«Поэт в России – больше, чем поэт». Вдумчивый читатель, беря в руки книгу, стремится расширить собственный кругозор, посмотреть на жизнь с другого – подчас неожиданного – ракурса, порассуждать и в итоге обрести новые смыслы, а в эпоху перемен и неопределённости – ещё и найти дополнительные опоры. Книга Натальи Денисенко, бесспорно, отвечает всем этим непростым запросам. Поэзия в ней – яркая, местами бескомпромиссная, местами по-женски лиричная, зовущая за собой, не оставляющая шансов на равнодушие – продукт авторского таланта и голос противоречивой эпохи, достойный образец русской словесности.
Для широкого круга читателей.
v1.0 – создание fb2 – cleed
© Н. Денисенко, 2023
© Интернациональный Союз писателей, 2023
Ночь на заезженной станции грузится тоннами,
Локомотивы нарядные светят нутром золотым,
Тащат щебёнку зелёными полувагонами
Через любые преграды в Республику Крым.
Через червячные норы – тоннели надрывные,
Рельсами-шпалами в сказочном русском лесу,
В ясную ночь воспаряя над реками дивными
Да извиваясь по лучшему в мире мосту.
Гордо по небу идёт молодая красавица –
Хлебно-молочная русская полулуна.
Что-то вернётся и с нами навеки останется
К часу, когда она будет безбрежно полна.
Когда воспаряет в огне хоровод
Загубленных жизней, от края до края,
Я знаю, я знаю, я знаю: придёт
Из этого света Россия другая!
Та самая! Вихрем из пламенных лент,
Вплетённых в ещё не отросшие косы,
Она разбросает служителей сект,
Склубившихся в узел, шипящих угрозы.
Взмахнёт она левой лебяжьей рукой –
И соколы к небу взлетят расписные.
Взмахнёт она правой – ударит прибой
И на море встанут суда. Да какие!
И станет привольно, и – ветер в лицо!
Нальётся пшеница, взойдут караваи,
Не будет за нашим столом подлецов,
Которые русскую душу пытали.
За всех, кто сражался, кто выбыл давно,
Кто выбыл вчера, но по-прежнему с нами, –
По чаркам, по чаркам и мёд, и вино, –
И всё это, всё это не за горами!
А мы пели Цоя, мы пели
под Виктора Цоя,
горланили «Солнце»,
соседи не знали покоя.
Хорошего парня и брата
Серёгу Бодрова
любили за каждое
честное русское слово.
Но рано герой попадает
в горячую новость,
и Цоя к себе забрала
запредельная скорость,
Сергея накрыла пластом
ледяная лавина.
Как будто ушли, но оставили
смыслов глубины.
И в поле звенят огурцы,
и круты перемены,
и вместо ладони – кулак,
и пульсируют вены,
а русские люди по-прежнему
знают, в чём сила,
о чём эта правда,
которая нас воскресила.
Ваших расстрельных списков чёрные метки.
Ваш именной револьвер, поражающий метко,
Прячась под стол, за скатертью целит в живот.
Смерть никого не тронет и не заберёт!
С каждым повторным залпом воля прочнее,
С каждым подобным выстрелом правда яснее.
Правда нисходит Словом неуязвимым,
Пахнет растерзанной плотью, пахнет дымом.
Рвёт с проповедников ваших светлые маски,
С буйных голов сметает фашистские каски.
Нам ли не распознать нацизма приметы!
Русским давно известны ваши секреты.
Ваших расстрельных списков чёрные метки.
Ваш именной револьвер, поражающий метко,
Прячась под стол, за скатертью целит в живот.
Смерть никого не тронет и не заберёт!
Послушай, друг, мы теперь живём
В другом, пока незнакомом мире.
Всё те же связка ключей и дом,
Но я как будто в чужой квартире.
Исчезла мебель, стены бледны,
Как щёки мальчика чуть живого.
Что вещи? Ухнули в тартарары,
Открыв простор для дела и слова.
Ты чуешь? Воздух совсем другой,
Он полон явной и скрытой боли
И там, где выгнулся фронт дугой,
И здесь, где слепнут зрачки от соли.
Послушай, друг, мы принять должны,
Что будет странным это столетье,
В котором встретятся дети войны
И не познавшие горя дети.
А ночь – безвестность. Глаз не сомкнуть.
Мы пушки строк заряжаем словом,
Впотьмах на ощупь исследуя путь
К уютному общему дому.
На воздушной подушке о́блака,
Над лесистой бровью земли,
Заслонясь от тлена и морока,
Спят летучие корабли.
Им куда-то доплыть завещано,
А командам уже всё равно:
Всё исполнено, что обещано,
Всё избыто давным-давно.
