пусть Тито считает себя павлином, но он с нами в больших и малых делах. Мы оба хотим сотрудничества, и Югославия как социалистическая страна все больше приближается к нам». Он рассуждал так: если маршал останется в соцлагере, а там начальники мы, то руководить он все равно не сможет.

В 1956 году, когда целина стала главной повесткой дня, Тито, как близкого соратника, пригласили в Акмолинск (он еще не стал Целиноградом, а сейчас это столица Казахстана Астана) полюбоваться на грядущие успехи. Был Микоян, поехала и мама Юля. «Мы стояли на какой-то возвышенности, а перед нами степи, степи, которые скоро будут поля, поля, говорил папа. Просто как пушкинский Петр — „Здесь будет город заложен“. Анастас Иванович отвернулся, он это уже сто раз слышал, а маршал стал папе объяснять, как все лучше обустроить. Тот ответил: „У вас таких просторов нет“».

Но величавого Тито такие уколы не смущали. Он приезжал в СССР грандиозно, по-восточному (не зря эта часть Балкан когда-то принадлежала Османской империи), одаривал кремлевцев подношениями — часами, браслетами, вазами, картинами, сервизами и французскими кружевами. К себе он тоже приглашал и тоже одаривал.

Из семьи чаще всех в гости ездила Рада. Ее из всех Хрущевых выделяла Йованка, его красавица жена с твердым и активным характером. С Ниной Петровной отношения у «другарицы Тито» были уважительные, но формальные, а Раде, к которой она была ближе по возрасту, она говорила, что любит ее как сестру.

Раду селили в апартаментах, о роскоши которых она «даже боялась кому-нибудь заикаться». Если дома спальни были строгие, без ковров, с белыми одинаковыми покрывалами на кроватях и простыми льняными полотенцами, на которых были или государственные штампы, или вышитые Ниной Петровной имена детей, то здесь в полотенцах из турецкого хлопка можно было утонуть, у каждой кровати лежал персидский ковер, и вообще все было «глубоко не социалистическим», думала Рада.

И. Б. Тито, В. П. Гонтарь, Й. Броз на острове Бриони

1963

[Семейный архив автора]

Юля-большая и Виктор Гонтарь тоже наведывались к ним неоднократно (по дневникам Гонтаря у меня создалось впечатление, что он напрашивался, как зять Хрущева). Он оставил много фотографий этих визитов, и на них даже неформальный Тито в темном итальянском костюме и черных очках выглядит как рок-звезда. Гонтарь туда и на гастроли приезжал с Киевской оперой, и маршал с великолепной женой в мехах и шелке их неукоснительно посещали. Театр был прекрасный, заслуженный и вообще много гастролировал, но в Белград приезжал чаще других.

Мама и тетя Рада не сомневались, что его приглашали, чтобы потрафить важному тестю, хотя сам Виктор Петрович настаивал на собственной влиятельности и даже рассказывал, как Тито с ним делился: «Хрущеву я не верю, но его использую».

Белграду дружба с Москвой была выгодна: независимость «неприсоединения» к военным блокам обеспечивала ему баланс между США и СССР, чтобы и те, и другие боролись за его внимание. Первому секретарю отношения тоже были важны. Он хотел брать у югославов уроки «демократизации управления предприятиями»[709], вспоминая запущенность страны, увиденную в свою первую поездку. За несколько лет их «самоуправленческого социализма» вдруг все заработало на зависть, так как там «экономикой управляет не бюрократический верхний эшелон, как в СССР, а сам народ», рассуждал Хрущев[710]. В устройстве совнархозов он частично хотел скопировать их нэп, хотя и осуждал свой.

Дома Никита Сергеевич досадовал на несговорчивого «твердолобого» Мао, хвалил себя за способность договариваться и дружить с величественным Тито и уже вовсю готовился приглашать дружелюбного Кеннеди в Москву. «Вот с Америкой мы противоборствующие системы, но с ними легче сосуществовать, чем с нашими социалистическими собратьями», — иногда сетовал он. А Нина Петровна с дочерями обсуждали, как они будут показывать первой леди США столичные достопримечательности и какие платья нужно будет заказать у Нины Гупало к приезду «прекрасной Джеки», чтобы не ударить лицом в грязь.

В час дня 22 ноября 1963 года в городе Даллас штата Техас американский президент умер от ран, нанесенных выстрелами Ли Харви Освальда, так и не успев встретиться с советским премьером. Мир был в шоке. В Москве сразу собрался Президиум, чтобы утвердить программу действий и соболезнований. Громыко должен был встретиться с послом США Колером, а телеграммы в Белый дом послать Хрущев, председатель Президиума Верховного Совета Брежнев и Нина Петровна. Но она не только написала телеграмму; она приехала в Спасо-хаус, резиденцию посла США, подписать книгу скорби, что вызвало недовольство министра иностранных дел, — это было не по протоколу.

Прабабушка говорила, что не могла даже представить себе страдания «мадам Жаклин»: «Мне было все равно, что на меня протокол не распространялся. Я хотела подержать ее за руку, поддержать. Мы с Никитой Сергеевичем собирались ехать на похороны. Кеннеди мог бы стать прекрасным президентом». Но из-за «советского следа» в его убийстве все-таки решили, что поедет Анастас Иванович, чтобы не отвлекать внимания от трагедии на «шоу Никиты».

В пригородном поезде в Нью-Йорке

23 ноября 1963

[Getty Images]

Смерть Кеннеди была не только трагедией, но и проблемой для Кремля. Освальд до этого несколько лет жил в Советском Союзе, эмигрировав в «коммунистический рай». В столице его признали не совсем в себе и отправили в глубинку, в Белоруссию, где он женился на минчанке Марине Прусаковой. В Америке все газеты трубили о том, что он был специально завербован КГБ и лично Хрущевым в отместку за Карибский кризис. Эта версия не была подтверждена ни тогда, ни сейчас, но у нее до сих пор остались сторонники, — ведь для американской демократии лучше быть жертвой «страшных Советов», чем своего полусумасшедшего соотечественника[711].

Кремль действительно опасался, что антисоветские силы захотят использовать этот выстрел и какой-нибудь особо рьяный генерал в отместку запустит на Красную площадь ядерную бомбу. Тогда Микоян — в день своего рождения 25 ноября — опять отправился представлять «мягкую силу» СССР. Чтобы подтвердить абсолютную открытость Кремля, он привез с собой документы о пребывании Освальда в Москве и Минске и заключения врачей о его невменяемости. Во время церемонии в храме Святого Матвея и на похоронах на Арлингтонском кладбище в Вашингтоне Анастаса Ивановича охраняли особо, чтобы не было никаких инцидентов от других сумасшедших, которые посчитали бы честью убить представителя якобы «виновных» коммунистов.

К счастью, вдова, да и другие в Белом доме, Кремль не винили. Наоборот, пресс-секретарь Сэлинджер обрадовался приезду близкого Хрущеву эмиссара и попросил Микояна не уходить до конца поминок. Жаклин Кеннеди, прощаясь с каждым у выхода в Гранд-Фойе, поговорила и с Анастасом Ивановичем. После его соболезнований и от СССР, и от первого секретаря, и от себя она сказала, сдерживая слезы: «Передайте, пожалуйста, господину Хрущеву, что мой муж хотел строить с ним мир на земле. Теперь это придется делать ему одному, и за Джона тоже». А 1 декабря, в свою последнюю ночь в Белом доме, она написала советскому премьеру: «Вы были противниками, но вы были союзниками в том, что нельзя допустить разрушения мира. Вы уважали друг друга… Я посылаю это письмо, потому что знаю глубокую важность отношений между Вами и моим мужем, и еще из-за Вашей доброты и доброты миссис Хрущевой в Вене… Я уверена, что президент Джонсон будет продолжать политику, в которую так верил мой муж, — политику контроля и сдерживания — и ему будет нужна Ваша помощь»[712].

Хрущев обменялся со сменившим Кеннеди Линдоном Джонсоном несколькими посланиями, но теперь было окончательно ясно, что ядерное превосходство США нельзя скрыть с помощью баллистического блефа или преодолеть дерзким развертыванием ракет на Кубе. Настоящий паритет требовал денег и времени. У Хрущева было слишком мало первого и, как вскоре оказалось, почти не осталось второго.

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

В. В. Гришин:

Н. С. Хрущев немало делал для развития хороших отношений с социалистическими странами, а также капиталистическими государствами. У него установились и личные контакты с руководителями многих стран. Он бывал во всех социалистических странах, США, Великобритании, ФРГ, Франции, Швеции, Австрии, Индии и др. странах. Не раз вел переговоры с президентами США Д. Эйзенхауэром и Д. Кеннеди, а также с лидерами других стран — Мао Цзэдуном, Неру, Тито и т. д. При его активном участии был заключен договор с США, Англией и Францией о нераспространении ядерного оружия, другие важные соглашения и договоры. Были восстановлены отношения с Югославией.

Он по своей натуре был горяч, резок, тороплив. Иногда допускал оплошности, высказывания и действия, которые руководителю великого государства непозволительны. Как пример можно привести его поведение в ООН в Нью-Йорке, когда он, будучи не согласен с каким-то выступлением, снял с ноги ботинок и стучал им по столу.

Вспоминается и такой случай. Находясь в Румынии во главе партийно-государственной делегации (в составе которой был и я) в 1961 или в 1962 году, он при встрече с членами Политисполкома ЦК Румынской компартии стал резко критиковать положение в сельском хозяйстве этой страны. Он говорил, что румынские крестьяне забивают свиней весом в 60–70 кг, тогда как надо их вес доводить до 100 кг. Что в стране получают низкие урожаи кукурузы. При этом приводил цифры из подготовленной для него помощниками справки. Это вызвало бурную реакцию румынских руководителей. Генеральный секретарь ЦК РКП Георгиу-Деж заявил, что данные Н. С. Хрущева о положении в сельском хозяйстве Румынии неверные. Особенно активно и резко возражал против высказываний советского руководителя бывший тогда членом Политисполкома и секретарем ЦК РКП Николае Чаушеску (Н. С. Хрущев называл его «Николай быстрый»). Он привел статистические данные об урожайности и продуктивности в сельском хозяйстве республики, которые опровергали данные Хрущева, говорил о суверенитете страны и их праве оценивать положение в стране (в частности, в сельском хозяйстве). Н. С. Хрущев стал рассуждать о том, что при социализме забота о делах одной страны должна быть заботой всего содружества стран… Эти его рассуждения у румынского руководства поддержки не нашли. Разошлись мы с этой встречи недовольные друг другом. Румынские товарищи не скрывали своей обиды. Я и другие члены делегации переживали и сожалели, что на пустяках Н. С. Хрущев осложнил отношения с руководителями Румынии.

…Ухудшению наших отношений с Китаем в значительной мере способствовала бестактность по отношению к Мао Цзэдуну, которого Н. С. Хрущев публично называл «старой калошей» и награждал другими эпитетами. Вместе с тем на праздновании 40-летия Октябрьской революции в 1957 г. Н. С. Хрущев проявлял повышенное внимание в президиуме посвященного празднику торжественного заседания во Дворце спорта в Лужниках, где присутствовали делегации многих стран, к Мао Цзэдуну, возглавлявшему китайскую делегацию. Он водил китайского гостя под руку, прямо-таки с чисто восточным почтением и показным уважением. Потом в 1960 году из Китая были отозваны все советские специалисты, отношения с руководством КНР продолжали ухудшаться, были прекращены поставки оборудования и материалов, что привело практически к прекращению взаимоотношений между нашими странами. Однако при этом надо оговориться: причиной отзыва специалистов было и то, что в Китае в это время развернулась широкая антисоветская кампания и нашим людям создавались невыносимые условия для работы и проживания в этой стране.

И все же Н. С. Хрущевым было немало сделано для укрепления международного положения СССР, для обеспечения мира и безопасности, укрепления союза социалистических стран. В противовес созданному западными странами по инициативе США военному союзу НАТО был создан Варшавский договор — оборонительный союз европейских социалистических стран, что имело важное значение для сдерживания агрессивных планов Запада. Когда осложнилось положение Берлина и через его западную часть усилились провокации против демократического Берлина и всей ГДР, по предложению Никиты Сергеевича наши друзья из Германской Демократической Республики в короткий срок возвели стену между западной и восточной частью Берлина, тем самым укрепили границу и обезопасили не только свою столицу, но и всю республику от подрывных действий спецслужб и военной разведки со стороны ФРГ и США.

Н. С. Хрущев был инициатором перестройки концепции обороны страны, всего социалистического лагеря. Он считал главным оборонительным оружием ракеты различного класса и межконтинентальные ракеты с ядерными боезарядами, способные предотвратить военное нападение со стороны США…

В короткие сроки было достигнуто равновесие и даже превосходство в ракетно-ядерном оружии с США. Это было большим и важным достижением, охлаждавшим воинственный пыл американских, да и западноевропейских генералов и политиков. Вместе с тем Никита Сергеевич, надо полагать, ошибочно считал, что для обороны страны не нужны авиация и военно-морской флот, что их заменит ракетное оружие.

Гришин В. Катастрофа: От Хрущева до Горбачева. М., 2010. URL: http://aleksandr-kommari.narod.ru/grishin.htm [дата обращения: 20.07.2023].

Прабабушка говорила: «Никита Сергеевич любил людей; ему каждый был интересен, он этого интереса не стеснялся». Микоян, напротив, считал Хрущева «недобросовестным и нелояльным к людям». Будучи близким свидетелем и соучастником кровавой «недобросовестности» Сталина и сам искусно выбирая политическую конъюнктуру, как критик Микоян неубедителен. Но он прав; права и прабабушка. Во многом Хрущев был флюгером, колобком. Увлекаясь странами и их лидерами, он искренне считал их друзьями или «френдами», кого-то на время, а кого-то навсегда.

Он был расположен к Кеннеди и Эйзенхауэру, а выступая в ООН, волновался о тех, кто находился под гнетом колониализма. Его поход в баню с финским президентом Урхо Кекконеном, частые встречи с австрийскими политиками, дружба с Индией, охота и отдых с Тито — все это было проявлением личного интереса. Политика и идеология были важны, но изначальное желание подружиться всегда было чистосердечным.

Даже обиженный Карибским кризисом Кастро в конце концов простил Никиту Сергеевича. После настойчивых обхаживаний и приглашений Фидель приехал весной 1963-го и путешествовал по Советскому Союзу почти 40 дней. Он «не хотел расставаться с полюбившейся страной и ее таким душевно-сердечным народом», как он говорил Хрущевым, когда «работал» их фотографом в гостях на даче в Горках. (Тогда первая семья уже переехала из Огарева-1 в бывший дом Молотова, в котором потом обосновался Борис Ельцин, а теперь Дмитрий Медведев.) От команданте у нас остались снимки всех родных в сборе. «Ему так понравился русский квас, что в дом привезли чуть ли не бочку, — рассказывала прабабушка. — Он совершенно не контролировал себя. Выпил столько, что потом ему было плохо два дня. Я думала, умрет прямо у меня на руках. Трагедия и скандал международный, но откачали».

Охота на кабана в Завидово. И. Б. Тито справа. Н. С. Хрущев в центре. За ним А. Н. Косыгин и А. И. Микоян

Декабрь 1962

[Семейный архив автора]

Когда Кастро поправился, революционного героя острова свободы встречали восторженные толпы советских граждан и, конечно, анекдоты: «Никита дарит Фиделю машину, а она без руля. „А где же руль, Никита Сергеевич?“ — спрашивает кубинец. „Зачем тебе руль? За тебя мы рулить будем“».

Сам Фидель, кстати, проявил независимость, хотя по совету Хрущева не стал вступать в Организацию Варшавского договора, чтобы не давать Америке еще один повод его уничтожить. В СССР он требовал, чтобы ему показывали не пропаганду, а настоящую жизнь. Он садился за руль трактора на хлопковых полях колхоза «Кзыл Узбекистан», побывал на базе подводных лодок в Северодвинске. В общем, говорила прабабушка, «был как молодой Никита, все хотел потрогать своими руками».

Ф. Кастро (спиной) фотографирует камерой, по его словам, «конфискованной у американских диверсантов». Ю. Н. Хрущева, Н. П. Кухарчук, маленький Никита, Н. С. Хрущев-младший (сын С. Н. Хрущева), Н. С. Хрущев, Н. А. Аджубей, Р. Н. Аджубей. Стоят Е. Н. Хрущева, В. П. Гонтарь, Г. Шумова, С. Н. Хрущев

Апрель 1963

[Семейный архив автора]

Кастро навестил Хрущева и зимой 1964 года, специально, чтобы испытать новые ощущения — в шапке и тулупе на лис поохотиться. Уехал он, как всегда, с подарками: с ЗИЛ-111 с открытым кузовом (и рулем), вазой с изображением Юрия Гагарина, которую ему вручили после встречи с космонавтами в Кремле, с икрой, винами и охотничьим ружьем. Впрочем, он и сам, когда узнал от прадедушки, что Юля-маленькая с друзьями простаивала ночи напролет у западных посольств против блокады Кубы во время Карибского кризиса, прислал ей коробку с ликерными стаканчиками из особого кубинского красного дерева. Получили подарки и другие члены семьи — Аджубей, например, долго гордился огромным запасом сигар. Вообще тогда на международные связи не скупились.

Обложка «День открытых дверей. Добро пожаловать, Фидель» журнала «Крокодил»

10 мая 1963

[Из открытых источников]

В 1956 году иранский шахиншах — «шах всех шахов» — Мохаммед Реза Пехлеви пожаловал в СССР — формально по приглашению председателя Президиума Верховного Совета СССР Ворошилова — с грузовиком персидских ковров, которыми потом занималась не жена Ворошилова, Екатерина Давидовна, а прабабушка (идея приглашения принадлежала Хрущеву). Она распределяла эти дорогостоящие дары по детским домам.

Микоян настаивал, что «у Хрущева сохранилось что-то крестьянское — он эти подарки себе и семье своей оставлял»[713], и, так как дома действительно осели некоторые вещи, я специально опрашивала родных именно на эту тему. Подарки, как оказалось, себе оставляли совсем не часто. Обычно прабабушка строго следила, чтобы все отдавалось в Гохран: «Это не членам семьи, а представителям государства, и, значит, принадлежит государству; нам только небольшие и совсем личные — как часы от Йованки Тито».

Вообще выяснилось, что все кремлевцы были «страшными барахольщиками», по словам тети Юли-большой. При этом оставались довольно скромными людьми, «перелицовывали костюмы, латали подметки на туфлях». Кстати, Нина Петровна в «барахольстве» во много раз уступала, например, Ашхен Лазаревне Микоян, которая очень любила ковры. Их дома было много, и она их «трусила», отчего надорвалась и умерла в 1962 году. Ворошилов, Жуков, Серов — вот кто от даров не отказывался.

У нас дома от Николае Чаушеску, президента социалистической Румынии, а тогда второго человека в румынской компартии, после его приезда в Москву в 1960 году остался огромный, довольно невзрачный палас с черно-желто-зелеными точечками на бежевом фоне. Есть несколько официальных картин от Неру из Индии; китайские сундучки от Мао, но ничего суперграндиозного.

Насер подарил Хрущеву четыре роскошных автомобиля, и Микоян утверждал, что первый секретарь их оставил себе. Один действительно оказался у Аджубея; он его получил лично от египтян во время визита туда советской делегации весной 1964 года на закладку Асуанской плотины, спроектированной советскими инженерами.

Второй «Наср» — так назывались эти египетские «фиаты» — Хрущев передарил Гонтарю, который потом в Киеве прятал машину у Миколы Бажана в гараже, чтобы не пришлось отдавать после отставки тестя.

Другие машины, по словам тети Рады, уехали в разные организации, как до этого уезжали прочие подаренные в иностранных поездках автомобили — «Роллс-ройс», «Мерседес», «Кадиллак» из поездки в США — в НИИ топливной аппаратуры для изучения (по типу швейцарских часов из Женевы 1955-го), или в дома престарелых для старых большевиков. Кстати, в 1956 году за ранние успехи в поднятии целины Хрущев наградил «Шевроле» первого секретаря ЦК компартии Казахстана Брежнева — Леонид Ильич уже тогда славился любовью к автомобилям.

Рада тоже машину получила — «Рено-Каравеллу», — когда была во Франции, но попользоваться ею не удалось. Автомобиль вскоре отправили куда-то на нужды народа.

Во время египетского визита большим скандалом стали не машины, а скоропалительное вручение Насеру звезды Героя Советского Союза. Насер наградил Хрущева высшим орденом «Ожерелье Нила», и надо было это «переплюнуть».

Египетская награда «Ожерелье Нила» и звезда Героя СССР

Май 1964

[Из открытых источников]

Решение первого секретаря дать главное почетное звание СССР не только самому президенту, но и его вице-президенту Амеру, стало скандалом. У Насера были неоднозначные отношения с нацизмом. Для египтян Гитлер считался инструментом освобождения от ненавистного господства англичан. Но никаких свидетельств о личном сотрудничестве Насера с фашизмом не было, и после войны его антибританская политика привлекла борющегося с колониализмом Хрущева. За взаимную поддержку обе стороны не скупились на дары: после первого приезда египтянина в Москву в 1958 году ему предоставили не только долгосрочный «кредит», но и послали в Египет технику и инженеров, в том числе и для постройки Асуанской плотины.

Хрущев настаивал, что согласовал решение с Москвой, но одно дело шляпами меняться с портовыми рабочими в Америке, а другое «Героев» раздавать.

Н. С. Хрущев, А. И. Аджубей и Г. А. Насер на Асуанской плотине

Май 1964

[Семейный архив автора]

Высоцкий хорошо относился к прадедушке, но не сдерживал беспощадных слов:

Потеряю истинную веру,Больно мне за наш СССР!Отберите орден у Насера —Не подходит к ордену Насер!

А по кухням гуляла еще более ядовитая народная частушка:

Живет в песках и жрет от пузаПолуфашист, полуэсер,Герой Советского СоюзаГамаль Абдель на-всех-Насер.

Сейчас этой информацией никого не удивишь, а тогда в 1980-х тетя Рада объясняла, как во время холодной войны идеологические и геополитические соображения были важнее экономических расчетов — и в США, и в СССР. В капиталистической Америке такие проекты меньше влияли на жизненный уровень населения, а в Советском Союзе средства можно было потратить на народ.

Совместное заявление о переговорах между Н. С. Хрущевым и Г. А. Насером, подписанное в Каире

24 мая 1964

[АВП РФ]

Но в «бартерном государстве» с плановой экономикой политика всегда довлела над человеческими нуждами, и задачей Хрущева было обзавестись союзниками на всех континентах, следуя девизу — кто не против нас, тот с нами. Он считал бывшие колонии Запада своими «политическими детьми», которых Кремль сможет наставить на «правильный путь коммунизма» и защитить от эксплуатации, перетянув — и перекупив — на свою сторону, даже если придется наградить их нашими орденами.

Впрочем, ухаживали не только за создателями новой государственности, но и за монархами. Драгоценных соболей и самолет подарили шахиншаху Пехлеви и его жене за помощь с Суэцким кризисом. Пехлеви и раньше одаривал лично знакомый с ним по Тегеранской конференции Сталин. По случаю его второго брака с Сорайей Бахтиари в 1951 году советские подарки были истинно королевскими — шуба, телефон с якутскими бриллиантами, изысканные вазы из малахита и многое другое.

Интересно, что отставленный маршал Жуков в 1963 году с ностальгией (и явной завистью к новому герою Гагарину) вдруг вспомнил о бережливости Сталина: «Неразумно купеческий размах в отношении помощи. В космическое пространство вылетают миллиарды. На полет Гагарина израсходовали около 4 миллиардов рублей. Никто ни разу не задал вопроса, во что обходятся все эти приемы, все эти поездки, приезды к нам гостей и прочее… Жене Бидо [французского политика Жоржа Бидо] сделали соболью шубу, я видел. Жене другого члена делегации был подарен бриллиантовый набор, в котором находилась бриллиантовая брошь в 12 карат… У Сталина было много нехороших черт, но в небережливости государственной копейки его никто не может упрекнуть. Приемов он не так много сделал, подарки он никому не давал, кроме своего автографа на книге»[714].

Не надо путать аскетичность с бережливостью. Приемов мало делал, так как ни с кем не дружил, но дворцы в свое распоряжение прибирал. После Ялтинской конференции грандиозный Воронцовский дворец в крымской Алупке стал государственной дачей, пока в 1956-м Хрущев не вернул этому месту статус музея. А в 1949-м Мао Цзэдун провел два роскошных месяца в СССР, понабрал кредитов и помощи, а в следующем году безвозмездно получил Порт-Артур и все гигантское имущество Китайско-Восточной железной дороги. Так что не только книги подписывал, а в щедрых дарах с другими соревновался — хрустальная ваза от американского президента Гарри Трумэна и серебряные подсвечники от английской королевы Елизаветы II были скромнее, чем его свадебные дары шаху Пехлеви.

Сталин и с Черчиллем подарками обменивался, правда, менее роскошными, чем с монархами. Тот ему радиолу — ту самую свидетельницу унижения Хрущева с трубкой после провала Харьковской операции, — а Сталин в ответ ящики кизлярского коньяка из Дагестана. «Было ошибкой считать, что Черчилль любил армянский», — уверял Хрущев.

Сменив Сталина, он верил в дружбу народов, считал, что одаривал международных соратников и соперников не из-за показухи, а за хорошее отношение к СССР. Так он наградил саму Елизавету во время лондонского визита в 1956 году: и сибирскими соболями, и породистыми лошадьми для юного принца Чарльза (короля Карла III), и медвежонком, и брошью Фаберже — веткой ландыша из белого золота с бриллиантами и зеленой эмалью. Она долго лежала в монарших закромах, но недавно вдруг полюбилась герцогине Корнуольской Камилле, жене нового короля.

Когда другой монарх, король Афганистана Мухаммед Захир-шах, в очередной раз приехал в гости летом 1963 года, на этот раз в Крым, Хрущев так хотел его задобрить, что в середине отдыха попросил Брежнева и Суслова переехать на другие дачи с тех, которые были за ними закреплены в Мисхоре. США в то время ослабили поддержку Афганистану, и первый секретарь хотел укрепить интерес короля к советскому лагерю. Но переселять коллег не было необходимости, афганцы могли и в других особняках пожить. Мама говорила, что «к тому времени папа уже вовсю показывал свою власть». Она была там для приветствия наследного принца Ахмад-шаха и подумала: «Папа своих обидел напрасно, и добром это не кончится». Оказалась права.

Ублажали и императора Эфиопии Хайле Селассие. Как и афганец, он был разочарован отказом Вашингтона поддерживать его курс на суверенитет. И Никита Сергеевич захотел его влюбить в Советы. В 1959 году Селассие пригласили с официальным визитом. Причем как лидера православной страны, потомка царя Соломона и вообще самого Бога — таким высокорожденным считался император — первым его принимал патриарх Московский и всея Руси Алексий I. Хрущев церковь не жаловал, но ради признания СССР он активно выдвигал ее на международную арену.

Ю. Л. Хрущева здоровается с Х. Селассие перед завтраком в Кремле. Справа А. И. Кириченко

30 июня 1959

[Семейный архив автора]

Селассие тоже приехал не с пустыми руками. Император сначала предполагал наградить Никиту Сергеевича высшим орденом Эфиопии, но по регламенту надо было отметить председателя Президиума Верховного Совета СССР Ворошилова, чему Климент Ефремович был несказанно рад.

Сам Хрущев получил огромную золотую колонну с обегающим ее львом. «Вы, как лев, стоите на страже мира», — сказал первому секретарю последний царь Эфиопии. У потомка бога были собственные золотые прииски, и золота он привез много. Сергей в кои-то веки не стал сопровождать отца на встречу с африканским властителем, а послал маму Юлю: «Он там с внучкой приехал, ты и иди». Но когда оказалось, что всем достались императорские подарки, Сергей расстроился: «Вот, не пошел, а золото давали».

Ворошилову кроме ордена вручили золотую саблю-кинжал, которую, по рассказам мамы, он, как военную награду, не хотел отдавать. А Юле дали золотой браслет с изображением солнца — символа божественности императора.

Колонну и саблю увезли в Кремль, а браслет остался у мамы благодаря Микояну: «Он маленький, и как его оформлять, на дочку, на внучку. Возьми себе». Нина Петровна потом все-таки его отобрала и пыталась сдать в хранилище подарков, но, как и с другими мелкими подношениями, бюрократия не стала заморачиваться, и после смерти прабабушки браслет вернулся к нам.

Кстати, за награду Ворошилову полагалось вручить награду и Селассие. Орден Ленина тогда дать было неудобно (к 1964 году с Насером Хрущев уже явно не волновался — что удобно, что неудобно), поэтому остановились на ордене Суворова 1-й степени как участнику борьбы с фашизмом. Во время войны Селассие руководил эфиопскими отрядами против итальянской оккупации Муссолини.

Эфиопский император посещал СССР и после Хрущева, по словам одного обозревателя, «неизменно возвращаясь домой с выгодными соглашениями в багаже, но о прежней взаимной теплоте уже не было и речи»: «В отличие от Хрущева, искренне считавшего Хайле Селассие своим „дорогим другом“, Леонид Брежнев относился к нему просто как к очередному африканскому правителю»[715].

Хрущев вкладывал в дружбу народов всю страсть своего характера и тратил государственные богатства на эту дружбу. Он был уверен, что такие вложения обеспечат долгосрочные дивиденды и личную симпатию, и его стратегия не раз себя оправдывала. Но не каждый человек эту дружбу принимал. По Союзу ходили анекдоты: «Африканцы по ошибке съели советского человека и извинились: „Пожалуйста, съешьте нашего“».

Однажды мама Юля принесла домой со встречи с первым курсом иностранных студентов Университета дружбы народов похожие шутки своих сокурсников-журналистов и их соседей по Моховой, студентов Института восточных языков (сейчас Институт стран Азии и Африки): «Африканские студенты съели своего друга, потому что соскучились по домашней еде».

Нина Петровна вспыхнула от возмущения и обвинила молодежь в расизме, «недостойном советского человека». Она вытащила из шкафа старую Юлину куклу-негритенка и сказала укоризненно: «Когда ты была маленькая, цвет кожи тебя не волновал; ты этого карапуза любила больше, чем такого же белого. Почему же вы к людям другого вида относитесь с неуважением?» Мама сгорала от стыда.

Засуха на Украине, обильные дожди в средней России и ранние заморозки за Уралом привели к неурожаю 1959 года. Сбор зерна был всего на 10 % ниже уровня прошлого года и намного выше среднего показателя предыдущих лет, но до выполнения целей семилетки было далеко. «Природа как зебра» — плохие годы чередуются с хорошими, и целина все равно дает много зерна, рассуждал Хрущев. Но полный отказ от зерновых во многих традиционных районах оказался губительным.

Реакция первого секретаря на проблемы была партийной — усилить давление на чиновников. Декабрьский пленум ЦК 1959 года подтвердил цель обогнать США по производству молока, мяса и масла на душу населения. Союзным республикам поручили выполнить семилетний план уже к концу 1963-го, а в 1965-м начать производить до 16 миллионов тонн мяса. Его производство в СССР тогда составляло 38 килограммов на душу населения, в два с половиной раза меньше, чем в Америке. При этом закупочные цены на колхозную продукцию были снижены, вообще лишая крестьян стремления выполнять план.

Карикатура «Держись, корова из штата Айова» из журнала «Крокодил»

1958

[Из открытых источников]

Как обычно бывает в России, мясной аврал сначала создал кумира, а потом сделал из него козла отпущения. В этой роли оказался любимый Хрущевым Николай Беляев, партийный руководитель Казахстана. На XXI съезде он пообещал рекордный целинный урожай, но выполнить поставок не смог. Раскритиковав своего соратника, Никита Сергеевич был тверд: «Дружба дружбой, а служба службой»[716]. Увольнение Беляева стало предупреждением для всего партийного аппарата, особенно для друзей первого секретаря — личные связи не защитят их от падения с властного олимпа.

Героем сельхозпродукции 1959 года стал начальник Рязанской области Алексей Ларионов. В конце 1958-го он обязался за год утроить продажу мяса государству, с 48 000 тонн до 150 000[717]. Радуясь инициативе, Хрущев использовал ее для давления на другие области. От руководителей теперь ожидали увеличения производства мяса до 200 % в год[718]. Никита Сергеевич считал, что такой огромный шаг вперед можно сделать, повысив партийную активность и массовый энтузиазм. Идея была проста: призвать крестьян передать частный скот в общую собственность, таким образом увеличив стада колхозных коров, которых затем будут выращивать коллективно.

16 декабря 1959 года Рязанская область объявила о выполнении обязательств, а Ларионов получил Героя Соцтруда. Но «рязанское чудо» оказалось колоссальным очковтирательством. В области забили весь племенной скот и для выполнения недостижимого плана начали закупать коров в соседних районах. В свою очередь, эти районы с помощью милиции пытались предотвратить контрабанду животных в Рязань. Получалась пирамида: государство покупало мясо у хозяйств, которые уже купили его в государственных магазинах. В 1960 году регионы произвели только 30 000 тонн мяса; общее число коров в СССР сократилось в полтора раза, до миллиона, а большинство колхозников лишились собственных буренок и домашнего молока[719].

В сентябре Ларионов неожиданно скончался от сердечного приступа. Так сообщили газеты; вероятнее всего, он покончил жизнь самоубийством от страха и стыда. Отнюдь не чудесное «рязанское чудо» стало симптомом подхода к сельскому хозяйству после 1958 года. Вложения в эту отрасль увеличились после смерти Сталина, и первоначальные целинные успехи убедили Хрущева в том, что теперь часть сельскохозяйственных денег можно перенаправить в легкую промышленность.

Тогда же Запорожский завод начал сокращать выпуск комбайнов, перейдя к производству желанного народом автомобиля «Запорожец». Несмотря на свой миниатюрный размер, он должен был усилить ощущение нормальности у всех тех, кто до этого почувствовал себя человеком, переехав в «хрущевки». Идея была замечательная, но непродуманная. Из-за производства товаров группы «Б» пострадало производство сельскохозяйственной техники, а значит, посев и уборка урожая.

Справка В. Н. Старовского, В. Ф. Гарбузова, Л. P. Корниеца, Е. М. Чекменева, Н. П. Гусева о затратах и доходах государства в результате освоения целинных и залежных земель, подготовленная к январскому пленуму ЦК КПСС 1961 года

28 декабря 1960

[РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 522. Л. 144]

Н. С. Хрущев и Т. Д. Лысенко

1961

[Из открытых источников]

Первый секретарь бился за потребление, но сельское хозяйство продолжало хромать. 29 октября 1960 года он доложил Президиуму, что целина перестала перевыполнять план; не хватает мяса и масла, и страна может «скатиться на состояние 1953 года». В декабре Хрущев предложил очередную палочку-выручалочку — улучшение координации между исследованиями, технологиями и колхозами.

Это требовало времени, а пока усилилась кукурузная кампания не без участия небезызвестного Трофима Лысенко. Вовсю обострилась и тенденция Никиты Сергеевича напрямую вмешиваться в научные и все другие вопросы. Его правильные инстинкты не заменяли недостаток знаний, и «начальничество» брало вверх. Не стесняясь подавлять взгляды несогласных, он продвигал лоялистов, таких как Лысенко. Отрицание тем генетики и страсть к лженаучным экспериментам по селекции «высокопродуктивных» сортов зерна нанесли огромный ущерб сельскому хозяйству, включая любимую Хрущевым кукурузу.

Постановление Бюро ЦК КПСС по РСФСР и Совета министров РСФСР об организации социалистического соревнования за получение высоких урожаев спелого зерна кукурузы

12 апреля 1961

[РГАНИ. Ф. 13. Оп. 1. Д. 838. Л. 50–50 об.]

«Менделизму-морганизму» в генетике сторонники Лысенко противопоставили «мичуринскую агробиологию» — эклектическую смесь из противоречивых научных теорий. В частности, «мичуринцы», последователи биолога-садовода Ивана Мичурина, отрицали значение хромосом в передаче наследуемых признаков и утверждали, что эти признаки можно изменить через особенное «воспитание» организма. В середине 1950-х агрессивное «воспитание» растений, как и исправление советского человека суровым ГУЛАГом, подверглось критике. Хрущев сместил Лысенко с поста президента ВАСХНИЛ, и его звезда, казалось, закатилась навсегда. Но в начале 1960-х после неважных урожаев «народный агроном» вернулся в начальники. Лысенко обещал, что его методы дадут быстрые результаты по дешевке, и именно это хотел услышать Хрущев.

Тетя Рада, которая тогда стала заместителем главного редактора журнала «Наука и жизнь», знала, какую угрозу знанию несет лысенковщина. Она пыталась убедить своего отца в том, что мушка дрозофила — drosophila melanogaster — необходимый объект для исследований генетиков и молекулярных биологов. Если называть генетику «буржуазной лженаукой», а Менделя и Моргана реакционными учеными, возможности советской науки завянут на корню. Когда Лысенко переназначили в ВАСХНИЛ в 1961-м, обычно спокойная Рада до хрипа спорила с отцом. «Ты не знаешь, ты не учился в университете. Надо слушать экспертов», — бросила она ему в сердцах. Мама Юля, случайно оказавшаяся при этом разговоре, не верила своим ушам, а Нина Петровна белела и кусала губы. Никита Сергеевич, который до этого отбивался начальническими выражениями — «партия решает», «есть и поумнее ученые» — вдруг затих, повторил: «Ты не понимаешь», встал из-за стола и вышел из комнаты. Рада в сердцах бросила салфетку и уехала домой, не попрощавшись. Это была самая большая их ссора.

«В нашем журнале, — вспоминала тетя Рада, — люди мечтали об окончании властвования „твердолобого Трофима“, когда будет можно заниматься наукой мирового уровня. Но, когда после отставки отца отставили и Лысенко, а генетику полностью реабилитировали, вдруг оказалось, что уже поздно. У советских ученых пропали те десятилетия, когда в биологию пришла технология и простого микроскопа уже было недостаточно. У нас этой технологии не было. Отец и здесь, как с космосом, мог бы нас вывести вперед. Вместо этого мы отстали из-за него». Ей было неприятно это признавать, а мне было жалко, что ей приходится.

На февральском пленуме по сельскому хозяйству 1964 года первый секретарь продолжал поддерживать сказочные посулы «народного агронома»: «Товарищ Лысенко на практике показал, что его методы дают высокие урожаи зерна, говядины и молока… Те, кто захотят применять методы Лысенко, не могут проиграть»[720].

Но они проигрывали. Его «открытия» без исследований и испытаний были внедрены по всей стране, и, пока одна панацея терпела неудачу, он уже переходил к следующей. Чтобы нейтрализовать губительное влияние агронома, Академия наук под руководством Мстислава Келдыша, не только математика и исследователя ракет, но и искусного организатора, «прокатила» биолога-лысенковца Николая Нуждина.

Хрущев посчитал это поражение личным оскорблением. На июльском пленуме ЦК он наскакивал на «антилысенковцев», среди прочих на Андрея Сахарова, которого вместе с Келдышем и другими членами Академии наук обвинил в «игре в политику»[721].

— Какой-то там Сахаров…

— Трижды Герой Советского Союза…

— Ну и что? Из партии таких гнать надо!

— А он беспартийный.

— Вот-вот, а академики-коммунисты внимают этому беспартийному и, мало того, при голосовании следуют его указаниям. Да зачем нам такая академия нужна? Разогнать ее надо к чертовой матери![722]

Он требовал, чтобы наука была «связана с производством», скандально предположив, что классическая академия нужна была только «буржуазному российскому государству» — выпад в сторону Келдыша с его дворянским происхождением. Взрыв Хрущева был встречен молчанием. К концу своего выступления он понял, что перебрал, а Келдыш был в таком шоке, что собрался писать заявление об уходе.

Хрущева того периода Сахаров оценивал так: «…с видимым удовольствием был на первом плане, задавал выступающим острые вопросы, иногда перебивал их, давая часто понять, что последнее слово принадлежит ему. На меня он произвел тогда впечатление умного, истинно крупного человека, быть может чересчур самонадеянного и податливого на лесть… и с недостатком общей культуры»[723].

В Кремле после награждения званием Героя Социалистического Труда. Слева направо: Ф. Р. Козлов, Н. С. Хрущев, М. В. Келдыш, Л. И. Брежнев, Д. Ф. Устинов и другие

1961

[Семейный архив автора]

С 1960 года в поисках лучших результатов метания в политике и встряски в партии становились нормальным явлением. Из Президиума были исключены бывший партийный лидер Казахстана Беляев и Кириченко, второй человек в Секретариате ЦК. А ведь еще недавно этот крупный мужчина с выразительными чертами лица и грубоватым чувством юмора считался преемником первого секретаря.

Говоря о «неверности» Хрущева, Микоян приводил его в пример: «Двадцать лет вместе работали… И вот Хрущев вдруг, без всякой причины, снял Кириченко и послал на периферию с понижением»[724]. Но все же причина была: тот не оправдывал надежд на эффективное руководство. А охранник Сальников говорил, что Кириченко «выгнали за элементарную пьянку»[725].

В 1959 году Кириченко еще и оскорбил прадедушку на охоте в Завидово, куда зимой часто приезжали члены Президиума. После отставки на даче в Петрово-Дальнем про охоту он вспоминал часто, и даже я запомнила рассказы, как они оба стреляли в кабана, а потом начали спорить, кто же на самом деле его убил. Егеря сказали, что пуля Хрущева стала смертельной, но Кириченко требовал признания своего первенства. «Я бы с тобой, Алеша, в разведку не пошел», — сказал Никита Сергеевич и ушел. «На охоте и на войне характер проявляется как нигде», — повторял прадедушка. Впрочем, мама и тетя Рада переглядывались и пожимали плечами — зачем вообще убивать зверей? Зверей он больше не убивал — это занятие навсегда осталось в прошлом. Но позади дома между яблонями стоял деревянный козел с мишенями — старыми банками и горшками, — и в первые годы отставки он ходил сюда перед ужином потренироваться в меткости.

В начале 1960-х состав Секретариата сократился вдвое. Секретари, заведомо близкие к первому, — Кириченко, Фурцева, Поспелов, Аристов и Игнатов — были понижены в должности. Их заменил Фрол Козлов, а три кандидата в члены Президиума — Косыгин, Николай Подгорный, сменивший Кириченко на посту главного коммуниста Украины, и председатель Совмина РСФСР и бывший крымский босс Дмитрий Полянский — были повышены до полноправных членов.

На Западе такие перестановки связывали с U-2: «консерваторов» раздражала примиренческая внешняя политика Кремля. Они ругали сокращение вооружений, и этот инцидент подлил масла в огонь[726]. Но кадровые перестановки в мае 1960 года еще не были результатом «ослабления» Хрущева. Наоборот, он понижал в должности своих сторонников не от слабости, а потому, что чувствовал свое почти всевластие.

Первый секретарь хотел результатов и стремился менять назначенцев на более способных. Расставание с верным Иваном Серовым, сначала смещенным с поста в КГБ, а потом и в Главном разведывательном управлении после разоблачения Пеньковского как двойного агента в разгар Карибского кризиса, объяснимо — провал спецслужб. В 1957-м с должности министра иностранных дел уволили Шепилова за недостаточное исполнение инструкций Кремля во время Суэцкого кризиса. Беляев и Кириченко не оправдали доверия. Аристов, один из самых верных сторонников Никиты Сергеевича, потерял пост ответственного за РСФСР в Секретариате ЦК, так как был «слишком спокойным человеком»[727]. Игнатов и Фурцева были слишком заняты межпартийными интригами. Правда, по рассказам Екатерины Алексеевны, интригами была занята не она, а продвигаемый Хрущевым Козлов.

Хорошо известна история, как осенью 1961 года министр культуры попыталась убить себя — дома в ванной она вскрыла вены после того, как ее не избрали в Президиум ЦК. Сама Екатерина Алексеевна считала, что Козлов постарался ее убрать, используя союз их детей — дочь Фурцевой Светлана вышла замуж за сына Козлова, Олега. Говорит мама: «С Катиных слов — Фрол решил, что два родственника в одном Президиуме не нужны, и подставил ножку Кате таким аргументом: министр обороны не член Президиума, министр иностранных дел не член, а почему министр культуры. Этот довод отца убедил, а она на это отреагировала очень бурно. Но потом говорила мне, что это не было предательством; не папа это затеял, поэтому зла она не держит».

Прабабушка Нина осуждала коммунистку. А мама Юля, наоборот, осуждала Нину Петровну за отсутствие сочувствия и сразу же поехала в больницу в Кунцево, в недавно открытую ЦКБ для членов правительства. «Катя лежала белая, бледная, с перевязанными руками и чуть не заплакала, когда я вошла в палату, — вспоминала мама. — Я была одна из немногих, кто ее поддержал, и она это ценила. А они ведь с папой так раньше дружили, были единомышленниками. Мы с усовской дачи пешком ходили к ним в Ильинское смотреть, как Катя играет в волейбол; она мячи очень красиво отбивала, и отец ею невероятно восхищался. Она часто к нам на дачу приезжала, они говорили о делах, вырабатывая совместную „линию партии“; пили папин любимый армянский коньяк. Он ради нее всегда просил приготовить борщ с пампушками. Но после ее выздоровления вел себя ужасно — устроил разнос прямо на заседании, упомянув „климакс“ и „дамские капризы“. Катя все это пережила, и молодец, ушла с головой в культурные дела».

Сам Никита Сергеевич вины не чувствовал и понижение Фурцевой дома объяснял по-другому: в 1961 году была объявлена денежная реформа, старые 100 рублей заменили на новые десять. Людей нужно было примирить с необходимостью этого шага. «Заводы волновались, и мы ее отправили в Ленинградскую область выступить о политике партии. Весь ее вид — прическа, костюмы — говорил, что она оторвалась от народа. Рабочие спросили, какая у нее зарплата; она, глупая, ответила 28 000, имея в виду старые деньги, но было поздно, поднялся шум. Еле удалось их возмущение успокоить. Пришлось убрать».

Объективные или необъективные, перестановки партийцев не могли разрешить проблему хозяйствования, но они отражали неуверенность и раздражение и так раздражительного первого секретаря.

Он сам «стрелял себе в ногу» перетрясками. С одной стороны, требовал лучшей экономики, жалуясь, что на Западе конкуренция и прибыль залог успеха, а мы не можем из-за плановой системы[728]. С другой — с нетерпимостью советской идеологии искоренял ростки такой конкуренции в СССР. В начале 1960-х Хрущев решил закрутить гайки против «цеховиков» — взяточников и спекулянтов — тех, кто в условиях дефицита пытался заткнуть предпринимательские дыры.

Уголовный кодекс пополнился целым рядом жестких законов. Валютчик, взяточник или расхититель, обогатившийся больше чем на 100 000 рублей, теперь мог получить высшую меру наказания. Суровая кара, предложенная первым секретарем для борьбы с преступлениями по наполнению личных карманов, не была новым явлением в отечественном уголовном праве. После революции 1917 года махинации черного рынка приравнивались к особо опасным преступлениям вплоть до расстрела. Но тогда почти все преступления против нового государства считались особо опасными, а теперь страшные меры установили по настоянию человека, который требовал справедливости к узникам ГУЛАГа. Он пытался смягчить политические преступления, но экономические были для него непростительны. В начале своей карьеры он был противником нэпа и таковым остался почти до самого ее конца.

Была и еще одна причина. Американские гиды выставки 1959 года говорили мне, что в нетерпимости Хрущева «виноват» Никсон. Во время «кухонных дебатов» вице-президент сказал, что из-за недостатка выбора появляются всевозможные спекулянты. Этот разговор подтвердил его переводчик Акаловский: «Никита Сергеевич разозлился, что Никсон знает о СССР что-то, чего он не знает, еще и бросает ему в лицо с наставлениями». Хрущев повернулся к какому-то помощнику: «Разберитесь, что это там американцы врут». Сергей Федосеев (в прошлом резидент Берии в Белграде), который отвечал за контрабанду и валютные операции в незадолго до этого созданном 2-м управлении КГБ — оно занималось контрразведкой, — говорил, что доклад об экономических преступлениях, вскоре представленный первому секретарю, подтверждал информацию вице-президента[729]. И Хрущев ответил на это суровым законом.

Черный рынок западных денег был невероятно прибыльным. Все началось с Московского фестиваля и хрущевской собственной политики международных обменов. Ученые, писатели, актеры, спортсмены стали ездить за кордон. Счастливым командировочным разрешалось поменять от 15 до 30 рублей, около 60 долларов. Но чтобы иметь достаточно денег на технику и другие иностранные диковинки, они были готовы покупать валюту по пятикратной цене у главных ее тогда поставщиков — иностранных туристов, студентов Института Азии и Африки, предприимчивых офицеров из арабских стран и дипломатов, не чуравшихся прибавки к зарплате.

Московскими «королями» фарцовки считались Ян Рокотов, Владислав Файбишенко и Дмитрий Яковлев. Осенью 1960 года, после директив Хрущева и создания специального 2-го управления госбезопасности для оперативного разбирательства с экономическими «врагами», все трое были задержаны с поличным. Рокотова, по кличке Косой, арестовали на Ленинградском вокзале с чемоданом американского производства (само по себе редкость), наполненным золотыми женскими часами, монетами, рублями, долларами и фунтами стерлингов на 2,5 миллиона рублей.

Гнев Хрущева не имел предела: по действующему законодательству — статья 88 УК РСФСР о нарушении правил о валютных операциях в особо крупных размерах — преступникам давали восемь лет тюрьмы. Уже после ареста Файбишенко и Рокотова вышел новый указ Президиума Верховного Совета СССР, что срок наказания за контрабандную деятельность увеличен до 15 лет, и по вторичному суду валютчики эти 15 лет получили. Но первому секретарю этого было мало. «Да за такое самих судей судить надо!» — гремел он[730]. Тогда как раз в Кремль пришло письмо (вероятно, специально организованное) от рабочих ленинградского завода «Металлист», которое Хрущев зачитал на пленуме ЦК КПСС, посвященном борьбе с валютным криминалом:

Мы, простые советские люди… убедительно просим вас быть беспощадными к этим отбросам, жалким подонкам и негодяям, гадкие души которых пусты, а они набрались наглости и перестали уважать советский строй. Они хуже предателей, они давно уже трупы, и мы просим вас, чтобы таким же другим неповадно было, приговорить всю эту преступную шайку к высшей мере наказания — расстрелу, чтобы не поганили они впредь неподкупную репутацию честных советских людей, не дышали с нами одним воздухом и не смели называться гражданами СССР[731].

Хрущев полностью соглашался: «Вот что думает рабочий класс об этих выродках!» — и даже накинулся на многолетнего коллегу Руденко, обвинив генерального прокурора в «бездействии» и пригрозив снятием с должности[732].

Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об усилении уголовной ответственности за нарушение правил о валютных операциях»

1 июля 1961

[ГА РФ. Ф. 7523. Оп. 77. Д. 161. Л. 1–2]

В июле 1961 года Президиум Верховного Совета принял еще один указ. Подписанный его председателем Брежневым, он устанавливал смертную казнь за экономические преступления «в особо крупных размерах» задним числом[733]. Шелепин, сменивший Серова на посту главы КГБ, и контрразведчик Федосеев из 2-го управления якобы уговаривали Хрущева оставить валютчиков в покое: очередной процесс «может отрицательно сказаться на наступившем потеплении в наших отношениях с Западом»[734], но тот был непреклонен. Дело вернули в суд, который приговорил Рокотова, Файбишенко и Яковлева к расстрелу. Не увенчались успехом и ходатайства об отмене смертной казни для последнего: тот был болен туберкулезом и успел настучать органам на соратников.

Сергей Хрущев в своей книге об отце «Реформатор» почему-то называет Рокотова Петром и отрицает ответственность Хрущева за суровое изменение существующего наказания. Во всем виноват Фрол Козлов, набравший силу во время многочисленных отлучек первого секретаря. Фрол, по мнению Сергея, привлек Хрущева своим несгибаемым консерватизмом; тот пытался сбалансировать своих приближенных — гибкого, избегающего ответственности Микояна и готового к закручиванию гаек Козлова. По его настоянию «запретительные, ужесточающие, наказывающие указы посыпались, как горох из разорванного мешка», — пишет Сергей, и закон 1961 года «Об усилении борьбы с особо опасными преступлениями» тоже был «ноу-хау» Фрола Романовича[735].

В российской вертикали власти вся ответственность, тем не менее, ложится на верхушку. И Хрущев сам, без всякого Козлова, в сердцах клеймил валютчиков. Он с одобрением цитировал рабочих, требовавших для них смертной казни. Закон обратной силы иметь не должен, но к России это не относится, даже для того, кто громил Сталина за нарушения законности. Правда, Сталин врагов придумывал, а фарцовщики злостно нарушали советские правила. Но, устраивая свежие разбирательства задним числом, Хрущев сам подрывал свой авторитет гуманного лидера.

Мама Юля прочитала главу про валютчиков в книге Сергея и в ужасe позвонила ему домой в Провиденс в США. Она не любила спорить со «старшими родственниками», как она называла его и Раду, но сейчас не выдержала: «Ты оправдываешь отца, даже когда оправдать нельзя. От этого он только потеряет репутацию. Нужно пытаться объяснять, а не оправдывать. Иначе нам никто не будет верить».

За делом валютчиков последовали другие экономические процессы, когда судили не только фарцовщиков, но и госчиновников за «хищение социалистической собственности» — будь то воровство или подпольная предпринимательская деятельность.

«Оттепель» привела к изменению психологии. Воодушевленные лозунгом «догоним и перегоним Америку», люди готовы были действовать там, где законодательство отставало. В Грузии, Киргизии и других республиках расцветало промтоварное изобилие.

Изобретательные граждане находили способы тайком от государства производить трикотаж во Фрунзе или шелковые блузки в Тбилиси. Хрущев считал это посягательством на социалистическую мораль и не церемонился с теми, кто нарушает закон, — например, фрунзенских предпринимателей задним числом наказали по полной. Все больше работников госпредприятий использовали служебное положение для организации подпольного бизнеса и сбыта дефицитных товаров. Госплановая экономика начинала серьезно проигрывать новой коммерции. Хищения не обходились без взяток государственным боссам. Чем дальше СССР отходил от кризисного социализма Сталина, тем больше покупка квартир и антиквариата становилась не стыдом, а показателем статуса.

Если бы первый секретарь сумел перепланировать экономику на поддержку людей, а не коммунистического кредо, страна бы расцвела. Не все, кого наказывали и казнили, были преступниками; многие люди с предпринимательской жилкой могли стать — и после перестройки стали — теми кадрами, которые Хрущев так стремился растить и поднимать.

Вместо этого поднимали партаппаратчиков, Николая Подгорного и Дмитрия Полянского — хрущевцев с Украины, которым тогда доверял первый секретарь. Он также продвигал Косыгина, имевшего репутацию «хорошего хозяйственника»[736]. В 1959 году тот возглавил Госплан с мандатом на подъем производства товаров народного потребления, но централизованное планирование не приносило нужных результатов.

7 апреля 1960 года ЦК и Совет министров издали постановление о «дальнейшем совершенствовании планирования и управления экономикой», и теперь Косыгин с Госпланом отвечали за текущие планы, а Госэкономсовет — Государственный научно-экономический совет — за долгосрочные. Госэкономсовет начал разрабатывать «реальные цены», позволяющие перейти к «социалистическому рынку», и претендовать на роль лидера в определении стратегии научно-технического развития. Его возглавил Александр Засядько, зампред Совета министров и бывший министр угольной промышленности Украины и СССР — горняк и знакомый Хрущева. У них были столкновения, но первый секретарь его уважал.

Впрочем, уже через месяц Косыгин стал первым заместителем председателя Совмина, теперь надзирая и над Госпланом, и над Госэкономсоветом. Усиливались централизующие элементы управления экономикой[737], и Хрущев ругал его за нерешительность в руководстве промышленностью: «Плохо руководит Госплан, и плохо руководит Совет министров»[738]. Дома он вообще называл Госплан «губителем страны»: «Не Госплан при Совмине, а правительство при Госплане. Умные люди, но закоренелые бюрократы задерживают экономику».

Отбиваясь от аргументов военных, что оборона не должна стать жертвой нужд потребителей, первый секретарь ратовал за увеличение расходов на группу «Б» сверх семилетнего плана. Обращаясь к Верховному Совету 5 мая 1960 года, он сказал, что СССР теперь может себе позволить и то, и другое, а на январском пленуме 1961-го настаивал, что надо развивать и отрасли, которые все это обслуживают[739]. Не только тяжелое машиностроение должно считаться показателем успеха, но и производство товаров, которые «человек покупает или съедает», а также развитие отраслей, благодаря которым эти товары делают, химии, например. Химическая промышленность — залог улучшения легкой, утверждал он. А для задабривания военных хитроумно добавлял: для тяжелой тоже необходимы химические прорывы[740].

Н. С. Хрущев, переводчик В. М. Суходрев и Г. Макмиллан в шапках из искусственного меха советского производства, подарок Хрущева

1959

[Семейный архив автора]

Дома про химию говорили часто. С тех пор как мама Юля не стала поступать в Менделеевский институт, ей периодически напоминали, что «пластик» — это наше будущее и химия — и в сельском хозяйстве, и в промышленности, и в производстве носков — должна быть оценена по заслугам. К началу 1960-х прабабушка уже много раз не только выезжала за границу с визитами, но и встречалась с женщинами-политиками и другими первыми леди в Москве. Мода не была ее коньком, но дочери переживали, что все кремлевские дамы давно обзавелись норковыми шубами, а Нина Петровна так и ходит в габардиновом пальто с каракулевым воротником. Особенно на смене гардероба настаивала элегантная Юля-большая.

Никита Сергеевич собирался в ГДР и решил взять с собой Лену и Юлю-маленькую. Им выдали валюту, еще какие-то деньги оставались от предыдущих поездок, вложила свою долю и Рада — всех сбережений должно было хватить, чтобы купить прабабушке шубу, «как и полагается жене главы государства». Но почему-то их визит отменили, и прадедушка поехал один, в сопровождении своей кастелянши Марии Ивановны. Ей и поручили покупку шубы. Когда Никита Сергеевич узнал про этот план, он очень рассердился: «Что за буржуазные замашки! У них в Германии химия развита так, что отличные искусственные шубы делают, от настоящих не отличишь». Из поездки он вернулся с тремя шубами разных размеров — желто-бежевых с оранжевым оттенком и маленькими черными крапинками — Лена и Юля-маленькая их потом долго, и ворчливо, донашивали. У Юли-большой, как жены директора оперы в Киеве, были настоящие норки, а прабабушка сказала: «Я буду похожа в этой одежке на самовар», — и продолжала ходить в своем черном пальто с каракулем.

Банкнота номиналом 10 рублей

1961

[Из открытых источников]

С первого дня 1961 год был наполнен значимыми событиями; многие из них надолго повлияли на жизнь в стране. Главным в экономике была денежная реформа. Купюры образца 1947 года с 1 января были без ограничений обменены по соотношению 10:1 на вновь выпущенные банкноты и монеты, с тех пор памятные каждому советскому человеку и сохранявшиеся 30 лет до конца времен СССР. Были соответственно изменены и цены всех товаров, заработная плата, пенсии, стипендии и т. д.

В этом же году не только героизм — космический полет Гагарина в апреле и вслед за ним полет второго космонавта Германа Титова на «Востоке-2», — но и обычная жизнь становились более доступны советскому человеку. На голубых экранах впервые появилась интеллектуально-развлекательная игра «КВН», а на большой экран вышел культовый фильм Владимира Чеботарева и Геннадия Казанского «Человек-амфибия». Он вполне мог составить конкуренцию Голливуду, и недавно получившая Оскар картина «Форма воды» Гильермо дель Торо оказалась подозрительно похожей на советский оригинал. Тогда же в 1961-м вошли в моду бардовские баллады Булата Окуджавы, по-бунтарски хрипел свои песни Владимир Высоцкий.

Но военно-промышленный комплекс брал свое. 30 октября на ядерном полигоне мыса Сухой Нос архипелага Новая Земля произошел мощнейший в мировой истории взрыв 58-мегатонной советской водородной бомбы, вошедшей в Книгу рекордов Гиннесса. Работа над бомбой началась давно, но в надежде на потепление отношений с США взрыв откладывался. Хрущев решился нарушить мораторий, хотя признавал свое «желание… отказаться от испытаний, и мы это конкретно выразили в конкретных предложениях и обратились к нашим вероятным противникам, которые накапливают это оружие, но они же нас не послушали… проводят политику, направленную… против нашего советского народа, поэтому мы будем продолжать взрывы»[741].

Создание сверхмощного ядерного заряда — вспышка от него была видна на тысячи километров, в Норвегии, Гренландии и на Аляске, а взрывная волна трижды обогнула земной шар — укладывалось в концепцию Хрущева развития качественно превосходных стратегических ядерных сил. Даже без количественного паритета с Америкой угроза абсолютного ущерба для противника поможет избежать войны в принципе. В разработке «Изделия АН602» — официальное название бомбы, которую народ окрестил «Царь-бомбой» или «Кузькиной матерью», — участвовал Сахаров. Он звонил и писал первому секретарю, требуя прекращения испытаний. Интересно, что в разных интервью Сергей Хрущев утверждал обратное: «Орудие было не нужно — и это знал Хрущев. Он согласился провести эти испытания только по настоянию ученого Андрея Сахарова»[742].

Как и в ситуации с фарцовщиками, мой дядя стремится оправдать решения своего отца. Но Никита Сергеевич мог и сам за себя постоять. В мемуарах он подробно рассказывал, как Андрей Дмитриевич, которого он называл «нравственным кристаллом среди ученых», «обратился ко мне с просьбой не делать этого испытания… Его, конечно, своими аргументами не убедил я, и он меня своими аргументами, конечно, не убедил… Мы обсудили просьбу Сахарова в правительстве и решили, что не можем согласиться… и должны провести испытания, и мы произвели испытания, взорвали водородную бомбу. Она выводила нас на совершенно новую ступень по вооружению»[743].

На встрече с учеными-атомщиками 10 июля 1961 года, по воспоминаниям самого академика, первый секретарь был как раз за испытания. Он попенял физику, что тот «от техники… переходит к политике»: «Тут он лезет не в свое дело… Я был бы последний слюнтяй, а не Председатель Совета Министров, если бы слушался таких, как Сахаров!»[744] Не то чтобы он совсем не слушался. Позже Хрущев говорил, что, «когда узнал все факты о ядерной мощи, после этого несколько дней спать не мог. А потом понял, что мы ведь все равно никогда не станем им пользоваться… И снова уснул спокойно»[745]. Это позволяло ему чередовать ядерный шантаж за рубежом с призывами к ограничению новых видов вооружений дома.

Все это происходило в последние дни XXII съезда КПСС, посылы которого не только не предполагали никакой войны, но были оптимистичны до утопизма. Целиком устремленный в будущее, съезд открылся 17 октября 1961 года в только что отстроенном суперсовременном здании Кремлевского Дворца съездов. Почетными гостями там были «первооткрыватели космоса» Гагарин и Титов, а главная задача съезда — одобрить свежеразработанную программу партии, до сих пор знаменитую своим несбыточным обещанием построения коммунизма в СССР к 1980 году. Предыдущий, ленинский, вариант программы 1919 года устарел; Сталин собирался написать новую в 1939-м, окончательно закрепив власть после Большого террора, но помешала война.

В новом варианте программы Хрущев предлагал свое видение светлого будущего: социалистический принцип «от каждого по способностям, каждому по труду» уступит место коммунистическому, «от каждого по способностям, каждому по потребностям». Такой полет сказочной фантазии объяснялся тем, что первый секретарь принимал активное участие в подготовке программы. После ознакомления с черновиком он продиктовал почти 50 страниц утопических комментариев и поправок к тексту[746].

Член Президиума, советский финн Отто Куусинен, тогда один из главных теоретиков марксизма-ленинизма, сомневался в выполнимости этих лозунгов. По его мнению, только фундамент и некоторые составляющие «величественного коммунистического здания» будут построены к 1980 году, и в программе их не следует путать с приходом полного коммунизма[747]. После такого вмешательства «отмирание государства», «слияние наций» и другие грандиозные планы исчезли. Но окончательный вариант все же воплотил главную мечту романтического Хрущева: «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме»[748].

В отчетном докладе съезду первый секретарь подтвердил, что экономическая основа коммунизма уже создана, так как капитальные вложения с 1956 по 1961 год превзошли размеры всего периода с 1917-го по 1956-й. Изменился и классовый состав Страны Советов: «пролетарская демократия превращалась в общенародную социалистическую демократию», а это значит, что «каждый советский человек должен стать активным участником в управлении делами общества»[749]. Он отметил, что и XX, и XXI съезды готовили страну к новой программе, ее отправной точкой стало признание «полной и окончательной победы социализма в СССР», причем без «врагов народа», которых раньше надо было беспощадно уничтожать. Одной из главных задач теперь была демократизация структуры партии, продвижение и ротация новых кадров.

Еще в 1957 году во время разбирательств с «антипартийной группой» первый секретарь саркастически сетовал: «цепляемся за власть, как вошь за воротник». В этой связи на съезде был принят новый Устав КПСС, включающий тезисы о регулярном обновлении партийного аппарата для уменьшения бюрократизма. «При выборах партийных органов соблюдается принцип систематического обновления их состава и преемственности руководства», — гласил устав. В основном это касалось первичных парторганизаций, а для ЦК и «деятелей партии, в силу их признанного авторитета, высоких политических, организаторских и других качеств» пока делали исключение[750].

С начала 1961 года над проектом программы и устава активно трудились не только специалисты аппарата ЦК, но и более близкие и менее формальные советники Хрущева, такие как Аджубей и Федор Бурлацкий. Поэтому она была полна более радикальных идей, чем могли предложить казенные аппаратчики.

Во время многократных обсуждений программы Хрущев все же пошел на компромисс по поводу сменяемости власти после двух сроков, которая была смерти подобна для его коллег. Согласились на том, что нельзя занимать больше двух сроков на должностях ниже республиканского уровня, но на высших должностях можно остаться на три. Потом еще разбавили: в республиках и регионах на выборах будет меняться треть руководства, в Президиуме и ЦК только четверть. С одной стороны, такие изменения позволяли убирать из власти сталинистов — руководителей, которые «потеряли чувство нового; стали препятствием»[751]. С другой — они обострили борьбу за местa, оказавшуюся сильнее желания растить квалифицированные кадры[752]. Старшим аппаратчикам угрожала замена молодыми партийцами, а молодые волновались, что ограничения помешают им наслаждаться долгой карьерой наверху по примеру самого Хрущева.

Проект программы партии обсуждался публично: официально в обсуждении участвовали 44 миллиона человек, три с половиной из них выступили с замечаниями[753]. Это был фасад всенародного государства, но все же ближе к демократическим нормам, чем когда-либо.

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

П. Е. Шелест:

Часто выдвигаем лозунги, программы. Пишем, шумим, а затем забываем о них или стыдливо умалчиваем. Так было, Никита Сергеевич, с призывом перегнать в ближайшие годы США по производству на душу населения. В новой Программе партии много обещаний. Вот одно из них: в течение 10 лет каждой семье предоставить отдельную квартиру. Бесплатные проезды коммунальным транспортом, бесплатное питание части населения. Теперь мы говорим, что это ересь. Даже в религии против ереси выступают остро. Почему в политике допускаем непростительные вольности? Все это нам наносит большой вред. Все сложные вопросы внутреннего и внешнего положения нашей партии и страны настоятельно требуют глубокого обсуждения и принятия организационно-политических мер для коренного исправления дела.

Цит. по: Артизов А. Н., Сигачев Ю. В. В октябре шестьдесят четвертого. М., 2020. С. 136.

Весь первый день съезда был посвящен докладу Брежнева [XXIV съезд ЦК КПСС проходил 30 марта 1971 г. — 9 апреля 1971 г.]. Изложен был доклад хорошо, правда, во многих местах не обошлось без ненужных эмоций и напыщенности, но такова манера докладчика… В докладе и решениях съезда взяты большие планы и обязательства, выданы большие политические и экономические векселя по социально-экономическим вопросам, росту материально-бытовых условий народа нашей страны. Сумеем ли все это выполнить, чтобы наконец оправдались надежды трудового народа? Мы уже принимали Программу партии по социально-экономическим вопросам на XXII съезде. Многие теперешние руководители голосовали за нее, рукоплескали ей. Теперь об этой программе постыдно и даже смущенно умалчиваем, ведь надо же нести за нее ответственность, не хватает для этого смелости открыто все сказать народу, что произошло. Нашли «лучший» способ — втихомолку все свалить на «волюнтаризм» Хрущева.

Шелест П. Да не судимы будете: Дневники и воспоминания члена Политбюро ЦК КПСС. М., 2016. URL: https://royallib.com/book/neizvestno/shelest_da_ne_sudimi_budete.html [дата обращения: 20.07.2023].

Знаком общенародной демократии стал огромный, на 6000 мест, Дворец съездов. Белая мраморно-стеклянная коробка в центре Кремля символизировала чистоту, открытость, спокойствие архитектурных форм и антисталинскую функциональность. Дворец не вписали в существующий стиль; его поставили, чтобы утвердить «оттепельный» новый. Предполагалось, что все больше представителей партии будут регулярно собираться для обсуждения народных дел.

Перед самым открытием Хрущев еще раз поехал полюбоваться на этот образец «ленинского конструктивизма 1960-х». Мама рассказывала, что все ахали, и от необычных подземных этажей, и «от чувства невесомого баланса внутри, даже от кранов в туалете, закупленных где-то в Европе, от особенной обивки кресел. Жалко было снесенных кремлевских построек, но, как с целиной, радовало ощущение скачка в будущее. Папа спросил, сколько стоит обслуживание. Вдруг оказалось, что дворец — символ не только новизны, но и расточительства. Каждый день выходил в копеечку — в 6000 рублей. Была немая сцена, как в „Ревизоре“». Инженер тогда получал примерно 120 рублей в месяц. Хозяйственный Косыгин помялся, рассказывала мама. «Между съездами можно передать для спектаклей Большого театра, пусть окупается», но «папа был за демократию, решил, что надо кино людям показывать, мероприятия, экскурсии, чтобы одинаково служил и правительству, и народу».

Прошел съезд, дворец открыли для посещения, но народ оказался неблагодарным. Невиданная партийная роскошь его потрясла, и многие решили ее элементы присвоить. В туалетах европейские краны поотворачивали, где-то что-то повыдергивали. Пришлось передать его для спектаклей Большого театра и других высококультурных показов, а фурнитуру и обивку заменить на более народостойкую.

Моя детская подруга Марина Козлова, внучка Фурцевой, рассказывала, что, хотя Большой и давал во дворце спектакли, для танцев он не особенно годился. Марина училась в балетной школе и знала о жалобах артистов: сцена плоская, а не наклонная, как в театре. Оперные певцы в нем тоже поначалу не любили выступать, потому что акустика была рассчитана не на арии, а на громкие речи. Зато здание больше не простаивало каждый день за баснословные деньги. «Папа потом признавал: раздули штаты, не подумали, хорошо, Алексей Николаевич подсказал, как сэкономить», — говорила мама. Но даже с недостатками и недоделками это было обещанием нового будущего.

Именно тогда 66-летний Хрущев начинал подумывать об отставке. 8 октября умерла Ариша — Ирина Сергеевна. Она навещала его на даче в воскресенье, смотрела в окно, восхищалась оттенками осенних листьев и вдруг на полуслове замолчала. Они не были близки, но неожиданная потеря младшей сестры прадедушку потрясла и испугала. Когда ее хоронили в стене Новодевичьего кладбища, он рыдал, как не рыдал со дня смерти Сталина. Теперь, с продвижением Козлова, он серьезно собрался на пенсию в 1966 году. «Вот проведем XXIII съезд КПСС, и пойду на покой. Кадры теперь сильные, без меня справятся», — вспоминала мама его слова. А он вспоминал свои слова 1957 года: молодое поколение будет «управлять, подписывать, не хуже нас. Если мы сами не поймем, нас поносить будут». Леонид Млечин, правда, считает, что Хрущев сам бы не ушел. «Хотеть он мог сколько угодно, но система не позволяет», — не раз убеждал он меня.

Материалы XXII съезда показывают, что радикальные порывы Хрущева вызывали откровенное недовольство у его более консервативных коллег. Он считал, что классовая борьба окончена, поэтому Советский Союз стал общенародным государством. Суслов же настаивал на «ведущей роли рабочего класса» на протяжении всего периода строительства коммунизма, так как именно «рабочий класс… наиболее передовая и организованная сила советского общества»[754].

Попытка Хрущева избавиться от понятия «диктатура пролетариата» — так как любая «диктатура» означает перманентное военное положение, — еще до съезда встретила шквал критики от приниженного, но не поверженного Молотова. При обсуждении программы он заклеймил «антиреволюционный дух» общенародного государства и даже хотел опубликовать свое разгромное мнение в журнале «Коммунист» по случаю 90-летия Ленина в апреле 1960 года[755].

Бурлацкий настаивал на том, что к отмене «диктатуры» первый секретарь стремился уже давно, так как отказ от нее улучшит международный образ Советов[756]. Еще перед XXI съездом будто бы сам Бурлацкий подсказал власть предержащим, что диктатура в СССР отмерла из-за ликвидации эксплуататорских классов. Тезис был таков: диктатура была формой классового угнетения; после революции рабочий класс подавил эксплуататоров. Нет эксплуататоров, нет и объекта притеснения; значит, нет и диктатуры. СССР стал всенародным государством, где люди непролетарского происхождения больше не граждане второго сорта. В этом добровольно дисциплинированном коммунистическом обществе каждый ограничит личные желания на благо государства, а оно будет относиться к людям как к людям, а не как к винтикам. Нельзя больше просить народ о ежедневных жертвах ради прекрасного будущего, которое неизвестно когда наступит.

Не все граждане разделяли оптимизм премьера по поводу скорого пришествия коммунизма, беспощадно высмеивая утопические обещания лучшей жизни:

— Почему у нас в стране не хватает молока и мяса?

— Мы идем к коммунизму семимильными шагами. Какая корова за нами угонится?

Суровую сталинскую систему люди были готовы терпеть ради неопределенно-далекого светлого горизонта, но призрак коммунизма практически завтра воспринимался как дурь сказочного Ивана:

— Почему Хрущев лучший дедушка на свете?

— Потому что он рассказывает байки и не кормит манной кашей.

Постановление ЦК КПСС по записке Н. С. Хрущева «О некоторых перспективах сельскохозяйственного года и неотложных задачах в области сельского хозяйства»

20 июля 1961

[РГАНИ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 352. Л. 52–53]

До этого они так же смеялись, когда первый секретарь объявил о введении 42-часовой рабочей недели в 1960 году (по сравнению с 48-часовой рабочей неделей в 1958-м), дальше вообще планируя сократить ее до 35 часов. Не все были благодарны; то есть благодарность была, но и насмешки тоже:

— Почему сразу нельзя перейти на 35-часовую неделю?

— Потому что половину рабочего времени люди и так анекдоты про Никиту рассказывают.

Но Хрущев не сдавался. 7 мая 1960 года вышел закон «Об отмене налогов с заработной платы рабочих и служащих». Бюджет теперь пополнялся за счет «выравнивания» доходов наиболее и наименее оплачиваемых работников. Это стало еще одним шагом к повышению «благосостояния народа» и «отмиранию государства»[757].

Для скорейшего наступления коммунизма активизировалось и наступление на сталинизм. В ноябре 1960 года Ольга Шатуновская снова занялась вопросом вины Сталина в смерти Кирова. Через несколько месяцев Комитет партийного контроля представил отчет о вероятном причастии Сталина к этому убийству. На XVII съезде 1934 года против него проголосовали сотни делегатов, и популярность Кирова стала угрозой для единоличной власти вождя. Кремль слишком быстро использовал смерть ленинградца для оправдания массовых репрессий: Сталин уже в день убийства подписал новые законы о терактах, разрешающие НКВД аресты и казни по подозрению и без суда.

Контекст подтверждал вину вождя, хотя твердых доказательств не было. Это ставило под сомнение объективность Шатуновской, но Хрущев встал на ее сторону. Вслед за Хрущевым некоторые историки до сих пор настаивают, что именно Сталин приказал агентам НКВД организовать убийство[758]. Другие, наоборот, это опровергают. Стивен Коткин, когда-то мой профессор в Принстонском университете и автор трехтомной биографии Сталина, отрицает, что Николаев действовал по заказу вождя. У него были личные мотивы, так как у его жены был якобы роман с главным ленинградским коммунистом, что, кстати, тоже не доказано. По заданию Хрущева разные комиссии пытались связать убийство со Сталиным, утверждает Коткин, поскольку такая версия вписывалась в процесс десталинизации[759].

В мае Президиум назначил новое расследование дела Кирова. В сентябре отчет был готов, но его центральной темой стали показательные процессы 1937 года над Бухариным и Рыковым[760]. В 1956-м до протоколов тех допросов руки не дошли, но теперь можно было заняться и этими разоблачениями. В январе 1962 года Шверник возглавил комиссию по расследованию показательных процессов, а в феврале следующего Президиум получил подготовленный им увесистый доклад в 200 страниц. Он показал, что за липовыми процессами стояло утверждение Сталина 1933 года — с ростом силы Советского государства растет и сопротивление загнивающих классов. Шверник предложил Президиуму реабилитировать Бухарина. Его поддержал Шелепин. Суслов и Козлов возражали, и вопрос отложили на неопределенный срок[761].

Дома тогда много обсуждали десталинизацию, особенно когда собирались вместе за семейным столом. Прабабушка не соглашалась с мнением Шатуновской о роли Сталина в убийстве Кирова. «Она слишком субъективна», — сомневалась Нина Петровна. Они были знакомы еще с 1930-х годов, и именно прабабушка часто соединяла ее с мужем, если Шатуновская не могла пробиться к нему через вертушку в Кремле. Она передавала о звонке Шатуновской, и Хрущев перезванивал. Он поддерживал аргументы старой большевички, хотя к тому времени сдался под давлением Суслова. В конце концов ей пришлось попросить об отставке, а дело спрятали в архив. Но Хрущев все равно был уверен, что «для оправдания уничтожения тех, кто голосовал против него на XVII съезде в 1934-м, Сталин придумал идею о том, что чем больше побеждает революция, тем яростнее сопротивляются классовые враги».

Комиссия Шверника приготовила несколько томов, но на этом все закончилось. Хрущев говорил: «Мы собрали там все, что смогли. Собрали всех, кто еще остался в живых. Расследовать было трудно сейчас, а потом будет еще труднее. Мы хотим оставить это тем, кто будет читать после нас». Потом он сказал Шатуновской, что лет через 15 эти тома, может быть, напечатают. Он ошибся на десять лет, информация начала появляться только в конце 1980-х во время перестройки.

На XXII съезде Хрущев заговорил не только о Сталине, но и об «антипартийной группе». Ее уже почти забыли, но теперь она понадобилась для атаки на критиков нового видения коммунизма. Первый секретарь даже раскрыл заговорщицкую роль Ворошилова в 1957 году, о чем раньше широкой публике не объявляли. Партия рискует оторваться от масс, не мыслить творчески, гнул он свое, если будет молчать о преступлениях Сталина, а члены «антипартийной группы», «прикованные к прошлому», «несли личную ответственность за многие массовые репрессии».

Нападали на «антипартийную группу» и другие. Главный редактор «Правды» Павел Сатюков сказал, что «теоретической основой для репрессий» стала фраза из выступления Молотова на февральско-мартовском пленуме в 1937 году: «вредители маскируются под коммунистов». Особенно красноречив был Шелепин: он напомнил, что Каганович был участником создания внесудебных троек, заявил, что роль Маленкова в «Ленинградском деле» не подлежит сомнению, и заметил, что мстительность Молотова очевидна с первого взгляда[762].

Решение Хрущева заново накинуться на Сталина объяснялось не только желанием оправдаться — гигантские грехи других преуменьшали его собственные, но и политикой. Новая программа партии заявляла о разрыве со сталинскими догмами, поэтому требовалось более глубокое понимание культа. XXII съезд пошел дальше ХХ, включая обещание установить памятник жертвам сталинизма. Ответственность Сталина за репрессии теперь была не просто негласной данностью, а официальной политикой государства. Культ личности, его последствия и документы, разоблачающие ГУЛАГ, обсуждались на заседаниях съезда, а потом все подробно публиковалось в «Правде».

Дядя Витя Гонтарь после смерти прадедушки иногда приезжал в Жуковку навестить тещу. Первым делом он стучался в дверь к Молотову, чтобы выразить ему свое уважение и в очередной раз посудачить об ошибках Хрущева. В своих дневниках он с удовольствием описывает эти разговоры.

Я была в гостях у прабабушки, когда в ноябре 1980 года он специально приехал за город, чтобы поздравить старого сталинца с 90-летием. Молотов был доволен и разговорился: Н. С. допустил ошибку, рассказал на ХХ и ХХII съездах все секреты. Это самый страшный и ужасный период во всей истории коммунистической партии. Со стороны Хрущева наглость, нахальство. ХХ съезд унизил нашу партию, укоротил нашу победу, поднял настроение капиталистического мира и унизил революционный дух, испугал коммунистов зарубежных стран. Ошибки Сталина не нужно было объявлять. Торжество мировой революции пострадало, а капитализм выиграл.

Через несколько часов Гонтарь вернулся, попросил у прабабушки чаю и начал с увлечением пересказывать слова Молотова. Я не верила своим ушам, а она ушла на кухню и там гремела чашками. Когда наш родственник уехал в Москву, я спросила, почему он ее специально расстраивает. Она довольно спокойно ответила: «Человек театра, он всегда любил знаменитостей. Когда с оттепельщиками разговаривает, в одну сторону кивает; когда с Молотовым — в другую. Любит показывать, какой он независимый».

Линия 1961 года продолжала аргументы июньского пленума 1957 года: такие, как Хрущев, были вовлечены в чистки, но их роль нельзя сравнить с теми, кто с рвением помогал их проводить. Справедливости ради, вряд ли это относилось к Маленкову; он был исполнительным, но не кровожадным. Но единоличной власти, которую теперь олицетворял сам Никита Сергеевич, всегда нужны козлы отпущения. И бывший соратник Георгий Максимилианович, и бывший ментор Лазарь Моисеевич окончательно лишились политического веса. Маленков — к тому времени из Усть-Каменогорска его перевели директором в другой район Казахстана, на Экибастузскую ТЭЦ — был исключен из партии и отправлен на пенсию. Исключены были Молотов и Каганович, но, в отличие от них, Маленков не пытался особенно бороться за свои партийные права после 1964 года. Он не просил ни о повышении пенсии, ни о прикреплении к кремлевской столовой.

В Жуковке прабабушке Нине рассказали, что на пенсии Маленков крестился и даже пел в церковном хоре. Это было в начале 1980-х, и отрицание коммунизма (как раз к моменту, когда, по предсказанию Никиты Сергеевича, СССР должен был его построить) набирало обороты, но прабабушка в его религиозность не верила: «Он был обижен, конечно, но отрицать диалектический материализм Георгий Максимилианович не мог; его партия не этому учила». Я ей не возражала; мама Юля — впрочем, она была уже другим поколением, поколением диссидентства — тоже была членом партии, и ее воспитывали несгибаемым коммунистом, но у нас дома к тому времени появились запрещенная Библия и иконы. Но прабабушкины сомнения подтверждал и сын Маленкова Андрей: «То, что отец пел на паперти, — чепуха. В конце жизни его мысли были о другом, он рассуждал о ноосфере, говорил, что она и представляет собой истинный коммунизм»[763]. Возможно, слухи возникли, потому что Георгий Максимилианович участвовал в сталинском повороте к церкви во время войны и потом, как говорят, пытался смягчить антирелигиозную кампанию конца 1950-х.

XXII съезд запомнился и драматическим выступлением из зала бывшей узницы ГУЛАГа, старой большевички Доры Лазуркиной. Она будто бы «спонтанно» (или правда спонтанно) предложила убрать тело Сталина из Мавзолея. Когда-то знакомая с Лениным Лазуркина сказала делегатам, что дух Владимира Ильича, «как если бы он был живым передо мной», пожаловался, что ему претит лежать рядом с Иосифом Виссарионовичем.

Начальник 9-го управления КГБ генерал Николай Захаров вспоминал, что Иван Спиридонов, первый секретарь Ленинградского горкома, с трибуны тоже потребовал выноса тела Сталина из Мавзолея. В последний день работы съезда под покровом морозной темноты, 31 октября, объяснив закрытие Красной площади репетицией парада 7 ноября, Захаров со товарищи занялись извлечением тела генералиссимуса из Мавзолея.

Хрущев предлагал похоронить его на Новодевичьем кладбище, но другие настаивали на большем уважении к вождю. К тому же боялись, что с открытого кладбища тело украдут грузинские поклонники, и решили похоронить у Кремлевской стены. Когда обернутый черным и красным крепом деревянный гроб опускали в могилу, участник перезахоронения Шверник якобы плакал и еле держался на ногах. Тот же Шверник, который был одним из главных антисталинистов в аппарате ЦК, но всякое бывает.

Вырезка из газеты «Правда» с текстом постановления XXII съезда KПCC «О Мавзолее Владимира Ильича Ленина», содержащего пункт о нецелесообразности сохранения в Мавзолее саркофага с гробом И. В. Сталина

31 октября 1961

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1487. Л. 128]

Другой исполнитель похорон, командир Кремлевского полка Федор Конев, хотел выяснить настроение людей и, переодевшись в гражданскую одежду, на следующий день пошел гулять по Красной площади: «Люди в группах вели возбужденные разговоры… „Почему этот вопрос решили, не посоветовавшись с народом?“»[764]

Накануне съезда рабочие нескольких заводов в разных городах уже предлагали переместить тело Сталина из Мавзолея. Так что решение подготавливали не только в кулуарах Кремля, но и «на местах». И если заводы публично это просили, пусть и по указанию сверху, народ вряд ли был удивлен.

По мнению журналиста Виталия Дымарского (внесен в реестр иноагентов), история с поголовным народным возмущением по поводу оскорбления тела вождя принадлежит уже последующим просталинским апокрифам. Многие, напротив, с восторгом встретили это событие. Об этом писали и Твардовский, и Солженицын, и Василий Гроссман. Сам Дымарский, школьником после занятий, с друзьями случайно забрел к Кремлю. Ребята ничего не знали о решении съезда и вдруг оказались в центре праздника. Вместо мраморного названия «Ленин Сталин» на Мавзолее теперь висела широкая белая лента с надписью, возвращающей к досталинским временам, — «Ленин». Люди обнимались и радовались, родственники репрессированных плакали навзрыд. Им казалось, что теперь эпоха государственного произвола и чисток завершилась навсегда.

Был развенчан не только культ, но и его символы: помимо выноса из Мавзолея мумии, переименовали Сталинград и сотни других объектов, названных в честь Сталина; были свергнуты тысячи его скульптур из мрамора, гранита, камня, бронзы, глины. Слова советского гимна 1943 года — «нас вырастил Сталин на верность народу» — перестали употребляться еще в 1956 году, а теперь они, начертанные золотом, исчезли из вестибюля станции «Курская» московского метро. (В 2009 году, отражая современную конъюнктуру, строка заново засияла там золотыми буквами.)

Конечно, многие были шокированы и недовольны, восприняв десталинизацию как крамолу. Грузия восстала в протесте, который был жестко подавлен. Многообещающая разоблачительная кампания наталкивалась на невероятное сопротивление, поэтому резолюции съезда оказались мягче, чем риторика на заседаниях, а обещанные памятники жертвам ГУЛАГа появились только во время перестройки, четверть века спустя[765].

Еще год, и преобразовательские попытки первого секретаря станут все более непопулярными. В 1962-м он опять попытался реорганизовать сельскохозяйственное управление из традиционно отраслевого в территориально-производственные комплексы. Идея была встречена в штыки региональными партийными боссами еще и потому, что им предписали лично отвечать за колхозные успехи на подконтрольной территории[766]. Предполагалось, что каждый ТПК учтет особенности районов, а из Москвы их будет контролировать новосозданный Госкомитет по сельскому хозяйству.

Это не была дурость Хрущева. Он хотел использовать знания на местах, чтобы не все директивы шли из далекого центра. Но попытка улучшить региональное управление наталкивалась на ту же проблему, что и в 1957 году: отсутствие связей и внутри отраслей, и между районами. Привыкшие действовать по вертикали чиновники не умели работать в горизонтальной системе.

Пытаясь еще больше расшатать монолит, 10 сентября 1962 года первый секретарь предложил разделение партийных кадров на сельскохозяйственную и промышленную структуры[767]. Он с трудом сумел протолкнуть проект через ЦК в ноябре после окончания Карибского кризиса. Брежнев, Подгорный и Полянский эту инициативу с энтузиазмом поддержали, но другие были против: реорганизация уменьшит роль партии в решении экономических задач, а аграрно-промышленное разделение разрушит «союз рабочих и крестьян» — основу советской власти[768].

Предложенная реорганизация тем не менее показала резкий сдвиг в мышлении Никиты Сергеевича. После смерти Сталина, когда сначала Берия, а затем Маленков стремились отделить партию от хозяйствования, Хрущев отстаивал первенство ее роли над всем, чем и полюбился региональным коммунистам. Но в 1962-м, вдохновленный неожиданным открытием работ Ленина 1918 года о приоритете экономики над политикой в задачах партии (некоторые считают это специально подстроенной фальшивкой)[769], он вернулся к этим идеям. Хотя для него это была эволюция взглядов, основанная на развитии послесталинского СССР, а не на стремлении, как у Берии, держать партию в подчинении у спецслужб.

Пойдя против течения, Хрущев сам наткнулся на яростное сопротивление нового поколения региональных партийцев, возмущенных снижением своего авторитета. Деление на сельское и промышленное спровоцировало ожесточенное соперничество между новыми и старыми партсекретарями не только за бюджет, но и за контроль над образованием, здравоохранением, деятельностью правоохранительных органов — категориями, не подпадающими ни под сферу промышленности, ни под сферу сельского хозяйства. Многие не боялись возражать[770], а некоторые парторганизации так и подчинялись единому секретарю до отставки Хрущева, после чего реформу просто отменили[771]. При другом строе такое соревнование было бы полезным — к этому он и стремился, — но разделение власти в административно-командной системе приводило к еще более ожесточенной борьбе за власть.

В то же время усилилась склонность первого секретаря не только раздражаться, но и запугивать. До этого с ним в общем-то можно было спорить, но теперь он надувался от любого намека на критику. Уже в перестроечных воспоминаниях это подтверждали его бывшие соратники: Геннадий Воронов, председатель Совмина РСФСР и один из главных его «сместителей» в 1964 году, вспоминал об «абсолютно свободном характере обсуждения» в Президиуме до 1961 года; другие соглашались — Никита Сергеевич выслушивал точки зрения, расходящиеся с его собственной[772].

Фурцева рассказывала моей маме, что было будто бы «два Хрущева»: один до XXII съезда, другой после. Он слишком долго оставался у власти, и ухудшение характера стало результатом разочарований и неудач. Как говорила прабабушка: «Хрущев 1962 года это уже не Хрущев 1958-го». Он становился все более самоуверенным в своем всезнании, все менее открытым к другим мнениям.

В начале 1980-х в момент особой откровенности в Жуковке за чаем прабабушка призналась, что очень волновалась, что прадедушка опять заболеет от переживаний, как в 1947 году во время киевского визита Кагановича. Хрущев кидался от кризиса к кризису, пытался рационализировать и реформировать, но неповоротливая система — тот неподвижный чан с тестом, о котором он говорил на пенсии, — увязала в проблемах все глубже и глубже. А он романтически продолжал верить, что все же угадает волшебную формулу плановой экономики, которая принесет сказочные плоды.

Вскоре после разделения функций партийных кадров началась очередная реорганизация совнархозов. Местничество оставалось их главной проблемой[773], не выполнялись региональные поставки, во многом потому, что даже между соседствующими областями не было приличных дорог. Как в старой пословице, в России две проблемы — дороги и дураки.

Реорганизация 1962 года предполагала укрепить власть центра — создать руководящий Совет народного хозяйства СССР — и вдвое сократить число совнархозов за счет укрупнения экономических районов. Не для того, чтобы диктовать, а чтобы понимать, что же все-таки происходит на местах. Если сами начальники из Москвы не едут в глубинку, надо назначить людей, обязанностью которых будет туда ездить. Появились и новые органы партийного контроля, которые возглавил бывший шеф КГБ Александр Шелепин. Но и эта попытка разработать эффективную систему координации решений центра и их выполнения на местах не достигла цели. Областные партийные секретари восприняли ее как еще большее ограничение своей власти.

Создавая такого бюрократического левиафана, Хрущев надеялся на «улучшение руководства»[774]. Настаивая на экономической автономии предприятий, он полагал, что проблема не в неработающей плановой экономике, а в неработающем планировании. Если предприятия получат больше возможностей распределять собственную прибыль, это станет рычагом их стимулирования. Как следствие, 20 ноября 1961 года «Экономическая газета» напечатала статью члена-корреспондента Академии наук Льва Леонтьева, который пересматривал законы драконовской сталинской экономики. А в начале следующего года председатель Госэкономсовета Засядько созвал конференцию экономистов для переосмысления советского хозяйствования.

Одним из таких экономистов был харьковский профессор Евсей Либерман, который 9 сентября 1962 года опубликовал в «Правде» полемический текст «План, прибыль, премия». С подачи Аджубея «Известия» начали печатать статьи других экономистов-реформаторов, разделяющих идеи Либермана, среди прочих академика Василия Немчинова. По их мнению, предприятие должно не только выполнять план по объему и срокам поставок, но и стремиться получить процент от прибыли. Хрущев эти идеи поддержал: «Наша промышленность в целом производит товары не ради прибыли, а потому что эти товары нужны обществу. На предприятии все по-другому… это экономический показатель его деятельности»[775]. Но ноябрьский пленум ЦК осудил такой подход за упрощенное решение сложных вопросов, почти приравняв его к капитализму[776].

Хрущев терял влияние, но, казалось, этого не замечал, продолжая наступать на сидящих в Госплане «бюрократов»[777]. Теперь он соглашался с мнением Тито, что культ личности Сталина не может объяснить всех проблем в СССР. Недостатки командной экономики связаны со сталинской системой вообще; ее надо сменить на новую, при которой планы будут утверждать сами республики, а координировать «небольшой, квалифицированный Госплан». Больше прав нужно и рабочим, убеждал Хрущев, чтобы по югославской формуле демократизировать управление заводами[778].

Его не слушали, и на заседании 8 ноября Президиум принял отставку главы Госэкономсовета Засядько, главного заступника экономистов-реформаторов. А сам совет был поглощен аппаратом Совета министров, еще больше усилив позиции его зампредседателя Косыгина. Госплану теперь поручили заниматься долгосрочной перспективой, а годовые планы обеспечивал недавно созданный Высший совет народного хозяйства СССР, координирующий подчиненные совнархозы.

Хрущев метался между желанием дать совнархозам больше прав и побуждением к их контролю — обычная дилемма Кремля, который хочет инициативы, но боится ослабить вожжи. Пытаясь уменьшить власть, накопленную аппаратом Косыгина, он хотел создать новые промышленные комитеты по отраслям для связи Госплана и Высшего совнархоза[779]. Но получилось наоборот: руководителем центрального Совнархоза стал Дмитрий Устинов, председатель военно-промышленного комитета при Совмине, и выглядело это так, что первый секретарь сдает позиции тогдашним «силовикам».

Стремление Хрущева сдвинуть фокус с тяжелой промышленности в пользу потребителя тормозилось не только его собственной непоследовательностью или внутренней оппозицией. Карибский кризис убедил Белый дом, что нельзя позволить Кремлю блефовать угрозами несуществующих возможностей, и в 1962–1963 годах военный бюджет США вырос на пять миллиардов[780]. В ответ военное руководство в Москве потребовало не только развития ракетных войск, но и увеличения всех видов оружия для ведения обычной войны[781]. Постоянный рефрен Хрущева о мирном сосуществовании не впечатлял ни маршалов, ни генералов. И ему пришлось отступить: оттока ресурсов из обороны в другие области не предвидится.

«Как в басне про кулика, нос вытащишь, хвост увязнет», — раздражался он дома и даже крамольно винил советскую экономическую систему за ее «стабильность»: капиталисты зависят от перепадов рынка, а «нашим бюрократам» все гарантировано и так; если бы партия не вмешивалась, результатом вообще был бы «застой»[782].

Не сумев сократить оборону, Хрущев решил сбалансировать бюджет за счет ценовой политики. Государство увеличило закупочные цены, выплачиваемые хозяйствам за продукцию. Это было шагом в правильном направлении, все дальше от сталинской продразверстки. Но компенсация опять легла не на государство, а на население.

1 июня 1962 года вступило в силу повышение цен: 35 % на мясо и птицу; 25 % на молоко и масло. При этом из-за снижения расценок норм выработки упали премиальные доходы рабочих. При повышении нормы уменьшались премии, а значит, и заработки[783].

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

Г. И. Воронов:

Вопрос: Мясо с молоком? Но ведь цены на них были чуть раньше значительно повышены. И вместе с тем в городе и на селе было запрещено держать домашний скот. Кто же в народе не видел этой правды?…это снизило авторитет Н. С. Хрущева, так что его смещение было воспринято многими рядовыми людьми как финал вполне закономерный.

— Сказанное вами — тоже не вся правда, — горячо возражает Г. Воронов. — Трудности с хлебом, возникшие осенью 1963 года, носили временный, разовый характер. Они были вызваны не-урожаем. И закупка зерна носила разовый характер — мы купили 12 миллионов тонн. По сравнению с закупками, ставшими вскоре хроническим явлением, это мало.

Что касается повышения цен на молоко и мясо, то и оно вводилось временно и с условием, что средства, поступившие в бюджет, будут направлены на подъем животноводства. Убежден — это дало бы результат. Но беда в том, что громадные средства — это уже после Хрущева — пошли на иные цели, где были загублены.

В сведении скота из личных хозяйств сказалась не столько уверенность в быстром подъеме общественного животноводства, сколько желание руководителей на местах отличиться в глазах руководства. Но я повторю: даже явные ошибки Н. С. Хрущева весят гораздо меньше того главного, что он сделал.

Лынев Р. От оттепели до застоя: Беседа с персональным пенсионером, бывшим членом Политбюро ЦК КПСС Г. И. Вороновым // Известия. 1988. 18 нояб.

Проблемы с ценами и доходами вызывали особенное раздражение на фоне несбыточных обещаний догнать и перегнать Америку по производству мяса и молока. В Москве, Киеве и других городах стали появляться листовки, призывающие к протестам. Первая половина 1961 года ознаменовалась вспышками народного гнева: в январе кипел Краснодар, в июне и июле волновалось население Мурома и Александрова на Золотом Кольце и Бийска в Алтайском крае. Протестовали против реформ, которые, казалось, только ухудшали жизнь. Милиционеров, как хранителей режима, ненавидели особо. Возмущенный лозунгом «бей милиционеров», Николай Миронов, ответственный в ЦК за органы безопасности, потребовал усилить их контролирующий и карательный потенциал[784]. Первый секретарь поначалу сопротивлялся, понимая, что люди психологически были в шоке после денежной реформы 1961 года. Номинация банкнот уменьшилась в десять раз, а с ней, казалось, и покупательная способность. Кроме того, за десятилетия народ успел привыкнуть к обратному: периодически — хоть и символически — понижающимся ценам. Как тогда пел Высоцкий:

Было дело, и были подвалы.Было время, и цены снижали.И текли, куда надо, каналы.И в конце, куда надо, впадали.

В ЦК поступали письма с просьбой вернуть эти «сталинские» снижения цен, а КГБ рапортовал об анонимных листовках с проклятиями в адрес Политбюро, и особенно упитанного Хрущева, которого требовали разделать «на колбасу». Снижение цен было эфемерным[785], но с ростом непопулярности премьера росла и мифология «сталинского благополучия».

Недовольство накапливалось, но именно в Новочеркасске, на родине донских казаков в Ростовской области, для рабочих электровозостроительного завода это стало последней каплей. По драматическому совпадению, 31 мая 1962 года вышло постановление о повышении цен на продукты, а 1 июня снизились трудовые расценки. После войны Новочеркасск стал крупным промышленным центром; за десять лет население увеличилось вдвое, до 145 000 человек, но строительство «хрущевок» отставало. Люди ютились в бараках или платили за частные комнаты 40 «новых» рублей, половину своей зарплаты. Город и так был бедным: в 1961 году один его житель жаловался в газету, что в мясном ларьке на рынке можно купить только «отходы производства мясокомбината — почки, ноги, головы». Теперь и это становилось роскошью.

В начале года из-за корректировки норм людям уже сократили заработную плату на 30 %, и после двойного шторма — снижения расценок и повышения цен — вечером 1 июня разъяренные рабочие собрались во дворе завода, требуя мяса, молока и повышения заработной платы. Вместо переговоров директор Борис Курочкин ответил им презрительной фразой: «Нет денег на колбасу — ешьте пирожки с ливером». Возможно, он вспомнил похожее высказывание — «нет хлеба, пусть едят пирожные» — в ответ на жалобы подданных на трудности и голод, которые приписывают многим в истории: королеве Марии-Терезии в Испании в XVII веке или Марии-Антуанетте во время Французской революции в XVIII.

Протестующие начали бросать бутылки в балкон административного корпуса, где стояло начальство. Не пытаясь разрядить ситуацию, секретарь горкома Ростовской области Александр Басов еще раз нудно зачитал постановление о расценках. Раздраженная толпа стала ломиться в здание. Рабочие включили заводской гудок и объявили забастовку. Оперативникам КГБ удалось вызволить испуганных чиновников, но отряд в 200 милиционеров уже не смог навести порядок. Зачинщиков у этого спонтанного протеста не было, но в Кремле испугались и решили отправить в Новочеркасск высокопоставленную делегацию — Козлова, Микояна, Полянского и некоторых других.

Кадр из фильма Андрея Кончаловского «Дорогие товарищи!»

2020

[Из открытых источников]

На следующий день толпа в 10 000 человек с красными знаменами и огромным портретом Ленина прошла маршем к центру города. Oни не посягали на существующий порядок. Они просто требовали, чтобы власти — особенно близкие к Хрущеву Козлов и Микоян — обратили внимание на их проблемы.

Никита Сергеевич возлагал большие надежды на знаменитые переговорные способности Анастаса Ивановича. Поговорив с бастующими рабочими, Микоян признал, что их претензии справедливы, и призвал по радио к спокойствию. Козлов тем временем позвонил в Москву и попросил разрешения на применение силы. Хрущев согласился, но только «в случае крайней необходимости».

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

А. И. Микоян:

Козлов был неумным человеком, просталински настроенным, реакционером, карьеристом и нечистоплотным к тому же. Интриги сразу заменили для него подлинную работу. Вскоре после того, как Хрущев перевел его в Москву из Ленинграда, выведя из-под острой критики и недовольства им Ленинградской партийной организации, роль Козлова, введенного в Президиум ЦК, стала возрастать. Он был большой подхалим. Видимо, разгадал в Хрущеве слабость к подхалимам… Тогда-то Хрущев и сказал знаменитую фразу: «Не делайте из Козлова козла отпущения». Между тем к нему были обоснованные претензии ленинградцев за его преследование тех лиц, которые уцелели в ходе «Ленинградского дела» 1949–1950 гг.

…Показательно его поведение в Новочеркасске в 1962 г. Там произошли серьезные беспорядки. Хрущев решил туда послать нас обоих. Я не хотел ехать вдвоем. «Кто-то один должен ехать: или он, или я. Один человек должен решать на месте». — «Нет, вдвоем вы все обсудите, если что — доложите нам в Москву, а мы здесь уже будем решать». Я не привык уклоняться от трудных поручений и потому согласился. А вообще, теперь жалею, что не настоял на своем.

Прибыв в Новочеркасск и выяснив обстановку, я понял, что претензии рабочих были вполне справедливы и недовольство оправдано. Как раз вышло постановление о повышении цен на мясо и масло, а дурак-директор одновременно повысил нормы, на недовольство рабочих реагировал по-хамски, не желая с ними даже разговаривать. Действовал, как будто провокатор какой-то, оттого что не хватало ума и уважения к рабочим. В результате началась забастовка, которая приобрела политический характер. Город оказался в руках бастующих. Козлов стоял за проведение неоправданно жесткой линии. Пока я ходил говорить с забастовщиками и выступал по радио, он названивал в Москву и сеял панику, требуя разрешения на применение оружия, и через Хрущева получил санкцию на это «в случае крайней необходимости». «Крайность» определял, конечно, Козлов.

Несколько человек было убито. Козлов распорядился даже подать два эшелона для массовой ссылки людей в Сибирь. Позорный факт! Прямо в духе Ежова — Берия. Я это решительно отменил, и он не посмел возражать.

Почему Хрущев разрешил применить оружие? Он был крайне напуган тем, что, как сообщил КГБ, забастовщики послали своих людей в соседние промышленные центры. Да еще Козлов сгущал краски… Такая паника и такое преступление для Хрущева не типичны, виновен Козлов, который его так дезинформировал, что добился хотя и условного, но разрешения.

…После XXII съезда Козлов видел главного противника во мне. Как я сказал, к Хрущеву он нашел подход подхалимством.

Микоян А. И. Так было. М., 2014. С. 366.

ДЛЯ СПРАВКИ

В 1992 году Главная военная прокуратура РФ по факту трагедии 30-летней давности, расстрела рабочих в Новочеркасске, завела уголовное дело против Н. С. Хрущева, Ф. Р. Козлова, А. И. Микояна и еще восьми человек. Но его пришлось прекратить — подозреваемых уже не было в живых.

Заместитель командующего Северо-Кавказским военным округом генерал-лейтенант Матвей Шапошников получил приказ от своего начальника, генерал-полковника Иссы Плиева, не пропускать демонстрантов по мосту через реку Тузлов, а после ответа, что солдаты не смогут сдержать многотысячную толпу, — обещание прислать танки. Однако Шапошников, герой войны, не испугался толпы, заявив, что не видит противника, которого необходимо атаковать тяжелой техникой. Впрочем, Плиев, тоже герой войны, на жесткости не настаивал.

Колонна горожан, рабочих и студентов сумела миновать военные блокпосты и дошла до главной площади Ленина. Докладная записка посланцев Кремля позже рисовала такую картину: «…когда толпа подошла к горкому партии, наиболее озверевшие хулиганы и зачинщики начали бросать камни, палки в двери и окна, сломили сопротивление охраны и проникли внутрь здания, выбили окна, испортили мебель, срывали портреты руководителей партии и выбрасывали их из окна, избивали партийных и советских работников и сотрудников КГБ, находившихся в помещении»[786].

Погром в здании горкома накалил обстановку. Некоторые протестующие попытались проникнуть в милицию, чтобы освободить уже арестованных забастовщиков. Солдаты открыли предупредительный огонь в воздух, но, когда рабочие попытались выхватывать у них винтовки, один солдат выстрелил в толпу. Во дворе начали стрелять еще несколько военных. Пять человек погибло, 30 были арестованы. Около полудня на площадь Ленина по приказу министра обороны Малиновского прибыли танки. Офицер призвал толпу разойтись, дав предупредительный залп в воздух. Убежденные, что у войск только холостые патроны — не будет же власть стрелять в своих, — несколько человек пошли в наступление. После еще одного предупредительного выстрела солдаты открыли огонь[787], хотя не очевидно, что эта стрельба стала причиной главной трагедии.

Генерал-майор юстиции Юрий Баграев, который расследовал расстрел в начале 1990-х, считал, что большинство протестующих, должно быть, пострадало от стрелявших с крыши горкома людей КГБ, потому что было бы больше жертв, если бы военные стреляли в упор[788]. По некоторым данным, были убиты 26 человек, 87 получили ранения[789]. Свидетелем этой пальбы оказался 12-летний Саша Лебедь, в будущем генерал Александр Лебедь. По его рассказам, залпы в воздух убили несколько мальчишек, наблюдавших за происходящим из густой листвы каштанов. Друг Лебедя был сражен наповал, его обвисшее тело упало на землю. Став кандидатом в президенты в 1996 году, он вспоминал, как трагедия в Новочеркасске определила его дальнейшую судьбу: будущий генерал вступил в армию, чтобы быть уверенным, что при нем такого не повторится[790].

Рабочая протокольная запись выступления Ф. Р. Козлова, председателя комиссии по расследованию обстоятельств событий в Новочеркасске, с заключением комиссии: «Хорошо прошли акцию»

10 июня 1962

[РГАНИ. Ф. 3. Оп. 12. Д. 947. Л. 21–22]

В СССР протесты были редки, и напуганные стихийным выступлением власти засекретили информацию о происшедшем. Хотя короткий августовский процесс над участниками был открытым: семь человек приговорили к смертной казни за бандитизм и организацию массовой смуты, 82 получили десять лет за участие, 25 — осудили на меньшие сроки за «злостное хулиганство»[791].

При вертикали русской власти, когда «царь» отвечает за все, Хрущев навсегда останется виновным в этой трагедии. Но замечу: когда 10 июня Президиум собрался для обсуждения произошедшего и все согласились с мнением Козлова о необходимости применения силы, первый секретарь посчитал, что его можно было избежать, ведь он еще в 1961 году предупреждал об опасных последствиях недостатка предложения по сравнению со спросом. А по поводу директора завода, сострившего, что, если рабочие не могут позволить себе мясо, пусть едят больше капусты (даже не ливера, как в апокрифе), он возмутился: «Только враг мог сказать такое»[792].

Для Шапошникова сожаления было недостаточно. Считая, что от первого секретаря толку не дождешься, генерал под псевдонимом «Неистовый Виссарион» начал писать письма «инженерам человеческих душ» в Союз писателей на улицу Воровского (теперь Поварская): «Партия превращена в машину, которой управляет плохой шофер, часто спьяну нарушающий правила уличного движения. Давно пора у этого шофера отобрать права и таким образом предотвратить катастрофу»[793].

Письма попадали в КГБ, и у Шапошникова были неприятности, причем уже при Брежневе, но для Хрущева Новочеркасск стал настоящим началом конца.

Дома Новочеркасск не упоминали. И мама Юля не осмеливалась спросить, хотя отголоски этих событий достигли кулуаров Агентства печати «Новости», ее места работы на Страстном бульваре. Сотрудники во время обеда курили в парке и обсуждали репортерские слухи: как жертв секретно похоронили в разных городах Ростовской области; как с очевидцев, журналистов и даже милиционеров брали обязательства о неразглашении, как газетам запретили об этом писать, опасаясь, что информация о расстреле демонстрации попадет на Запад.

Нарастающее недовольство беспокоило партийных коллег Хрущева. Его ошибки становились политической обузой и дома, и за рубежом. Но больше всего их пугала его недостаточно сильная рука, отсутствие действительно суровых и несгибаемых действий для поддержки и защиты кремлевского режима. Их раздражал народный образ первого секретаря, из-за него люди системы больше не боялись. Лозунг «Хрущева на колбасу» не мог появиться в атмосфере террора. Сталина на колбасу не пустишь. Как доходчиво объяснил Молотов: «Была крепкая рука у Сталина… и все равнялись на крепкую руку. Как только ослабла рука, запели своим голосом»[794].

В сентябре 1963-го, когда полкам магазинов следовало бы ломиться от нового урожая, Никита Сергеевич был вне себя: «У нас есть социализм, но нет укропа, картошки, ничего». «Мы подняли цены на мясо, и поставки мяса выросли? Почему нет? Система осталась прежней». «Я раньше рычал на Косыгина, и снова рычу». Уже «более двух лет» критикуем процесс планирования, но воз увеличения производства и ныне там[795].

На расширенном заседании Президиума ЦК КПСС 10 ноября Хрущев снова пошел в атаку на армию: раньше из-за нужд защиты не было денег на легкую промышленность, но теперь восстанавливаются отношения с Америкой, и у Тито можно брать уроки экономики. Министр обороны Малиновский без энтузиазма слушал его рассуждения: нужны ли советские войска в Польше и зачем нам столько дивизий в ГДР?[796]

Переориентация экономики была необходима, как никогда: урожай 1963 года оказался катастрофическим — меньше 45 миллионов тонн, худший показатель за семь лет. Правительство пришло к нелегкому решению потратить почти 400 тонн золота из госрезервов, закупив около десяти миллионов тонн зерна[797]. Хрущев критиковал «некоторых товарищей», которые призывали не к импорту, а к «затягиванию поясов». Справедливо сравнивая такой подход с убийственной политикой Сталина и Молотова, он гордился тем, что сумел избежать голодомора 1932-го или бескормицы 1946-го.

Первый секретарь был убежден, что неурожай был случайностью, а покупка зерна — единичным форс-мажором. Он оказался прав — в следующем году собрали больше 68 миллионов тонн, но прецедент был создан. Зерно продолжали покупать и после Хрущева, хотя репутацией за разбазаривание золотых запасов поплатился только он. Покупка во времена Брежнева уже воспринималась как обычное дело.

Пока же первый секретарь продолжал искать радикальные решения по оживлению экономики, упирая в этой области на идеи либерализации. К началу 1964 года Либерман снова был в фаворе. «Правда» и «Известия» публиковали статьи о финансовой ответственности плановых органов за ошибки и о новом индикаторе успеха — прибыли — необходимом стимуле повышения производительности труда.

Любое использование прибыли требовало нового подхода к ценообразованию, но на том этапе Косыгин считал попытки реформирования цен незрелыми, даже «вредными»[798]. Все же в мае на двух швейных фабриках — «Большевичке» в Москве и «Маяке» в Горьком (сейчас Нижний Новгород) — начались реформаторские эксперименты по Либерману. К ним присоединились другие предприятия, от машиностроительных до горнодобывающих. «Большевичка» продержалась дольше всех, показав впечатляющие результаты по росту качества и производства и увеличение прибыли на 27 %[799].

В начале сентября на встрече с главой Совнархоза Устиновым Хрущев призвал его идти «войной» на министров, которые не желают меняться. До этого oн атаковал пятилетние планы: чтобы дать предприятиям больше свободы, нужны более долгосрочные, семь или даже «лет восемь». В 1959 году пятилетки уже заменили на семилетки, но в 1964-м оказалось, что и они не вмещают всех его начинаний. Если СССР семимильными шагами идет к коммунизму, надо срочно повышать народное благосостояние. Лишние три года помогут развернуть экономику к потребителю, сделав приоритетом сельское хозяйство и легкую промышленность. Практически это был тот «правый уклон», за который в свое время пострадал Маленков. Но очередного перепланирования административно-управленческая вертикаль выдержать не могла. Перспектива сбора новых статистических данных, от районных до союзных, пересчета и т. д. пугала всех. Тогда «устало-досадливый» Косыгин предложил рассматривать пятилетнее планирование по десятилетнему циклу[800]; первоначальные пять лет будут усилены вторым, прогнозным, планом. Хрущев же видел в этом слишком обычное ведение дел: «Ниточки ведут к Косыгину, у которого старомодные взгляды»[801]. Хотя после отставки Никиты Сергеевича в октябре 1964 года эти взгляды быстро поменялись на новомодные. Николай Егорычев, первый секретарь Московского горкома партии в 1960-х, превозносил хозяйственную реформу 1965 года: «Предложенная Косыгиным, она встретила поддержку в партии и народе»[802].

Oна не была предложена Косыгиным; при полном моратории на имя Хрущева новоназначенный председатель Совета министров вдруг стал инициатором и идеологом идей Либермана, изначально проталкиваемых опальным первым секретарем. То же предоставление большей самостоятельности местным органам власти, те же прибыль и хозрасчет на предприятиях, тот же упор на материальное благосостояние трудящихся.

Уже в перестройку, когда Хрущева можно было упоминать, коллега Егорычева Кирилл Мазуров, первый заместитель Косыгина в Совмине, признавал: «В области экономики мы тогда под руководством Косыгина начали думать о реформах, в какой-то мере развивать то лучшее, что начинал Хрущев… В этой его реформе [децентрализация, ликвидация министерств] было, конечно, рациональное зерно. Не случайно мы сейчас к тому же возвращаемся, хотя и на другом уровне»[803].

«Нажим» Хрущева, вот в чем проблема, заключает Мазуров. Его взрывной и нетерпеливый характер стоял на пути его самых правильных и прекрасных начинаний. Спокойный, даже элегантный Косыгин — его охранник Сальников, по иронии судьбы перешедший от Хрущева, вспоминал, что и костюмы на нем хорошо сидели, и ботинки ему шили на кожаной подошве, более изысканной, чем простецкий хрущевский микропор, — смог не только предстать инициатором идей предыдущего руководства, но даже на какое-то время успешно воплотить их в жизнь[804]. Восьмая «золотая» пятилетка 1965–1970 годов оказалась самой высокопроизводительной за всю историю СССР, промышленное производство увеличилось на 50 %, сельскохозяйственное — на 21 %[805].

Прабабушка Нина, которая начиная с Гражданской войны ежедневно читала «Правду» от передовицы до репертуара театров, нередко комментировала восхваление достижений «новой экономики» в газете. «Зачем же Алексей Николаевич говорит, что она „новая“. Он же знает, что она старая, твоя экономика!» — обращалась она к мужу.

Конечно, они не думали, что Косыгин присваивал чужое. Во всем брежневском кабинете он был самым работоспособным, и после долгого руководства госплановыми структурами считалось, что он сможет из «перегибов» и «крайностей» найти золотую середину и гарантировать стабильность в «экономике». Не им была придумана политика замалчивать имя Хрущева, и они это понимали.

«Все-таки это и моя пятилетка!» — не без горечи говорил своей жене Хрущев.

После XXII съезда и выноса генералиссимуса из Мавзолея Хрущев публично поддерживал обсуждение опыта ГУЛАГа в искусстве. Одним из главных литературных событий того времени стала история мужика-солдата Шухова, описанная Александром Солженицыным в «Одном дне Ивана Денисовича».

Лев Копелев, литературный критик, будущий диссидент и друг Александра Исаевича по Марфинской шарашке — московской спецтюрьме, заключенные которой занимались разработкой разведывательной аппаратуры для госбезопасности, — убедил автора показать «Щ-854» (первоначальное название книги) Твардовскому в ноябре 1961 года. Сначала рукопись должна была уловками обойти журнальную бюрократию, чтобы ее первым читателем стал главный редактор «Нового мира». Взахлеб прочитавшему повесть за одну ночь раннего декабря Твардовскому понадобился целый год, чтобы создать благоприятную политическую почву для публикации. Он не сомневался, что битва будет не на жизнь, а на смерть, несмотря на заверения последнего съезда об окончательной победе над сталинизмом. Чтобы облегчить задачу продвижения повести, редактор первым делом отправил ее экземпляры с запиской, в которой напрямую связывал тему «Денисовича» с целями Хрущева по десталинизации, признанным знаменитостям — Чуковскому, Паустовскому, Эренбургу… С их одобрением можно будет идти к начальству. А пока манускрипт А. Рязанского (Солженицын жил в Рязани, а свое настоящее имя на титульной странице не написал) распространялся по Москве в самиздате.

Хотя в американском посольстве фамилию писателя уже знали. Джек Мэтлок, будущий посол, а тогда совсем молодой дипломат, который по тексту повести должен был оценить направление реформ в СССР, при упоминании имени автора, Солженицын, по секрету записал его карандашом вслепую в кармане пиджака. «Ни за что я не запомню этого писателя», — подумал он.

К лету 1962 года Твардовский передал свое предисловие — он просил «за рукопись, как за свою собственную», рецензии известных авторов и сам текст личному секретарю Хрущева Владимиру Лебедеву. Эрнст Неизвестный описал Лебедева как «бледного, в потертом костюме, небольшого роста мужчину с бородавкой на носу, как у Хрущева». Все это дошло до начальника только к сентябрю — Лебедеву роман понравился, но докладывать о нем он не спешил, ждал удачного момента. Принимая в Крыму американского писателя Роберта Фроста, Хрущев случайно услышал, как Лебедев и патриотический поэт Алексей Сурков обсуждают достоинства и недостатки «Ивана Денисовича».

«Что ты от меня скрываешь?» — спросил у Лебедева первый секретарь. И сразу заставил читать роман вслух. Солженицын в воспоминаниях о своих литературных передрягах, «Бодался теленок с дубом», пишет, что Хрущев сам вообще не читал, только слушал. Здесь писатель занимается банальным мифотворчеством о его неграмотности. Вот воспоминания начальника охраны: «Хрущев очень много читал, вечером дома, даже ночью, в поезде, в самолете. Газеты, журналы, новинки книжные»[806].

Владимир Семенович Лебедев

1960-е

[Из открытых источников

Никита Сергеевич признавался, что вошел в ритм текста не сразу, но сразу понял важность этой книги — как художественного произведения и политического символа. С соседней дачи позвали Микояна. Они вместе дослушали и одобрили публикацию. Первый секретарь даже удивился, почему это Твардовский до сих пор ее не напечатал. Лебедев объяснил, что редактор «Нового мира» опасается цензуры. На что Хрущев ответил, что они с Анастасом Ивановичем согласны: рукопись должна поскорее увидеть свет.

Разделить ответственность с Микояном было правильно, так как недовольных в ЦК хватало. Для большей демократичности книгу обсуждали на двух заседаниях, но к консенсусу все равно не пришли. Хрущев брал нахрапом: «Как мы можем бороться с остатками культа личности, если сталинисты еще среди нас?» Суслов особенно возражал; на втором заседании многие чиновники недовольно молчали, выказывая свой протест. Первый секретарь живо отреагировал: «Отлично, молчание — знак согласия».

Н. С. Хрущев и А. Т. Твардовский на Третьем съезде писателей СССР

Москва, 23 мая 1959

Фотохроника ТАСС. В. Савостьянов

[Семейный архив автора]

Несмотря на сопротивление, встретившись с Твардовским в октябре, он все же попенял: зачем устраивать круговую поруку; надо было печатать, и все. Легко говорить, Твардовский уже обжегся на еще более великом произведении, не о ГУЛАГе даже, о войне.

В октябре 1960 года участник Сталинградской битвы, журналист и писатель Василий Гроссман передал в «Новый мир» рукопись книги «Жизнь и судьба» — продолжение своего первого романа о Сталинграде «За правое дело». Напечатанный у Твардовского в 1952-м, он сразу же подвергся разгрому «за отступление писателя от позиций партийности литературы», то есть за слишком пристальное внимание к роли простого народа в победе вместо «организующей роли партии»[807]. Теперь же автор просил редактора «просто прочитать». До этого он отдал роман в «Знамя» — не остыла литературная обида, что «Новый мир» не защитил его от нападок десять лет назад, — но консервативный редактор «Знамени» Вадим Кожевников не «клюнул». На Твардовского же — а он был не новичок, сам о Великой Отечественной писал — эпопея Гроссмана произвела сильнейшее впечатление: «В сравнении с ней „Живаго“ и „Хлеб единый“ — детские штучки… новый этап в литературе… возвращение ей подлинного значения правдивого свидетельства жизни»[808]. Но можно ли печатать этот почти библейский, безысходный подход к проблемам войны и мира в СССР? Твардовский оказался прав, невозможно.

Версии ареста рукописи разнятся: или Кожевников сдал ее в КГБ, или ее изъяли уже из «Нового мира». Госбезопасность конфисковала почти все экземпляры, даже копирку у машинистки. Но предусмотрительный Гроссман спрятал несколько черновиков по друзьям, и роман остался жив. Через год — как раз после антисталинского XXII съезда, заново давшего надежду интеллигенции на свободу и справедливость, — обращаясь к Хрущеву, писатель выплеснул крик своей разочарованной души:

Как же понять, что в наше время у писателя производят обыск, отбирают у него книгу, пусть полную несовершенства, но написанную кровью его сердца, написанную во имя правды и любви к людям… Методы, которыми все происшедшее с моей книгой хотят оставить в тайне, не есть методы борьбы с неправдой, с клеветой. Так с ложью не борются. Так борются против правды… Как понять это в свете идей ХХІІ съезда партии? Вы на ХХІІ съезде партии безоговорочно осудили кровавые беззакония и жестокости, которые были совершены Сталиным. Сила и смелость, с которой Вы сделали это, дают все основания думать, что нормы нашей демократии будут расти так же, как выросли со времен разрухи, сопутствовавшей гражданской войне, нормы производства стали, угля, электричества. Ведь в росте демократии и свободы еще больше, чем в росте производства и потребления, существо нового человеческого общества. Вне беспрерывного роста норм свободы и демократии новое общество мне кажется немыслимым[809].

Историки не уверены, что письмо дошло до адресата.

Если и дошло, Хрущев бы вряд ли помог. Моя мама была уверена, что часто отлучающемуся из Москвы первому секретарю уже тогда передавали фильтрованную информацию. Сам бы он этот огромный роман не осилил: и времени бы не нашел, да и не «понял бы ничего», говорила она, «жесткий, всеохватный, без проблеска надежды стиль Гроссмана ни в какое сравнение не шел с мужицким оптимизмом „Ивана Денисовича“».

Однако Суслов, который уже однажды «успешно» разобрался с Пастернаком, с Гроссманом встретился. Главный идеолог сразу предупредил, что он лично «Жизнь и судьбу» не читал (как когда-то «Живаго»), но советники подготовили докладную записку, из которой ясно, что такой роман может быть опубликован только лет через 200–300. А пока его напечатание будет вредить делу мира и социализма.

У Твардовского были все основания перестраховываться. Поэтому появление повести Солженицына в ноябрьском номере «Нового мира» было не менее невероятно и еще более общественно значимо, чем в ранние дни «оттепели» публикации Чуковской, Зорина и Эренбурга. Александр Исаевич был прав: «Денисовичу» бы не жить без Твардовского и без Хрущева[810]. Никита Сергеевич считал автора «Теркина» гением и абсолютно доверял его литературному мнению, а произведение Солженицына называл великим: «Ужас и надежда в одном дне, в этой тоненькой брошюрке», — говорил он дома. Уже в эмиграции теперь всемирно известный автор объяснил: «Хрущев брал инстинктом, чем и отличался от всех коммунистических вождей»[811].

Из записки отдела культуры ЦК КПСС о беседе с В. С. Гроссманом

4 марта 1961

[Из открытых источников]

Первый секретарь заказал тысячи копий журнала (даже пришлось допечатывать) и распространял их среди высоких партийцев на расширенном пленуме ЦК 19 ноября с требованием, чтобы все читали. Так аппаратчики и выходили из Кремля, с документами партии и с 11-м номером журнала «Новый мир».

«Денисович» вышел по следам еще одного революционного литературного события. Сразу после выноса Иосифа Виссарионовича из Мавзолея Евгений Евтушенко написал стихотворение «Наследники Сталина». Оно было не только на злобу дня, но, как показала наша история, провидческим:

Он лишь отдохнуть прикорнул.И я обращаюсь к правительству нашему с просьбою:удвоить, утроить у этой стены караул,чтоб Сталин не встал и со Сталиным — прошлое.Нет, Сталин не умер. Считает он смерть поправимостью.Мы вынесли из Мавзолея его.Но как из наследников Сталина — Сталина вынести?

А. И. Солженицын. «Один день Ивана Денисовича». Первое издание. Издательство «Советский писатель»

1963

[Семейный архив автора]

Намеки были не только на уже падших членов «антипартийной группы» Булганина и Ворошилова, они явно касались второго человека после Хрущева, Фрола Козлова и, как оказалось, будущих нас.

Поэт рассказывал маме, как он набрался храбрости и показал стихи Твардовскому

— Как наверху отреагируют, думаете?

— Спрячьте Вашу антисоветчину в дальний ящик стола и никому не показывайте, — хмуро ответил редактор «Нового мира», дав понять, что в его журнале «Наследникам» не выйти.

«Тогда неугомонный Женька начал читать стихотворение на творческих встречах», — уже потом делилась со мной мама. Многие демонстративно уходили, а секретарь Российского союза писателей Соболев (про которого в 1957 году прадедушка сказал, что он для СССР «дороже, чем партийная Алигер») обвинил Евтушенко в антисоветчине. Тот не испугался и передал стихи Аджубею, а Аджубей принес их Хрущеву, который в стихи влюбился. Выступая в октябре 1962 года перед колхозниками в Абхазии, он вытащил листок и прочитал им «Наследников». По версии Евтушенко, которую он неоднократно рассказывал: «Хрущев послал стихи в „Правду“ на военном самолете, и они были опубликованы 21 октября, став сенсацией. Группа партработников, не зная, что сам первый дал указание, написала ему письмо, обвинив в антипартийном поступке редактора „Правды“ Сатюкова».

Реакция Твардовского интересна; он ведь уже готовился к напечатанию Солженицына, почему не Евтушенко? Возможно, так как не воспринимал молодого поэта всерьез, отказывал ему в таланте, хотя и признавал, что он «парень одаренный, бойкий и попал „на струю“», потому что он «полузапретный плод», а аудитория теперь хочет «чего-то не казенного… на западный образец»[812]. А может быть, редактор не надеялся вытянуть и то и другое, особенно после проигранной битвы за роман Гроссмана.

Вынос тела Сталина из Мавзолея, строки из «Наследников» и публикация «Денисовича» раскалывали общество. Солженицын вспоминал, как ему писали письма после выхода книги: одни делились собственными историями ГУЛАГа, другие считали его клеветником России[813].

После отставки Хрущева в 1964 году стихотворение Евтушенко не было включено ни в одну из его книг, а текст, напечатанный в «Правде», был недоступен вплоть до перестройки. Солженицын вскоре стал «врагом» Советов[814], а о Гроссмане, не дожившем ни до отстранения первого секретаря, ни до публикации своего романа в конце 1970-х в самиздате, широкая публика вновь заговорила только в 1988 году.

Но тогда, осенью 1962-го, казалось, что десталинизацию не остановить. В институтах создавались студенческие кружки. Молодежь жила поэтическими чтениями и дискуссиями обо всем. Возникали университетские сообщества с «мягкими» названиями типа «Клуб творческой молодежи». В Киеве такая группа начала расследование массовых захоронений жертв ГУЛАГа[815]. Не все клубы были партийно-идеологическими, некоторые обсуждали моду и джазовую музыку.

Твардовский писал: «Это показатель того, что происходит в среде нерабочей (а может быть, и рабочей)… молодежи столиц и университетских городов как реакция на развенчание культа личности»[816]. Он называл это «неомещанской средой с чертами несомненного буржуазного влияния послевоенной формации». Но то, что талантливый, и все же соцреалистический, писатель определял как буржуазное влияние, было просто неотъемлемой частью жизни без страха, возможной теперь жизни для себя.

Эти эмоции ощущающих себя все более свободными людей лучше всех передал Марлен Хуциев в фильме «Застава Ильича» по сценарию молодого Геннадия Шпаликова. Сцена вечера поэзии в зале Политехнического музея, где выступали юные Белла Ахмадулина, Роберт Рождественский, Андрей Вознесенский и другие, была специально организована для съемок в августе 1962-го. Она стала художественным документом эпохи, так как зрителями в Политехническом были не только актеры, но и тысячи молодых людей со всей Москвы, пришедшие пробоваться в массовку по объявлению.

Не все еще доведено до конца, и надо идти дальше в освобождении общества от тенет сталинизма, сказал Хрущев на заседании Президиума ЦК КПСС 5 ноября[817]. Но Карибский кризис и другие проблемы уже поменяли расклад сил в кремлевском руководстве. А первый секретарь, стараясь улучшить систему, своими действиями сам угрожал «оттепели».

Несмотря на осень надежд и перемен, заморозки наступили в первый день зимы 1962 года. 1 декабря Никита Сергеевич отправился в Манеж на выставку, посвященную 30-летию Московского союза художников.

Раньше академические мэтры, следующие производственной или народной тематике соцреализма, выставлялись на центральных площадках, а молодые авангардисты, не официально, но уже не подпольно, показывали свои эксперименты в отдаленных домах культуры. В 1957 году на выставку молодежных работ во Дворце культуры завода имени Лихачева в далеком от центра районе станции метро «Автозаводская» государство отреагировало так: «Зритель не видит на выставке картин, скульптур и рисунков с большим идейным содержанием… Многие молодые художники проходят мимо главного в жизни… нередко растрачивают свой талант на изображение всякого рода обывательских и мещанских пустячков… Скульптура Э. Неизвестного „Мужские забавы“ в уродливой форме изображает пронзенные мечами фигуры. Работа выполнена под влиянием абстрактного искусства»[818].

И вдруг студию художников-абстракционистов Элия Белютина в последний момент пригласили показать свои работы вместе с заслуженными мастерами в самом Манеже. Сначала Хрущев туда не собирался, но 20 ноября получил письмо от 40 маститых ваятелей соцреализма. Они патриотически предупреждали, что после Кубы делаются усиленные попытки использовать художественные идеи Запада для «подрыва нашей идеологии изнутри».

Старой гвардии было о чем волноваться. Незадолго до этого в народном училище на Большой Коммунистической (сейчас улица Александра Солженицына) на Таганке прошла выставка начинающих авангардистов студии Белютина. Для участия пригласили Неизвестного и других более популярных молодых членов МОСХ, чтобы привлечь внимание к небольшой студии. Белютин рассказывал мне, что «многие работы были сырыми, но из-за эпатажа идеологии подтянулись дипломаты и западные журналисты». Они покупали картины, а народ на улице глазел на невиданные иностранные машины.

Через несколько дней вся буржуазная пресса пестрела заголовками «Антикоммунистическая выставка на Коммунистической улице», и Владимир Серов, автор многочисленных картин о Ленине, «просто бегом побежал в ЦК жаловаться Ильичеву». Леонид Ильичев, редактор «Правды» при Сталине, а теперь председатель Идеологической комиссии при ЦК, был пуританином от идеологии — он и выглядел немного как Лаврентий Берия, такой же непрощающий взор из-под очков. Он выкорчевывал все, что могло казаться отступлением от марксизма-ленинизма. Из-за авангардистов иностранцы заинтересовались мероприятием в Манеже, и Ильичев посоветовал первому секретарю сходить, убедиться в его идеологической адекватности.

Хрущев был известен взрывным характером. И раздраженные калейдоскопом его преобразовательских идей соратники решили направить недостатки его темперамента в нужное русло. Особенно старались бывшие комсомольцы Шелепин и Семичастный. А первый секретарь будто бы не замечал козней. По словам Мазурова, «Хрущев просто не вникал, кто его окружает, потому что он сам работал за всех»[819]. Заменив Серова Шелепиным на посту КГБ, а потом назначив Семичастного на его место, когда Шелепин возглавил Комитет партконтроля, Никита Сергеевич даже радовался: «Наконец-то у нас начальники органов не из органов, будут проводить гуманитарную политику». Ведь управление Лубянкой — это та же партийная работа, просто с определенной спецификой, и «свежий» партиец лучше служит интересам государства, чем профессионал.

Напрасно радовался — вместе с Ильичевым и Сусловым они решили, что выставка даст отличный повод заставить первого секретаря приостановить неподконтрольные движения к либерализму и «против Хрущева пустить самого же Хрущева»[820]. Накануне похода в Манеж Суслов не преминул напомнить ему об опасностях, исходящих от групп типа Кружка Петефи. Ими якобы кишит область искусства[821]. Екатерину Алексеевну на выставку не позвали, и она уже после ее начала узнала, что практически все правительство находится на культурном мероприятии без министра культуры.

Хорошо знакомая с кремлевскими интригами, Фурцева понимала, зачем все организовано и почему без нее. «Теряя каблуки, я с Куйбышева [теперь Ильинка, Министерство культуры СССР тогда находилось на этой улице в доме 10] помчалась на Манежную площадь, чтобы избежать худшего. Ты же знаешь, как твой папа мог заводиться, особенно если его специально настроить», — рассказывала она маме Юле вскоре после этих событий. Екатерина Алексеевна считала все это «замечательно закрученной интригой» не только против Хрущева, но и против нее. Мама вспоминала ее огромную популярность среди писателей и журналистов, и деятелей культуры. Взгляды у нее не были либеральными, но она понимала, что было хорошо для страны, для ее образа, и, как женщина модная и светская, у Запада старалась учиться, а не огульно все отрицать. Ильичева это особенно бесило.

А. Н. Косыгин, Л. Ф. Ильичев, Е. А. Фурцева, П. А. Сатюков, Н. С. Хрущев, Д. С. Полянский. Выставка «30 лет МОСХа» в Манеже

1 декабря 1962

[Семейный архив автора]

Выставка еще раз подтвердила ультраконсервативные взгляды Никиты Сергеевича. После краткого обзора вполне презентабельных картин на первом этаже его провели на второй, к авангардистам. Екатерина Алексеевна пыталась этому сопротивляться: «Нечего там смотреть!» Но это был хорошо разработанный «маршрут гнева», как окрестил его Белютин. «Никита в шоке рассматривал непонятные, раздражающие индивидуализмом картины и скульптуры… „Ребенок мог бы сделать лучше, — размахивал он руками. — Мазня, лишенная смысла и содержания! Патологические выверты духовно убогих авторов!“»

Один из присутствовавших там художников, Леонид Рабичев, вспоминал: «Хрущев морщит лоб и мучительно пытается понять, кто же перед ним? Ну, если иностранцы, тогда все понятно, но они русские, советские, некоторые воевали, с орденами, значит, извращенцы?» Борису Жутовскому, который потом дружил с мамой (они были даже недолго женаты в конце 1970-х) и приезжал в Петрово-Дальнее в последний день рождения Никиты Сергеевича в 1971 году, а после его смерти посоветовал Неизвестного автором памятника, первый секретарь сказал, что стоит пересмотреть государственную поддержку такого искусства.

Самый знаменитый спор на выставке произошел с Неизвестным. Отличный рассказчик, он давал много интервью на тему о том, как он — фронтовик — во всеуслышание поспорил с Хрущевым. И эта храбрость повысила его репутацию наиболее известного скульптора того периода. В 1993 году, когда мы все собрались на конференцию в честь 100-летия Хрущева в американском Университете Брауна, где работал дядя Сергей, Неизвестный мне в лицах пересказал встречу в Манеже.

«Хрущева, уже раздраженного, специально привели в тот зал, чтобы он озверел еще больше. А потом его Ильичев натравил на меня, толкнул в мой отдельный зальчик — вот какое тут декадентство. И он попер… Я стал защищать наше художественное видение. У меня там была скульптура Космонавт — проволока, трубы, шары, все из латуни. Хрущев обиделся и за свое детище, космонавтику, и за латунь — металла на народные нужды не хватает, а тут на всякие глупости. Oн мне по-шахтерски прочитал лекцию о производстве латуни и горном деле. Мы с ним спорили, нас сжимала толпа. Мы хватали друг друга за грудки, сталкивались животами. Было жарко, но прощаясь он пожал мне абсолютно сухую руку. „Ну и даешь ты, браток“, — подумал я. Kо мне подошел его помощник Лебедев, сказал, что я очень смелый человек, и просил обращаться. Я, кстати, потом с Лебедевым встречался раз 20, потому что Хрущев все хотел, чтобы я покаялся и публично признал первенство партийной идеологии. Спор с Никитой шел на моей территории, но у него была незаурядная и быстрая реакция».

Мама, сидевшая рядом, поморщилась, но промолчала — они с Эрнстом знали друг друга много лет. (Она говорила, что он не меняется: такой же агрессивный, с мощным торсом, такой же агатовый, но уже седеющий, ежик на голове, всегда почти одинаковая темная кофта вместо пиджака.) «Не обижайся, Юлка, — перебил он себя. — Я же прав. В латуни он, может быть, разбирался, но в живописи — ни черта». Вздохнув, мама кивнула.

«Но задумаемся на секунду, — продолжал Неизвестный. — Какой-то художник с ним разговаривает. И он тоже доказывает, оправдывается. Какой свежестью нейтронов в душе нужно обладать. Я должен благодарить товарища Шелепина, который из бравого комсомольца быстро превратился в матерого кэгэбиста. Он уже раньше обещал послать меня за мое искусство на урановые рудники. После такого обещания мне ничего не оставалось, как не испугаться, иначе разговор с Хрущевым не получился бы. Он поразительно чутко чувствовал ложь.

Вообще при такой власти, какой обладали Хрущев и вся эта свора, я ожидал величия. Но в Манеже была какая-то мелкая вакханалия; какие-то неуклюжие, глупые, толстоухие карлики. Тaм oдин Суслов чего стоил — дергающаяся и зловещая, как параноик, птица. Сам Хрущев выделялся в этой толпе энергетикой, природным умом и хитростью — у меня было чувство энергетического родства с ним: мой человек! Не по культуре — он был совершенно невежественен.

Был ли незапланированный поход в Манеж заговором против Хрущева? Я тогда сказал ему, что у власти появились два направления: одно — задавить интеллигенцию, другое — дискредитировать его лично. И когда он на меня пер с критикой, я, чтобы как-то защититься, сказал: „Вы недовольны тем, что я делаю. А такие коммунисты, как Пикассо, любят мое творчество“. Я увидел его радостные голубые глазки, он был уверен, что меня поймал: „А вас волнует, что они коммунисты?“ — „Не волнует, я это прощаю, меня волнует, что они великие художники“, — хотел сказать я, но вместо этого кивнул: „Да“. — „Вопрос снят“. У него была своя железная логика. Получалось, что испанскому коммунисту Пикассо абстракционистом быть можно, а нам нельзя».

«Тогда же, — добавила мама, — Надин Леже, жена Фернана, — в Москве как раз готовилась их выставка кубизма — в подарок написала папин совсем не соцреалистический портрет — красно-сине-белый. (Такой же портрет она написала и Фурцевой.) Родителям не понравилось, но нельзя было объяснить французским коммунистам, что они не согласны с их художественным стилем. Мама, Нина Петровна, его отдала мне. „Ты любишь такое… вопиющее“, — сказала она. Вообще чиновники перед интеллигенцией тушевались — те знали и видели что-то начальникам недоступное — поэтому и унижали, понимая, что им ни за что не угнаться».

Дебаты в зале художника Э. И. Неизвестного

Манеж, 1 декабря 1962

Фотограф А. Устинов

[Семейный архив автора]

«Вот именно, Юлка, — обратился к ней Эрнст. — Твой отец мог говорить невероятные вещи, возможные только в ночном сознании государственных деятелей. Никита Сергеевич заявил мне: „Неужели ты не понимаешь, все иностранцы враги?“ Но он сам с иностранцами дружил и все время туда ездил. Хотел увидеть, какие они враги? Когда он, как идеолог, наставлял художников, которых считал политически неподкованными, иностранцы были враги. Но для него общение с ними было политической силой. Вот его двойственность, пластичность, контрапункт».

Тогда же разрешили гастролировать Святославу Рихтеру, поехал за границу Большой театр, в Москву приехал «Комеди франсез», главный приз конкурса Чайковского присудили американцу Вану Клиберну, а в 1963 году фильм Федерико Феллини «Восемь с половиной» на Московском кинофестивале получил первое место.

Н. С. Хрущев и Ван Клиберн после победы на I Международном конкурсе им. П. И. Чайковского

Москва, 1958

[Семейный архив автора]

«То же самое, — продолжал Эрнст, — было с церковью. С одной стороны, к 1960-му усилились ее преследования. Но патриарх занимал роскошный желтый особняк в Чистом переулке. У него был правительственный автомобиль, ЗИЛ кажется, и церковные иерархи имели полномочия выезжать за границу и представлять Советский комитет защиты мира. Хрущеву это было необходимо, чтобы представлять образ страны».

И особняк, и заграница у митрополита Московского и Коломенского Сергия (Страгородского), ставшего патриархом по настоянию Сталина, появились еще в 1943-м, когда генералиссимус решил использовать церковь в борьбе против нацизма. Священники стали ездить в разные страны и принимать зарубежных гостей у себя. До 1941 года в СССР по церковным делам было репрессировано 350 тысяч человек, но во время войны вождь призвал духовенство к себе на службу. Он был уверен, что после долгих лет гонений на веру даже полурасположение обяжет священников превозносить его авторитет, и не ошибся[822]. Куратором этих процерковных планов стал Молотов при участии Маленкова и Берии, а руководил ими полковник госбезопасности Георгий Карпов, на многие годы оставшийся в памяти богослужителей благодетелем от власти[823].

Когда в июле 1954 года ЦК КПСС принял постановление «О крупных недостатках в научно-атеистической пропаганде и мерах ее улучшения», Карпов апеллировал к бывшей сталинской гвардии: новая власть не должна вернуть государство к нетерпимым отношениям с церковью, как было до войны. С одной стороны, в 1955-м Хрущев заявлял, что надо «освободить от религиозного дурмана большее количество народа», а Суслов, Шелепин и Шепилов призывали к разоблачению «реакционной сущности и вреда религии». С другой — Маленков тогда же встретился с новым патриархом Алексием I, который сменил Сергия после его смерти, и наступление на церковь было приостановлено. В 1956-м Булганин, председатель Совета министров, заверял православных архиереев, что развенчание «культа личности» Сталина не повлечет за собой наступления на религию, а в 1958-м 40-летие патриаршества праздновалось на государственном уровне со многими зарубежными гостями.

Сначала такое перемирие устраивало Хрущева, но все изменилось после разоблачения «антипартийной группы». Теперь он боролся не только с церковью и за атеизм, но и с Маленковым, Ворошиловым, Булганиным, Молотовым — теми, кто участвовал в сталинском плане подладить церковь под свою власть и сделать ее подотчетной НКВД. Именно эти партийцы после смерти вождя выступали против резких антирелигиозных атак, считая, что надо не злить народ, а использовать церковь в государственном строительстве. Хрущев же думал, что любые сталинские начинания ошибочны, а их защитники порочны.

Даже во главе государства он остался верен романтическому революционному пафосу простого сельского парня из Калиновки: церковь стоит на пути к коммунизму, и, так как к 1980 году он уже наступит, необходимо срочное «освобождение сознания от религиозных предрассудков и суеверий, которые все еще мешают отдельным советским людям полностью проявить свои творческие силы»[824]. Через 20 лет религия отомрет, так как все граждане страны станут атеистами; не зря он обещал показать последнего священника по телевидению. И был по-своему прав: Гагарин полетел в космос и Бога там не видел; развивалась наука, и религия действительно многим казалась мракобесием. В 1959-м начал выходить журнал «Наука и религия». Церковь его называла одним из главных рупоров антирелигиозной политики СССР, но нельзя же отрицать, что у науки, о чем и говорил журнал, доказательств существования Бога не было.

Священники пытались сопротивляться. В 1959 году патриарх Алексий и митрополит Московской епархии Николай (Ярушевич) направили первому секретарю жалобу на оскорбительные высказывания советской прессы о духовенстве. А через год, после того как митрополит Николай, выступая в Голландии (об этом на весь мир сообщила британская Би-би-си), рассказал о гонениях на церковь в СССР, его уволили. Митрополит молил Хрущева: «Пощадите меня ради этой моей посильной многолетней работы для великой Родины, верным сыном и патриотом которой я был и буду до моего издыхания»[825]. Хрущев не ответил. Не получил письма? Не захотел пощадить?

Его административный натиск на верующих и духовенство приобретал характер политической войны. Ильичев и к этой борьбе, кстати, приложил руку. Теряли приходы священники, повышали налоги с церковных участков, даже с кладбищ при монастырях, из библиотек исчезали религиозные книги, осуждалось паломничество к святыням. С 1960 по 1964 год количество церквей уменьшилось на пять тысяч, с 13 000 до менее чем восьми. Из восьми действующих духовных семинарий к 1964 году было закрыто пять, закрылась и главная святыня русской церкви — Киево-Печерская лавра. Тогда же запретили колокольный звон; при этом в 1963 году по заказу студии грамзаписи «Мелодия» вышла пластинка ростовских звонов — как культурный феномен, а не религиозный дурман.

При таком подходе строительство метро в Сокольниках было намного важнее старинного Преображенского храма, стоящего на пути прогресса. Его взорвали в июле 1964-го. Люди вспоминали, что церковь будто поднялась в воздух и рассыпалась. Прихожане и прохожие плакали и собирали кирпичики на память.

Мне не раз приходилось слышать, что отставка Хрущева 14 октября не была случайной. В день своего Покрова Пресвятая Богородица будто бы накрыла верующих чудодейственным покрывалом и спасла от напористого первого секретаря. Я таких суеверий не разделяю, но признаю, для церкви время Хрущева было не лучшим.

Хотя неприятие и непримиримость не были особыми чертами Хрущева; это черты идеологической косности страны. Доказывая свою правоту, государство всегда доходит до крайностей в своей нетерпимой вере. Став основой государственного строя, сегодня православие так же фанатично наказывает несогласных во имя благополучия верующих — запрещает и отменяет выставки, концерты и спектакли якобы за оскорбление их чувств.

Разговаривая с Неизвестным, я впервые подумала о характере Хрущева — колобка. Он «катался» между, казалось бы, совершенно несовместимыми друг с другом действиями, понятиями и категориями. Для него они были не противоречивы, а часть одного и того же — коммунизма, но, насколько возможно, с человеческим лицом.

Эрнст не жалел эпитетов, рассказывая, как «Никита кричал и брызгал слюной», — бедная мама все время морщилась, как от боли, — но закончил свой рассказ так: «Все же он на меня произвел впечатление одержимого, но человека. По какой-то природной энергетике, по огромному темпераменту, по сути и пафосу Хрущев был деятелем уровня Черчилля, а те, которые его сопровождали, рядом с ним казались такими бесплотными монстрами, серыми приспособленцами. Он был темным, да, но отнюдь не серым».

Даже после разноса Хрущева выставку в Манеже не закрыли. Экспозиция работала еще месяц. Неизвестного, правда, попросили из МОСХ, но никого не уволили, и, по словам Элия Белютина, все продолжали «творить». Он, кстати, винил Эрнста за подстрекательство: держал бы язык за зубами, и все бы обошлось (Эрнст думал, что Элий повелся на «поцелуй власти», чтобы стать знаменитым). Говорит Белютин: «На следующий день по газетам пошли разгромные статьи, а номер журнала „Советский Союз“ для Америки, полностью оформленный работами моих учеников, где была моя статья, изъят из типографии… Но все довольно быстро утихло. Государственных субсидий стало меньше (чиновники своей же власти боялись больше, чем художники), зато интерес к нашему искусству вырос еще больше. После разгромных осуждений на выставку повалили валом, и у нас стали появляться частные заказы»[826].

Эта относительная сдержанность в наказаниях отличала подход первого секретаря от подхода как его предшественника, так и его преемников. Впрочем, контрапункт Хрущева с новой силой проявился уже через две недели на встрече с писателями и художниками на Ленинских горах. Суслов надеялся, что Никита Сергеевич созовет пленум по идеологии сразу после противостояния в Манеже — если «буржуазное влияние» и «неомещанство» раздражало творческого Твардовского, партийцев оно страшило, — но тот пока решил с интеллигенцией просто поговорить. Не просто поговорить, пообедать, «когда человек поест — он становится добрей», — гостеприимно заметил он. А потом перед тем, как войти в переполненный зал заседания — пригласили человек 400, — задержался на несколько минут, чтобы познакомиться с Солженицыным.

«Хрущев был точно как сошедший с фотографий, еще крепкий и шарокатный мужик. И руку протянул совсем не вельможно, и с простой улыбкой сказал что-то одобрительное… я испытал к нему толчок благодарного чувства, так и сказал, как чувствовал, руку пожимая: „Спасибо вам, Никита Сергеич, не за меня, а от миллионов пострадавших“», — писал Солженицын в добавлении к «Теленку» 1978 года (в ранних вариантах он был к благодетелю этих миллионов менее благосклонен)[827]. К этой встрече попытался присоединиться «царь от литературы» Шолохов, но первый секретарь его проигнорировал, а Солженицына представил всем присутствующим в зале. Зато дальше все пошло по-партийному и по-хрущевски.

Как когда-то ругали Алигер за желание большей десталинизации, теперь нападали на поборников большей свободы творчества — на режиссеров Марлена Хуциева и Михаила Ромма; на молодых поэтов Евтушенко и Вознесенского; нападали и на не очень молодых Эренбурга и Степана Щипачева. (Тогда Щипачев встал на защиту Евтушенко, которого периодически пытались ограничить в выездах за границу, но в 1970-х он не хуже самых ортодоксальных партийцев набрасывался на диссидентствующего Солженицына.)

Кроме того, Хрущеву по-прежнему не давал покоя Неизвестный: «Много говорят о творчестве скульптора Неизвестного… Посмотришь некоторые произведения живописи и не поймешь, что и для чего иногда пишут». Первый секретарь придирался к его фамилии: хотим, говорит, «чтобы вы были известным» — и он стал, и каким! — и объяснил недостатки художника: тот описывает мир будто бы из-под стульчака туалета, а ведь советская жизнь прекрасна. Заводясь от своих собственных сравнений, Хрущев предложил — не нравится наша социалистическая действительность, получайте заграничный паспорт и отправляйтесь к своим западным хозяевам. Но скульптор опять не испугался: «Не вам, Никита Сергеевич, за меня родину выбирать».

«Тронутый моим патриотизмом, Никита меня обнял, расцеловал, а потом продолжал чихвостить», — вспоминал Эрнст. Но его пыл угас: «Мне хочется верить, что человек он честный и способный. Может быть, не следует, когда речь идет об абстракционистах, все сводить к скульптору Неизвестному».

Поругал Хрущев и себя: «Мы все-таки виноваты в том, что вовремя не заметили некоторых нездоровых явлений в искусстве и не приняли необходимых мер, чтобы предотвратить распространение таких явлений. Во всем этом надо навести порядок».

Тогда вовсю обсуждалось организованное Эренбургом примирительное письмо в защиту левых художников. Оно шутя предлагало «мирное сосуществование» в изобразительном искусстве — пусть все рисуют как хотят, — но первый секретарь посчитал его не шуткой, а грубой политической ошибкой: «Спросят: „А кто же судья, кто будет определять, в правильном ли направлении идет идеологическая работа?“ …Партия судья, партия и народ, их интересам, делу коммунизма должна служить вся идеологическая работа, каждое произведение литературы и искусства!»[828]

Н. С. Хрущев и И. Г. Эренбург на встрече с творческой интеллигенцией

17 декабря 1962

Фотограф А. Устинов

[Семейный архив автора]

7 и 8 марта состоялись еще два приема для интеллигенции, теперь уже в Кремле, в белом круглом Свердловском (сейчас Екатерининском) зале, где часто проходили торжественные обеды и заседания. Тут Хрущев уже прямо сообщил присутствующим: «В вопросах искусства я сталинист»[829]. За столом президиума сидели Брежнев, Суслов, Козлов, выступали критически и грозно, но больше всех говорил первый секретарь, повергая художников и писателей в недоумение своими суждениями: «Идеи Маркса это, конечно, хорошо, но ежели их смазать свиным салом, то будет еще лучше»[830]. Московский интеллигент Ромм реагировал презрительно: зачем вообще Маркса мазать салом? Но для крестьянина Хрущева коммунизм был именно в этом: превращении утопических теорий в сытую советскую жизнь. Это понимал Неизвестный: «Мы привыкли к его заковыристым выражениям. Он кричал на нас, мы кричали на него, шел обмен мнениями».

Андрей Вознесенский вспоминал о мартовских встречах в Свердловском зале с меньшим снисхождением: «Хрущев был нашей надеждой, я хотел рассказать ему как на духу о положении в литературе, считая, что он все поймет»[831], — но, когда поэт попытался это сделать, Никита Сергеевич разошелся не на шутку. Критика молодого человека очень разозлила первого секретаря, и он, как и Неизвестному, предложил загранпаспорт, чтобы тот убирался вон. По смелости поэт был не чета скульптору, прошедшему войну, — спорить с главным не стал, взамен предложив прочитать стихи о Ленине, надеясь его усмирить. Хрущев уже готов был слушать, но теперь аудитория — как у нас всегда бывает, несправедливость и ретроградство правительства имеют больше сторонников, чем противников, — начала требовать линчевания, чтобы показать свой госпатриотизм. «Он агент. Позор», — кричали с мест.

Стихи об Ильиче в Шушенском были «вознесенские» — полные модернизма и прогосударственные одновременно. В духе последних съездов они заверяли, что Ленин рад переменам. Но Никите Сергеевичу было не по силам разобраться в их сложных конструкциях, и он возмутился жестикулированием поэта: «Вы что, нам путь указываете? Вы думаете, вы вождь?» Тот читал «по-Маяковски», разрубая воздух рукой[832].

Дальше Хрущев мучал художника Иллариона Голицына — молодого графиста в очках и красной рубашке — или за аплодисменты Вознесенскому, или за княжескую фамилию. Тот оправдывался, сам не зная почему, а аудитория из своих же — интеллигентов — в азарте кричала «очкарик» и «еще красную рубашку надел».

Василий Аксенов говорил, что на самом деле первый секретарь «собирался распинать его», но Голицын попался под руку. Когда Аксенова наконец вызвали вперед, Хрущев, которого, как и в Манеже, науськивали на молодых, загремел: «Я знаю, вы мстите нам за смерть своего отца!» Тот ответил, что отец жив; его родители были реабилитированы после XX съезда, за что вся семья благодарна Хрущеву[833].

К тому времени 30-летний Василий Павлович был уже известным писателем, автором «Коллег», «Звездного билета» и «Апельсинов из Марокко». Как и других советских «битников», его посылали за границу — в Мексику, например — по партийному плану распространения «коммунизма с человеческим лицом», но по возвращении одергивали, чтобы не зазнавался, не подвергался буржуазному влиянию.

По свидетельству мамы Аксенова, Евгении Гинзбург, «Васю это очень раздражало». Раздражала его и «необразованность первого секретаря, что, в свою очередь, раздражало меня, — рассказывала она мне, 13-летней, на зеленой скамеечке в Доме творчества писателей в Переделкино. — Вася был эстет, щеголь, уже из другого поколения, оттепельного. Он не понимал, что значит быть нами, выйти из Сталина, быть Хрущевым… Когда Никита Сергеевич всем заграничные паспорта обещал, Вася хотел написать, сделать что-нибудь такое, чтобы его сразу выслали. Ему заграница очень понравилась. Особенно он восхищался разнообразием продуктов».

Евгения Семеновна вспоминала, как ей впервые разрешили выехать во Францию и Германию в середине 1970-х — после напечатания «Крутого маршрута» в итальянском издательстве она стала знаменитой, и, потребовав от нее многочисленных заверений, что она не уронит честь старого члена партии, отказать ей в поездке Кремль не мог. «Вася поехал со мной и в магазинах застывал от многообразия сортов сыра». Она была этим недовольна, считала проявлением буржуазности, «но в 1960-х он не стал эмигрировать из-за меня, за что я ему очень благодарна». После смерти матери Аксенов действительно добился высылки из страны в 1980 году, вслед за опубликованием самиздатского литературного альманаха «Метрополь». Перед отъездом он женился на своей многолетней любви, Майе Кармен (недавно ставшей вдовой режиссера Романа Кармена; Майя говорила, что, «пока Римка жив, я от него никогда не уйду»). Они праздновали свадьбу в Переделкино, у фотографа Юрия Королева на бывшей даче Александра Довженко, и, по свидетельству мамы Юли, «Вася развлекал гостей мятежным рассказом о своем вызове в КГБ после „Метрополя“: „Кинул им в лицо этот молоткастый-серпастый. Было страшновато, но я знал, что после оскорбления советского паспорта они точно должны были меня выслать“». И они выслали.

Прадедушка, уже на пенсии, через маму передал Вознесенскому — мы были соседями в Переделкино — извинения за вспыльчивость. Тот сказал, что не держит зла, хотя потом не раз вспоминал, как был гоним Хрущевым, за что к нему в общем благоволила брежневская власть. Аксенов Хрущева никогда не простил, но после отставки пожалел. 13 января 1965-го он и мама Юля праздновали старый Новый год в одной компании в ЦДЛ, и, по словам мамы, «Вася подошел ко мне, сказал, что папа много сделал для народа, людей освободил». Потом он продолжал с ней дружить — а в Америке дружил и со мной; я к ним часто приезжала из Нью-Йорка в Вашингтон, — но не раз в моем присутствии называл «Хрущем» и не любил даже больше, чем выславшего его из страны Брежнева. То, что в первом секретаре ценил Неизвестный, — простецкую человечность — эти советские эстеты, Аксенов и Вознесенский, считали интеллектуальным оскорблением.

На мартовской встрече досталось не только молодым, но и заслуженному Эренбургу. В отрывке из мемуаров «Люди, годы, жизнь», до этого опубликованном в «Новом мире», писатель размышлял о тех, кто молчал во время чисток, зная, что происходит ужасное. Хрущев принял упрек на свой счет и защищался как мог. В 1937–1938 годах не было ясно, кто отвечает за преступления, объяснил он, и вдруг заговорил о том времени как о светлых годах борьбы за торжество коммунистических идеалов. Он даже напомнил присутствующим о последних годах Сталина: «Вы думаете, легко было нам?…это же был сумасшедший последние годы жизни, су-ма-сшед-ший»[834]. Такое лакирование прошлой действительности возмутило Ромма и, по его воспоминаниям, должно было расстроить Эренбурга, но тот уже ушел. Не стал слушать.

Интересен «Теленок» Солженицына; эти очерки писались в течение многих лет и в разных странах, и не всегда совпадают по тону и умозаключениям. В поздних заметках автор вспоминал, как, пожимая руку Хрущеву на Ленинских горах, «пока еще длилось это мгновение немешаемое рядом… мог сказать ему что угодно»: «Не сообразил, только потом понял, через месяцы: надо было мне просить аудиенции, хотя и не составлена была беседа в голове. Надо было понять, что весь наш успех, едва достигнутый, уже шатается… что вообще мы в последнем крайнем залете в свободу, а теперь все попятится, и чтоб это пытаться остановить, предупредить — мне надо было смело говорить с Хрущевым! Он был человек — индивидуальных решений, вполне возможно — я подвиг бы его на закрепление начатого! Но я оказался не вровень с моментом — с первым прямым касанием к ходу русской истории». Но в более известных записках начала 1970-х писатель прямо винит первого в незавершенной десталинизации: «Ничего не доводил Хрущев до конца, не довел и низвержения Сталина. А немного б ему еще, и ничьи б уже зубы не разомкнулись провякать о „великих заслугах“ убийцы»[835].

На свадьбе Аксеновых: А. Королева, М. А. Аксенова, Ю. Л. Хрущева, Б. А. Ахмадулина, В. П. Аксенов, А. В. Мягков, Б. А. Мессерер

Переделкино, 1980

Фотограф Ю. Д. Королев

[Семейный архив автора]

Многие годы действительно казалось, что массово-положительное возрождение фигуры Сталина было заложено самим ее разоблачителем. Не покаявшись за все преступления большевиков, он заклеймил симптом, а не систему. Сегодня же очевидно, что они взаимосвязаны и неразделимы. Корни тоталитарного феномена не в Иосифе Виссарионовиче, а в непреходящем «вождизме». Перестройка разоблачила не только всего вождя, но и всю советскую систему — и системы-то уже больше нет — a сталинская вертикаль живее всех живых. От культа узурпаторов нас не спасет никакой Хрущев.

Мама Юля досадовала, что все помнят про мартовские «грозы» 1963 года, но «ведь на этом общение с интеллигенцией не закончилось». В середине августа во время отдыха в абхазских Гаграх Никита Сергеевич встретился с иностранными и советскими писателями на даче номер 9 в Пицунде. Еще раз подтвердив позицию неприятия мирного сосуществования в идеологии и культуре, он заявил, что в политике компромиссы возможны во имя мира, но их не может быть в войне идей.

За чаем присутствующие его внимательно выслушали, готовясь к очередному нагоняю. Но первый секретарь неожиданно шокировал гостей, и особенно Твардовского, просьбой прочитать отрывки из его многострадальной поэмы «Теркин на том свете». В 1954 году Хрущев воспринимал эту горькую сатиру, в которой ад выглядел разновидностью сталинской бюрократии, как «бунтовщицкий намек». Твардовский, сумев опубликовать «Денисовича» Солженицына, своего «Теркина» не мог пробить восемь лет. Через несколько дней после встречи в Пицунде Аджубей напечатал поэму в «Известиях», а вскоре и сам редактор «Нового мира» издал ее в своем журнале. «Почему никто не вспоминает, — говорила мама, — что тогда же имена писателей, подвергшихся критике в Свердловском зале, — Эренбург, Евтушенко, Вознесенский… — снова вернулись в печать?»

Она связывала это с тем, что у главного советника Хрущева, «консервативного Козлова», в апреле случился инсульт. Она не соглашалась с мнением дяди Сергея, «что во всех реакционных решениях отца виноват Фрол», но считала, что «в первой половине 1963 года после Кубы папа находился под давлением более ретроградствующих элементов в руководстве. Козлов, уже признанный наследник, занимал необычайно видное место в прессе, но консервативное давление ослабло, когда он заболел. Все-таки папа мог учиться и умел меняться».

«Тяни-толкай» первого секретаря продолжал обостряться после показа фильма Хуциева «Застава Ильича». Хотя название отсылало зрителя к хрущевским лозунгам о восстановлении ленинизма, сам рассказ о молодежи, начинавшей жизнь в обновленной XX съездом стране, раскалил художественные и партийные страсти. Картина начинается и заканчивается символическими сценами: в начале трое патрульных времен Гражданской войны проходят по улицам предрассветной Москвы под музыку «Интернационала», а в финале так же идут три солдата Великой Отечественной, и их проход меняется демонстрацией караула у Мавзолея Ленина (не Ленина — Сталина). В этой лирической киноповести о поколении «оттепели» Хуциев показал трех молодых героев, которые мечутся перед выбором правильных путей в теперь индивидуальной, а не коллективной жизни.

Хрущев тоже метался: позволив людям иметь личное, он, то есть государство, контроль над этим личным терял. Чего стоит кадр с юной девушкой с иностранным хулахупом, а не с русским обручем. Вот он, результат фестиваля молодежи и студентов и советских встреч в Голливуде. Эта девушка «наверняка выросла в коммуналке, где в ванную в лучшем случае по утрам устанавливалась очередь из десяти человек, а в худшем — ванной не было вообще или в ней хранились дрова… но сегодня ей непременно понадобился хулахуп, потому что она хочет, чтоб талия у нее была такой же узкой, как у зарубежной кинозвезды Мерилин Монро, и она совершенно права, эта московская девочка!»[836] — писала критик Татьяна Хлоплянкина.

Поколение погибшего отца главного героя Сергея — поколение Хрущева — победило в страшную войну, но не знало, как строить жизнь при «мирном сосуществовании». Оно могло помочь потомкам только дозорами и караулами. Такая трактовка уже тогда мерещившегося тупика коммунизма и конфликта поколений — старой гвардии и начинающегося диссидентства — пугала партийных идеологов.

Как «мирно сосуществовать» не только с внешним миром, но и с государством? Как жить не только для государства, но и для себя? После Сталина личное человеческое и коммунистическое общественное вступали в неразрешимый конфликт. Здесь и произошло расхождение между Хуциевым и Хрущевым, из-за которого цензура запретила фильм в его первоначальном виде.

— Как быть? — спрашивает Сергей своего мертвого отца, выбор которого, казалось, был проще — государство замещало все личное. Отец отвечает, что надо жить.

— Да. А как?

— Сколько тебе лет?

— 22.

— А мне 20.

Для первого секретаря молодой сомневающийся герой, который пытается ответить на главные для себя вопросы, недостоин того, чтобы считаться наследником революционных идеалов и охранять «Заставу Ильича»[837].

В своих воспоминаниях режиссер Ромм рассказывал, как на встрече с интеллигенцией 8 марта он «начал заступаться за картину Хуциева, и в частности разъяснять смысл эпизода свидания отца с сыном»: «Я и говорю Хрущеву: ведь смысл этого в том, что ты же старше меня, ты должен понимать, я же понимал в твои годы и умер за Советскую власть! А ты что?..

Не-ет, нет-нет-нет, — перебивает он меня. — Это вы неправильно трактуете, товарищ Ромм… Тут совсем другой смысл. Отец говорит ему: „Тебе сколько лет?“ …и исчезает. Даже кошка не бросит котенка, а он в трудную минуту сына бросает. Вот какой смысл»[838].

Впрочем, еще за год до Хрущева по тем же причинам сценарий «Заставы» в пух и прах разнесли члены творческого объединения киностудии имени Горького. Хуциева и сценариста Геннадия Шпаликова, юношескими глазами которого смотрят на послесталинский мир главные герои, раскритиковал мэтр советского кинематографа Сергей Герасимов:

Речь идет о герое нашего времени, о человеке, способном обратиться к памяти отца и вступить с ним в диалог. Он должен быть во всяком случае равен людям Отечественной войны или… на шаг впереди, так как люди идут к верху, а не на шаг назад. Во всяком случае, поскольку он ослеплен солнцем своей любви, он не функционирует многогранно и сложно, он получается однолинейным, привязанным насмерть к любви. И здесь… есть опровержение того, что мы, являясь людьми нового века и нового общества, склонны декларировать и утверждать в порядке вызова, борьбы, а не только в порядке констатации перед жизнью… Вы даете вашему герою некое право на пересмотр судеб, но рука, поднятая на очень сильную акцию, как во сне, опускается в угоду жизненных пропорций, опускается безвольно. И вот известное разочарование от всей вещи в целом[839].

Но после мартовской атаки в Кремле Герасимов оказался одним из главных защитников «Заставы». Фильм начали многократно обсуждать на различных уровнях, и Хуциев встал перед выбором: картина или на полке, или с изменениями, чтобы отстоять ее главные мысли — революция и «Интернационал» остаются для иронично-современных героев высокими идеалами, оправдывают их душевные метания, смену девушек, профессий и дружеских компаний. Герасимов настаивал на втором.

Фурцева тоже сыграла в судьбе фильма важную роль. Не от восторга — по заключению Министерства культуры 1963 года, «в картине содержится попытка наметить пути духовных поисков, характерные для современной молодежи… Однако этого не произошло. Молодые герои фильма, по существу, изолированы от всего того, что связано с их трудовым общественным бытием»[840]. А потому что, рассказывала мама, «мы — Сергей, Рада, я — ей надоедали: папа не прав, фильм замечательный, и патриотический, и молодежный, и оттепельный. Там даже действие символически происходит весной». Картину разрешили переснять. Уже после отставки ее главного противника, первого секретаря, в 1965 году она вышла на экраны с новым названием «Мне двадцать лет» и без ссылок на революцию.

«Из-за Никиты Сергеевича фильм остался многострадальным до конца, — вспоминал Хуциев. — Герасимов уже вовсю поддерживал меня и посоветовал польстить нашим руководителям. Они не увидели себя в фильме, сказал он. Почему советская молодежь затаив дыхание слушает поэтов, а не их? Именно эпизод „Вечер поэтов“ вызвал резкое несогласие Минкульта. „Решенный средствами документального репортажа, растянутый на двадцать с лишним минут, он носит тенденциозный характер, т. к. поэты подобраны по групповому признаку“ — проще говоря, фрондирующие „стиляги“. Тогда я взял мавзолейные кадры первомайской демонстрации с Хрущевым и Кастро и вставил в сцену о любви — вроде без начальства и роман невозможен. В день премьеры Хрущева сняли, и мне опять срочно пришлось все перекраивать»[841].

Итальянская афиша фильма Федерико Феллини «8 1/₂»

1963

[Из открытых источников]

Хуциев, который дружил с мамой и иногда заходил на чай, уверял нас, что на Хрущева не в обиде: с политической точки зрения, взгляд Кремля на конфликт поколений понятен. «В чем-то фильм даже выиграл, — однажды великодушно заметил он. — Вот чтение стихов. Я начал снимать в Энергетическом институте, но как-то шел мимо Политехнического музея и увидел объявление: „Дискуссия о молодежи“. Вот чем жило это поколение, и там нужно было снимать».

Во время этих идеологических баталий в Москве проходил III Международный кинофестиваль. Главным событием стал показ фильма несравненного Федерико Феллини «Восемь с половиной». Шли яростные дебаты, может ли «Восемь с половиной» вообще участвовать в фестивале: чиновники и критики настаивали, что он продвигает «формализм, пропаганду индивидуализма», что, конечно, советскому человеку чуждо[842]. Но Герасимов, который даже принимал Феллини у себя дома, опять вступился за хорошее кино. Фильм пропустили, а потом и наградили, хотя первоначально главный приз требовали вручить совершенно никакой, но производственной картине театрального режиссера Виктора Комиссаржевского «Знакомьтесь, Балуев!» А если нет, то якобы фестиваль вообще закроют по распоряжению Суслова. Не закрыли, и Феллини победил.

Повезло, как и с «Иваном Денисовичем», рассказывала мама. Григорий Чухрай, председатель жюри и режиссер великих «оттепельных» фильмов о войне «Баллада о солдате» (1959) и «Чистое небо» (1961), догадался послать картину на Ленинские горы. Они с Радой и Леной были счастливы, что им удалось посмотреть Феллини еще до того, как он попал на фестиваль. «Дома был кинозал, и там много всего показывали и советского, и зарубежного, что в прокат, естественно, не выходило. Довольно быстро после начала „Восемь с половиной“ папа заснул. Когда фильм закончился, мы восхищались. Но Михаил Андреевич — Суслов был такой желчный, сухой, строгий — сказал ему: „Надо советскому режиссеру дать, хотя киношники требуют Феллини“. — „А фильм, вы думаете, заслуживает?“ — спросил папа. „Может быть, и заслуживает, Никита Сергеевич“. — „Так в чем же дело, давайте Феллини“. Хорошо, что он заснул и не досмотрел, иначе накинулся бы на него, как накидывался на Неизвестного или Хуциева. Суслов так и думал, что накинется, и нарочно пришел смотреть с нами, чтобы потом папе мозги полоскать».

Хрущев знал, каким идеологическим сталактитом был Суслов, но все же опирался на него — и с Пастернаком, и с Гроссманом. Секретарь ЦК компартии Украины Петр Шелест — лысый и хитроватый человек, который сначала активно участвовал в свержении своего киевского предшественника в 1964 году, а потом так же активно в этом раскаивался, — вспоминал, как к концу своего правления Никита Сергеевич не раз выступал против окружавших его «догматиков», имея в виду «полностью оторванного от реальности» Суслова[843].

Дома Хрущев не раз рассказывал, как уже после Пастернака, но еще до Солженицына, он с Сусловым поспорил о литературе. Главный идеолог хотел запретить рассказ Эммануила Казакевича «Синяя тетрадь»: там Ленин и Зиновьев бегут из петроградской тюрьмы в Разлив, и Зиновьев в ссылке называет Ленина «товарищем». Суслов был возмущен: Зиновьев осужден как враг народа, поэтому не может быть Ленину товарищем. Хрущев — поражен: «Но они друзья, жили в одном шалаше». Он вспомнил, как Зиновьев рассказывал анекдот о Сталине: «Почему Иосиф всегда ходит в сапогах? Чтобы не подмочить ноги, потому что в делах он по уши в луже…»

Первый секретарь отлично понимал, что миф об исторической действительности для идеологии важнее исторической реальности, но все-таки сетовал: «Ограниченный кругозор Суслова наносил большой вред. Мы думали, что включим его в аппарат и он улучшится, изменится, но получилось наоборот». С Казакевичем тогда обошлось, и по «Синей тетради» даже сделали фильм, который после снятия Хрущева тоже быстро сняли.

А пока интеллигенция ликовала по поводу триумфа Феллини. Казалось, вот-вот, и оттепель превратится в настоящее тепло.

С одной стороны, в начале 1960-х именно непоследовательные, но все же направленные на обеспечение большей свободы действия Хрущева меняли культурное и социальное сознание советских людей. С другой — нельзя не согласиться с Солженицыным: «Поднималась уже общая контратака сталинистов, которую недальновидный Хрущев с благодушием поддерживал… От него мы услышали, что печать — дальнобойное оружие и должно быть проверено партией»[844].

Показывая «оттепель», «Застава Ильича» знаменовала ее конец. Публичное чтение стихов в клубах стало традицией, но идеологический откат нарастал — уже не за горами были серьезные гонения за слова. Иосифа Бродского официально заклеймили «окололитературным трутнем» в 1963 году[845], а первые суды над тем, что он «систематически не выполняет обязанностей советского человека по производству материальных ценностей и личной обеспеченности», состоялись весной 1964-го, еще при Хрущеве[846].

Тогда же начались преследования Андрея Синявского и Юлия Даниэля, пишущих под псевдонимами Абрам Терц и Николай Аржак, за критические слова и мысли их литературных персонажей. Терца — за напечатанные в «тамиздате», во Франции, рассказы и эссе о социалистическом реализме, Аржака — за повести «Говорит Москва» и «Искупление». Если раньше передача «Доктора Живаго» за границу была скандалом, теперь выход произведений за кордон становился преступлением. Суд над этими авторами произошел уже после отставки Хрущева, в 1966 году. Но он был специально громкий и публичный — имея в виду и поверженного первого секретаря — вот до какой крамолы довела страну хрущевская либерализация.

Интеллектуальная и религиозная жизнь СССР начала уходить в подполье — в диссидентство и самиздат. До хрущевских, сусловских и других нападок мастера культуры религией особенно не интересовались, но напор сверху заставил всех «гонимых» объединяться против системы. Библию теперь читали не только верующие, но и интеллигенция. В 1970-х мама хранила такую темно-зеленую книгу с «крамольным» крестом на обложке в глубинах шкафа рядом с другой самиздатской литературой, спрятанной под блузками и шарфами. Тогда же знаково крестилась Светлана Аллилуева. В Москве получили известность своими протестными выступлениями священники Александр Мень и Глеб Якунин. Сахаров, абсолютно человек науки, выступал и писал письма в защиту религиозных прав.

В результате этот союз интеллигенции и церкви создал костяк советского диссидентства, которое расцвело во время Брежнева. Ведь в отличие от времен Хрущева, когда с властью еще можно было спорить, брежневское государство совсем загнало религиозную, художественную и интеллектуальную жизнь в подполье.

Знаком последнего теплого смеха «оттепели», все еще незлобного, хотя уже глубоко сатирического, стала ВГИКовская дипломная работа Элема Климова «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен». Этот фильм 1964 годa по-доброму и беспощадно — вот он, хрущевский колобок-контрапункт — запечатлел абсурд советской действительности. Искусственность нашего лучшего из миров — мы рождены, чтоб сказку сделать былью, — теперь ощущалась вовсю — и в иронизировании по поводу совковых нравов, и в критике политических постулатов. Недаром абсурдная даже в названии картина подарила нам много цитат: «Если б я был женщиной, я был бы чемпионом», «Вы — хозяева лагеря», «Вавилоны на голове устраиваешь».

Премьера состоялась 9 октября 1964 года, за четыре дня до отставки Хрущева, а могла и не состояться. Сначала цензура посчитала, что бабушка на портрете во время причудившихся Косте Иночкину ее «похорон» — расщелина в зубах, круглое плоское лицо, ореол из сельскохозяйственных растений — очень похожа на товарища Хрущева. К тому же насмешки над «кукурузой — царицей полей» могли выглядеть антисоветскими. Тогда Герасимов, когда-то благодетель Хуциева и поклонник Феллини, пошел по проторенному пути Гайдая. Зная, что у Никиты Сергеевича есть чувство юмора, он рискнул послать копию фильма Хрущеву домой.

Мама рассказывала, как они опять все смотрели его в домашнем кинозале и хохотали: «В этот раз папа не заснул. Ему фильм очень понравился, и он совсем не подумал, что директор пионерского лагеря Дынин, роль которого исполнял Евгений Евстигнеев, был пародией на него. Он считал, что это пародия на глупцов и бюрократов, на тех, кого он бы сам хотел искоренить». Почему первый секретарь не узнал себя в Дынине? После почти десяти лет в Кремле уже слишком высоко о себе думал? Впрочем, он был не чужд самоиронии, что видно из его официальных выступлений и речей; некоторые могут рассмешить не меньше «Мертвых душ».

Юрий Визбор был прекрасным рассказчиком анекдотов, особенно политических. Бывая у нас в гостях в Переделкино, он часами развлекал слушателей. С тех пор я хорошо знаю советские анекдоты, но один, любимый Визбором, запомнился мне больше других: «Никита Сергеевич с удовольствием „ходил в народ“. Однажды колхозник начал на него напирать: „Ни молока нет, ни мяса! Чем догонять и перегонять собираешься?“ Охранники подбежали, готовились хватать смельчака; Хрущева быстро повели к машине, а он, уже влезая в салон, махал рукой и кричал: „Не сажать!“»

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

В. В. Гришин:

В печати часто представляют Н. С. Хрущева чуть ли не как гонителя творческой интеллигенции. Это неверно. У него были добрые отношения с писателями, такими как К. Федин, А. Фадеев, А. Твардовский, и многими другими, не говоря уже о М. Шолохове. Он поддерживал талантливых композиторов, художников, артистов, открыто высказывал свои суждения о произведениях литературы и искусства, но никаких гонений на деятелей культуры не учинял.

Поэт А. Вознесенский и некоторые другие неверно описывают встречу с деятелями культуры в Кремле. Я был на этой встрече. Н. С. Хрущев резко, но несомненно правильно поправил А. Вознесенского, когда он в конце своего выступления сказал: «Я считаю себя учеником В. В. Маяковского. Он был беспартийным поэтом. Я тоже беспартийный и горжусь этим» (пишу по памяти). Никита Сергеевич здесь вскипел. Встал с председательского места и резко сказал примерно так: «Нашел чем гордиться, он, видите ли, беспартийный. Просто так в партию каждого не принимают, это надо заслужить борьбой за коммунистические идеалы, огромным трудом на благо Родины и народа. В партию принимают только самых лучших людей». Вознесенский сник и сошел с трибуны.

Каких-то других резких выпадов против работников литературы и искусства не было.

У Н. С. Хрущева были отличные отношения со многими артистами, кинематографистами — Козловским, Гнатюком, Руденко, Зыкиной, Герасимовым и многими другими.

Сейчас пишут и о якобы недостойном поведении Никиты Сергеевича на выставке картин художников-авангардистов в Манеже в начале 60-х годов. Я также был на просмотре выставленных картин. Останавливаясь у некоторых картин, Н. С. Хрущев действительно говорил, что он не может понять, что изображает картина абстракциониста. «Как корова хвостом прошлась по полотну», — говорил он. Но он не кричал, не ругался. Просмотр прошел спокойно…

Н. С. Хрущев проявлял терпение и уважительное отношение к т. н. «инакомыслящим» писателям. Приведу следующий факт. После приема А. Твардовского, который очень поддерживал творчество Солженицына и просил публиковать его повесть «Один день Ивана Денисовича», Никита Сергеевич поручил размножить повесть и разослать ее членам и кандидатам в члены Президиума ЦК. Затем он поставил этот вопрос на обсуждение Президиума, и было принято решение опубликовать это произведение. Подобных примеров немало.

Гришин В. Катастрофа: От Хрущева до Горбачева. М., 2010. URL: http://aleksandr-kommari.narod.ru/grishin.htm [дата обращения: 20.07.2023].

В конце марта 1964 года Никита Сергеевич впервые за долгие годы позвонил «Маршалу Победы» Жукову. В эти месяцы Георгий Константинович не раз писал ему и Микояну с жалобами: его роль в Великой Отечественной войне извращается другими военачальниками. В своих мемуарах те, другие, приписывают себе заслуги Жукова. Хрущеву поддержка маршала тоже была необходима. Он готовился к новому витку десталинизации, и яркие воспоминания главного полководца о провалах Сталина было бы полезно освежить в людской памяти[847].

Кроме того, за маршалом, работающим над собственными мемуарами, на всякий случай давно следил Семичастный. Летом 1963 года спецслужбы собирались «принять меры к ознакомлению с написанной им частью воспоминаний»[848], то есть обыскать дом, когда он уедет отдыхать. Видимо, особой крамолы там по поводу первого секретаря не нашли, так что отношения можно было начать с чистого листа.

Бывшие друзья еще раз поговорили по телефону в августе. Меньше о делах и больше о личных отношениях: Хрущев предложил встретиться после отпуска и, извинившись, объяснил свое прежнее решение об отставке маршала. К нему подходили люди, говорили, что тот опасный человек, представив доклад Желтова как неоспоримое доказательство его «козней». «Тебе говорили, и ты верил?» — с укоризной спросил Жуков. «Бес попутал», — ответил Хрущев.

Он решил помириться с маршалом не потому, что вдруг засомневался в его бонапартизме или беспощадности, а потому, что к тому времени считал, что в аппарате осталось мало людей, заслуживающих уважения. Георгий Константинович был бесспорной величиной. И сам Никита Сергеевич себя теперь такой же величиной считал.

Хрущев и Жуков так и не встретились. Мама Юля дружила с его дочерью Элеонорой, часто бывала у них на даче, и в 1960 году во время подготовки поездки в Индию и Индонезию, несмотря на опалу отца, Элла, по просьбе мамы, вошла в советскую делегацию. Я помню, как мы в конце 1960-х ездили к ним на дачу в Сосновку на Рублевском шоссе, и Жуков вполне доброжелательно делал мне маленькой «козу». У мамы он спрашивал, как прадедушка живет на пенсии, и как-то даже разоткровенничался: «Они так сделают со всеми, кто пойдет против. Никита так сделал со мной. Кто знает, я бы так сделал с ним. На войне есть друзья, но в политике нет».

А. И. Аджубей, Р. Н. Аджубей, Ю. Л. Хрущева, Ю. Н. Хрущева; во втором ряду: Э. Г. Жукова, С. Н. Хрущев и др.

Индия, Тадж-Махал, 1960

[Семейный архив автора]

Хрущев понимал, что, несмотря на кажущееся всевластие, возможности его для преобразований ограничены. 1 мая 1963 года, стоя с Кастро на трибуне Мавзолея (этот кадр Хуциев включил в «Заставу Ильича»), он пожаловался: «Можно подумать, что как первый секретарь я могу изменить что угодно в этой стране… Какие бы изменения я ни предлагал, все остается по-прежнему»[849]. В сентябре 1963-го он ожидал отчета об использовании в СССР опыта заводских советов из Югославии, но тщетно. За проект отвечал бывший посол в Венгрии Андропов, который был так встревожен политическими последствиями таких перемен, что учиться у Тито «не торопился»[850].

Саботаж демократизации управления не обошел и созданную после XXII съезда партии Конституционную комиссию, так как в ее наработках была непопулярная среди аппаратчиков идея ротации кадров — треть депутатов будет обновляться на каждых выборах, а их полномочия ограничиваться. Грандиозные лозунги — «новая конституция будет конституцией общенародной социалистической демократии» и обусловит «переход к общему коммунистическому самоуправлению» — не отменяли ее более практичных постулатов: например, гарантированного самоуправления и автономии директоров заводов и фабрик — того, что недавно опробовали на швейной «Большевичке».

В начале октября, отправляясь на юг, в Крым и Пицунду, Хрущев взял с собой все конституционные материалы. Он хотел закончить проект к ноябрьскому пленуму, чтобы после обсуждения утвердить новый закон уже в 1965 году[851].

По новой конституции менялась бы вся система управления. Для развития демократии необходимо повышение независимого статуса Верховного Совета, сказал первый секретарь Центральному комитету, «без критики не может быть демократии», а для этого «необходимо устранить препятствия — уволить одного, продвинуть другого. И Анастас доволен»[852]. Еще 15 июля Верховный Совет заменил своего председателя Брежнева на Микояна на посту главы государства. Не раз называя Леонида Ильича «пустым человеком»[853], Никита Сергеевич считал, что тот — хотя и его ставленник — не сможет справиться с руководством более демократичными Советами будущего.

Вырезка из газеты «Правда» с публикацией текста постановления Верховного Совета СССР «О выработке проекта новой Конституции СССР»

26 апреля 1962

[РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 3. Д. 37. Л. 8]

Тогда же в ЦК множились кулуарные разговоры о плане Хрущева внести в конституцию выборы с несколькими кандидатами, установить в СССР две потенциально конкурентные партии, рабочую и крестьянскую, и даже ввести пост избранного советского президента[854]. Впоследствии Аджубей и Бурлацкий оспаривали друг у друга авторство этих демократических идей.

Продвигая демократию в партии, сам Хрущев вел себя глубоко недемократично. На пленуме ЦК 11 июля, том самом, где решался вопрос о демократизации Верховного Совета, он накинулся на академика Сахарова за оппозицию лысенковцам и послал «к черту» Академию наук под руководством Келдыша. Этот спонтанный взрыв усилил впечатление, что «Никита» окончательно выходит из-под контроля.

Журналист французской «Ле монд» Мишель Татю прознал, что «наверху грядут перемены»[855] — первый секретарь использует ноябрьский пленум для омоложения аппарата и реализации свежей конституции, — а также пройдет новая волна десталинизации с переоценкой коллективизации и войны. Эти слухи окончательно уверили соратников в нестабильности системы.

В июле произошло еще одно международное событие, которое повлияло на внутренний расклад в Кремле. К 1964 году с продвижением реформистских идей Евсея Либермана Хрущев все решительнее отказывался от своих прошлых заверений, что потребности потребителей надо подчинять интересам защиты государства. Частью его плана по «разрядке» между Западом и СССР стал визит Аджубея в Бонн, чтобы заложить основу для нормализации отношений с Западной Германией.

Алексей Иванович и Рада Никитична часто ездили за границу как посланники неофициальной «мягкой силы» Кремля; и с Кеннеди встречались в Вашингтоне в январе 1961 года, и с папой Римским Иоанном XXIII в Риме в марте 1963-го. Поездка в Ватикан была эпохальной: впервые с царских времен важные представители СССР лично беседовали с главой самой многочисленной христианской религии мира. Хрущев собирался заключить дипломатические отношения с католическим государством и прислал Иоанну личное письмо и премию «За мир и гуманизм».

С ФРГ идея была такой же. Июльский визит Аджубея под предлогом общения с коллегами-журналистами был наполнен встречами с важными политиками — мэром Западного Берлина (и будущим канцлером) Вилли Брандтом, федеральным канцлером Людвигом Эрхардом и другими. Это должно было создать основу для желанных экономических отношений с Бонном. Но обаятельный (и уже окончательно зарвавшийся от близости к власти) Алексей Иванович наобещал немцам разных уступок со стороны Советского Союза, возможного разрушения Берлинской стены и т. д., намекая, «что Ульбрихт не вечен»[856]. Разрядка между СССР и ФРГ могла изменить политический климат во всей Европе, что особенно настораживало Польшу и ГДР. Польшу, так как после войны она владела частью немецких территорий; ГДР — а вдруг Хрущев ее сдаст в угоду другим, более выгодным теперь, немцам, как когда-то это собирался сделать Берия.

За личным кремлевским эмиссаром внимательно следили разведки этих соцстран; все его частные, болтливые (и часто пьяные) разговоры записывались по заданию Вальтера Ульбрихта, а потом отправлялись в Москву. Когда на Хрущева свалилась эта информация, он попросил Аджубея написать объяснительную, что это он там «наболтал лишнего». Но поздно, доносы от Ульбрихта пришлись как нельзя кстати для заговорщиков, и потом на вопрос «Почему убрали Хрущева?» министр иностранных дел Громыко прямо отвечал: «Потому что он послал Аджубея в Бонн»[857].

Гонтарь, который продолжал общаться со «сместителями» первого секретаря и после его отставки, говорил, что тот потерял власть на 50 % из-за Аджубея. По словам Брежнева: «Аджубея специально подпаивали, приглашали, подхалимничали, чтобы он трепался. А он думал, что это все ему, что он важный, что он незаменимый». Он практически открывал «ногой» дверь в кабинет Хрущева, когда другие — Косыгин, Громыко — сидели в очереди в приемной. Он, теперь знаток всего, и нагрубить им мог в пылу спора о том, что «демократично», а что нет, и с Гонтарем делился: «Хрущев без меня пропадет, он беспомощен, надо ему помогать». Мама говорила про прадедушку: его погубили «лесть и власть». То же самое можно сказать и об Алексее Ивановиче.

Летом 1964 года импульсивный и своевольный стиль первого секретаря безмерно раздражал его коллег. Вместо его несогласованных реорганизаций они хотели предсказуемого руководства. Аппаратчики были обеспокоены не только будущим государства, они были обеспокоены своим будущим в нем. Особенно нервничал Леонид Ильич, уволенный с поста главного в Президиуме Верховного Совета.

После инсульта Козлова в 1963-м Хрущев разделил работу второго секретаря между двумя членами Президиума — Брежневым и первым секретарем ЦК Украины Николаем Подгорным. Оба были назначением недовольны — Брежневу приходилось делить власть, а Подгорный терял управление собственной украинской вотчиной. Этой перестановкой первый секретарь сразу создал себе не помощников, а противников.

Гонтарь, который с Подгорным в Киеве часто виделся, рассказывал, как тот, «встречаясь с Н. С. на Украине, не просто ему руку жал, как другие, а приседал и кланялся, готов был под ноги лечь. Зато потом, когда приехал в Москву, задружился с Брежневым и за свой же подхалимаж Хрущева возненавидел».

В тройку главных локомотивов заговора по смещению Никиты Сергеевича вошел и Петро Шелест, новый украинский начальник. Киев нужно было переманить на свою сторону. Украина, вторая по важности и величине советская республика и альма-матер самого Хрущева, не могла не занять решающее место в перевороте. Шелест от своего прежнего покровителя сразу отказался, хотя раньше считался хрущевцем. Он вспоминал, что с начала года Брежнев и Подгорный осторожно начали расспрашивать о его отношениях с первым секретарем, объяснять, что с Хрущевым трудно, потому что «он их не слушает и хочет со всеми разделаться поодиночке»[858]. Оба опасались считавшихся преданными Хрущеву людей: писателя Корнейчука, тогда председателя Верховного Совета УССР, Ивана Сенина, зампреда украинского Совмина и Ольги Иващенко, члена Президиума ЦК Украины и ЦК КПСС. Они дружили с семьей с предвоенных лет, присутствовали не только на государственных мероприятиях, но и на домашних приемах, и Сенин, и Иващенко остались верными до конца (за что вскоре потеряли должности). В домашнем архиве сохранились снимки, сделанные Гонтарем в Крыму в августе 1964 года. Брежнев пытается уломать Иващенко отказаться от поддержки Никиты Сергеевича и перейти на сторону заговорщиков; она улыбается, но вид у нее совершенно озадаченный.

Планы смещения Хрущева вынашивались несколько месяцев, как только стало ясно, что программа реформ угрожает аппарату. В этой связи особенно неестественно выглядит празднование в апреле его 70-летия. Газеты были наполнены поздравительными посланиями изо всех уголков страны и мира, была даже создана специальная рубрика — «Великое десятилетие» — для статей, посвященных достижениям Хрущева. По случаю «всенародного праздника» был выпущен восьмой том издания «Строительство коммунизма в СССР и развитие сельского хозяйства», состоящий из его речей.

П. Е. Шелест, Н. С. Хрущев в украинском колхозе

Начало 1960-х

[Семейный архив автора]

За заслуги Хрущев был удостоен и главной награды СССР — звания Героя Советского Союза — его четвертой звезды Героя, самой спорной в его карьере. Три Героя Соцтруда («Гертруды», как в народе называли этот орден) еще были объяснимы — последнего Хрущев получил в 1961 году — но четвертая, главная звезда была чересчур. А после того, как в мае такую же дали Насеру в Египте, возмущению людей не было предела.

Дядя Сергей говорил, что «отец не хотел этой звезды, но, раз давали, пришлось брать». Он уверял, что «культ Хрущева» процветал в основном благодаря усилиям Брежнева, Подгорного и Шелепина, чьи похвалы начальнику маскировали их нелояльность и сделали первого секретаря уязвимым для обвинений в насаждении собственного культа. Безусловно, но Хрущев любил лесть с самого начала своей карьеры. Подхалимы просто давали ему то, что он хотел получить. Прадедушка очевидно гордился этой наградой и незаслуженной ее не считал. Отправляясь на выборы в Верховный Совет в 1970 году, он приколол на левый лацкан пиджака именно звезду Героя Советского Союза; на правом висел орден Ленина за метрострой — его он тоже очень ценил.

Публичный фасад выглядел празднично. На самом деле «великое десятилетие» подходило к концу на фоне экономических срывов и политических интриг. Шелест описывал напряжение и нервозность членов Президиума, собравшихся на Ленинских горах утром 17 апреля, чтобы его поздравить: «Выпили по рюмке коньяка, немного поговорили и тут же торопливо ушли под предлогом, что не надо „утомлять“ Никиту Сергеевича. Инициатором этой торопливости был Брежнев, его поддерживал Подгорный, хотя и чувствовалось по настроению Хрущева, что он не хотел и не ожидал такого поспешного удаления»[859].

Шелест уже принадлежал к группе заговорщиков, и свою нервозность он, возможно, проецировал на других. Мама Юля и дядя Сергей, наоборот, вспоминали, что все было очень многословно и на вид сердечно. Юле казалось: «даже слишком». Брежнев преподнес Хрущеву какое-то особенное инкрустированное ружье: «„Не от правительства, а от нас с Подгорным, ваших заместителей“. Все целовались, и он особенно — любил ласкаться, — а после праздничного велеречивого завтрака в обеденном зале потянулись в кинозал еще раз „насладиться“ документальным панегириком 1961 года „Дорогой Никита Сергеевич“». Долго, впрочем, не задержались, показали несколько кадров, а часовую хронометражку крутили заново больше для народа в кинотеатрах, перед демонстрацией какого-нибудь художественного фильма.

Мама в те дни оказалась в кино — не помнила, что смотрели, — и перед главной картиной вдруг на экране появился «папа в колхозе, с кукурузой, в самолете, во Дворце пионеров, в кабинете Кремля, у Шолохова в Вешенской, на ВДНХ с соратниками». На это было тошно смотреть, говорила она, по секрету разделяя недовольство и частые вздохи и бурчание других зрителей. Про себя она думала, вот новый культ, теперь уже наш семейный, но мысли эти гнала, неудобно же так думать про своих, и только хотела, чтобы «дорогой Никита Сергеевич» поскорее исчез с экрана.

На визите функционеров на Ленинские горы чествования не закончились, вечером был организован большой прием в Георгиевском зале, накрыты огромные столы, и за самым центральным сидели вся семья и несколько десятков «самых близких». Виктория Брежнева уже тогда выглядела важной и заносчивой (прабабушка говорила с сочувствием о своей лучшей подруге того времени: «Это от неуверенности в себе. Леонид Ильич ее никогда не ценил по достоинству»[860]). Руководитель войск Варшавского договора Андрей Гречко казался совсем не воинственным в своей форме. Благодушно выглядел и министр обороны Родион Малиновский. Оба они, вероятно посвященные в заговор, сидели поближе к товарищу Брежневой. Несмотря на официальный характер кремлевского собрания, на фотографиях не чувствуется напряжения и недовольства. Все кажутся доброжелательными. Мама Юля смеется с Лоттой Ульбрихт и Ольгой Иващенко, Раду обнимает Йованка Тито… Но цветистые тосты и хвалебные речи в честь «дорогого юбиляра» скрывали истинные намерения многих там присутствующих.

Прием в Георгиевском зале Кремля в честь 70-летия Н. С. Хрущева. Слева В. П. Брежнева, В. Н. Челомей, А. А. Гречко. С другой стороны стола К. Сенина, Ю. Л. Хрущева, О. И. Иващенко, Ю. Н. Хрущева, Г. Сатюкова, В. П. Гонтарь, Н. Челомей, О. А. Трояновский, Р. Я. Малиновский в конце стола

17 апреля 1964

[Семейный архив автора]

Усвоив уроки 1957 года, когда первый секретарь сумел обойти Президиум, апеллируя к ЦК, Брежнев и его сторонники заручались поддержкой большинства[861]. Они «обрабатывали» других членов Центрального комитета, а те затем отвечали за «правильный» подход к Хрущеву подчиненных на местах[862]. Лето для такого плана было идеальным. Представители высших слоев номенклатуры отправлялись в ежегодные отпуска в санатории Крыма и Кавказа и там в спокойной обстановке проводили беседы с секретарями обкомов, работниками совнархозов и т. д. Опасаясь неожиданного понижения, практически все члены Центрального комитета состояли в заговоре.

Планирование такого рода, естественно, проводилось с участием органов. Глава КГБ Владимир Семичастный был сразу вовлечен в процесс, некоторые даже называют его главным инициатором вместе с Шелепиным[863]. Но они не могли быть главными. У них не было доступа к высшим эшелонам власти — не доросли еще — даже если они вовсю поддерживали и организовывали процесс. Сам Семичастный свою инициативу активно отрицал, якобы вообще шокированный жестокостью намерений брежневской оппозиции.

По его рассказу, Леонид Ильич проверял возможность физического устранения первого: «Яд, например, или пуля?» Или арестовать? Семичастный был категорически против: «Мы не заговорщики, и надо решать этот вопрос законным путем». По мнению историка Юрия Аксютина, есть сомнения «в том, что если подобный разговор и имел место, то именно осторожный и трусоватый Брежнев, а не Семичастный решился бы заговорить о таком — убийстве Хрущева. Да и нравы к тому времени радикально изменились»[864]. Никто из членов Президиума не поддержал бы такой чудовищной акции.

Теперь бы не поддержал, а за пять лет до этого после поездки в Америку и в Китай, по рассказам охранника Сальникова, Хрущева все же пытались отравить, но обошлось[865]. Обошлось и в этот раз. 3 июля Леонид Ильич снова навестил Шелестa на Украине; опять давил аргументами, что Хрущев всех оскорбляет и все решает сам. Тогда же в крымской Мухалатке отдыхал Подгорный, другой главный заговорщик, и они обрабатывали Шелеста поочередно и вдвоем.

Вербовали и других, и не только в Крыму. По словам одного из свидетелей, Геннадия Воронова: «Нити вели в Завидово, где Брежнев обычно охотился. Сам Брежнев в списке членов ЦК ставил против каждой фамилии плюсы (кто готов поддержать его в борьбе против Хрущева) и минусы. Каждого индивидуально обрабатывали»[866].

15 августа Воронова пригласили пострелять. А после охоты Брежнев повез его в Москву на своей «Чайке». В машине сидел Андропов, и они оба начали его рекрутировать. Воронову показалось, что секретарь ЦК и будущий начальник КГБ не был просто пешкой в этой игре. Юрий Владимирович «вынимал из папки и показывал Брежневу какие-то бумаги. Тот с удовлетворением говорил: „Никуда он теперь от нас не денется“. Что это были за бумаги? Компромат?.. Воронов излишнего любопытства не проявлял. Брежнев же перелистывал телефонный справочник членов ЦК, делал в нем какие-то пометы, менял вроде бы минусы на плюсы, подсчитывал и бормотал: „Будет! Баланс будет беспроигрышный!“»[867]

Все же подготовка тормозилась. Не только из-за нерешительности Брежнева — он все время волновался, что «Никита нас всех убьет»[868], — но и из-за украинской поддержки, особенно от Иващенко. Эта была не очень привлекательная, но очень боевая женщина, по характеру похожая на героинь Нонны Мордюковой. Дело начало набирать обороты только после 26 сентября, когда Хрущев заявил на расширенном заседании Президиума, что уже утвердил тезисы ноябрьского пленума, а окончательные решения по конституции и кадрам примет во время отпуска[869]. «Вот соберем пленум, — пообещал первый секретарь, — там поставим каждого на свое место, укажем, как кому и где надо работать». Брежнев заволновался, что ему первому «укажут место»[870].

Было сделано несколько попыток предупредить Хрущева о надвигающейся опасности. По меньшей мере пять дошли до адресата, но он решил им не верить, не обращать внимание, пустить все на самотек.

Некоторые предупреждения были заблокированы КГБ, одно перехвачено старшим помощником Хрущева Григорием Шуйским, присоединившимся к заговору. Они вместе проработали 22 года; в его лояльности никому не пришло в голову усомниться. Многолетний начальник охраны Никифор Литовченко пытался предупредить своего босса, но тот его моментально оборвал. Другой личный помощник Хрущева, Лебедев — благодетель «Ивана Денисовича» и поклонник Неизвестного, — считался сторонником жесткой линии, связанной с Сусловым. Абсолютным доверием он не пользовался, и к его намекам не прислушались. Шатуновская уверяла, что именно Лебедев вытеснил ее из всех комиссий по реабилитации[871]. Но не зря наблюдательный Солженицын назвал его «просто от неба приставленным к беспутному Хрущеву ангелом чеховского типа»[872]. Лебедев остался верным до конца и потом даже встречался с Радой, узнавал, как его бывший начальник переживает конец своей профессиональной партийной жизни.

Рада получила несколько предупреждений, но она им не поверила, вскользь передала мужу[873]. К Аджубею самому поступила весточка из Грузии о возможном государственном перевороте. «Грузины вообще Хрущева не любят», — отмахнулся Алексей Иванович. Он, как и его тесть, уже потерял связь с реальностью. К тому же он дружил с Семичастным и Шелепиным; они ходили друг к другу в гости — «Алеша», «Володя», «Шурик» — а главное, он помогал продвигать их, поэтому не мог представить, что «Володя» и «Шурик» могут что-то замышлять против Хрущева, своего благодетеля, и по касательной против «Алеши», своего друга. Он бы узнал, если что-то готовится!

Информация пришла и от мамы Юли и Лены. Пока Лена совсем не заболела системной волчанкой, она работала юристом. Обе девушки дружили со Светой Серовой, дочерью Ивана. Бывший начальник КГБ и ГРУ узнал о заговоре от «своих» и передал, чтобы «Никита Сергеевич поберегся». Заодно, вспоминала мама, не преминул попенять, что, если бы его не сняли, «папа бы ваш как сыр в масле катался под моей охраной». Они, запинаясь и неловко себя чувствуя, сказали это папе в кабинете после ужина, на что он раздраженно ответил, что «Иван все придумывает и цену себя набивает».

Знали о возможном заговоре и другие члены семьи. Пока Никита Сергеевич в августе разъезжал по целине, на «первую дачу» в Нижнюю Ореанду приехала Нина Петровна с Радой и внуками. Приехали и Гонтари. Тогда там собирались наездами Косыгин, Полянский и Подгорный, участники плана переворота, — все улыбаются, расшаркиваются, выпивают за столом и прогуливаются вокруг бассейна. Были и ничего не подозревающие иностранные гости, например генеральный секретарь компартии Монголии Юмжагийн Цеденбал или Кадар из Венгрии, которого Леонид Ильич «по старшинству», в отсутствии главного, потом принимал у себя на «второй даче».

М. А. Шолохов, Н. С. Хрущев, Ю. Цеденбал, Н. В. Подгорный в Нижней Ореанде на «первой даче» Август 1964

[Семейный архив автора]

Юля-большая вспоминала, что поведение Брежнева тогда всех поразило. Он вел себя по-хозяйски и запанибрата, и у них дома, и у себя. Одетый все еще подобострастно в украинскую вышиванку à la Хрущев, он говорил бесконечные тосты за первого секретаря, читал свои стихи — никто до этого не знал, что он поэт, — но при этом не дал слова Нине Петровне, когда та пыталась сказать, что в общем-то хватит пить и пора расходиться. Он ее так обрезал, что у нее на время пропал дар речи.

После обеда Леонид Ильич, уже пьяноватый, полез в бассейн — очень любил купаться. Вода была холодная, начальник охраны за ним идти отказался, и Гонтарю «пришлось» лезть вместе с ним. Там-то Брежнев и начал изливать душу директору оперы, найдя в нем «союзническое сочувствие и понимание»: первого надо срочно убирать, а то всем не поздоровится. Оба ругали Хрущева за «отсутствие хлеба и вообще все». Леонид Ильич боялся разоблачения, но что у трезвого на уме, у пьяного на языке, а его страх уже перемежался с эйфорией от будущего полного начальничества.

Виктор Петрович говорил, что поделился с тестем полученной информацией. Но мама Юля сомневалась: «Если бы и сказал, папа ему едва ли поверил». После отставки прадедушка первым делом отдал зятю инкрустированное ружье, юбилейный подарок Брежнева и Подгорного: «Оно Вам пригодится, пойдете на охоту со своими дружками». Дядя Витя всегда крутился вокруг важных людей. Он с удовольствием обсуждал недостатки тестя и рассказывал про него анекдоты и правящей номенклатуре, и персонам non grata хрущевского Кремля — Молотову и Кагановичу.

Юля-большая поделилась своими подозрениями с Ниной Петровной. Мама думала, что та тоже не отнеслась к ним серьезно — они исходили от «ветреного дяди Вити». Когда Брежнева и Подгорного как руководителей государства показывали по телевизору, прабабушка могла съязвить: «Ваши собутыльники. Чем Вы, Виктор Петрович, их так очаровали, что они вас до сих пор любят? Гадости про Н. С. рассказывали?»

Самая известная история о заговоре принадлежит, конечно, Сергею Хрущеву; он о ней много писал и рассказывал в интервью. Писал о ней в своих мемуарах и Микоян. В середине сентября Сергею позвонил некто Виктор Галюков, охранник из КГБ, и предложил конспиративно встретиться на Кутузовском проспекте, рядом с домом 30/32, где мы тогда жили; в соседнем доме номер 26, кстати, был прописан сам Леонид Ильич. Галюков предупредил Сергея о готовящемся перевороте, а Сергей отца, но первый секретарь интереса к этой информации не проявил (не в первый раз за несколько месяцев об этом слышал?) и попросил Микояна разобраться. Анастас Иванович с Галюковым встретился, Сергей их разговор записал, но Микоян тоже, кажется, не насторожился, полагая, что «доносчик» искренен, но преувеличивает, и в его рассказе много нестыковок[874].

В центре сюжета рассказа был бывший подохранный Галюкова, председатель Президиума Верховного Совета РСФСР Николай Игнатов — про него Микоян писал, что он всеми силами рвался во власть. Когда-то спасатель Хрущева от «антипартийной группы», Игнатов смертельно на него обиделся после исключения из Президиума ЦК и перевода из союзного Совмина в Президиум ВС РСФСР.

Одна часть заговора — политическая группа во главе с Брежневым и Подгорным — опасалась, что нужная им «стабильная» система власти находится под угрозой. Другая, из более молодого «комсомольского» поколения лидеров, таких как Шелепин и Семичастный, волновалась, что Хрущев, наоборот, остается пленником прошлого, например, поддерживая Лысенко. Для этого и был устроен разгром авангардистов в Манеже — показать ретроградство первого секретаря и заодно обеспечить ненависть к нему со стороны интеллигенции, чтобы он не мог рассчитывать на ее симпатию.

По воспоминаниям Сергея, Никита Сергеевич не поверил: «Брежнев, Подгорный, Шелепин — совершенно разные люди. Не может этого быть, — в раздумье произнес он. — Игнатов — возможно. Он очень недоволен, и вообще он нехороший человек. Но что у него может быть общего с другими?»[875] По иронии судьбы (а может, и нет в этом иронии), большинство заговорщиков были обязаны Хрущеву лично.

Шелепин, не отличавшийся обаянием способный отличник из Воронежа, видел себя советским последователем Ницше, по учению Заратустры собираясь «локтями расчистить себе место под солнцем»[876]. «Железному Шурику» — так его иронично прозвали за сталинские тенденции в руководстве комсомолом и неуверенность в руководстве КГБ — очень помогало, что Хрущев считал его представителем молодого поколения, за которым партийное будущее. Он рьяно дружил с Аджубеем, подлизывался к Сергею, зная, как тот близок с отцом, и внимание самого Хрущева тоже привлек — подхалимажем. Этот новый ницшеанец еще в 1954 году засыпал аппарат первого секретаря записками-предложениями с поддержкой всех хрущевских начинаний. Семичастный же вообще был любимчиком Хрущева, комсомольским активистом Украины, а потом и страны, превратившись из ее главного комсомольца в главного чекиста в какие-то 37 лет. И то, что Шелепин и Семичастный сдружились и действовали как тандем в продвижении его начинаний, только импонировало Никите Сергеевичу.

Старшие же заговорщики — Брежнев, Подгорный, Шелест — все украинцы, были связаны с республикой не меньше Хрущева и стали членами партийной элиты благодаря ему. Подгорному премьер доверил компартию Украины, а затем перевел в Москву — секретарем ЦК, назначив на его место гладкого Петро Шелеста. А товарищ Брежнев после смерти Сталина остался не у дел, и на партийную работу его вернул именно Никита Сергеевич. В 1960-м представительный Брежнев стал председателем Президиума Верховного Совета — третья должность в стране после первого секретаря ЦК и главы Совета министров, которые совмещал сам Хрущев.

Ключевая роль в объединении двух сторон заговора принадлежала Николаю Миронову, начальнику делопроизводства в ЦК — фактически сердцу аппарата. Он вышел из охранных органов и тоже когда-то был связан с Украиной. Именно он дергал за ниточки своего протеже «железного Шурика», пока слишком молодого, чтобы сразу стать первым секретарем. Миронов, будучи в центре интриг, делал ставку и на Брежнева, и на Шелепина. Брежнев, с которым он работал в Днепропетровске, был еще более управляемым и властолюбивым, чем Шелепин. А после смещения Хрущева и избрания Брежнева «Шурик» мог бы стать прекрасным противовесом Леониду Ильичу.

Получилось бы то, к чему изначально стремился Никита Сергеевич: конкуренция и раскол партийного монолита. Но система не предполагала немонолитного управления, так что реальная власть осталась бы у Миронова, если бы он через неделю после отставки Хрущева не погиб в авиационной катастрофе в Белграде. Шелепин, получив самостоятельность, воспользоваться ею так и не смог — одной жажды власти для того, чтобы занять первый пост в партии и государстве, оказалось недостаточно.

Все лето 1964-го делопроизводитель Миронов собирал материалы для ноябрьского пленума — готовила их группа во главе с Шелепиным и Полянским — еще одним протеже Хрущева, сначала в Крыму, а потом в Москве. Таким образом, они одновременно создавали материалы, необходимые для осуждения первого секретаря. Как писал Шелест, «Хрущеву не было известно, что материал готовится не по его заданию, а против него… с явным креном по „делу“»[877].

А тот после всех намеков и предупреждений не нашел ничего лучшего, как 28 сентября перед самым отъездом на юг сказать Подгорному, что «идут разговоры, что существует какая-то группа, которая хочет меня убрать, и вы к этой группе причастны»[878]. Николай Викторович возмущенно сделал вид, что не понимает, о чем идет речь. 11 октября Хрущев позвонил Полянскому, которого вместе с Подгорным оставил в Москве за главных, и опять пригрозил, что со всеми их интригами разберется после отпуска[879].

Теперь оппонентам надо было действовать быстро, и то, что первый уехал из Москвы, сначала в Крым, а потом присоединился к Микояну в Пицунде, еще больше развязало им руки. Это было нетрудно, с начала 1964 года странствующий премьер отсутствовал в столице целых 135 дней.

Заговорщиков особенно бесили его недавние визиты в Египет и Скандинавию. Про Египет даже Твардовский возмущался, что Никита «как на ярмарку едет, недели на две кряду. А белорусская пословица говорит: первый день гость — золото, второй — серебро, третий — медь, со двора едь», наверняка бежит «от запутанных домашних дел»[880]. А «мягкую» дружбу с буржуазной Скандинавией партийцы вообще не одобряли; секретаря ООН Дага Хаммаршельда он катал на лодке, когда тот приезжал в СССР в 1956 году, в 1957-м Хрущев «неподобающе» мылся в бане с президентом Финляндии, теперь в Швеции тоже катался на лодке с их премьером Таге Эрландере, а Нина Петровна — не по чину — «крестила» их корабль «Карл Линней».

Прабабушка рассказывала эту смешную, и «неловкую» для нее историю: «В Стокгольм мы в июне приплыли из Дании на теплоходе „Башкирия“. И в морском городе Гётеборге мне сказали, что для них будет честь, если я как высокий гость благословлю их корабль. Откуда я знаю, как „благословлять“?! Мне дали бутылку шампанского, привязанную к веревке. Наша трибуна была довольно далеко от борта, и я несильно бутылку качнула — растерялась, неуклюжая была, — и шампанское не разбилось красиво, как полагается, а только задело корабль. Выглядело не по-государственному».

Если, по свидетельству шведов, советский премьер своей простотой и чувством юмора очаровал их политиков и журналистов, то для кремлевцев эти фривольности публичной дипломатии были почти последней каплей.

Несмотря на активность конспираторов, таких важных фигур, как Косыгин и Суслов — двух наиболее частых жертв недовольства Хрущева, — вовлекали осторожно. У обоих были свои соображения, почему овчинка может не стоить выделки. По воспоминаниям Шелеста, Суслов был в ужасе, предрекая, что переворот перейдет в «гражданскую войну». Косыгин же хотел быть уверенным в поддержке КГБ.

Н. С. Хрущев и Н. П. Кухарчук на пароходе «Карл Линней»

Швеция, Гетеборг, июнь 1964

[Семейный архив автора]

После звонка Хрущева с пицундской дачи Полянский начал срочно предупреждать членов Президиума, что время не ждет, и все наконец-то собрались у Брежнева 12 октября. Встреча длилась долго.

Как заставить первого прервать отпуск? Согласились на следующей формулировке: он должен прибыть в Москву на заседание Президиума 13 октября из-за «отсутствия ясности по принципиальным вопросам, предназначенным для обсуждения на ноябрьском пленуме, и разработке пятилетнего плана»; то есть — что с сельским хозяйством, будет ли план семь или восемь лет. Вскользь обсудили даже возможность оставить его на посту премьер-министра, забрав у него роль первого секретаря, но Брежневу идея категорически не понравилась.

В тот же день с Байконура взлетел корабль «Восход-1» — впервые в истории с тремя космонавтами, пилотом, конструктором и врачом. Никита Сергеевич, как обычно, ждал отчета. Все знали, как он любил космонавтов, но сейчас никто не звонил сообщить, как все прошло. Все были заняты обсуждением его судьбы, и ему пришлось позвонить самому. В девять вечера неожиданно раздался телефонный звонок по другому поводу: или настойчивый Суслов, или очень нервный Брежнев — разные воспоминания указывают по-разному, и даже дебатируют, звонили один раз или два, — твердо попросил его присутствия в столице на следующий день. Хрущев сперва не хотел, но, поняв, что отпираться бессмысленно, согласился. Повесив трубку и повернувшись к Микояну, он сказал: «Нет у них никаких проблем с сельским хозяйством. Звонок был связан с тем, что говорил Сергей… Я бороться не стану»[881].

Все знаки изоляции были уже налицо. Обычно на черноморской даче номер 9 кипела жизнь. Она, как и несколько других госрезиденций, построенных в начале 1960-х, находилась на территории Пицундской реликтовой заповедной сосновой рощи. Вода здесь была самая чистая из всех пляжей Черного моря, но из-за гальки, которую Хрущев не любил, у самой воды был сделан бассейн с навесом и террасой, где он часто принимал гостей. Ежегодно советская номенклатура прибывала сюда или на южный берег Крыма; отдыхали, обращались с просьбами, проводили совещания.

Но в октябре 1964-го на террасе у бассейна почти тишина, визитеров мало — делегации Японии, Пакистана, Франции — а другие, свои, якобы не хотят беспокоить. Поменялся и начальник охраны. Вместо Литовченко вдруг появился его заместитель Василий Бунаев. Хрущев отдыхать не любил. Отдыхом для него была смена обстановки, но не порядка жизни. Как его не насторожило упорство, с которым его отправляли на каникулы соратники? Он сам сказал 29 сентября президенту Индонезии Сукарно, находящемуся в Москве с визитом: «Дорогой брат Карно! Завтра я уезжаю. Все уговаривают меня отдохнуть: и мои товарищи, и врачи, — хотя я сам чувствую себя прекрасно»[882].

Хрущев с Микояном улетели из Пицунды 13 октября около 13.00, но, поскольку первый секретарь вызвал своего пилота Николая Цыбина, а не заказал самолет через Семичастного, паникующий Брежнев названивал в КГБ каждый час, пока наконец не узнал, что Хрущев не передумал и да, летят[883]. Это будто бы нарушение полетного протокола вызвало целую бурю слухов — премьер собирается посадить свой самолет в Киеве и укрыться там с оставшимися сторонниками. Их потом с удовольствием распространял Бурлацкий. Он всегда стремился показать, что, будучи близким к политике, обладает особенными знаниями. Как однажды заметила тетя Рада, «послушать Федю, так Хрущев без него шагу не мог ступить». Но нет, в Киеве никто оставаться не собирался, несмотря на верную Ольгу Иващенко, тем более что она, как и другие чиновники из высших партийных органов республик, по требованию верхушки уже отправились в Москву на необъявленный пока пленум.

Из журнала регистрации лиц, принятых председателем Совета министров СССР Н. С. Хрущевым

29 сентября 1964

[РГАНИ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 654. Л. 134]

Бурлацкий был не одинок в своем мифотворчестве. Какой-то старший сержант Михайлов, якобы бывший в самолете с Хрущевым (по версии сержанта, этот самолет улетел из Абхазии в четыре утра), утверждал: «Хрущев несколько раз стучал в кабину пилотов, однако ему не открыли. Тогда первый секретарь ЦК КПСС предпринял попытку уговорить начальника охраны изменить курс на Киев, мотивируя свое требование тем, что „в столице — заговор“. Однако майор КГБ, как и остальные чекисты, остался глух к настойчивым просьбам Хрущева… В столице Украинской ССР Хрущев, судя по всему, надеялся на помощь своего давнего ставленника, командующего войсками Киевского военного округа Петра Кошевого. Однако заговорщики предвидели подобный сценарий и через Семичастного отдали приказ охране ни в коем случае не менять курс»[884].

Как говорила моя мама про таких лихих «вспоминателей»: «Им своей славы не хватает». А где был Анастас Микоян, тоже стучал в кабину?

Когда около трех часов необычно теплого октябрьского дня они приземлились во Внуково, самолет встречал один Семичастный, а не многочисленные члены партии и правительства, как уже было принято в то время. Потом часто рассказывали, что, сойдя с трапа, Хрущев начал ругаться матом, предвидя свое смещение. Нет, не ругался, он бывал грубым, но матершинником не был никогда[885].

От заседания Президиума 13 и 14 октября остались короткая протокольная запись и более эмоциональные развернутые воспоминания некоторых участников, включая Шелеста, который писал об этом уже после перестройки и был намного более расположен к Хрущеву, чем 20 лет назад. Несмотря на скупость слов, даже протокол передает драматическое напряжение беспрецедентного свержения. На заседании присутствовали 22 человека — не только члены Президиума, но и некоторые секретари обкомов, министр иностранных дел Громыко и министр обороны Малиновский.

Известно, что военные были от Хрущева не в восторге — незадолго до этого при осмотре новых танков и пушек он рассуждал: «Мы кого-нибудь собираемся завоевывать? Нет!.. Зачем нам вся эта прорва вооружения? Да, очень хорошего, современного. Но скольких оно будет денег стоить?.. Вы всех нас без штанов оставите»[886], — но вряд ли они играли главную роль в этом политическом сюжете. Андрей Гречко все приготовления «воспринял с испугом» и поддержки не обещал[887]. А его начальник Малиновский сказал, что военные вне политики, сторон не занимают, хотя за Хрущева заступаться не будут.

Во время войны Никита Сергеевич спас Родиона Яковлевича от Сталина и, может быть, от смерти, а потом помогал с карьерой, но, хотя Малиновский и не был активным заговорщиком, лояльности к Хрущеву он не выказал. Жуков о нем говорил: «Это хитрый человек, он умеет подхалимничать. Он никогда против слова не скажет. „Слушаю“. „Есть“. Он свое мнение прячет далеко и старается угодить»[888]. И правда, 7 ноября, уже после отставки первого секретаря, маршал в разговоре с китайцами назвал его «дурачком», который, к счастью, больше не будет стоять на пути дружбы СССР и КНР. Дружбы тогда не получилось именно из-за этих слов — китайцы были возмущены развязностью русских[889].

Вообще, все должно было выглядеть обычно и не выдавать подготовку к переменам. В доме на Ленинских горах и на даче в Горках Семичастный просто сменил охранников, но не стал размещать дополнительные войска на территории Кремля. Все эти дни сердце страны оставалось открытым для посетителей. Президиум ЦК тоже придерживался обычной процедуры. В половине четвертого началось заседание, созванное для обсуждения отстранения первого секретаря, которое он сам сперва и вел. Они с Микояном вошли в комнату, и уже из председательского кресла Хрущев спросил: «Что тут у вас? Кто будет докладывать первый?..» И тут началось…

В первый день, кроме Микояна, который высказался за то, чтобы оставить Хрущева на посту первого секретаря ЦК КПСС, но освободить от поста председателя Совета министров — «Н. С. Хрущев пользуется авторитетом у нас и во внешнем мире, надо крепко покритиковать Никиту Сергеевича, он исправит положение, а нам всем надо ему больше помогать», — все другие призвали к отставке Хрущева, обвинив его в «культе личности».

Ему ставили в вину «нетерпимость к замечаниям», «издевательский тон в разговоре с товарищами», например грубость с Сахаровым. Нарушается «коллегиальное руководство»; «наша линия выработана правильно, но поведение Никиты Сергеевича наносит вред всему здравому смыслу»; «в газетах, средствах массовой информации и пропаганды процветает культ Хрущева», за это «освободить т. Харламова от обязанностей председателя Комитета радио и телевидения»; «Аджубей, редактор газеты „Известия“, зять Хрущева, распоясался так, что стремится стоять над Президиумом ЦК КПСС, а сын Хрущева, Сергей, без году неделя как работает на производстве, и уже он Герой Социалистического Труда».

В основном всех беспокоила внутренняя политика: «неправильно, что мы стремимся упразднить сельские райкомы партии»; «разделение обкомов на промышленные и сельские приносит большой вред»; «принижение роли парторганов (в пользу хозяйственных)»; «в рекомендациях т. Хрущева — не знаешь, что правильно, одни реорганизации»; «есть манипуляции с пятилетним планом: пятилетка не выходит — то делаем то же самое уже в семилетку»; «чаще стали [в обществе] вестись [свободные] разговоры, что опасно, т. к. критические замечания надо вести только в партийном русле»; «никто экономического эффекта не подсчитывал по освоению целинных земель»; «только сами лично занимаетесь сельским хозяйством»; «в 1957 г. ставили задачу догнать и перегнать США по производству мяса, молока и масла на душу населения, получился провал»; «зачем было строить низкокачественные четырех- и пятиэтажки».

Внешняя политика была представлена меньше, но не менее критично: «нетактичное поведение с руководителями социалистических стран внесло диссонанс в общее дело союзничества»; «назвал Мао старой калошей»; «нездоровое соревнование — догнать Америку»; «курс на мирное сосуществование с капстранами неправильный»; но в то же время «размещением ракет на Кубе чуть не вызвал ядерную войну с США» и «Кубинский кризис — авантюра, жонглирование судьбами народа»; «неправильное решение Берлинского вопроса, поставившее на грань войны»[890].

Полянский возмущался: «Сталина поносите до неприличия», — а Шелепин, склонный к передергиванию (он обвинил Сергея Хрущева в том, что тот незаслуженно стал доктором наук, хотя Сергей вполне заслуженно был только кандидатом), настаивал, что экономический «темп за 10 лет — упал»[891].

До позднего вечера по очереди Шелест, Мазуров, Воронов, Суслов перечисляли хрущевские прегрешения. Он несколько раз перебивал, хотел оправдаться, но Шелест его отбрил: «Никита Сергеевич, мы вас слушали много раз — послушайте один раз нас»[892].

Петр Ефимович потом годами рассказывал, как отбивался от «Хруща», который схватил телефон, кричал: «Я вас всех арестую», — и плевал ему в лицо. В стенограмме этого нет, и в книге «Да не судимы будете», написанной много позже, он сожалеет о своей роли в смещении первого и отзывается о нем намного лучше, чем о генсеке Брежневе. Но Гонтарь, который входил в украинский ЦК, в дневниках записал речь Шелеста по возвращении в Киев 15 октября. Из нее получалось, что Никита, «враг народа», только что не с ружьем бился с Президиумом, а бравый Петро его скрутил. Возможно, прохрущевский тон его мемуаров отвечал постбрежневской конъюнктуре 1990-х.

В 1970 году, мня себя богатырем свержения Хрущева — «ничего бы у них без меня не вышло», утверждал он, — Шелест выпустил книгу «Украина наша Радянска». Она сделала из него националистического героя в Киеве, но ее главный тезис — Украина страдалица, а все беды идут из России — не был одобрен Сусловым, за что Шелест поплатился карьерой. Шелест потом говорил, что его подставили. Он думал, что кремлевская благодарность за «Хруща» будет длиться вечно. Они все почему-то уверены, что с ними никогда не произойдет того, что они делают с другими.

Хотя, возможно, Петр Ефимович искренне прозрел. На пенсии он жил в Жуковке и иногда приносил прабабушке с утра бутылку молока и газеты. Она с ним была любезна, угощала пирогом с яблоками (часто их пекла). Мне он запомнился доброжелательным стариком с мощной лысиной, который говорил, как многим «обязан Никите Сергеевичу». Я тогда понятия не имела, что он свергал Хрущева. Обсуждал ли он это с прабабушкой?

Потом много писали о том, как премьер сопротивлялся. Он действительно «не ожидал» такого напора, хотя, быстро признав критику, кажется, не особенно защищался: «[Записки?] посылал членам Президиума по всем вопросам. Разделение обкомов — не противоречит единому руководству». Он думал, что с ним поступят, как он поступил с «антипартийной группой», — переведут на другую работу. Но к концу дня 13 октября стало ясно, что его просьба: «Хотел бы работать, насколько хватит моих сил», — не найдет отклика у бывших товарищей. Слова «уйти вам со всех постов в отставку» первым произнес Полянский[893], и затем члены Президиума один за другим начали призывать «удовлетворить просьбу», хотя Хрущев пока еще ни о чем не просил.

Насколько сильным был его отпор? Даже если не был, он требовался для создания нарратива. Хрущева надо было представить необузданным бунтовщиком. На пленуме 14 октября главный идеолог Суслов сообщил присутствующим, что, хотя он «подавал неправильные реплики», «напор со стороны многих членов Президиума был настолько силен, что товарищ Хрущев вынужден был перейти к обороне, а потом прекратил сопротивление, признав правильность критики в свой адрес»[894].

После первого заседания Президиума 13 октября уже после восьми вечера поверженный Никита Сергеевич вернулся домой на Ленинские горы и позвонил Микояну подтвердить, что бороться не будет: «Я уже стар и устал. Пусть справляются сами. Главное я сделал. Отношения между нами, стиль руководства поменялись в корне. Разве кому-нибудь могло пригрезиться, что мы можем сказать Сталину, что он нас не устраивает, и предложить уйти в отставку? От нас бы мокрого места не осталось. Теперь исчез страх, и разговор идет на равных. В этом моя заслуга».

Нине Петровне прадедушка позвонить не смог. Она была в Карловых Варах, отдыхала с Викторией Петровной Брежневой, а Семичастный дал распоряжение ни по вертушке, ни с заграницей не соединять. Всем же другим членам Президиума сказали, что если Никита будет звонить, пусть никто не подходит к телефону — чтобы он не сумел их перевербовать. Анастас Иванович на это распоряжение внимания не обратил, а Никита Сергеевич кроме него больше никому и не звонил; только набрал Раду, чтобы предупредить о грядущих неприятностях Аджубея, который кроме редакторства в «Известиях» был еще и членом ЦК. Рада позвонила маме Юле, чтобы та была в курсе.

Сам виновник волнений всю ночь был дома, но Брежнев переживал и опять названивал Семичастному. Шелест потом вспоминал: «Ночь прошла тревожно»[895]. Телефон Хрущева прослушивался, и после его разговора с Микояном сразу стало известно, что бояться нечего. Все равно боялись.

Второй день заседания Президиума начался утром 14 октября. Хрущеву было предложено подписать заявление об отставке «в связи с преклонным возрастом и учитывая состояние… здоровья». Он прочитал тут же от руки написанный Ильичевым текст, немного подправил (одну правку «о поддержке партии на всех постах при работе Хрущева» Президиум не принял), а потом подписал второй перепечатанный вариант[896].

Он был расстроен и подавлен, но покорно выслушивал своих обвинителей — Суслова, Полянского, Косыгина… Микоян предложил «дать Никите Сергеевичу возможность исправить ошибки», но другие не согласились. Они осудили Микояна за мягкость, и тот больше перечить не стал. Хрущев извинялся, признал обвинения «в неправильном поведении» и сосредоточении власти: «Вашу честность ценю, по-разному относился, прошу извинения за грубость».

Заявление Н. С. Хрущева в ЦК КПСС с просьбой об освобождении от исполнения обязанностей первого секретаря ЦК КПСС и председателя Совета министров СССР в связи с преклонным возрастом и по состоянию здоровья

14 октября 1964

[РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 749 Л. 103, 104]

Начальник профсоюзов Виктор Гришин вспоминал, как Хрущев, с трудом сдерживая слезы, каялся в личных ошибках, но от нападок в политике защищался: «Меня обвиняют в совмещении постов первого секретаря ЦК и председателя Совмина… Этот вопрос решался коллективно, а некоторые из вас, в том числе и Брежнев, даже настаивали на этом. Моя ошибка в том, что я нерешительно противился вашему настоянию»[897]. Все решалось коллективно, «так почему сейчас поднимается вопрос [Суэцкого, Берлинского, Карибского кризисов] и ставится все это мне в вину? Некоторые говорят здесь о более решительных мерах против Китая… Говорить можно все. Но вот как сделать конкретно, никто не может рекомендовать… Вы меня обвиняете в том, что мы увезли… [из Кубы] наши ракеты. А что же, мы должны были начать мировую войну?»

Сказав, что понимает, что это его «последняя политическая речь, как бы сказать, лебединая песнь», он попросил «обратиться к пленуму». Брежнев и Суслов категорически отказались. И в последний раз укорив собравшихся: «Вы же трусили, товарищ Брежнев. И все же вы трусили»[898], — Хрущев окончательно сошел со сцены: «Не прошу милости — ведь вопрос решен… Я сказал т. Микояну — бороться не буду, основа одна. Зачем буду искать краски и мазать вас. И радуюсь — наконец партия выросла и может контролировать любого человека».

Его сняли без крови, и в этом была его заслуга. События октября имели все признаки дворцового переворота, но формально они укладывались в рамки Устава КПСС. Потом он говорил, что это был лучший его час: еще десять лет назад никто не мог предположить, что преемника Сталина можно будет устранить простым голосованием.

Все завершилось примерно к двум часам пополудни, хотя за пределами Президиума, по свидетельству Семичастного, страсти доходили до точки кипения. Секретари обкомов и члены ЦК, которых свезли в Москву на пока еще не объявленный пленум, требовали ответов:

Начали раздаваться такие предложения: «Вот… там Хрущев побеждает. Надо собрать группу и идти спасать других»… Как было в дни борьбы Молотова и Хрущева, когда пошли спасать Хрущева, когда началось выступление против Хрущева. Но были и другие звонки… такого порядка: «Что ты сидишь? Там Хрущева снимают!.. А ты сидишь и не принимаешь меры»…

Влиять на то, что происходит на Президиуме, в мои обязанности не входит… Я отвечаю за государственные дела, а не за партийные вопросы, которые там решаются… Однако в районе часа дня под давлением таких звонков я позвонил туда и попросил передать Брежневу записку, чтобы он связался со мной. И он мне позвонил. И я говорю, что вот такие, понимаете, звонки раздаются… Имейте в виду, если пойдет группа членов ЦК, я не смогу остановить их. К ним физическую силу я применять не могу. Одни пойдут спасать вас, другие — Хрущева…

— Не на-а-адо!!!

— Я понимаю, что не надо. Но… они могут сами прийти… И вы… что? Откажете им появиться в приемной?.. В итоге — дополнительная буча и… свалка. И… другая сторона требует, чтобы я активно вмешался и призвал вас к порядку: почему вы там так наседаете на Хрущева?

Леонид Ильич перезвонил минут через 30: «Все! Договорились. Заканчиваем. В 6 часов Пленум ЦК»[899].

«Вторую ночь я вряд ли бы выстоял, — вспоминал Семичастный, — так как все настойчивее стали раздаваться требования арестовать Брежнева и других организаторов выступления против Хрущева»[900]. Никого не арестовали, но обедать с соратниками отставленный первый секретарь не остался, вернулся домой.

Еще утром один из самых влиятельных людей мира, 70-летний экс-премьер вышел из машины у ворот своего дома. Сергей встречал его у входа — он жил с женой Галей и маленьким сыном Никиткой на первом этаже особняка. Он всегда был рядом. Они обошли дом и наткнулись на запыхавшуюся маму Юлю. Она приехала узнать, что произошло в Кремле. «Не сейчас», — сказал прадедушка. Сергей ушел в дом, а Никита Сергеевич предложил маме: «Пройдемся».

Они медленно пошли по вымощенной плиткой садовой дорожке. Обойдя дом, он остановился и повернулся к ней. «Ну вот, — сказал он, — теперь я пенсионер». Он произнес это ровно и буднично, как чиновник, зачитывающий цифры роста сельскохозяйственного производства. Мама в слезах молча обняла его, хотя обычно дома бурные выражения чувств были не приняты. Но я чувствовала и радость, вспоминала она, как ни ужасна была новость — оттого, что он жив. Мало кому из советских лидеров так везло. «Все в порядке, — сказал он, пытаясь пошутить. — Зато теперь у меня будет время читать, чтобы сравняться с твоими умными друзьями». Она улыбнулась и снова заплакала.

«Давай съездим на дачу». Всю дорогу в Горки они молчали, а потом около часа ходили по сосновому лесу, вышли к Москве-реке, постояли там, наблюдая ее размеренное течение, и все это время прадедушка читал вслух стихи своего любимого поэта Некрасова. Бубнил монотонно, почти без выражения, одно за другим:

Бесконечно унылы и жалкиЭти пастбища, нивы, луга,Эти мокрые, сонные галки,Что сидят на вершине стога,Эта кляча с крестьянином пьяным,Через силу бегущая вскачьВ даль, сокрытую синим туманом,Это мутное небо… Хоть плачь!

Он плакал в душе и читал. Читал, пока за лесом не опустилось солнце и ему не нужно было возвращаться в Москву, в Кремль, на свой последний пленум ЦК КПСС. «Я тебя дома подожду», — сказала мама, прильнув к его плечу. «Не надо. Иди домой, у Левы тоже, наверное, будут неприятности. Завтра увидимся, а пока Сергей на страже», — улыбнулся он.

В это время прабабушка была в Чехословакии, принимала воды вместе с женой Брежнева в Карловых Варах в высокономенклатурном пансионате «Бристоль». Две немолодые подруги — они часто виделись и не раз отдыхали вместе — наслаждались отсутствием партийных обязанностей, минеральными ваннами и прогулками на природе. Впрочем, обе гулять не слишком любили — у Виктории Петровны болели ноги, а прабабушка считала это тратой времени, «лучше книжку почитать».

Вечером 14 октября женщины пили чай в просторном холле «Бристоля». Виктория Петровна отлучилась на минуту, а к Нине Петровне подошел служащий и позвал к телефону. Звонил Михаил Зимянин, советский посол в Чехословакии. Прабабушка взяла трубку и услышала: Никита больше не у дел, его отстранили, стране больше не придется терпеть идиотские выходки этого горе-царя.

Последовала мучительно неловкая пауза. Зимянин понял, что ошибся. Он по привычке позвал к телефону Нину Петровну, а не Викторию Петровну, и теперь разговаривает не с товарищем Брежневой, а с товарищем Хрущевой. Прабабушка не дрогнула. Это было решение партии, всегда говорила она, партии видней. Попрощавшись с послом, она повесила трубку. А когда вернулась Виктория Петровна, она даже улыбнулась: «Слышала новости? Леонид Ильич теперь будет первым секретарем. И ты будешь приглашать меня в Большой театр и на государственные приемы». Больше они никогда не встречались. Через несколько дней Нина Петровна вернулась в Москву.

В тот же вечер в Свердловском зале Кремля состоялся пленум, на котором Хрущева официально сняли. Вся процедура заняла несколько часов.

Дав понять, кто теперь первый, заседание открыл Брежнев: «Все члены Президиума ЦК, кандидаты в члены Президиума и секретари ЦК, выступившие на заседании, были едины в мнении, что в работе в Президиуме ЦК нет здоровой обстановки, что обстановка в Президиуме ЦК сложилась ненормальная и повинен в этом прежде всего т. Хрущев, вставший на путь нарушения ленинских принципов коллективного руководства жизнью партии и страны, выпячивающий культ своей личности. Президиум ЦК с полным единодушием пришел к выводу, что вследствие скоропалительных установок т. Хрущева, его непродуманных волюнтаристских действий в руководстве народным хозяйством страны допускается большая неразбериха, имеют место серьезные просчеты, прикрываемые бесконечными перестройками и реорганизациями»[901].

Протокол заседания октябрьского 1964 г. пленума ЦК КПСС по вопросу о снятии Н. С. Хрущева с высших партийных и государственных постов

14 октября 1964

[РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 748. Л. 3, 5, 23]

С основным докладом выступать он не стал. После некоторых препирательств оба главных заговорщика — Брежнев и Подгорный — отказались (не было у них хрущевской смелости XX съезда), а молодые — Полянский с Шелепиным — хотя и готовили доклад, чином не вышли. Поэтому решили отрядить Суслова обращаться к аудитории. Он был лучший кандидат, «напоминает социал-соглашателя, политикана-приспособленца на все времена»[902]. Он и против «антипартийной группы» докладывал, и против Жукова в 1957-м, теперь против Хрущева. Есть даже мнение, что будущий «серый кардинал» партии сам все это «раскочегарил»: «Он предпочитал всегда стоять в стороне, в тени, за кем-то и манипулировать людьми»[903].

В своей речи Михаил Андреевич заботливо отделял «неправильный» курс бывшего премьера от «правильной» политики партии и государства. Например, громкие заявления о его «авантюрах» во время Берлинского и Карибского кризисов сошли на нет. В конце речи докладчик обвинил Хрущева в создании нового, «мягкого» культа личности, а с места крикнули: «Он давно культ». Все это время обвиняемый молчал. Суслов специально подчеркнул, что Никита Сергеевич попросил разрешения не выступать, что его особенно ранило. Он хотел покаяться перед членами ЦК, но новые начальники посчитали, что для поверженного много чести. В накинутом на плечи темном пальто Хрущев сидел у края стола в президиуме и покорно выслушивал поток лившихся на него обвинений, упершись взглядом в белую колонну. Из зала кричали «позор» и бурно аплодировали критике своего падшего лидера. Некоторые требовали отдать его под суд и исключить из партии.

Доклад тем не менее не обсуждался — вдруг найдутся защитники и несогласные. «Голоса из зала» послушно сказали: «Предлагаем прения не открывать», — хотя высказаться хотелось многим, и отнюдь не в защиту. За эти годы партийцы были глубоко обижены «дорогим Никитой Сергеевичем». Те секретари обкомов, которых он из сталинских винтиков превратил в индивидуальных начальников, стояли за него горой в 1957-м, теперь же его всезнайство, властолюбие и вечные нововведения — то, что потом станет широко известно как «волюнтаризм», — заставили их от него в отместку отвернуться.

Многие обвинения в его адрес были более чем справедливы. Но первый секретарь был хорошим оратором, лучшим, наверное, среди заседающих в президиуме. Вдруг бы он красноречием смог переменить расклад сил или, по крайней мере, сказать что-нибудь убедительно-нелицеприятное о заговорщиках? Этого опасались Брежнев и компания.

Все единогласно поддержали предложение лишить Хрущева должности председателя Совета министров и вывести из состава Президиума. Кто-то потребовал вывести и из членов ЦК, но за вывод надо было голосовать тайно. Могли быть неожиданности, поэтому формально это членство за ним сохранилось до 1966 года.

На пенсию первый секретарь был официально отправлен за нарушение принципов «коллективного руководства», без возможности получить новое назначение «из-за отрицательных личных качеств», «в связи с преклонным возрастом и ухудшением состояния здоровья». Но Брежнев, который, как и большинство русских правителей, предпочитал не выносить сор из избы, предложил критику оставить в верхах, а из постановления пленума опубликовать в печати только один пункт: «удовлетворить просьбу т. Хрущева об освобождении его от обязанностей… в связи с преклонным возрастом и ухудшением состояния здоровья».

Вспоминает Шелест: «Я считаю, что это был заговор. Почему? Да какая же это демократия, когда первый секретарь ЦК жив-здоров и не знает, что собирают Пленум?.. Самый настоящий политический заговор. Но провели его через Пленум — „демократию“ продемонстрировали… Он и не знал, что будет Пленум! Ему об этом сказали только в тот вечер, когда на 18 часов назначили Пленум… Я бы на его месте не пошел. Видно, он был уже раздавлен. Он очень добропорядочный человек был. Когда меня освобождали по моему заявлению, я не пошел на Пленум. Хорошо помню Хрущева в президиуме, за столом. На него жалко было смотреть. Жалко! А как только решили вопрос — он ушел. Уехал. Он не прощался с членами Президиума… Говорят о том, что якобы он подошел к каждому члену Президиума, попрощался, сказал несколько теплых слов и т. д. Нет»[904].

К концу двухдневного распятия у него не было на это сил. Зато известна довольная реплика Леонида Ильича вслед уходящему бывшему: «Никита Сергеевич развенчал культ Сталина после его смерти, мы же развенчиваем культ Хрущева при его жизни»[905].

Брежнева избрали первым секретарем ЦК КПСС (вскоре он посчитает, что «первый» недостаточно, и возьмет себе титул Сталина — «генеральный»). Косыгин стал председателем Совета министров. (Через год и покорный Подгорный займет место в триумвирате «коллективного руководства» — он заменит Микояна на посту председателя Президиума Верховного Совета.) И под возгласы «Да здравствует наша могучая ленинская партия и ее Центральный комитет!» пленум закончил работу.

Полный текст постановления, как и стенограмма заседания, были надолго строго засекречены. С грифом «снятие копий воспрещается, подлежит возврату в 3-месячный срок в ЦК КПСС» их разослали членам и кандидатам в члены ЦК, а также первым секретарям — от краевых до республиканских.

В архивах остался еще один проект доклада Президиума ЦК к этому пленуму — 70 машинописных страниц, подготовленных аппаратом КГБ для Полянского или с Полянским. Этот разгромный документ состоял из зубодробительного анализа внутренней и внешней политики Хрущева как цепи сплошных, почти криминальных, ошибок. Он явно писался как политическое возмездие — зеркальное отражение секретного доклада на XX съезде. Шли в ход все правды и неправды: «по отношению к 1940 г. положение колхозников не только не улучшилось, но и ухудшилось», чего не могло быть даже фактически. А где была правда, например, о новой программе партии: «даже беглого взгляда… достаточно, чтобы убедиться в нереальности многих сроков по многим показателям», — ее недостатки были «в том, что готовили ее без глубоких экономических обоснований и расчетов, силами людей, знающих экономику в теоретическом плане», — камни в огород и Аджубея, и либеральных экономистов[906] (см. Приложение 3. Выдержки из доклада, подготовленного для пленума ЦК КПСС 14 октября 1964 года).

Аджубею досталось отдельно: «Хрущев все чаще поручает ответственнейшие переговоры не руководителям партии и государства, не министру иностранных дел, а своему зятю. Политика становится, так сказать, семейным делом… Он стал исполнителем многих его затей во внутренней и внешней политике, в расстановке кадров. Хотя надо прямо сказать — это совершенно не подготовленный для таких целей человек и к тому же болтливый, опасный человек, с авантюристическими замашками»[907].

Если бы обнародовали этот доклад, могли арестовать и главного виновника, и его зятя. Их и после более сдержанных сусловских формулировок требовали «отдать под суд!» Рада первое время боялась, что всех отдадут.

Почему Хрущев ушел так легко? Устал бороться? Не поверил, что его соратники, которых он привел наверх, его предадут? Шелест писал: «Дело в том, что Н. С. Хрущев был доверчивым, верил товарищам… А главное, он уверовал в то, что его все поддерживают»[908]. Безусловно, но, как и во время Карибского кризиса, его отступление было обусловлено опасением, что может нарушиться созданный им антисталинский порядок. Суслов не зря боялся гражданской войны. Хрущев отступил перед национальными интересами — не интересами государства, то есть кремлевской системы, — а именно нации, страны. Отойдя в сторону, он позволил «перевороту» стать началом формулы сменяемости власти, которую он собирался закрепить в конституции.

Тетя Рада думала, что на «отца произвела огромное впечатление внезапная смерть Пальмиро Тольятти в „Артеке“ 21 августа. Мы были в Крыму, Тольятти тоже там отдыхал и должен был заехать. И вдруг умер от удара. Папа срочно прилетел, говорил: „Ужасно, что в нашей стране умер. Недосмотрели“. Потом еще и загорелась машина, в которой гроб везли с венками и портретами в Севастополь на самолет. Плохое предчувствие, сказал он. В Рим тело Тольятти сопровождал главный заговорщик Брежнев. Ходили слухи, что итальянец и в Крым поехал специально с Брежневым встретиться, тот хотел заручиться поддержкой при перевороте. Говорили, что Хрущев к Пальмиро презрительно относился, а Брежнев превозносил. Не презрительно, но Тольятти папу все время учил, и непоследовательно. Он в глубине души был еще большим сталинистом, чем Никита Сергеевич, хотя в Италии от революционного социализма отказался. Недавно даже книга об этом вышла в Америке[909]. Папа его любил и уважал, столько всего вместе пережили. Почти плакал, когда после проводов заехал на дачу. Я думаю, эта смерть — они были почти ровесниками — еще больше убедила его в нежелании бороться за власть. Он тогда неожиданно выглядел постаревшим и растерянным».

Рада, как и моя мама, поначалу не очень расстраивалась, что прадедушка больше не у дел. Они давно видели, как он бронзовеет, как буксует система, как его реформы себя исчерпали, и думали: сегодня сняли Хрущева, а завтра придут молодые, и демократические процессы двинутся вперед. Рада была похожа на Нину Петровну, она размеренно пыталась обо всем рассуждать. Но ее мужу было не до рассуждений; он, как наиболее близкий к Кремлю, пострадал больше всех.

С должности главного редактора «Известий» Аджубея сняли, и после пленума, на правах «друга», Шелепин доверительно советовал Алексею Ивановичу у себя в кабинете за чаем: «Уезжай на несколько лет из Москвы, пока все не утихнет. Если бы Хрущев ушел на пенсию в апреле после дня рождения, мы бы ему золотой памятник поставили».

Неужели «железный Шурик» верил в сменяемость советской власти? Он ведь был одним из организаторов заговора, чтобы потом, когда он сам эту власть возьмет, посидеть подольше.

Аджубей больше месяца был без работы. Ему опять предложили уехать в Благовещенск, практически в ссылку. Бедная тетя Рада двое суток на морозе во дворе 26 дома на Кутузовском проспекте поджидала Галю Брежневу, чтобы отдать ей письмо с просьбой оставить мужа в Москве. (Наша няня Маша носила ей пирожки, а вечером привела, закоченевшую, переночевать, чтобы с утра снова караулить.) Оставили.

Николай Грибачев, громитель либеральной интеллигенции, известный как «автоматчик партии», вдруг взял его подписывать фотографии в журнал «Советский Союз» под псевдонимом Радин. Нельзя, чтобы фамилия была на виду. По маминым рассказам, Аджубей туда попал по рекомендации фотографа Юрия Королева. Королев был связан с органами, и, как его друг, мой папа Лев Петров ездил за границу с заданиями по оценке социально-политической ситуации наряду с фактической работой — писать репортажи или делать снимки. Королев сказал Грибачеву, что это будет особая ценность — фотографии с подписями такого выдающегося журналиста, как Аджубей. По-иезуитски Грибачев согласился — вот вам, хрущевским либералам, новая незаметная судьба, а Алексей Иванович был рад, что остался в Москве.

Все остались. И из номенклатурных квартир никого не выселили — мы так и жили на Кутузовском рядом с родственниками Брежнева, Щелокова, Фурцевой и Полянского. Аджубеи не уехали из своей прекрасной квартиры номенклатурного дома напротив Моссовета (мэрия Москвы) на улице Горького, их окна выходили на памятник Юрию Долгорукому. Моего папу оставили в АПН, правда, перестали пускать за границу. В октябре 1964-го его сняли с парохода в Нью-Йорк, куда он собирался в командировку на несколько месяцев. Маму тоже оставили в АПН, но перестали печатать. Ее статья о московском цирке должна была выйти в «Правде» под фамилией мужа, но статью в последний момент убрали — на всякий случай, вдруг читатель догадается о ее связях с бывшим главным. Она с тех пор перестала писать и какое-то время снимала короткометражки на тему счастливой жизни советских людей.

Виктор Гонтарь тоже остался в Киеве, даже сохранил дружбу с украинской партийной номенклатурой. Он руководил Киевской оперой до 1965 года, а потом еще пять лет заведовал Государственной филармонией. Навещая Хрущева на пенсии, он заходил к своему старому знакомому Ростроповичу, у которого на даче в Жуковке жил опальный Солженицын. Оба расхваливали времена «оттепели», и Гонтарь кивал, потом передавал эти слова дома. «Пусть Солженицын придет в гости», — обрадовался прадедушка. Нина Петровна и Рада замахали руками: «Нас всех посадят». А интересная могла бы быть встреча. В другие дни Гонтарь с такой же искренностью виделся с Молотовым и Кагановичем и им кивал, обсуждая недостатки своего тестя.

Сергей поначалу тоже не слишком пострадал. Ученый-конструктор Владимир Челомей продержал его еще четыре года в ОКБ-52, одном из главных оборонных конструкторских бюро СССР (сейчас важное АО «ВПК НПО машиностроения»), которое занималось ракетной техникой. Только после первого партийного скандала с мемуарами — когда в 1968 году КГБ прознал, что опальный первый секретарь их диктует, — Сергею предложили перейти на работу в Институт электронных управляющих машин. Сергей потом на Челомея обижался, что тот его не защитил, — они ведь раньше домами дружили, и в Крым с семьей он к Нине Петровне часто ездил отдыхать. Но Рада не соглашалась: космическое конструкторское бюро не могло быть вне политики, а после истории с мемуарами Челомей не мог Сергея оставить. (Прабабушка, правда, отметила, что Челомеи на похороны Хрущева не пришли, «заболели».)

Рада была вообще особенный случай — она единственная из семьи не поменяла работу — полвека, с начала 1950-х, проработала в журнале «Наука и жизнь», была заведующей отделом биологии и медицины, а потом заместителем главного редактора. Никакие политические перипетии не заставили ни начальство, ни коллектив от нее отказаться. Но в общем, каким бы шокирующим, даже трагическим ни был 1964 год для семьи, они — мы — не стали чесеирами — членами семьи изменника Родины. Все остались живы, при деле, и даже с привилегиями.

Впрочем, при обрушении большой жизни даже маленькие неприятности казались огромными. Рядом с дачей в Горках-2 был совхоз «Большевик» — там выращивали овощи и производили продукты для сильных мира СССР. Лена и Юля-маленькая, обожавшие лошадей, ездили туда кататься раз в неделю. Мама рассказывала, что им седлали каких-то кляч, у нее была лошадь Канарейка — «вот-вот упадет от старости, но я ее обожала». Нина Петровна была этим страшно недовольна: «Узнает отец про ваши аристократические замашки, быстро прикроет». Отец так и не узнал. Когда в конце октября девушки наконец собрались навестить своих любимых коней, покататься, развеяться, их в совхоз не пустили. «Никита Сергеевич не член руководства, а здесь только для них», — как-то даже мстительно отрезал начальник.

Советским гражданам о смене власти коротко сообщило всесоюзное радио 15 октября, а 16-го — «Правда». Газета оповестила народ и об избрании новых руководителей — Брежнева и Косыгина — и поместила их довольные улыбающиеся фотографии. После этого имя Хрущева перестало упоминаться на долгие годы.

Лидеров социалистических стран проинформировал по телефону лично Брежнев. Никаких специальных инструкций о том, как к этому относиться, для коммунистов не появилось, а в директиве иностранным посольствам и советским послам говорилось о преемственности курса и особо подчеркивалось, что «т. Хрущев продолжает оставаться членом КПСС» — то есть, чтобы ни в коем случае не выглядело как переворот.

17 октября без упоминания старых или новых лидеров передовица «Правды» «Незыблемая ленинская генеральная линия КПСС» заявила о продолжении линии на строительство коммунизма и сохранение мира при необходимости «коллективного руководства» и искоренения «прожектерства, принятия оторванных от реальности решений». Это была первая в советской печати критика безымянного теперь премьера. О его «волюнтаристических действиях» не было сказано ни слова.

«Волюнтаризм» лишь раз прозвучал в засекреченном комментарии Брежнева на открытии пленума, но слишком хлестким, емким и иностранным было слово, чтобы не войти в общественное сознание оскорбительным эпитетом. В 1967 году в «Кавказской пленнице» Леонида Гайдая оно употребляется как часть культурного нарратива в диалоге Юрия Никулина и Фрунзика Мкртчяна:

— Это, как его, волюнтаризм!

— В моем доме не выражаться!

Вообще народное творчество Хрущева не забывало. Уже через много лет в школе мне рассказали анекдот: «Никита Сергеевич был большим поборником прав женщин, но после его отставки им пришлось не сладко. Нина Петровна больше не „первая леди“, Кукуцеполь (популярное женское имя во время кукурузных кампаний) больше не „царица полей“, а Кузькину мать навсегда сослали на пенсию».

После пленума в дом Никиты Сергеевича на Ленинских горах по-соседски зашел Анастас Иванович. Рада говорила, что за ужином. Сергей, который настаивал, что ее там не было, утверждал, что за чаем. «От руководства» старый друг передал, что за бывшим первым остаются дача в Горках и этот особняк с охраной и всем остальным; пенсия в 500 рублей в месяц, машина, но никаких должностей, хотя он, Микоян, просил. Это понятно, заметил Хрущев, зачем напоминать людям о его существовании, к тому же они уже отвергли все его начинания как вредные и ненужные.

Никита Сергеевич проводил своего соратника к воротам. Это была их последняя короткая прогулка вместе. Больше они никогда не виделись. Через несколько месяцев Микоян позвонил ночью поздравить с Новым годом. Поговорили минуты две. Отойдя от телефона, Хрущев сказал: «Выпил Анастас Иванович коньяка, размяк, а трезвый бы никогда не рискнул». С тех пор они не разговаривали.

Пенсионные условия вскоре изменились: месячное пособие «союзного значения» хотели сократить, а особняк и дача в Горках на Москве-реке были заменены на квартиру в Староконюшенном переулке в районе Арбата и намного более скромный дом в Петрово-Дальнем на Истре; остались столовая и больница 4-го Главного управления при Минздраве СССР; здесь не поскупились — дали всем детям и внукам.

В детстве, когда мы ходили в поликлинику в соседнем переулке Сивцев Вражек, мама говорила: «Если бы папа жил в городе, мы бы зашли». Но прадедушка не жил, он не любил квартиру на Арбате — раньше она принадлежала Шолохову — за все годы ночевал там раз или два. Когда туда в номер 57, Староконюшенный переулок, 19, все перевезли в конце ноября после ремонта — надо было подслушивающие устройства поставить, наблюдение организовать и т. д. — прабабушка предложила: «Давай Михаила Александровича пригласим, пусть посмотрит, как стало». Прадедушка только махнул рукой: «Не придет он». Он бы не пришел.

Раньше Шолохов писал Хрущеву почти любовные письма: «Дорогой мой, наш Никита Сергеевич, лечу в Лондон получить в старейшем университете Англии почетное звание „доктор права“. И тут вспомнил вас и ваше смеющееся „это вам не жук на палочке“. Я горжусь тем, что удостоили они звания коммуниста, и горжусь за партию со мной до конца. Скучаю по хорошим и милым сердцу людям. Вот и по вас соскучился, а чего мне от вас надо. Только увидеть на 2 счастливых минуты, пожать вашу твердую руку, взглянуть в веселые глаза, и все». Жена писателя Мария Громославская когда-то горячо поддерживала загадочные слухи, что она сестра Нины Петровны. А тут прабабушка узнала, что она начала так же горячо от их «родства» открещиваться.

Вообще мастера сталинской культуры отказались от первого еще быстрее, чем Шелепин от Аджубея. Сдал Хрущева и один из его когда-то близких друзей писатель Корнейчук, по поводу которого заговорщики волновались, что он захочет устроить на Украине госпереворот в его защиту.

Письмо М. А. Шолохова Н. С. Хрущеву о присвоении ему докторской степени в Англии, о гордости за партию и желании «взглянуть в веселые глаза» Хрущева. Записано В. П. Гонтарем по телефону 9 апреля 1962

[Семейный архив автора]

В 1964 году Рубен Симонов, с которым мама дружила, пригласил ее в театр Вахтангова на премьеру пьесы Корнейчука «Страница дневника»: «Заодно я тебя с Александром Евдокимовичем познакомлю». — «Да я его отлично знаю, — радовалась Юля, — передам ему привет от папы». Увидев драматурга, принимавшего поздравления в зеркальном фойе театра, она с широкой улыбкой направилась к нему навстречу: «Вот папа будет доволен». Корнейчук кинул взгляд в ее сторону, отвернулся и пошел здороваться с кем-то в другой части зала. Юлю Хрущеву он больше не знал.

К концу спектакля стало ясно, что он не только Юлю не знал; один его герой в пьесе был очевидной и злобной пародией на бывшего первого секретаря. В первой же пьесе, написанной после отставки Хрущева, он своего друга принизил и обругал. «Ну как?» — спросил Никита Сергеевич дома. «Ничего». — «Пойду на следующий спектакль». Мама объяснила прабабушке, что ему ни в коем случае в театр идти нельзя. Потом прадедушка сам узнал и называл Корнейчука «скорпионом» и «продажной шкурой».

7 ноября 1964 года, три недели спустя после молниеносной отставки, вся семья собралась на Ленинских горах отметить день Октябрьской революции. Для Хрущева этот праздник всегда был особым событием. Съезжалось множество именитых гостей — иностранные дипломаты, государственные партийцы, представители интеллигенции. В этот раз торжество было скромным и грустным: не больше десятка гостей собралось в последний раз в двухэтажном желтом особняке. Хотели по обычаю пригласить Анастаса Ивановича, но решили не ставить его в неловкое положение отказом. Все расселись за огромным столом в просторной и торжественной столовой, где еще в апреле члены Президиума произносили подобострастные тосты в честь 70-летия премьера. Маме Юле казалось, что в воздухе невидимым туманом повисло ощущение абсолютной бессмысленности происходящего.

Повсюду стояли коробки с готовыми к переезду вещами, а сидевший во главе стола Никита Сергеевич, будто не замечая разброда вокруг, торжественно встал и произнес тост. Он делал вид, что политическое поражение не портит его любимый праздник. Юля сидела рядом с ним, слушала, и сердце у нее сжималось от боли. «Сегодня важный день для меня еще и потому, что, сражаясь за освобождение рабочих, я получил известие о том, что у меня родился сын, Леонид! Это был лучший день моей жизни. Леня, мой мальчик, — я думал, что он подхватит и понесет революционный факел после меня. А он погиб так бездумно».

Почему в этот день Никита Сергеевич в первый раз при всех заговорил о Леониде? Мама начала плакать, а ее дед, приемный отец, ласково положил руку ей на плечо: «Не плачь. Хотел я его похоронить, не успел. Да, у меня были ошибки, но не ошибается тот, кто ничего не делает. Леня тоже делал ошибки, глупые ошибки, а ведь мог сделать так много. Нам его сегодня здесь не хватает. Надеюсь, тебе не придется краснеть ни за меня, ни за него». Теперь уже плакала не только Юля, но и прадедушка. В его глазах рождение Советского государства и рождение старшего сына были равнозначными событиями, и потеря власти была для него такой же трагедией, как потеря ребенка.

Потеря власти или влияния, по-разному и в разное время, не обошла и главных заговорщиков — Шелепина, Семичастного, Полянского, Шелеста, Игнатова и других. Генеральный секретарь Брежнев постепенно выдворил их из верхов или низвел на второстепенные роли.

В конце своей жизни Шелест жалел о перевороте, считал, что незачем было заменять Хрущева Брежневым, возможно, потому что Брежнев его самого заменил[910]. Воронов, другой заговорщик и когда-то сосед Хрущева по Ленинским горам — он жил в доме 36 рядом с Микояном, — пришел к такой же мысли: «Даже явные просчеты Хрущева весят гораздо меньше того главного, что он сделал… Мотивы у участников пленума были разные, а ошибка общая: вместо того, чтобы исправить одну яркую личность, мы сделали ставку на другую, куда менее яркую»[911].

Именно он на октябрьском заседании Президиума на извинительное обращение премьера — «друзья-единомышленники» — взорвался: «У вас здесь нет друзей!» Остальным пришлось ретивого Воронова поправить: «Мы все здесь друзья Никиты Сергеевича». Но лишенный новым генсеком высоких должностей, Воронов пересмотрел свое отношение к бывшему первому секретарю: «Подобные ошибки неизбежны, когда нет механизма критики руководства, исправления его ошибок, а когда надо, и его замены»[912].

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

В. Е. Семичастный (в 1958–1959 — первый секретарь ЦК ВЛКСМ, в 1961–1967 — председатель КГБ при Совете министров СССР):

Корр. Когда вы подготавливали снятие Хрущева с должности, вы как-то эту операцию называли или она шла под каким-то там кодом? Как вы к этому готовились?..

Семичастный. Нет. Мы к этому не готовились. В аппарате КГБ вообще мало кто про это знал. Мы даже и не называли это операцией, а тем более никак ее не именовали. Мы в КГБ на этот счет вообще нигде и никаких следов не хотели оставлять. Это делал Президиум ЦК. А мы были, как говорится, на подхвате. Мы были фактически теми, кто исполнял поручение политического руководства страны…

Корр. И все-таки, раз не информировали Хрущева, что для него готовится, выходит, заговор был?

Семичастный. Ну, заговор был… но в таком смысле, что и любое самое плохое собрание тогда тоже заговор, раз оно заранее готовится и учитывается, кто и как себя на нем поведет.

Последнее откровение Семичастного // Огонек. 2001. № 4. С. 7.

П. Е. Шелест:

13 октября в 16.00 [Хрущев] позвонил мне в Киев, просил прибыть к нему в Ялту 14 октября. (Кто мог в то время подумать, что ровно через год, 14 октября 1964 года, Хрущев будет смещен со всех его постов? А как впоследствии стало известно, когда Хрущев проявлял заботу об орошении юга Украины, вокруг него уже плелись интриги, готовилась политическая расправа за его принципиальность и нетерпимость к пустословию и безразличию к делам. Главным интриганом и карьеристом выступал Брежнев. Нельзя сказать, чтобы он сам это делал, но хитро привлек разными посулами на свою сторону немало руководящих работников. Но мотив был один: сместить Хрущева, которого он смертельно боялся и перед которым подобострастно заигрывал.)

…Становится одно ясным, что идет большой замысел, Брежнев и Подгорный намереваются устранить Хрущева от руководства. Но сильно боятся этого шага, тем более что он основывается на трусости и беспринципности, на жажде власти, вот и ищут опору, при этом возлагают большие надежды на партийную организацию Украины и, в частности, на мои с ними действия.

…Руководство КГБ не только было «сориентировано», но В. Е. Семичастный принимал самое активное участие во всех «мероприятиях» и обеспечивал всю безопасность.

…Во всем этом и других вопросах особо важную роль играли Шелепин А. Н. и Семичастный В. Е. Впоследствии их Брежнев уберет так, как и многих других, которые много знали, имели свое мнение и их «нежелательно» было оставлять в руководстве. Что касается Хрущева, то его усыпили… Н. С. Хрущев по своей человеческой натуре был доверчивым, верил товарищам, с кем ему приходилось работать. А главное… он уверовал, что его все поддерживают, авторитет его непоколебим. Он чересчур доверился, это его и погубило. Но нас всех, которые активно участвовали в «заговоре» против Хрущева, ненадолго «спасло» от прямой и организованной расправы, исходящей прямо от Брежнева.

Что же касается моральной ответственности и состояния дел при новом «руководстве» и всего того, что сейчас творится, то это тяжелый грех нас многих. Допущена прежде всего роковая ошибка: не та была взята «ставка»…

Но я-то больше других знаю, каким способом мы «удовлетворили просьбу» [об отставке] Хрущева, и мне далеко не по себе то, что среди членов Президиума, в особенности это заметно по поведению Брежнева, происходит какое-то торжество «победы». А по существу — какая победа? Ведь, откровенно говоря, мы совершили гнусную политическую подлость исподтишка, путем заговора и интриг, приставив к виску Н. С. Хрущева «политический револьвер», принудили его пойти в отставку. Все как было при дворцовых переворотах…

Позже многие члены Президиума ЦК КПСС говорили, что «Н. С. Хрущев был горяч, несколько резок, но незлопамятен и очень общителен, берег кадры, с которыми он работал». Безусловно, он глубоко был предан нашей партии. Многие говорили, что впоследствии при новом руководстве все это было утеряно.

Много было сказано горькой правды, но кое-что и предвзято, иное из-за страха. Но самое горькое то, что через десять лет с того времени культ процветал во сто крат больше, чем он был при Хрущеве. Внешнеполитические вопросы были далеко не на таком уровне, чтобы ими восторгаться. Экономика страны и материальное благосостояние народа далеки от приличных. Народ переставал верить, а это самое опасное.

Шелест П. Да не судимы будете: Дневники и воспоминания члена Политбюро ЦК КПСС. М., 2016. URL: https://royallib.com/book/neizvestno/shelest_da_ne_sudimi_budete.html [дата обращения: 20.07.2023].

К. Т. Мазуров (в 1956–1965 — первый секретарь ЦК КП Белоруссии, в 1958–1978 — кандидат в члены и член Президиума/Политбюро ЦК КПСС):

Рассуждения о том, что сплоченная группировка сталинистов сняла Хрущева, необоснованны. Правильнее сказать, что он сам подвел себя под освобождение… Ведь это он приближал к себе Брежнева. Хотя, возможно, Хрущев просто не вникал, кто его окружает, потому что он сам работал за всех… В этой его реформе (децентрализация, ликвидация министерств. — Авт.) было, конечно, рациональное зерно. Не случайно мы сейчас к тому же возвращаемся, хотя и на другом уровне. Но нельзя было проводить реформу таким нажимом, это во-первых. А во-вторых, те же методы — административно-командные — остались и в совнархозах. По сути, мало что изменилось… Потому что мы все были так воспитаны. По себе сужу.

То есть болото начинается не во времена Брежнева, а раньше, в рамках административно-командной системы, которую и Сталин не сам придумал, а перенял у дореволюционного чиновничества. И при Хрущеве это процветало, он был таким же администратором. И все-таки я его очень уважал. За то, что он был тружеником. В отличие от Брежнева.

Бондаренко Т. «Я говорю не только о себе»: Беседа с К. Т. Мазуровым // Советская Россия. 1989. 19 февр.

Г. И. Воронов:

…Совершенно невозможно игнорировать простой, но в то же время решающий, может быть, факт: Хрущев в 1956 и Хрущев в 1964 году — это во многом очень разные, а в чем-то и совершенно не похожие друг на друга люди… В результате силы сопротивления реформам, намеченным на XX–XXII съездах, которые, казалось, были устранены с ликвидацией так называемой антипартийной группы Маленкова — Молотова, взяли верх, что и привело к драматическому для Н. С. Хрущева… повороту дел на октябрьском (1964 г.) Пленуме ЦК КПСС.

Воронов Г. И. Немного воспоминаний // Дружба народов. 1989. № 1.

Как о ключевой фигуре тех событий сейчас говорят и пишут о Суслове… Надо понять, почему идеологом партии столько лет был этот человек. Взять его речи на трех партийных съездах: девятнадцатом, где он славословил Сталина, на XXII, где превозносил Хрущева, и на двадцать шестом, когда в зените власти был Брежнев. Главное в позиции Суслова — готовность следовать за тем, кто сильнее в данный момент. Вот и тогда, в 1964 году, готовый текст доклада ему вручили перед Пленумом. Главному идеологу оставалось лишь зачитать его. Что он и сделал. В числе обвинений в адрес Хрущева было и такое: выезжая на места, он все чаще, обходя партийное руководство, обращался по хозяйственным вопросам напрямую к руководителям Советов. Все обвинения легли, что называется, в строку. Сегодня понимаешь: целью смещения Хрущева было не исправление ошибок, не более точное следование курсу ХХ съезда, а захват власти, чтобы свернуть с этого курса. Что проявилось уже вскоре в небольшой вроде бы детали: у Кремлевской стены установлен бюст Сталина.

…Некоторые авторы сегодня пишут, что «мотором» заговора были Шелепин с Семичастным. Это не так. К Шелепину, не претендовавшему на власть, и к Семичастному тогдашние «старшие товарищи» относились снисходительно, как к вчерашним комсомольцам. Что же касается Хрущева, то он с самого начала Пленума сдался. Сел в стороне от президиума и ни слова не сказал в свою защиту. Поэтому даже его сторонники не попытались его защищать. Лишь А. И. Микоян предложил оставить за Хрущевым хотя бы один пост: главы партии или правительства, но его не поддержали.

…Мотивы у участников Пленума были разные, а ошибка общая: вместо того чтобы исправить ошибки одной яркой личности, стоявшей во главе партии, мы сделали ставку на другую личность, куда менее яркую. Подобные ошибки неизбежны, когда нет механизма критики руководства, исправления его ошибок, а когда надо, его замены.

…Беда в том, что опыт, навыки демократии тогда еще были очень слабы. Пытаясь преодолеть груз прошлого, Хрущев и мы, люди его окружения, были в значительной мере продуктом этого прошлого и не позаботились, чтобы, расширив рамки демократии, включить в процесс преобразований народ.

Лынев Р. От «оттепели» до застоя: Беседа с персональным пенсионером, бывшим членом Политбюро ЦК КПСС Г. И. Вороновым // Известия. 1988. 18 нояб.

В. В. Гришин:

Освобождение Никиты Сергеевича Хрущева от обязанностей руководителя партии и правительства СССР вызвало удивление и даже неодобрение в социалистических странах. Это мне пришлось видеть самому. Так, на следующий день после пленума ЦК партии, освободившего Н. С. Хрущева от руководящих постов, я вылетел в Будапешт, где проводился исполком Всемирной Федерации профсоюзов (а я был членом и исполбюро и исполкома, вице-председателем ВФП)… Тов. Янош Кадар… ждал нас. Он нервно ходил по кабинету. Едва поздоровавшись со мной, он с запальчивостью начал критиковать ЦК нашей партии, новое руководство за неожиданное смещение Н. С. Хрущева. Почему мы не посоветовались с другими партиями и, в частности, с ним о таком решении? «Понимаете ли вы, в какое положение ставите нас — руководителей в наших партиях, и положение наших партий в народе? Как нам теперь объяснять здесь, в Венгрии, освобождение от занимаемых постов Н. С. Хрущева, которого у нас хорошо знают и глубоко уважают?» Я попросил Я. Кадара не горячиться, рассказал ему, как обстояло дело…

Действительно, принятое у нас решение было неожиданным для других коммунистических партий, но оно назрело внутри нашей партии и было вызвано сложившейся у нас обстановкой… Ему и другим руководителям братских партий будет направлено письмо нашего ЦК по этому вопросу… Тов. Кадар, как я почувствовал, остался неудовлетворенным моим объяснением. Он продолжал нервно обвинять нас, наш ЦК, в поспешности и необоснованности принятия решения о Н. С. Хрущеве.

Гришин В. Катастрофа: От Хрущева до Горбачева М., 2010. URL: http://aleksandr-kommari.narod.ru/grishin.htm [дата обращения: 20.07.2023].

В первые месяцы после отставки все были в состоянии шока. Как жить? Что будет? По словам Гонтаря, Хрущев растерянно говорил: «Ратовал за ротацию кадров, хотел чайку на пенсии попить. Клима осуждал в 1957 году, когда они первый раз хотели меня выкинуть. А теперь у разбитого корыта». Одно дело подумывать об уходе из власти, другое — эту власть терять. В России уход с кремлевского олимпа мало кому удается.

В 70 лет энергичный Никита Сергеевич привык работать по 15 часов в сутки. Оставшись не у дел, он не скрывал свою боль. «Растерянность, гнев, бессилие поочередно накатывали, как морские волны. Он с трудом мог держать голову над водой», — вспоминала прабабушка.

Восточноевропейская овчарка тети Лены, которую все называли Арбатом, в прошлом с ним не ладила. Но, когда он вернулся домой после октябрьского пленума — пенсионер и не у дел, — Арбат подошел к нему и не отходил до самой своей смерти. Пес чувствовал его ужас внутри и оставался рядом, даже когда прадедушка часами неподвижно сидел в кресле. Мама вспоминала, как, погруженный в свои мрачные мысли, он молчал на прогулках, а рыже-черная собака неизменно трусила немного позади.

Для исторической точности: неразлучен с Хрущевым на пенсии был не Арбат, а Анчар. В начале 1960-х молодой и ретивый Арбат невзлюбил прадедушку и яростно его облаивал, когда тот возвращался с работы. Никите Сергеевичу это надоело: «Уберите пса! Я не кролик, чтобы у себя дома от собак бегать. Овчарки лагеря охраняют, а мы не в ГУЛАГе». Тетя Лена расстроилась, но услужливые охранники (это было еще на даче в Горках) нашли выход: у них был другой пес постарше, Анчар, которого полагалось усыпить — он боялся стрельбы и к службе не подходил. Посоветовавшись с собаколюбивой Юлей-маленькой — будет ли убедительно, — собак по секрету поменяли. Арбата отдали в ведение охранников, Анчара под видом Арбата оставили Лене, а Юля поклялась хранить тайну. Сначала собаку все равно не часто подпускали к первому секретарю, но в октябре 1964-го все изменилось. Через несколько лет у постаревшего Анчара-Арбата начали отниматься ноги. Он не мог больше гулять со своим хозяином, но, когда тот выходил из дома, выползал из будки поздороваться — полизать руку. Анчар умер в 1968 году. Маленькая дворняжка Тайга заменила его на прогулках, но не в сердце прадедушки.

Телеграмма певицы Жозефины Бейкер Н. С. Хрущеву с выражением сожаления по поводу его выхода на пенсию

22 октября 1964

[ГА РФ. Ф. Р-5446. Оп. 98. Д. 1630. Л. 38]

Н. С. Хрущев с Анчаром, иначе известным под именем Арбат, и галчонком Кавой

Середина 1960-х

[Семейный архив автора]

Несколько месяцев понадобилось на выбор новой дачи. Сначала им предлагали «дальнюю» дачу Сталина в Семеновском, которую во время «оттепели» понизили в важности, сделав местом полуформальных встреч и сократив участок. Брежнев, по слухам, ее не любил — мрачная, темно-зеленая, как все сталинские дачи (при возможной атаке их было не видно с воздуха), — и хотел отдать опальному предшественнику: ты низверг генералиссимуса, ты и живи в его тени. Но прадедушка попросил что-нибудь с речкой. Несколько дач тогда освободилось из-за перестановок в правительстве, и в декабре наконец нашли подходящую в Петрово-Дальнем. Раньше там жил близкий к Хрущеву Георгий Степанов, управляющий делами Совмина. Его теперь перевели в заместители по энергетике, и на этом посту он домов на Рублевке не заслуживал.

Дача на участке с соснами на берегу Истры была намного скромнее, чем особняк в Горках. Яблоневый сад рядом с грязно-зеленым деревянным домом, под окнами которого весной волшебно пахли жасмин и сирень, и цветочные клумбы между дорожками. От ворот, где стоял домик для охраны, к большому дому вела асфальтированная дорога, на которой прадедушка часто ставил свой раскладной стульчик, чтобы отдохнуть во время прогулок. Дом был небольшой, в три спальни — скромно для номенклатурных дач. Я помню комнату прадедушки с большими окнами в сад, потому что там стоял трехстворчатый гардероб, где я иногда пряталась от взрослых. Среди пахнущих нафталином вещей я однажды обнаружила внушительный ящик с пистолетами и ружьями, хотя время охоты для Никиты Сергеевича прошло. Там же, немного в стороне, висел военный мундир, накрытый белой льняной простыней. Я никогда военной формы вблизи не видела, и он внушал благоговение начищенными до блеска пуговицами.

Главную комнату сначала занимал гигантский бильярдный стол, но прадедушка гонять шары не любил — он предпочитал лапту — и бильярдную переделали в большую столовую. Ее я хорошо помню: длинный темный деревянный стол и нескончаемые скучные трапезы с гостями каждые выходные. На стене от прежних обитателей осталась висеть репродукция картины Налбандяна «Ленин в подполье». «Символично», — грустно усмехалась мама.

Эти мои впечатления о Петрово-Дальнем начинаются примерно с 1968 года. К тому времени шок от потери власти притупился, но над домом продолжало витать ощущение ужасного горя. Не понимая тогда, что значит политическая смерть в СССР, мы с сестрой чувствовали давление этой трагедии, черным облаком нависшей над прадедушкой. Из-за этого чувства визиты туда иногда казались нудной обузой, усиленной недовольством, что нас заставляли на даче работать — убирать снег, сажать, полоть, поливать.

Прадедушку же забота об огороде спасала от черных мыслей. Погоревав несколько месяцев, к весне он принялся превращать Петрово-Дальнее в образцовое хозяйство с томатными кустами, тыквенными грядками и пчелиными ульями. Обычный номенклатурный участок — жасмин, сирень и несколько клумб и дорожек — вскоре стал образцовой фермой. «Как в Америке у Гарста», — говорил он.

Поначалу природа была его единственной отдушиной. Выезжать ему разрешалось в поликлинику и на выборы. Но Владимир Беззубик, его личный доктор еще с кремлевских времен, приезжал сам. На местные выборы в РСФСР в 1965 году прадедушка все-таки сходил, а в Верховный Совет в 1966 году не пошел. (Прабабушка пошла одна, очень осудив мужа, и в 1970-м они уже опять голосовали вдвоем.) Если же Хрущев хотел поехать куда-нибудь еще, он должен был сообщить охране. В первые годы иногда отказывали, но, когда стало ясно, что отставленный первый переворотов не готовит, было легче договариваться с гаражом особого назначения, откуда за ним приезжал старого производства ЗИМ, на всякий случай с частными номерами.

По словам Сергея, «бывшего главу государства охраняли больше, чем когда он был первым секретарем. Но цель охраны теперь была несколько другая, охраняли не его, а от него». Все же в ссылке он мог укрыться от всевидящего ока власти. На подъезде к участку стояли три пункта с охранниками, и дача была утыкана жучками — однажды прадедушка поднял крышку приемника в столовой и показал маме устройство, прижав палец к губам, — но, копаясь в огороде, он опасности не представлял. Через год в сторожках охраны уже лениво пили чай, вяло отдавали под козырек и машины со знакомыми номерами не проверяли. Привозить можно было кого угодно.

Все это благодаря коменданту, Сергею Мельникову, который был всецело на стороне новоиспеченного пенсионера. При нем особого присутствия КГБ в дачной жизни не наблюдалось. Я его запомнила как огромного мужчину с гигантскими руками и такой же улыбкой. Он катал нас с Ксенией на плечах и играл «в гири»: мы висели у него одна на левой ноге, другая на правой, а он ступал по дороге как великан.

Обед в Петрово-Дальнем

Конец 1960-х

[Семейный архив автора]

Между тем Хрущев всей душой прикипал к своей даче. В прошлом слесарь и крестьянин, он сумел провести к грядкам водопровод, и за год хозяйство расцвело. В году 1966-м прадедушка начал мастерить теплицу. Справа от дома, где она строилась, штабелями лежали длинные доски и рейки, а огромные рулоны полиэтиленовой пленки для навеса доставали по блату. Частью поделились мама и папа; полиэтилен остался от утепления нашего нового дома в Переделкино. Кое-что досталось от Аджубеев, которые тоже недавно занялись дачей.

Прадедушка уверенно руководил возведением оранжереи. Комендант Мельников, дядя Сергей, Виктор Евреинов, муж тети Лены, дядя Юра, сын Леонида и Эсфири Этингер, и даже мой уже начавший серьезно болеть папа носили доски, клали фундамент и натягивали пленку. А прабабушка выходила из дома проверить, как идут дела, и удостовериться, что дети не лезут под молоток или не прыгают со штабелей.

Мы прыгали, и совсем еще маленькая Ксюша как-то раз очень сильно поранилась гвоздем. Прабабушка ругала меня, как старшую. Я вообще доставляла им много хлопот: то во время длинных обедов сползала со стула и под столом связывала гостям шнурки от ботинок, то хлюпала лапшой, чтобы меня отправили с глаз долой из столовой. Я без конца отлынивала от «трудового воспитания» по прополке сорняков. Хотя оранжерея мне нравилась: там под видом работы можно было уединиться и почитать.

Однажды за чтением «Буратино» меня застала недовольная прабабушка.

— Если ты будешь так вести себя, мама не будет брать тебя на дачу.

— Ну и прекрасно, — выпалила я с облегчением. Больше не надо будет полоть и терпеть диктат хороших манер.

— Дедушка расстроится, если не увидит тебя в следующее воскресенье. И я тоже.

В этом была она вся: сдержанная, строгая и справедливая. Мы все должны были придерживаться некоего набора безупречных стандартов. «Наши поступки всегда имеют значение, — часто повторяла она. — Ты Хрущева, сделаешь хорошо, придерутся; сделаешь плохо, засмеют, поэтому всегда надо стараться».

Тетя Рада объясняла, что такой строгостью она пыталась предотвратить хаос, который, ей казалось, наступит, если все будут вести себя импульсивно, как «папа, который, хотя и был советским аппаратчиком, никогда не следовал строгому стилю советского руководства».

Впрочем, от дачи я не отвертелась, хотя еще не раз нарушала строгий порядок поведения в Петрово-Дальнем. Не отвертелась и от оранжереи. Через несколько лет там, как в сказочном саду, начали зреть лимоны, что было совершенно невиданно в холодной Москве. Взрослые употребляли странное слово «гидропоника», которое было необычным не только в плановом сельском хозяйстве СССР, но и у фермеров в Америке. В теплице росли неведомые тогда в России патиссоны и смуглые, коричневые у ножки, кубанские помидоры. Каждую осень они лежали в переполненных ящиках у входа в дом.

Теперь от этого дома ничего не осталось. После смерти прадедушки его снесли. Как с закрытием Новодевичьего кладбища — чтобы вопросов не задавали. В 1977 году на его месте построили корпуса пансионата ЦК КПСС. Несколько лет назад я съездила туда посмотреть, вспомнить прошлое. К моему изумлению, 50 лет спустя дух Хрущева продолжал жить в чудом сохранившейся за главным корпусом яблоньке, кривой, одинокой, но по-прежнему приносящей маленькие сладкие плоды. Это рядом с ней когда-то стоял козел с бутылочными мишенями для стрельбы.

А. И. Солженицын. «Раковый корпус». Первое издание

1968

[Семейный архив автора]

Прадедушка сдержал обещание маме в день своей отставки — прочитал «Живаго» и стихи Пастернака. В поэзии ничего не понял, «пастель какая-то, все размыто, уцепиться не за что», а роман нашел скучным: «Дураки, что запрещали. Дали бы ему Нобелевскую премию. И нам слава».

Читал он Солженицына и Гинзбург, которыми восхищался. Даже полистал «Лолиту» Владимира Набокова. Эти книги мама привозила на несколько дней от Роя Медведева. Про «Лолиту» сказал: «Отдай обратно, не дай бог, дети найдут». Но прабабушка Набоковым заинтересовалась, она любила «буржуазную литературу». Стремясь из всего извлекать урок, желательно в пользу коммунизма, она сделала вывод, что западный мир точно загнивает, если даже эмигрировавший туда русский аристократ с таким осуждением пишет об их отвратительных нравах.

Нина Петровна была как непотопляемый корабль; не морщась, она смотрела новости, прославлявшие новое руководство. Прадедушка, наоборот, сразу их выключал, когда она выходила из комнаты: «Лучше поговорить или книжку почитать». Особенно неприятен ему был День космонавтики 12 апреля. Телевизор в те дни ликовал, рассказывая о космических свершениях СССР. По двум существующим тогда каналам показывали Юрия Гагарина после полета вокруг земного шара. Первый космонавт с широченной улыбкой шел в пустоту, а потом вдруг обнимал Брежнева на Мавзолее. Хрущева из этих кадров вырезали. Поначалу он чуть не плакал — никчемность была слишком нова, и выращивание тыкв и пчеловодство не захватывали целиком. Потом примирился; не включал телевизор в праздничные дни и сердился на Нину Петровну, если она включала.

Вскоре КГБ привык, что «узник» особых хлопот не доставляет, народ на Кремль не ведет и из-за своей роли в развитии советского космоса не скандалит. Дядя Сергей вспоминал, как после полета «Восхода» через десять дней после отставки Хрущева боялись, что он поедет поздравлять экипаж корабля на Красную площадь. Когда Никита Сергеевич, взволнованный церемонией возвращения космонавтов, к которым он больше не имел отношения, отправился на машине на дачу проветриться и собраться с мыслями, Брежнев, думая, что тот едет к Кремлю, по тревоге чуть весь военный гарнизон не поднял. Но теперь выезды с территории особенно не контролировались.

Рубен Симонов, который давно мечтал пригласить Хрущева в свой театр, спросил у мамы, придет ли он. «Будет очень рад!» С Корнейчуком раньше не получилось, но в 1966-м спектакль по пьесе украинского писателя Михаила Стельмаха «Правда и кривда» стал удачным поводом. Исай Спектор, недавно ставший директором-распорядителем театра Вахтангова, идеей загорелся: «Если КГБ не отпустит, мы сами машину за Никитой Сергеевичем пришлем». Но КГБ не противился — пьеса про войну, пусть посмотрит. Прабабушка решила не ходить — на всякий случай — и мама рассказывала, как радовался «отец, что опять стал „выходным“, поговорит с Симоновым, расскажет про освобождение Украины, ее восстановление после войны».

Спектакль ему понравился — «правдиво». С Рубеном Николаевичем они не уставали обмениваться комплиментами; Спектор обещал дать ему именную контрамарку на все спектакли. Даже аполитичный Николай Гриценко (в роли солдата Марко Бессмертного), от которого Хрущев был в восторге, зашел поздороваться. А сдержанная Юлия Борисова, жена Спектора, игравшая главную героиню Мавру, его на прощанье расцеловала.

После этого просмотра у пенсионера проблем не было, зато Спектору и Симонову влетело. Симонов еще месяц продолжал возмущаться, рассказывая в кругу друзей, что «даже при Сталине мне не диктовали, кого приглашать, а кого нет».

Из воспоминаний мамы:

«Вообще, у отца возникло огромное количество времени для всего. Для общения со всеми нами. Он стал свободен. И эти годы, я считаю, для него были замечательными, хотя он, конечно, страдал оттого, что многое не успел сделать. Но при этом он своих соратников никогда не вспоминал. Хотя его все время точила мысль, что он не успел реабилитировать дальше, что он сделал только первые полшага. Что не успел открыть границы. Что не успел сделать конституцию. Обо всем этом он с нами говорил. Кто приезжал, с тем и говорил. Радостно встречал людей.

Например, с Эмилем Гилельсом, когда папа был у власти, никаких отношений не было. Когда был первый конкурс Чайковского в 1958 году, Гилельс говорил Хрущеву, что победить должен Ван Клиберн. Папа в общем не возражал, наоборот, американца принял и очень восхищался. Потом, когда Эмиль Григорьевич познакомился с Радой, они все хотели его в гости к папе привезти. Но папу сняли, и вдруг Гилельс говорит, хочу навестить. Алексей Иванович попытался замять, боялся лишнего внимания. Но Рада все-таки их привезла, даже фотография у нас осталась: мы все в раскладных креслах на опушке с женой Гилельса Фаризет».

По прабабушкиным рассказам, этот приезд был большим событием. Она считала пианиста гением и, несмотря на свою обычную сдержанность, не знала, как обласкать. Когда она мне это говорила уже в 1980-х, у нее глаза горели так же, как когда она воспевала величие Бернарда Шоу. Прабабушка любила выдающиеся таланты: «Прадедушка уважал интеллигенцию, хотел, чтобы они соглашались с его идеями. Я же поражалась людскими способностями, тем, что гений мог создать».

За годы отставки и Рада, и Сергей, и мама привозили в Петрово-Дальнее своих друзей. Рада делала это неохотно. Гилельс был исключением, потому что сам настоял. Тетя Рада волновалась за Аджубея, не хотела, чтобы его репутация еще больше пострадала, и иногда пеняла маме, самому активному организатору прадедушкиного досуга: «Не надо, это папу волнует, незачем политику обсуждать, пусть пенсия будет пенсией». Но мама считала, что люди ему необходимы, как воздух, природа, река…

Ф. А. Гилельс с подругой, за ними — Л. С. Петров, Г. Шумова, А. И. Аджубей

Петрово-Дальнее, 1965

[Семейный архив автора]

С мамой на дачу ездили Лев Арцимович, Роман Кармен, Михаил Шатров, Виктор Суходрев и другие. Уже в начале 1970-х она привезла туда Владимира Высоцкого, обруганного в Манеже художника Бориса Жутовского, и почти перед смертью прадедушки в августе 1971 года, наверное, последним из интеллигенции приехал Евгений Евтушенко. КГБ не запрещал, хотя все знал и все разговоры прослушивал. (Гости чаще приезжали весной и летом, чтобы в доме особенно не разговаривать. «Папе было все равно, — вспоминала мама, — но у посетителей могли быть неприятности».)

Пересказать все визиты и разговоры невозможно. О многих из них писали сами навещающие и Сергей в своих книгах (хотя он часто не присутствовал, вопреки своим свидетельствам, — его не было, когда на дачу приезжал Шатров; он не ходил с прадедушкой на «Большевиков» во МХАТ в 1968-м…).

Р. Л. Кармен, М. А. Кармен (в будущем Аксенова), Н. С. Хрущев

Петрово-Дальнее, 1966

Фотограф Л. С. Петров

[Семейный архив автора]

Последний день рождения Н. С. Хрущева. С Б. И. Жутовским (в очках справа) и др.

17 апреля 1971

[Семейный архив автора]

В марте 1970 года произошла одна встреча, о которой мама часто вспоминала. Она хотела, чтобы когда-нибудь я описала ее поездку в Петрово-Дальнее с Владимиром Высоцким. До сих пор этот визит считается легендой — трудно представить более несовместимых людей, чем поэт и премьер. Тем более что за шесть лет до этого Высоцкий сочинил совершенно уничижительный шарж на свергнутого Хрущева:

Жил-был добрый дурачина-простофиля.Куда его только черти не носили!Но однажды, как назло, повезлоИ совсем в чужое царство занесло…Но был добрый этот самый простофиля:Захотел издать указ про изобилье.Только стул подобных дел не терпел:Как тряхнет — и, ясно, тот не усидел.И очнулся добрый малый простофиляУ себя на сеновале — в чем родили…Ду-ра-чи-на!

Парадоксальным казалось желание Высоцкого повидаться с Хрущевым. Известный во время перестройки журналист Ярослав Голованов снисходительно размышлял: «Высоцкий приехал к Хрущеву, а тот его не понял». «Это Голованов не понял, — возмущалась мама, — а папа все понял, и Володя тоже».

С годами у этой встречи накопилось много «свидетелей» — от поэта Игоря Кохановского, школьного друга Высоцкого, до переводчика Давида Карапетяна, до жены Марины Влади.

Вспоминает мама: «Утром 3 марта позвонил Владимир Семенович: „Срочно нужно поговорить с Никитой Сергеевичем, вопрос жизни и смерти“. Мы уже были знакомы, встречались у Миши Шатрова в его квартире около метро „Аэропорт“. Там многие писатели жили. Но твой папа был уже очень болен, я сказала, сегодня не могу, и повесила трубку. Высоцкий — был ранний день, но он был уже на взводе — позвонил опять: „Я рядом на Кутузовском, сейчас зайду“. Лева открыл дверь. „Ты болеешь, что ли? А хорошо выглядишь“, — с ходу прохрипел Высоцкий. (Через неделю мой папа ушел в больницу, откуда уже не вернулся; он умер 6 июля 1970 года от почечной недостаточности.) „Юла, говорят, ты добрый и хороший человек. Мне сейчас же нужен Хрущев. Ты ведь к нему возишь“». Мама была обескуражена его напором, но Высоцкий умел быть обаятельным и убедительным. Она позвонила в Петрово-Дальнее, уверенная, что Нина Петровна скажет, сегодня неудобно. «К телефону неожиданно подошел папа. Я ему объяснила: „Мой знакомый актер хочет сейчас тебя навестить“. — „Мама в поликлинике, я один дома, приезжайте!“ Он был очень доволен».

На дачу их отвез Карапетян — он ждал их в белой иностранной машине у подъезда — поэтому его свидетельство сегодня наиболее цитируемое. В своей книге 2002 года «Владимир Высоцкий: Между словом и славой» Карапетян предстает очень близким и важным своему герою человеком. Но не в той поездке. По маминому рассказу, «Володя мимоходом его представил как „нашего водилу“, „ассистента на съемках“, после чего совершенно игнорировал».

Высоцкий мог быть капризным. В 1974 году он пришел к маме на день рождения 21 января. Там были старые знакомые: и Шатров, и Неизвестный, и Георгий Данелия. Был и друг Данелии, неизвестный тогда в Москве Резо Габриадзе, недавно окончивший Московские курсы сценаристов. Резо, конечно, о Высоцком знал, но к авторской песне относился спокойно: «В Грузии все поют». Чтобы сделать приятное, после нескольких песен Высоцкого он предложил за него тост. «Володя почему-то обиделся, посчитал поклонение не к месту. „Я пришел к Юлке с любовью, а вы мне устроили худсовет“, — накинулся он на Резо. Тот ничего не понял: „Я из Тбилиси, не знаю ваших худсоветов“. Оба ушли недовольные. К счастью, не мной», — рассказывала мама.

В книге Карапетяна история встречи с прадедушкой явно описана со слов поэта. Автор утверждает, что был у нас дома, а мама звонила Хрущеву, называя его «дедушкой». Этого быть не могло, так как для нее он был «папа».

Вот ее подробный рассказ:

«Мы подъехали к дому. Папа в бежевом пальто и белых бурках стоял на крыльце, готовый к прогулке. Я представила Володю как поэта и барда. Папа удивился: „Ты же сказала ‘актер’“. — „Актер ‘Таганки’ Юрия Любимова, оттепельного театра 1964 года“, — напомнила я. Володя на Таганку закивал головой и сразу спросил: „К кому мне наверху обратиться? Мне запрещают выступать, закрывают. Для меня петь — не хобби, а гражданский долг“. Мы пошли в сад. Тропинка была узкая из-за сугробов. Я шла за ними, вокруг крутилась и тявкала Тайга. Карапетян брел далеко позади.

Папа сказал: „К Суслову не ходите и к Кириленко не ходите. Бесполезно“. — „А Демичев?“ Тогда Петр Демичев был секретарем по идеологии, сменил Ильичева на этом посту, а Андрей Кириленко — важным и близким к Брежневу секретарем ЦК по обороне. „Демичев помоложе, может, что-то соображает, — ответил папа, — но вряд ли. Сходите к Фурцевой, она сделать ничего не сможет, но хотя бы выслушает“.

Был гнилой март, все таяло, капало, и через полчаса все продрогли. Папа позвал в дом, но Володя про Карапетяна отмахнулся: „В машине подождет“. Меня это не удивило, мало ли какие полезные шестерки за ним ходили. Володя уже ко мне приехал навеселе и тут спросил, не найдется ли выпить. „Молодой человек, вам дам, а мне врачи не разрешают“, — сказал папа и достал из дубового шкафа в столовой бутылку „Московской особой“ с зеленой этикеткой. Я ее не пила, не люблю, и Володя угощался теплой водкой в одиночестве, хотя из уважения к хозяину после нескольких стопок остановился. Потом, правда, он Эрику Неизвестному рассказывал, что уговорил целую поллитру, но нет.

Марина Влади вспоминала, что Высоцкий Хрущеву пел. И он сам это многим говорил для большего впечатления. На самом деле гитары у него с собой не было. Он вечером уезжал на концерт в Минск, и гитара осталась дома с вещами в дорогу.

Володе было жалко уходить: „Я бы сидел и сидел, с вами разговаривал, Никита Сергеевич“. Хотя мы там были всего часа два, они о многом успели поговорить. О „хрущевках“ — пятиэтажках. Папа очень переживал, что за них его по-прежнему поносят, и объяснял, что их не на века строили, а временно, пока страна не станет побогаче. Тогда сделают лифты, планировку получше, внешний вид. Говорили и о Сталине, и о большевиках. Папа сказал, что был в „Современнике“ на пьесе Шатрова и что Бухарин ни в чем не виноват. [Высоцкий, наверное, упоминал эту историю в своих пересказах, поэтому Карапетян ошибочно пишет, что мама представила их как актеров „Современника“.] Володя спросил, не боится ли папа свободно об этом разговаривать. „Молодой человек, я уже старый, что они могут мне сделать? Вот охрана вокруг, охраняют не меня, а от меня. Вы ведь приехали, не боитесь“.

Володя так расчувствовался, что спросил: „Никита Сергеевич, а нельзя ли вам обратно?“ — „Молодой человек, обратно меня никто не возьмет, — усмехнулся папа. — А я обязательно послушаю песни ваши“.

Они расстались очень тепло. Договорились, что Володя скоро приедет специально ему спеть. Когда мы сели в машину, я сказала: надеюсь, не ту, которую раньше про „дурачину“ сочинил. Высоцкий смутился: „Я хорошо напишу!“ Но потом было не до этого ни мне, ни ему, а через год папы не стало».

История с Высоцким — не единственная в пенсионный период Хрущева, которую мама завещала мне рассказать, так как сама не осмелилась. У этой истории — о мемуарах, которые он несколько лет диктовал на пленку, — было слишком много рассказчиков.

Через два года после отставки прадедушка начал записывать свои мысли на магнитофон. Вдохновителем этих мемуаров был мой отец Лев Петров. Будучи журналистом (и, по некоторым данным, полковником 2-го управления ГРУ, хотя мама так плохо относилась к этой части его карьеры, что было не ясно, для нее слово «полковник» было ругательным ярлыком или его настоящим чином), он жил в Америке, где каждый начальник на пенсии пишет мемуары, и понимал, как важно оставить свое слово для потомков. Из Хрущева воспоминания били ключом, но сначала он отмахивался. Папа его убеждал: вы и так всем все рассказываете, теперь будете делиться историями с магнитофоном. Никита Сергеевич корил себя за то, что недостаточно сделал для борьбы со сталинизмом; хотел объяснить, что «секретный доклад не был попыткой прикрыть собственное участие в репрессиях», заговором с целью унизить генералиссимуса или уничтожить соперников. Он не хотел искажать коммунизм, как это представляли при Брежневе; он хотел его исправить: признать, что коммунистические вожди могут ошибаться, покаяться, что не отменил цензуру…

Мой отец принес ему немецкий диктофон «Uher Report 4000», и прадедушка, увлеченный незнакомой ему техникой, начал диктовать свои размышления, воспоминания и исторические оценки.

Без аудитории было трудно, и папа, который теперь с удовольствием слушал прадедушкины рассказы (как он с изумлением говорил маме, «очищенные от вождистской чепухи, они стали очень увлекательными»), сидел с ним за столиком под яблонями или на террасе и следил за записью на диктофонные бобины. Он же делал первые расшифровки. Хрущев был занятным рассказчиком, но перенесенная на бумагу проза становилась скучнее. Поклонник Эрнеста Хемингуэя (когда-то с друзьями он перевел на русский его роман «Праздник, который всегда с тобой»), папа пытался сделать размышления бывшего главы государства яснее и строже. Но, прочитав его записи, прадедушка остался недоволен: язык будущей книги был непохож на привычный ему многословный стиль.

Тогда за напечатание текста взялась прабабушка. Она тоже поправляла язык мемуариста; к тому же часто критиковала его подход и настаивала на переосмыслении интерпретации событий. Не потому, что была не согласна, потом рассказывала она, а потому, что «я так за вас всех боялась»: «Выйдешь за рамки, и все, КГБ тут как тут. Прадедушка раздражался, что я не машинистка, а печатаю с комментариями и не очень быстро». Тогда в 1967 году в расшифровку включился Сергей, наняв в стенографистки свою коллегу Леонору Финогенову. Их стараниями воспоминания Хрущева переносились на бумагу почти дословно, а все остальные участники были исключены из процесса, как впоследствии оказалось, не только ради точности стиля. В центре интриги встал Виктор Луи, а начало этому, как и с мемуарами, положил мой отец.

Папа общался с Виктором, настоящее имя которого было Виталий Евгеньевич, по «шпионской» — с которой отца теперь подвинули — и по журналистской работе — он оставался в АПН на должности главного редактора редакции стран Северной Америки и периодики Англии. В 1966 году папа и Виктор Суходрев, главный переводчик Кремля, привезли Луи в Петрово-Дальнее для беседы с Никитой Сергеевичем.

Вячеслав Кеворков в своем «романе» о Луи «Человек с легендой» — издательство так и называет эту книгу романом, «написанным на основе воспоминаний, продиктованных автору самим „королем дезинформации“», — рассказывает, что Петров был инициатором, вдохновителем, организатором и вообще всем, что касалось воспоминаний прадедушки. Инициатором и вдохновителем папа действительно был, но организация их публикации в США принадлежит дяде Сергею, которому в этом помогал Виктор Луи.

В своей книге 2010 года автор — не поклонник сына Хрущева — стремится забрать у Сергея лавры беспрецедентных воспоминаний. Кеворков показывает Луи героем, а не хитроумным дилером, а моего папу благодетелем человечества. Мысли отставленного первого секретаря, пишет он, стали известны миру благодаря Петрову, «человеку неординарного ума и большого обаяния»: «Связав себя родственными узами с правящим кланом, он сумел остаться в стороне от внутриклановых страстей и долгое время наблюдал за жизнью самобытного правителя как бы со стороны… В отличие от многих других, Петров не восхвалял тестя, но и не возводил на него хулу, придерживаясь какого-то особого баланса в оценке»[913].

Кеворков (урожденный Геворкян), известный среди друзей как «Супер» и близкий Андропову человек, знал папу не хуже Луи. Генерал-майор контрразведки, он был в какой-то степени его начальником (то ли действительно начальником, то ли просто выше чином), хотя в своем повествовании об этом умалчивает. Мы с сестрой называли его дядя Слава, когда он навещал родителей в Переделкино.

Я не буду здесь разоблачать все вымыслы этого романа — на это потребуется больше одной главы, — но расскажу то, о чем просила меня рассказать мама.

Суходрев поехал в Петрово-Дальнее, потому что дружил с моими родителями и захотел повидаться с бывшим боссом, несмотря на то что теперь переводил новому боссу, Брежневу. А Луи, который общался со всеми, «напросился», объяснив, что хочет «лицезреть живую историю», выразить свое почтение недавнего узника ГУЛАГа. После войны Луи десять лет провел в лагере за шпионаж. Он был «счастлив» увидеть бывшего премьера пенсионером, гуляющим по лесу и между тыквенными грядками; потрогать диктофон, на который тот записывает воспоминания.

Папа фотографировал. Луи снимал на видеопленку «для личного пользования», как свидетель жизни «великого человека, благодаря которому он вышел на свободу в 1956 году». Прадедушка подвоха не ожидал. Он любил гостей и особенно был рад видеть Суходрева. Папа, понимая, что жизнь политического диссидента Хрущева может быть для Запада источником жадного любопытства, думал, по словам мамы, что «они с Луем [так его называли свои] как-нибудь напишут книгу о „Хрущеве в изгнании“».

Она умоляла его Луи на дачу не брать: «Ты думаешь, что получится что-то интересное, но будет хуже». Папа же настаивал, что «это история public interest — общественного интереса. Мы обязаны показать миру неизвестного Хрущева».

«Лева, несмотря на опыт, игнорировал паутину, которая вокруг всего этого плелась. Думал, что Луй его не подведет; материалы без его разрешения распространять не будет. Твой папа и так „пострадал“, когда мы поженились. Никита Сергеевич был против нашего отъезда в США. Лева остался в Москве, а в 1964 году стал невыездным, хотя по-прежнему общался со своими коллегами по спецслужбам. Теперь он надеялся отыграться, сделать что-то важное. Напрасно».

Вопреки сегодняшним легендам о СССР, что запрещено было все, после ХХ съезда уже не все и не тотально. Суходрев, по его словам, никому «наверху» не сообщил, что поедет навещать бывшего первого, за что его потом вызвали на Лубянку к начальнику «Девятки» Владимиру Чекалову. Тот отвечал за безопасность коммунистических руководителей и «от самого Семичастного передал, что я важный стратегический объект и не должен общаться с теми, кто может вытянуть из меня информацию и использовать „не по назначению“». «Они имели в виду Хрущева или Луя?» — сострила мама.

Последующие события подтвердили ее худшие опасения. Продюсер Эн-би-си Люси Джарвис включила кадры той съемки в документальный часовой фильм «Хрущев в изгнании: его мнения и откровения», показанный в июле 1967 года в прайм-тайм в Америке и Англии.

В основном там была старая хроника, но эпизоды с Хрущевым в лесу и у костра, рассказывающим историю своей молодости в Донецке и вспоминающим Карибский кризис, были смонтированы, как свежее интервью. Голос был наложен на кадр, но эти детали заметили не многие. Только критик британского журнала «Спектейтор» Стюарт Худ разнес этот «документальный обман» в пух и прах: Хрущев думает, что разговаривает с близкими, и явно не знает, что это будет показано на Западе, что будет показано вообще[914].

Разразился скандал. Три кордона не уследили: пустили на дачу запрещенных иностранцев. Мельникова, который утверждал, что никаких иностранцев не было, убрали из КГБ; сменили на более сурового и неприветливого коменданта Василия Кондрашова.

Хрущев не знал, что своим появлением на экранах западных телевизоров он был обязан той Джарвис, которая в 1962 году лично уговорила его сделать документальный фильм «Кремль» для своего канала. Раньше дворец был недоступен для показов за границей, но Джарвис умела добиваться своего. В Москве ее прозвали «фельдмаршалом», так как ей удалось организовать съемки, несмотря на Карибский кризис.

Люси Джарвис, одна из первых выпускниц двух университетов Лиги плюща в конце 1930-х, сделала большую карьеру на телевидении. Она снимала и неприступный Пекин Мао Цзэдуна, и величественный Лувр. Когда я с ней, 80-летней, познакомилась в Нью-Йорке в середине 1990-х, она была уже слишком светской львицей, чтобы объективно вспоминать свою профессиональную жизнь. В заставленной китайскими вазами и русскими матрешками квартире на западной стороне Манхеттена, рядом с музыкальным Карнеги-холлом, Люси сыпала именами и рассказывала о поездке к Хрущеву на дачу.

Я знала, что в Петрово-Дальнем ее никогда не было и что пленки ей отдал Луи, но при гостях разоблачать не стала. Когда мы остались вдвоем, я все-таки спросила, как ей удалось сделать фильм, не ступив ногой на прадедушкину дачу. Люси гордо ответила, что они все заранее обговорили с Луи. «Значит, поэтому он так настаивал на визите», — сказала мама, когда я рассказала ей о разговоре с Люси. «Это были подлые кадры», — злилась она, уверенная, что «Луй рвался к бывшему премьеру по заданию КГБ». Сделать из жизни того западную сенсацию, дать Кремлю повод обвинить Хрущева в нелояльности. Фильм действительно вызвал недовольство властей.

Неприятности были и у папы. АПН отозвало совместный с Эн-би-си проект о советских тюрьмах — об их реформе со времен ГУЛАГа. За него отвечал папа по заданию своего друга и бывшего коллеги по спецслужбам Георгия Большакова, который теперь руководил документальными программами АПН. Большакову пришлось сообщить президенту Эн-би-си Уильяму Макэндрюсу, что «показ не желателен в 50-летнюю годовщину революции»[915], дав понять, что проблемы связаны с фильмом о Хрущеве.

Его показ также совпал со скандалом из-за публикации мемуаров Светланы Аллилуевой «20 писем к другу». Чтобы сбить нараставший ажиотаж вокруг ее эмиграции в США, Луи при помощи разных манипуляций продал пиратскую копию книги немецкому журналу «Штерн». «Чувствительные» для Кремля эпизоды были отредактированы и опубликованы там летом 1967 года, а в августе в «Нью-Йорк таймс» вышла статья о связи кремлевских властей с Луи, «высоким блондином» с русским паспортом[916]. В статье упоминается, что именно он «делал интервью с бывшим советским премьером Никитой С. Хрущевым, позднее использованное в документальном фильме Эн-би-си».

Луи служил связующим звеном, санкционированным каналом утечки информации и дезинформации. Андрей Сахаров однажды описал его как «гражданина СССР и корреспондента английской газеты (беспрецедентное сочетание), активного и многолетнего агента КГБ, выполняющего самые деликатные и провокационные поручения»[917]. Летом 1984 года весь мир обеспокоенно следил за голодавшим в Горьком (Нижнем Новгороде) ссыльным лауреатом Нобелевской премии мира. Тогда Луи продал западногерманской желтой газете «Бильд» кадры, показывавшие «ежедневную жизнь» вполне здорового правозащитника. Эти снимки были сделаны КГБ еще до голодовки, но Луи представил их как свежайшую информацию. Западная общественность успокоилась. Кампания в поддержку Сахарова пошла на спад. Цель КГБ была достигнута.

Так и с Хрущевым. С одной стороны, Луи интересовался воспоминаниями с целью дискредитации — они выставят бывшего первого двурушником. Пастернака преследовал, а сам! С другой — все увидели опального Хрущева процветающим и свободным, свободным даже вспоминать и рассказывать.

В этом была противоречивая «послеоттепельная» реальность: даже те, кто служил режиму, оказывались противниками его монолитного единства. Шатров, например, был процветающим драматургом брежневского периода, при этом по духу — ближе Никите Сергеевичу, чем Леониду Ильичу. Луи, с одной стороны, дискредитировал диссидентов, с другой — с ними дружил. После манежной выставки 1962-го он стал посредником между советским авангардом и Западом: продавал картины, получал деньги.

Письмо М. Ф. Шатрова Ю. Л. Хрущевой ко дню рождения Н. С. Хрущева 17 апреля 1971 года. Выдержка: «Хочу тебе рассказать, как мы отметили 17 апреля. С утра за столом очень хорошо поговорили об отце, вспомнили тебя, а вечером пошел в одну компанию — совсем новые простые люди. Предложил им выпить за Н. С., ты бы видела с каким удовольствием они подняли рюмки! Пили за его здоровье, за все, что он сделал, не побоюсь этого слова, для человечества, для победы в конечном счете, все еще надеюсь на это, тех светлых идей, за которые было пролито столько крови… Передай ему, пожалуйста, огромный привет, запоздалые поздравления, если бы я был в Москве обязательно попросил бы тебя отвезти меня к нему»

[Семейный архив автора]

В 1965-м он устроил персональную выставку Оскара Рабина в лондонской галерее Гросвенор. После выставки Рабин купил трехкомнатную квартиру на Большой Черкизовской за «дикие тогда деньги, почти 6000 рублей», а Луи «с его картин приобрел мерседес-кабриолет, — рассказывал мне Эрнст Неизвестный. — Он и на мне нажился». Статуи Неизвестного тоже стояли в саду дачи Луи в Баковке. Его участок мог похвастать такими немыслимыми для советского человека роскошествами, как собственный бассейн, теннисный корт, режущий глаза своей безупречной зеленью газон и гараж с коллекцией автомобилей, мифологических для СССР, — «Мерседес», «Бентли»… В двухэтажном доме с шикарной мансардой на стенах висели шедевры Кузьмы Петрова-Водкина, а заодно многочисленных нонконформистов, включая Рабина и Неизвестного.

Немного развязный Виктор и его милая жена Дженни приглашали нас с сестрой летом поплавать в бассейне. Короткая поездка на велосипедах из близлежащего Переделкино, и несколько раз в неделю мы оказывались за границей. Но я отвлеклась.

В истории с Хрущевым сам Андропов противоречив. В 1967 году перейдя из секретарей ЦК в руководство КГБ, он считался неосталинистом с «твердой рукой», что соответствовало атмосфере закручивания гаек в стране. Но такими характеристиками он не ограничивался. Не все наверху мечтали о полном возврате к сталинизму. Не будучи либералами или сторонниками Хрущева, они не поддерживали стремление Брежнева ко все большей формализации государственности под генерального секретаря.

В книге «Жизнь и реформы» Михаил Горбачев описывает двойственность своего политического ментора. Андропов считал, что проблемы в партийной деятельности требуют радикального пересмотра, и «решил осуществить перемены в идеологических структурах ЦК. По существу, вся их деятельность была приспособлена к решению одной задачи — апологетике Брежнева, его личности, стиля, политики». Но план реформ Андропова Горбачева разочаровал: «Указывалось на желательность изменения общего стиля пропаганды, отказа от устаревших стереотипов. Но о необходимости теоретического осмысления новой реальности не было и речи… Акцент делался прежде всего на „наведение порядка“, усиление „наступательной позиции“ в идеологии»[918].

Диссидентство и активная борьба с ним шли рука об руку. Такой подход повышал статус Андропова в глазах Политбюро — Лубянка не дремлет в сражении за правильную идеологию, контролируя контркультуру. Рой Медведев, который к старости пересмотрел свою критику КГБ, полагал, что неполное подавление диссидентства происходило именно с подачи Андропова — как «гашение» протестных настроений. Он даже предполагал, что Андропов мог тайно покровительствовать Высоцкому, Любимову или Евтушенко[919].

Виталий Федорчук, бывший начальник КГБ Украины, который с Андроповым конфликтовал, считает, что тот «лично руководил операцией по выезду Солженицына в США… Спрашивается — а зачем? Чтобы он там, в США, без малейших затруднений продолжал своими книгами разрушать Союз?»[920]По такой формуле, контркультура выступала как элемент борьбы с политикой, то есть сам Андропов помогал развалу окостеневшей системы, чтобы эту систему, обновленную, сохранить. Отсюда и многочисленные, особенно после 1991 года, утверждения, что Андропов привел Горбачева в главную власть для перестройки.

В такую формулу вписывается Луи, утверждавший, что агентом не был, хотя выполнял отдельные поручения КГБ, за что его прозвали «персональный корреспондент Андропова». (В другом контексте он говорил: «В наше время всякий ответственный разведчик, как минимум, — двойник».)

После скандала с фильмом у моего отца и старших Хрущевых отношения совсем испортились. В Петрово-Дальнее он не ездил почти год. Мама говорила, что и до этого «родители не считали Леву полностью своим: на 18 лет старше, его третий брак. В 1962 году, когда у нас начался роман, он был еще женат, и его жена писала письма во все инстанции. Никите Сергеевичу пришлось объясняться, как это у его дочери-внучки — я тогда тоже была замужем за экономистом Колей Шмелевым — внебрачные отношения. Возможно, это напоминало папе многочисленные романы Леонида».

Но Виктору Луи в Петрово-Дальнем Лев Петров был больше не нужен. Настоящий путь к воспоминаниям Хрущева мог проложить только его сын. Они познакомились во время того памятного визита с Суходревом в 1966-м и теперь могли общаться безо всяких посредников. Тогда у них и появился план передать мемуары на Запад.

Между тем о работе над ними стало известно не только в КГБ, что, кажется, проблемой не являлось, но и в политической верхушке, то есть Брежневу. В апреле 1968 года бывшего первого секретаря вызвали для разбирательства на Старую площадь, где на него с критикой обрушился Кириленко, по слухам, готовившийся в преемники Леониду Ильичу.

Хрущев, который тогда неустанно повторял, что быть никчемным пенсионером это тяжелая ноша, по рассказам парировал примерно так:

— Что вам не нравится? Как гражданин СССР, я имею право писать мемуары, и не в вашей власти мне запретить. Мои записи предназначены ЦК, партии, советскому народу. То, о чем я пишу, будет полезно людям. События, которым я был свидетелем, послужат нам уроком на будущее.

Он попросил, чтобы ему прислали официальную машинистку; в ответ возмущенный Кириленко пригрозил:

— Хорошо живешь! Пенсия, дача!

— А что вы мне сделаете? — ответил Хрущев. — Заберете дом — я пойду по стране с протянутой рукой. И мне подадут. А тебе — не подадут.

Ясно было, что на Хрущева не надавить, и разговор закончился предупреждением.

Как рассказал мне лет 15 назад Михаил Сергеевич Горбачев, «тот разговор в верхах, конечно, не забыли». В 1980-х тогдашний глава КГБ Виктор Чебриков предупреждал его об опасности «возвращения Никиты народу»: это нужно было делать постепенно, чтобы «избежать возможных беспорядков». Страна, считал Чебриков, может захотеть новую «оттепель». «Нелепый страх перед ослаблением контроля, — сказал Горбачев, — даже у такого умного человека, как Андропов!»

В КГБ знали, что в воспоминаниях Хрущева не было ничего антибрежневского или антикоммунистического, хотя они могли повредить возможному возрождению Сталина. Он рассказывал о молодости, революции, генералиссимусе, войне, о своих соратниках и ХХ съезде, отношениях с другими государствами и встречах с их лидерами. Пенсионер давал политические оценки прошлому, но не раскрывал государственных тайн, сам убежденный, что многие из его рассказов могут повредить национальным интересам СССР.

Через несколько лет он объяснял это другим недовольным политбюровцам: «В моих воспоминаниях есть такие сведения, которые являются секретными и которые не могут быть опубликованы ни при моей жизни, и еще неизвестно, когда после моей смерти. Хотя, вы знаете, вообще секретов не бывает. В сговоре по убийству Павла участвовал его сын Александр. И о том, что он убийца, знали все»[921].

Годы спустя прабабушка Нина все еще нервничала, рассказывая об этом дне: «Прадедушка вернулся из ЦК совсем белый. Я накапала нитроглицерин на сахар, чтобы он пососал, а то он все время потирал сердце. Он сразу пошел в сад, даже говорить не мог спокойно. Волнения, связанные с воспоминаниями, сокращали ему жизнь».

По версии Сергея, после этого происшествия старший и младший Хрущевы решили, что записи надо вывезти за границу, иначе КГБ их конфискует, даже уничтожит. Тут-то якобы и подвернулся Луи, о котором Хрущев будто бы раньше не слышал. Одновременно, по версии «Супера»-Кеворкова, Луи ездил с моим папой в Петрово-Дальнее еще несколько раз, и папа «втайне от хозяина» включал магнитофон, спрятанный в портфеле, настраивая Хрущева на рассказ. И то, и другое неправда.

Правда то, что Луи вывез пленки и распечатки в Англию, а оттуда они перекочевали в руки Строуба Тэлботта, бывшего в ту пору аспирантом Оксфордского университета. Он занимался переводом рукописи сначала для издания в журнале «Лайф», а потом для книги на английском языке. (Впоследствии он сделал на этом блестящую карьеру, в том числе как помощник госсекретаря Соединенных Штатов при президенте Билле Клинтоне и как директор престижного Института Брукингса в Вашингтоне.)

Джералд Шехтер, шеф Московского бюро «Тайм» («Тайм» и «Лайф» принадлежали одному владельцу — Генри Люсу), которому Луи продал оригинал, пригласил Тэлботта для этой работы. Выбор молодого «ученого Роудса» — в Оксфорде есть такая программа для особо одаренных — объяснялся не столько его знанием русского, сколько его связями. Тэлботт сразу понял, какую пользу может принести работа над этим уникальным проектом, и активно убеждал Шехтера, что тот должен взять именно его. Впрочем, он действительно оказался талантливым журналистом и сумел превратить разрозненные диктовки в слаженный текст, интересный американцам больше сенсацией, чем смыслом.

Между тем в Москве вокруг публикации кипели страсти. С одной стороны, Луи готовил мемуары к передаче в «Тайм». С другой — когда якобы эту передачу было уже не остановить, возникла версия, что оттуда исчезли все негативные упоминания о Леониде Ильиче. В мемуарах их не было — Хрущев вспоминал о прошлом, не о настоящем, — но, сделав вид, что под эгидой КГБ были убраны неудобные для руководства СССР параграфы и страницы, Луи верно служил Андропову. А тот, в свою очередь, выглядел бенефактором Брежнева. «Супер» тоже курировал один из вариантов мемуаров. В Советском Союзе прошел слух, что они сфабрикованы Западом, чтобы дискредитировать коммунизм. Раскручивалась и трактовка для запутывания Запада: мемуары созданы советской разведкой для обмана международной общественности. Кеворков послал в Париж эмиссаров, которые должны были прощупать, тот ли вариант, о котором знают в КГБ и который передал Луи, будет печатать «Лайф». Одновременно эти выяснения должны были посеять сомнения в руководстве издательства — не продали ли им фальшивку?[922]

Летом 1970 года Сергея вызвали на Лубянку. За хрущевскими мемуарами охотится иностранная разведка, и оригинальные записи надо оградить от утечки, сказали ему. Он без споров отдал копии пленок и рукописей, зная, что все уже «утекло» (КГБ тоже знал, так как организовал утечку Луи). Встреча с КГБ, пусть и неприятная, проекту не угрожала.

Папа умер в начале июля, а через несколько дней после его смерти пришли обыскивать и нас. Сергей предупредил, что придут. Что делать? Дома оставались несколько бобин, записанных моим отцом еще в самом начале диктовки. О них забыли, а теперь Сергей посоветовал оттуда все стереть.

Искавшие были вежливы, аккуратны, и провели на Кутузовском несколько часов. Они залезали в шкафы, перетрясали вещи, а когда собрались карабкаться на антресоли около кухни, няня Маша, очень гостеприимно предложившая им чай, сказала: «Родненькие, ну что же вы копаетесь. Еще семь дней со смерти Льва Сергеевича не прошло, дух его повсюду, не гоняйте. На верхотуре одни газеты старые».

Бобины с папиным магнитофоном как раз лежали там, глубоко под газетами. Мама их стерла, но на всякий случай спрятала. Няня звучала так ласково и доверительно, что пылиться агенты не захотели. Стоя выпили чай, еще покрутились и ушли, а мама потом всю жизнь горевала, что не сохранила те ранние записи.

На следующий день ее вызвали на допрос. Она боялась визита на Лубянку еще и потому, что из-за «принципиального» воспитания Нины Петровны совершенно не умела врать. На вопрос человека по имени Евгений Михайлович Расщепов: «Точно ли не остались дома записи», — она честно ответила: «Не остались». В небольшом аскетическом кабинете — стол, стулья, шкаф (такие кабинеты она видела в набирающих при Андропове популярность «шпионских» фильмах — «Ошибка резидента» или «Мертвый сезон») — был еще какой-то чин, который строго спросил, какое отношение к воспоминаниям имел ее покойный муж. Она удивилась, так как «Лева был вроде их коллега», но ответила, сдерживая слезы, что «муж уже несколько лет был очень болен и ни в чем не участвовал». Тоже правда. Спросили также, не давал ли ей материалов Сергей, так как «надо быть осторожными, они могут попасть в руки врага, дискредитировать не только Никиту Сергеевича, но и СССР». Сергей ей ничего не давал — она и здесь не соврала.

В октябре «Тайм» официально объявил, что через месяц выдержки из мемуаров бывшего советского премьера можно будет прочитать в журнале «Лайф». Мама не знала, что Сергей уже все давно отдал за границу, и была в ужасе. Она не сомневалась, что «это связано с Луем». Особенно ее расстраивали невероятные слухи, «что папа сам передал мемуары за кордон». Прадедушка тоже был потрясен, но времени разбираться не было. Его немедленно потребовали на ковер в Комитет партийного контроля.

При встрече с Кириленко несколько лет назад его председатель Арвид Пельше присутствовал для поддержки, в этом же новом разговоре на Старой площади он был главным. В отчете ЦК КПСС Пельше потом писал: «В связи с предстоящей публикацией в США и ряде других стран Запада „воспоминаний Н. С. Хрущева“ 10 ноября т. г. в Комитете партийного контроля состоялась беседа с т. Хрущевым Н. С. Во время этой беседы т. Хрущев вел себя неискренне, неправильно, уклонялся от обсуждения вопроса о своих неправильных действиях. Он утверждал, что никому не передавал свои мемуарные материалы для публикации»[923].

Хрущев не «уклонялся от обсуждения вопроса о своих неправильных действиях»; он настаивал, что написание мемуаров не запрещено Конституцией СССР, а обсуждать передачу не может, так как никому ничего не передавал. Он возмущался: к пенсионеру Швернику и к нему совершенно разное отношение — к Хрущеву относятся как к врагу, а он «не меньше других сделал для партии»[924]. Даже предлагал организовать пресс-конференцию, но в верхах от этой идеи отказались: кто знает, о чем помимо мемуаров могут спросить и что ответит непредсказуемый политический пенсионер. В конце концов Хрущев просто подписал заявление: «Как видно из сообщений печати Соединенных Штатов Америки и некоторых других капиталистических стран, в настоящее время готовятся к публикации так называемые мемуары или воспоминания Н. С. Хрущева. Это — фабрикация, и я возмущен ею. Никаких мемуаров или материалов мемуарного характера я никогда никому не передавал — ни „Тайму“, ни другим заграничным издательствам. Не передавал таких материалов я и советским издательствам. Поэтому я заявляю, что все это является фальшивкой»[925].

«Хрущев вспоминает» на обложке журнала «Лайф»

27 ноября 1970

[Семейный архив автора]

Идея Луи? Идея КГБ? Если бывший первый скажет что-то плохое о партии, его можно обвинить в том, что он слил все на Запад, и представить предателем. Или сразу идея Сергея, что все сделано с позволения опального отца? Так убедительнее.

Эта версия стала основной во время перестройки и теперь считается неоспоримой. Но мама и тетя Рада всегда настаивали, что «папа никому ничего не передавал и был потрясен заявлением американцев». Тетя Рада говорила маме с упреком: «Это не могло не выйти из-под контроля. Надо было меня слушать, а то ездили кто попало». Мама спорила: «Папа был счастлив, что у него есть аудитория, что кому-то интересно, что он хочет сказать, замолчанный, забытый. Про детали он не думал, отдал все на откуп Сережке».

Как бы то ни было, характер автора определил будущее его сочинений. Отражая его сущность «колобка» — «я от бабушки ушел, я от дедушки ушел», — несмотря на усилия брежневского режима его замолчать и забыть, эти воспоминания взорвались международной сенсацией. Как когда-то секретный доклад, они нарушили представления о том, что возможно или невозможно за «железным занавесом» СССР. Последнее слово надолго осталось не за послушно-идеологическими мемуарами эры «развитого социализма» Леонида Ильича или конъюнктурными самовосхвалениями постсоветского периода, а за личными взглядами партийного деятеля без оглядки на идеологию и конъюнктуру. Ведь он диктовал себе, «в стол», без надежды на будущее, как диссиденты, книги которых взахлеб читал на пенсии. И кроме мемуаров Хрущева таких политических артефактов у нас просто нет.

Когда прадедушка вернулся домой после встречи с Пельше, он почувствовал себя плохо. Мама волновалась, что будут винить ее, вдову «главного виновника утечки мемуаров» Льва Петрова — сотрудника спецслужб, когда-то работавшего в Америке, друга Луи. «„Не мог же Лева все передать без спросу? Может быть, у него забрали?“ — в растерянности спрашивал меня папа». Мама, насколько могла, пыталась вступиться за репутацию покойного мужа: «Ты же знаешь, он уже умирал!»

До конца года она не появлялась в Петрово-Дальнем, а за ответами поехала в Баковку к Луи. Они гуляли по пожухшему замерзшему газону около пустого бассейна, и Виктор ее убеждал, что у Сергея все под контролем, что никаких неприятностей не будет, пусть мемуары увидят свет, что Лева был бы рад, так как он первый их задумал. «Шум поднимать бессмысленно, будет хуже, — подумала она. — На мертвого Леву все удобно свалить, он не ответит, а Сергей не признается».

Здоровье прадедушки ухудшалось. Теперь он месяцами лежал в больнице. Ноябрьская публикация в «Лайф» оказалась еще цветочками. В январе 1971-го американское издательство «Литтл Браун» выпустило книгу «Хрущев вспоминает», назвав ее «невероятным historical first [„впервые в истории“]». Многочисленные американские газеты писали, что «любимый зять Хрущева Лев Петров» отправил мемуары на Запад[926], и слух закрепился окончательно.

Ни Сергей, ни прадедушка ничего не опровергали, а прабабушка возмущалась моим отцом. «Как, — говорила она Раде, — Лев мог так поступить?» Подозрение, теперь «официально» подтвержденное западной прессой. Рада пыталась ее переубедить: «Сделать это мог только Сергей!» — но та отказывалась верить в такое о единственном сыне.

Лет десять назад в телефонном разговоре с Шехтером я спросила, почему они были уверены, что именно бывший премьер разрешил выпуск воспоминаний. И если так, почему никто не оспаривал информацию о моем отце? В 1960-е годы «Тайм» имел дело только с Луи и ничего не знал о ситуации внутри семьи, недовольно ответил он. Он настаивал, что у них не было причин сомневаться в посредничестве Луи, ведь «он был очень полезным связным с Западом». «Не было причин!?» — теперь была моя очередь раздражаться.

По свидетельству Шехтера, за мемуары Хрущева Луи получил полмиллиона долларов, а изначально запросил еще больше[927]. Часть этой суммы предназначалась семье. Луи также потребовал гарантий, что формально ни автор, Никита Сергеевич, ни его дети, ни сам Луи не будут иметь никакого отношения к изданию. Шехтер мне этого прямо не сказал, но дал понять, что им было все равно, по какому принципу мой покойный отец стал удобным козлом отпущения. Он ведь Хрущевым не был. Кстати, и мама, и тетя Рада уверяли, что ни они, ни родители не получили никаких денег от публикации мемуаров.

Многие годы после выхода книги дядя Сергей не делал ничего, чтобы пресечь слухи вокруг моего отца. Только в конце 1980-х, когда выход воспоминаний на Западе перестал рассматриваться как акт предательства, став, наоборот, героическим поступком, Сергей признал, что Петров ни при чем. Он просто вымарал папу из процесса и в своей первой публикации о Хрущеве, «Пенсионер союзного значения», написал, что именно он передал мемуары «коллегам» (то есть Луи).

Летом 1988-го книжечка Сергея готовилась к печати «Библиотекой „Огонька“» (издание десятилетиями выпускало такие белые тонкие брошюрки с портретом автора размером в полтетради). Тогда же он получил контракт на более внушительную публикацию в Америке. Поздно вечером в июне он заехал к нам, чтобы отвезти маму к себе домой для «очень важного» разговора.

Маме было не до этого, мы переезжали с Кутузовского на Новослободскую улицу. Квартира была заставлена коробками и завалена вещами. Но с Сергеем она не спорила. Он сам недавно переехал на улицу Достоевского в районе театра Советской Армии после очередного развода, и там, тоже среди коробок, прочел маме отрывок из своей книги:

«Издатели опасались провокации. Встал вопрос, как подтвердить подлинность материалов… Решили прибегнуть к помощи фотоаппарата. Из Вены отцу передали две шляпы — ярко-алую и черную с огромными полями. В подтверждение авторства отца и его согласия на публикацию просили прислать фотографии отца в этих шляпах…

Отправившись гулять… я рассказал отцу, в чем дело… Выдумка пришлась ему по душе, он любил остроумных людей и, когда мы вернулись с прогулки, сам вступил в игру…

— Ну-ка, принеси мне эти шляпы…

Отец надел шляпу и сказал:

— Сфотографируй меня, интересно, как это получится?

Так он и сфотографировался с одной шляпой на голове, а с другой — в руке. Вскоре издатели получили снимки: теперь они удостоверились, что их не водят за нос»[928].

Мама была потрясена.

— Ты всех водишь за нос! Отец никогда бы не стал ничего передавать. И эта глупость со шляпами! Все знали, как он их любит. Нетрудно состряпать такую историю, с требованием издателей, шляпами, фотографией…

— Лев был болен, — упорствовал Сергей. — Ты нечасто бывала в Петрово-Дальнем. Не можешь знать. И какая разница — нет больше ни Льва, ни отца.

— Раньше ты хотел, чтобы был виноват мой муж. Теперь — чтобы виноват был наш отец.

Она не сомневалась, что Хрущев не мог одобрить никакой передачи. Со времени «Доктора Живаго» прошло десять лет, но он оставался коммунистом до последнего вздоха. Повторить скандал с Пастернаком для него было сродни эмиграции, крайней степени измены родине. Не зря он пугал несогласных с соцреализмом художников и поэтов «наказанием» загранпаспортом — высылкой. Он хотел, чтобы в первую очередь его воспоминания когда-нибудь прочитали в Советском Союзе.

Н. С. Хрущев в Петрово-Дальнем

Середина 1960-х

[Семейный архив автора]

Шехтер мне потом рассказывал, что Луи уверял, что Хрущеву очень понравилась книга. Прабабушка Нина якобы помогала переводить ее на русский. Действительно, по словам Рады, он, смирившись, был польщен ее выходом, но прабабушка отказывалась иметь какое-либо отношение к напечатанным мемуарам — «огромной ошибке», подорвавшей большевистскую репутацию ее мужа.

Когда 11 сентября 1971 года прадедушка скончался в больнице на Грановского, она винила моего отца. Привыкнув все переносить стоически, прабабушка маму не ругала; наоборот, ей сочувствовала и помогала. Но внутри она переживала за ее «выбор такого мужа». Мама с горечью говорила: «Нина Петровна умерла, думая, что Лева предатель».

Млечин Л. Юрий Андропов: Последняя надежда режима. М., 2008.

Вознесенский А. Стихи. Поэмы. Переводы. Эссе. Екатеринбург, 1999. С. 75.

Рабочая протокольная запись В. Н. Малина заседания Президиума ЦК КПСС, 13–14 октября 1964 г. // Никита Хрущев, 1964: Стенограммы пленума ЦК КПСС и другие документы. М., 2007. С. 217–226. URL: https://alexanderyakovlev.org/almanah/inside/almanah-doc/1002357 [дата обращения: 14.02.2022].

Некрич А. Отрешись от страха. Лондон, 1979. С. 362–363.

По другой версии, отцом Никиты был художник Иван Терещенко, сын сахарного магната Николая Терещенко. Якобы Иван прижил ребенка с деревенской девушкой Ксенией, а затем, «чтобы покрыть грехи сына, старый Терещенко выдал ее замуж за молодого парня по фамилии Хрущ и дал землю в деревне Калиновка Курской губернии при условии, что он усыновит будущего ребенка и никому не расскажет об этом» (Пьянов В. Хрущев — сын магната? // Лiтературна Украïна. 2006. 20 июля). Однако у Хрущевых никогда не было своей земли. Когда на столетие прадеда я побывала в Калиновке, их маленького деревянного домика в ней уже не было, но место сохранилось, и оно могло принадлежать только очень бедной семье. См. также: Никита Хрущев — потомок династии Романовых? // Известия. 1993. 7 апр.

Паустовский К. Повесть о жизни. Беспокойная юность. Гостиница «Великобритания». М., 1965. URL: http://www.lib.ru/PROZA/PAUSTOWSKIJ/lifebook2.txt [дата обращения: 15.10.2021].

Правда. 1962. 13 дек.

Правда. 1962. 19 мая.

Попов Г., Аджубей Н. Пять выборов Никиты Хрущева // Наука и жизнь. 2008. № 1.

Хрущев Н. С. Время. Люди. Власть: (Воспоминания): В 4 кн. М., 1999. Кн. 2. С. 78–79.

Точная цитата из статьи Ленина «Удержат ли большевики государственную власть?» звучит так: «Мы знаем, что любой чернорабочий и любая кухарка не способны сейчас же вступить в управление государством» (Ленин В. И. Полное собрание сочинений (далее — ПСС). М., 1970. Т. 34. С. 315). Но в СССР ее переиначили, чтобы объяснить низкое происхождение руководителей государства.

Позднее Нина Петровна написала примерно 100 страниц своей биографии, описав свои детство и юность, а также некоторые события своей жизни до того, как она стала советской «первой леди». Эти заметки частично воспроизвел в своей книге ее зять: Аджубей А. Те десять лет. М., 1989. С. 38–50. Они были также включены в качестве приложения в трехтомник мемуаров прадедушки, изданный в США под редакцией Сергея Хрущева: Memoirs of Nikita Khrushchev. Vol. 2: Reformer, 1945–1964. Pennsylvania, 2006. P. 677–766.

Уварова Т. Б. Женщины, государство и революция // Социологические исследования. 1994. № 8–9. С. 206–209.

Шаповал Ю. Хрущев и Украина: Влияние украинского опыта на его деятельность в 50–60-е годы: Доклад на конференции, посвященной 100-летию со дня рождения Хрущева, декабрь 1994. Провиденс, 1994. С. 9.

Курукин И., Никулина Е. Повседневная жизнь русского кабака от Ивана Грозного до Бориса Ельцина. М., 2007. С. 391–392.

Сталин И. В. Сочинения. М., 1946–1952. Т. 5. С. 257.

Там же. Т. 6. С. 69–188.

Шаповал Ю. Хрущов на Україні. Київ, 1990. С. 12.

Ree E., van. The Political Thought of Joseph Stalin: A Study in Twentieth Century Revolutionary. London; New York, 2002. Р. 89.

Медведев Р. Хрущев: Политическая биография. Нью-Йорк, 1986. С. 17–18.

Ленин В. И. ПСС. Т. 45. С. 345–346.

Маленков Г. В борьбе за темпы // Партийное строительство. 1930. № 2(4). С. 35–40.

Народное хозяйство СССР. 1932. № 7–8. С. 92–117.

Рабочая Москва. 1929. 3 нояб.

Правда. 1930. 20 нояб.

Правда. 1930. 22 нояб.

Центральный государственный архив общественных движений г. Москвы (далее — ЦГАОДМ). Ф. 160. Оп. 1. Д. 9. Л. 96–97.

Зверев А. Г. Записки министра. М., 1973. С. 79.

Правда. 1931. 13 июля.

Пономарев А. Н. Н. С. Хрущев: Путь к лидерству. М., 1990. С. 19.

Колодный Л. Фрагменты прошлого: Н. С. Хрущев в 30-е годы // Московская правда. 1989. 9 апр.

Анфертьев И. М. Н. Рютин: Накануне исключения из партии Президиумом Центральной контрольной комиссии ВКП(б) // Петербургский исторический журнал. 2015. Вып. 1(5). С. 211.

Правда. 1931. 15 дек.; Рабочая Москва. 1932. 6, 8 янв.

Сталин И. В. О некоторых вопросах истории большевизма: Письмо в редакцию журнала «Пролетарская революция» // Сталин И. В. Сочинения. Т. 13. С. 84–102.

Рабочая Москва. 1932. 6, 8 янв.

III Московская областная и II городская конференции ВКП(б). Бюллетень № 4. М., 1932; Хрущев Н. С. Строить прочно, быстро, красиво и дешево: Речь на Совещании по вопросам строительства в ЦК ВКП(б) 14 декабря 1935 г. М., 1935.

XVII съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б), 26 января — 10 февраля: Стеногр. отчет. М., 1934. С. 145–147.

Семейный архив. Записки Галины Алфеевой, жены Михаила Бурмистенко, второго секретаря ЦК КП(б)У. 1993. С. 5.

IV Московская областная и III городская конференции ВКП(б), 16–24 января 1934 г.: Стеногр. отчет. М., 1934. С. 302.

Хрущев Н. С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 80–81.

Российский государственный архив социально-политической истории (далее — РГАСПИ). Ф. 17. Оп. 2. Д. 612. Л. 67–68.

Пономарев А. Н. Н. С. Хрущев: Путь к лидерству. С. 38.

Московская правда. 1989. 9 апр.

Устрялов Н. Дневник. 7 сентября 1935 года. URL: https://prozhito.org/note/21367 [дата обращения: 12.03.2021].

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 8 мая 1932 г. «О развитии кролиководства в промышленных районах Московской, Ленинградской, Иваново-Вознесенской областей» // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 883. Л. 21–32.

Колодный Л. Фрагменты прошлого.

Pistrak L. The Grand Tactician: Khrushchev’s Rise to Power. London, 1961. Р. 97.

Колодный Л. Фрагменты прошлого.

Рассказы строителей метро. М., 1935. С. 62–63.

Рассказ инженера П. Ф. Суворова о кессонной болезни // Как мы строили метро. М., 1935. URL: https://www.metro.ru/library/kak_my_stroili_metro/259/ [дата обращения: 05.07.2021].

Правда. 1935. 6 апр.; Рассказы строителей метро. С. 42, 481.

Пономарев А. Н. Н. С. Хрущев: Путь к лидерству. С. 34–35.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 561. Л. 131.

Там же. Оп. 120. Д. 240. Л. 129.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 612. Л. 35–37, 67–68.

Там же. Л. 20.

Там же. Л. 34 об.

Пономарев А. Н. Н. С. Хрущев: Путь к лидерству. С. 37.

XVII съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б). С. 354, 435–436.

Правда. 1933. 6 сент.

Правда. 1934. 1 февр.

Ulam A. Stalin: The Man and His Era. New York, 1973. P. 382.

Conquest R. The Great Terror: A Reassessment. New York, 1990. P. 423.

Рабочая Москва. 1937. 17 марта.

XVII съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б). С. 145; Правда. 1934. 26 янв.

Интервью с Георгием Куницыным. Переделкино, август 1994 г.

См.: The Great Terror in the USSR, 1937–1938. Lausanne, 2013. P. VII–X.

Судьба членов и кандидатов в члены ЦК ВКП(б), избранных XVII съездом партии // Известия. 1989. 12 дек.

Правда. 1937. 30 янв.

ЦГАОДМ. Ф. 4. Оп. 8. Д. 80. Л. 33–34, 52.

Там же. Л. 33–34.

Сталин и Хрущев // Независимая газета. 2009. 9 февр.

Знамя. 1989. № 10.

Оперативный приказ НКВД СССР № 00447 от 30 июля 1937 года. URL: http://docs.historyrussia.org/ru/nodes/170642 [дата обращения: 25.10.2021].

Террор по первой категории // Московский комсомолец. 2007. 6 авг.

Хрущев: к 120-летию со дня рождения: Каталог историко-документальной выставки. М., 2015. С. 43.

Taubman W. Khrushchev: The Man and His Era. New York; London, 2003. Р. 103–104.

Медведев Р. Хрущев: Политическая биография. С. 27.

РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 21. Д. 3023. Л. 128, 220.

Жена председателя ВЦИК Калинина под пытками призналась в «контрреволюционной троцкистской деятельности» и 10 лет провела в лагере. Обвиненный в «правом уклоне» брат Кагановича Михаил в 1941 году совершил самоубийство, и Лазарь его не защитил. Буденный, чья революционная репутация в то время уступала только ленинской и сталинской, смирился с арестом своей жены, оперной певицы Ольги Будницкой, и вскоре женился на ее двоюродной сестре Марии, на 33 года моложе его.

Taubman W. Khrushchev: The Man and His Era. Р. 58, 61.

ЦГАОДМ. Ф. 3. Оп. 24. Д. 150. Л. 35.

Хрущев Н. С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 114.

Bilinsky Y. The Second Soviet Republic: The Ukraine after World War II. New Brunswick, 1964. P. 85.

Хрущев Н. С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 145–146.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 4670. Л. 1.

Шаповал Ю. Хрущов на Україні. С. 18; Вiстi ВЦВК. 1938. 22, 27 февр., 9, 17, 28 апр., 30 мая, 5, 8, 10 июня.

Травин Д. Неудачник Сталин. Голодомор // Новая газета. 2017. 16 февр.

Под руководством тов. Хрущева… // Новая газета. 2020. 8 июля.

Террор по первой категории.

XIV Зïзд Комунiстичноï партiï (бiльшовикiв) Украïни: Стенографiчний звiт. Київ, 1938. С. 169–170.

Лиханов Д. Николай Ежов: Прошу не репрессировать моих родственников… // Родина. 2017. 5 июня. URL: https://rg.ru/2017/06/05/rodina-ezhov-rodstvenniki.html [дата обращения: 29.07.2023].

Шаповал Ю. Хрущов на Україні. С. 23. Также см.: Петров Н. Иван Серов — председатель КГБ. М., 2021.

Воронов Г. И. Немного воспоминаний // Дружба народов. 1989. № 1. С. 201; Аджубей А. Те десять лет.

См.: Дорофеев Г. Хрущев: интриги, предательство, власть. М., 2010. С. 46.

Центральный архив Федеральной службы безопасности Российской Федерации. Д. Р-4282. Т. 1. Л. 70; Шаповал Ю. М. Хрущев и Украина. С. 12.

Н. С. Хрущев (1894–1971): Материалы научной конференции, посвященной 100-летию со дня рождения Н. С. Хрущева, 18 апреля 1994, Горбачев-Фонд. М., 1994. С. 39.

Вiстi ВЦВК. 1938. 27 мая.

Шаповал Ю. Хрущов на Україні. С. 22.

Khrushchev S. The History of the Creation and Publication of the Khrushchev’s Memoirs (1967–1999) // Memoirs of Nikita Khrushchev. Pennsylvania, 2004. Vol. 1. Р. 720.

Getty J. A. Origins of the Great Purges. Cambridge, 1985. P. 175–176.

Сталин И. В. Сочинения. Т. 5. С. 257.

См.: Численность и заработная плата рабочих и служащих в СССР: (Итоги единовременного учета за март 1936 г.). М., 1936; Курукин И., Никулина Е. Повседневная жизнь русского кабака от Ивана Грозного до Бориса Ельцина. С. 413–414. Средняя зарплата в 200 рублей варьировалась от 140 в сельсоветах до более 300 в научных учреждениях.

Правда. 1938. 16 июня.

Кирпотин В. Русская культура // Большевик. 1938. № 12. С. 59–60.

Жиромская В. Б., Киселев И. Н., Поляков Ю. А. Полвека под грифом «Секретно»: Всесоюзная перепись населения 1937 года. М., 1996. С. 133.

Голод в Україні у першій половині XX століття: причини та наслідки (1921–1923, 1932–1933, 1946–1947): Матеріали Міжнародної наукової конференції, Київ, 20–21 листопада 2013 р. Київ, 2013. С. 233–235.

Хрущев Н. С. Речь на общегородском митинге трудящихся Киева. Киев, 1938. С. 8–11.

Хрущев Н. С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 71.

Там же. С. 167.

Djilas M. Conversations with Stalin. New York, 1962. P. 118, 122.

Домашний архив. Записки Галины Алфеевой, жены Михаила Бурмистенко, второго секретаря ЦК КП(б)У. 1993. С. 5.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 4687. Л. 11; Д. 4693. Л. 19, 133.

Там же. Д. 4687. Л. 11; Д. 4691. Л. 87; Правда. 1939. 9 июня.

Колодный Л. Фрагменты прошлого.

«О всеукраинской контрреволюционной организации ветеринаров и бактериологов» // Архив СБУ по Харьковской области. Ф. 11. Оп. 9. Д. 018430.

Хрущев Н. С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 147.

Там же. С. 171.

Marples D. R. Stalinism in Ukraine in the 1940s. New York, 1994. Р. 43–44.

Marples D. R. Stalinism in Ukraine in the 1940s. P. 44–45.

Филиппов С. Г. Деятельность органов ВКП(б) в западных областях Украины и Белоруссии в 1939–1941 гг. // Карта. Рязань, 1995. № 10–11. С. 30–39.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 2965. Л. 127.

Переселение народов перед и во время Великой Отечественной войны совершалось, конечно, не только «по прихоти вождя», а из реальных соображений госбезопасности. Депортации по этническому принципу для защиты государства практиковались и в других странах. 19 февраля 1942 года, через несколько месяцев после начала войны с Японией, президент США Франклин Делано Рузвельт подписал указ о переселении всех лиц японской национальности в специальные лагеря. Туда было интернировано около 120 000 имеющих вид на жительство и американских граждан, а из армии США были уволены все военные японского происхождения. Россия не оригинальна в своей политике, но среди других стран ее выделяют экстремальное использование террора, непреходящая жестокость и неослабевающая тирания.

Pistrak L. The Grand Tactician. P. 198.

Правда. 1940. 26 марта, 17 дек.

Филиппов С. Г. Деятельность органов ВКП(б) в западных областях Украины и Белоруссии. С. 32–33.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 59. Л. 2.

Шаповал Ю. Хрущов на Україні. С. 10.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 59. Л. 5.

Там же. Л. 7.

Медведев Р. Хрущев: Политическая биография. С. 38–39.

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления: В 2 т. М., 1992. Т. 2. С. 292, 317.

Василевский A. M. Дело всей жизни. М., 1978. С. 246.

Симонов К. Глазами человека моего поколения: Размышления о И. В. Сталине. М., 1990. С. 414.

Волкогонов Д. Сталин: Триумф и трагедия. М., 2013. С. 368; Чего стоят полководческие качества Сталина: Непроизнесенная речь маршала Г. К. Жукова // Источник. 1995. № 2.

Хрущев Н. С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 321.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 167. Д. 60. Л. 26. Цит. по: Поболь Н., Полян П. Сталин и Хрущев // Новая газета. 2009. 2 февр.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 59. Л. 10а–10б.

О порядке эвакуации и уничтожения имущества // Известия ЦК КПСС. 1990. № 7. С. 206–208.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 449. Л. 122.

Там же. Л. 101.

Горак Р. Трагедия июньской ночи: Подробности исчезновения П. Франка и К. Студинского // Літературна Україна. 1993. 4 февр.

Хрущев Н. С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 325.

Werth A. Russia at War. London, 1964. Р. 203.

Хрущев Н. С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 361–370.

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. Т. 2. С. 256–257.

Василевский A. M. Дело всей жизни. С. 196.

Баграмян И. Х. Так началась война. М., 1977. С. 116–117.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 818. Л. 7–8.

Хрущев Н. С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 399.

Taubman W. Khrushchev: The Man and His Era. P. 167–168.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 441. Л. 32.

Хрущев Н. С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 411–412.

Симонов К. Глазами человека моего поколения. С. 414–415.

Никита Сергеевич Хрущев: Два цвета времени: Документы из личного фонда Н. С. Хрущева: В 2 т. М., 2009. Т. 1. С. 64–76.

Микоян А. И. Хрущев у власти // Даллес А., Рокфеллер Д., Ходжа Э. Хрущев: Кремлевский реформатор. М., 2012. С. 120.

Хрущев Н. С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 400–402.

Центральный архив Министерства обороны Российской Федерации (далее — ЦА МО РФ). Ф. 236. Оп. 2673. Д. 6. Л. 34.

См.: Во славу Родины (газета Министерства обороны Республики Беларусь). 1999. 28 авг.; Качанов А. М. Герой // Дуэль. 1999. 27 июля.

Удилов В. За что Хрущев отомстил Сталину // Независимая газета. 1998. 17 февр.

См.: Erickson J. Hitler v. Stalin: The Greatest Conflict of the Second World War. London, 2004. Р. 46.

ЦА МО РФ. Ф. 290. Оп. 32631с. Д. 4. Л. 44–47.

Дудин В., Поросков Н. «Выполняя приказ, мы не останавливались ни перед чем» // Время новостей. 2004. 7 мая. URL: http://www.vremya.ru/2004/78/13/97838.html [дата обращения: 15.10.2021].

Докучаев М. С. Москва. Кремль. Охрана. М., 1995. С. 40–42. URL: https://samkniga.net/1119-moskva-kreml-ohrana-mihail-stepanovich-dokuchaev.html [дата обращения: 25.07.2023].

Отрывки из интервью Ивана Пстыго военному журналисту Б. Е. Пестову были опубликованы в онлайн форуме «Ложь и правда о Леониде Хрущеве» 26 апреля 2012 года. URL: https://trizna.ru/forum/topic/30869-хрущёв-леонид-никитович/?page=3#comment-335513 [дата обращения: 25.07.2023].

Судоплатов П. Спецоперации: Лубянка и Кремль, 1930–1950. М., 2003. С. 260–261.

Поросков Н. Герои и мифы // Время новостей. 2009. 22 мая. URL: http://www.vremya.ru/2009/87/4/229595.html [дата обращения: 15.10.2021].

Язов Д. Удары судьбы: Воспоминания солдата и маршала. М., 1999. С. 43–44.

Довженко А. Дневниковые записи, 1939–1956. Харьков, 2013. С. 265.

Там же. С. 260.

Российский государственный архив новейшей истории (далее — РГАНИ). Ф. 52. Оп. 1. Д. 132. Л. 66–70.

Шаповал Ю. Хрущев и Украина. С. 26.

Центральний державний архів громадських обєднань України (далее — ЦДАГОУ). Ф. 1. Оп. 23. Д. 1318. Л. 2.

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 23. Д. 1318. Л. 2.

Стенограмма совещания у Н. С. Хрущева по вопросам строительства и городского хозяйства гор. Киева, 1 августа 1945 г. // РГАНИ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 110. Л. 1–69.

Хрущев Н. С. Наши задачи в восстановлении и благоустройстве городов и строительстве в селах и колхозах. М., 1945. С. 12.

См.: Зима В. Ф. Голод в России 1946–1947 годов // Отечественная история. 1993. № 1. С. 35.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 101. Л. 122.

Аллилуева С. Двадцать писем к другу. URL: http://lib.ru/MEMUARY/ALLILUEWA/letters.txt [дата обращения: 05.12.2021].

О мерах подъема сельского хозяйства в послевоенный период: Постановление Пленума ЦК ВКП(б), принятое по докладу т. Андреева // Правда. 1947. 28 февр., 7 марта.

Шаповал Ю. Хрущев и Украина. С. 24–25.

Довженко А. Дневниковые записи. С. 217.

Marples D. R. Stalinism in Ukraine in the 1940s. P. 121–122.

Довженко А. Дневниковые записи. С. 176, 231.

Довженко А. Дневниковые записи. С. 176, 231.

Шаповал Ю. Хрущов на Україні. С. 34.

Правда. 1946. 23 авг.

Из выступления Н. С. Хрущева на межобластном совещании секретарей обкомов КП(б)У, начальников областных управлений МВД и МГБ Западных и Закарпатской областей Украины в г. Львове о методах борьбы противника, о задачах чекистской работы, 19 сентября 1946 г. // РГАНИ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 89. Л. 114–136.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 45. Д. 1967. Л. 201.

Выступление Н. С. Хрущева на областном совещании по борьбе с бандитизмом в Станиславской области, о методах борьбы с бандами украинских националистов, 24 октября 1945 г. // РГАНИ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 88. Л. 88–98.

Из выступления Н. С. Хрущева на межобластном совещании секретарей обкомов КП(б)У… 19 сентября 1946 г.

Правда. 1944. 25 нояб.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 45. Д. 1967. Л. 201.

Довженко А. Дневниковые записи. С. 264.

Там же. С. 259.

Там же. С. 121.

Искусство кино. 1990. № 4.

Довженко А. Дневниковые записи. С. 310.

Там же. С. 307.

Там же. С. 312.

Правда. 1941. 17, 21 июля; 1942. 25 дек.; 1943. 17 февр., 3, 20 окт.

Правда. 1945. 25 мая.

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой: В 3 т. М., 1997. Т. 2. С. 190.

Украинский синодик Никиты Хрущева // Молодая гвардия. 1991. 26 февр.

Правда. 1946. 23 авг.

Лавров Ф. Максим Рыльский и кобзари // Радуга. 1969. № 3.

Хрущев Н. С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 147.

Правда Украины. 1947. 2 авг.

Правда. 1944. 14 дек.

Хрущев Н. С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 206.

Правда Украины. 1947. 4, 5 марта.

Правда Украины. 1947. 23 марта.

Иван Мичурин — селекционер и садовод, создатель многочисленных плодово-ягодных культур, которого большевистская и сталинская наука поднимала на щит советской самобытности и находчивости. Известен своим высказыванием: «Мы не можем ждать милостей от природы. Взять их у нее — наша задача».

Шаповал Ю. Хрущов на Україні. С. 55.

Шаповал Ю. Хрущов на Україні. С. 57.

Правда Украины. 1949. 27 янв.

Правда. 1949. 21 дек.

Хрущев Н. С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 2.

Там же. С. 22.

ЦГАОДМ. Ф. 3. Оп. 117. Д. 1. Л. 7.

Пономарев А. Н. Н. С. Хрущев: Путь к лидерству. С. 52.

Хрущев Н. С. Время. Люди. Власть. Кн. 4. С. 48.

Пономарев А. Н. Н. С. Хрущев: Путь к лидерству. С. 53.

Московская правда. 1950. 28 июня.

Там же.

Правда. 1951. 4 марта; ЦГАОДМ. Ф. 3. Оп. 137. Д. 4. Л. 84.

Правда. 1951. 5 марта.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 133. Д. 41. Л. 99, 115.

Молодая гвардия. 1989. № 4. С. 58.

Закрытое письмо ЦК ВКП(б) о задачах колхозного строительства в связи с укрупнением мелких колхозов, 2 апреля 1951 года // Сталин И. В. Сочинения. Тверь, 2006. Т. 18. С. 676–685.

Ольсевич Ю., Грегори П. Плановая система в ретроспективе: Анализ и интервью с руководителями планирования СССР. М., 2000. URL: https://statehistory.ru/books/YU-Olsevich-P-Gregori_Planovaya-sistema-v-retrospektive-Analiz-i-intervyu-s-rukovoditelyami-planirovaniya-SSSR/ [дата обращения: 05.11.2021].

Стекольникова Т. Лукашенко спрогнозировал замену деревень агрогородками через 15 лет // РБК. 2022. 11 нояб. URL: https://www.rbc.ru/business/11/11/2022/636e39909a7947073a5ecff3 [дата обращения: 15.11.2022].

Микоян А. И. Хрущев у власти. С. 112.

Правда. 1952. 6 окт.

Правда. 1952. 13 окт.

Хрущев Н. С. Время. Люди. Власть. Кн. 2. С. 98–100.

Людьми Маленкова можно считать Игнатьева, Малышева, Мельникова, Михайлова, Первухина, Пономаренко и Сабурова; среди кандидатов — Патоличева, Пегова и Тевосяна.

Козлов Ф. Р. Политическая бдительность — обязанность члена партии // Коммунист. 1953. Янв. С. 46–58.

Хрущев Н. С. Время. Люди. Власть. Кн. 2. С. 92–94.

См., напр.: «Его отравил Хрущев!» Тайна последней кардиограммы Сталина // На самом деле. 1-й канал. 2 октября 2017. URL: https://1tv.promo/video/ego-otravil-hruschev-tayna-posledney-kardiog-rammy-stalina-na-samom-dele-vypusk-ot-02-10-2017 [дата обращения: 24.05.2021].

Аллилуева С. Двадцать писем к другу.

Хрущев Н. С. Время. Люди. Власть. Кн. 2. С. 131.

Медведев Р. Они окружали Сталина. М., 1990. С. 277.

Медведев Р. Хрущев: Политическая биография. С. 59.

Секретари Михайлов, Игнатьев и Шаталин, члены Президиума Сабуров и Первухин, кандидаты Мельников и Пономаренко.

Протокол совместного заседания пленума Центрального комитета КПСС, Совета министров СССР и Президиума Верховного Совета СССР, 5 марта 1953 г. // Источник. 1994. № 1. С. 107–108.

Симонов К. Глазами человека моего поколения. С. 228.

Информация секретаря МГК КПСС Капитонова, 6 марта 1953 г. // ЦГАОДМ. Ф. 4. Оп. 88. Д. 1. Л. 74.

Гроссман В. Все течет… М., 1990. С. 100.

Аксютин Ю. Хрущевская «оттепель» и общественные настроения в СССР в 1953–1964 гг. М., 2004. С. 24. Фурцева тогда была вторым секретарем МГК, она возглавила Москву в марте следующего года.

Правда. 1953. 3 окт.

Берия С. Л. Мой отец Лаврентий Берия. М., 1994. URL: https://www.booksite.ru/fulltext/0/001/005/191/001.txt [дата обращения: 25.07.2022].

Правда. 1953. 8, 9, 10 марта. Фотографию, где Мао не рядом с Маленковым, см.: Правда. 1950. 15 февр.

Цит. по: Аксютин Ю. Хрущевская «оттепель» и общественные настроения в СССР в 1953–1964 гг. С. 34.

Там же.

Литературная газета. 1953. 19 марта; Симонов К. Глазами человека моего поколения. С. 251.

Проблемы истории и современности // Вопросы истории КПСС. 1989. № 2. С. 53.

Опенкин Л. А. Оттепель: как это было. М., 1989. С. 35; Труд. 1991. 14 марта.