Лишь в ответ на нежные жалобы
В бесконечный становятся ряд,
Чтобы снова увидеть с палубы,
Как печальные клинья летят.
Или чья-то душа-упрямица
Рвётся к борту, почуяв твердь,
Где гуляет война, взрывается,
Из воронок выходит смерть.
Распознает душа пречистая,
Телом павшая, как солдат, –
Удалая душа, искристая, –
Где горит и кто виноват.
Что молчат города, как схимники,
Кем разрушен храм за рекой
И о ком это плачут: «Миленький!» –
Припадая к плите щекой.
Нет, не вся ещё сила растрачена!
Прозвенит: «Э-ге-гей, корабли!
Поднимай паруса! Развор-р-рачивай!
Мы спускаемся! До земли!»
И несутся, и мчатся крылатые
В дым и рокот на всех парусах,
Побеждать с рядовыми солдатами
В этих новых священных боях.
Оттого и не выгорит, демоны,
Как ни зверствуй, чем ни пали.
С нами правда! И подвиги дедовы.
С нами светлые корабли.
Где крыжовник растёт кисло-сладкий,
Щёки яблок припали к земле,
Дом стоит белостенный. В упадке.
Сад. И мина лежит на столе.
Прежде скатерть на доски бросали
И, расправив четыре угла,
Выстилали её чудесами –
Всем, что эта землица дала.
Здесь катали румяные дети
Щёки яблок по серому льну,
За игрой, как о давнем секрете,
Говорили они про войну.
И была эта жизнь молодая
Вся домашнего хлеба полна,
От заливистых песен тугая,
От обрывков счастливого сна.
Вот крыжовник поспел. Кисло-сладкий.
На столе, как могильный гранит,
Завернувшись в дырявые складки,
Украинская мина лежит.
Одного я боюсь: оглянуться,
Уходя через сад, за обрыв,
И глазами к порогу вернуться.
И услышать отложенный взрыв.
Он пришёл. Но его не узнали
В этом образе. С пеной у рта
Распинали, крушили, едва ли
Осознав, что пытают Христа.
Говоришь, это добрые люди
И не знают они, что творят?
Знают, Отче! Пощады не будет
Для змеи, выпускающей яд.
Разогнав палачей и смотрящих,
Место казни накроем собой,
И тогда на руинах дымящих
Он воскреснет огромной страной.
А у наших солдат
глаза ясные.
В них – без края небес
ночь былинная,
И погибших друзей
лица сильные,
И победных знамён
волны красные.
А у наших солдат
руки крепкие.
Защитят от огня,
с боем вытащат
Из подвалов домов
да из пыточных,
Кто попался врагам
в когти цепкие.
Под ногами горит
поле ратное,
В темноте говорит
пушка дерзкая.
Забирай же, огонь,
злобу зверскую
В непроглядную даль
безвозвратную.
Как закончится бой,
дым уляжется,
Как затянут солдаты
родимые
Настоящие песни,
правдивые,
Так что мало врагу
не покажется.
Заживут, отболят
раны свежие.
На обрыве крутом,
да на краешке
Вы спасали страну
всю по камешку
И смогли отвратить
неизбежное.
Наши парни,
броня наша светлая!
Наше воинство
непобедимое!
Рядом с вами стоим
единые,
Вместе с вами идём
неприметные.
Всё на войне, как в жизни,
Будничное, простое.
Только горнило боя –
это совсем другое.
Действо между мирами
На острие тончайшем –
Там, где расшиблись лбами
В ярости величайшей
Боги огня и дыма,
Боги войны и света,
На килотонны пыли
Разворотив планеты,
Выпив Вселенной токи,
Обезоружив звёзды.
Бурые гимнастёрки
Часто легли на скосы
Пашни умалишённой,
Сгладив её морщины.
Кто там идёт колонной –
Боги или мужчины?
Отодвигаем! Отодвигаем!
Гремит у края, гремит за краем.
Дыра под сердцем, порвало уши,
Пропало тело, возносит душу.
И чем угодно, но не глазами
Я вижу: трое идут за нами.
К чертям собачьим, не умираю!
Пока я нужен. Отодвигаю!
Звёзды выпали градом,
град прошил по живому
жёсткой ниткой – сквозное.
И как будто бы рады,
подхватили и – к дому,
от земли – в неземное.
Не противиться, верить.
Улыбнётся мальчишка
Безымянный, бесстрашный.
И тихонько от двери
Оттолкнёт: «Эй, братишка!
Возвращайся, отважный!»
Боги войны! Упёртые,
Вскормленные «ордой»,
Адищем смертных тёртые!
«Гнев, богиня, воспой…»
Прут они, неодолимые,
Так, будто тысячу лет
Ждут их до́ма любимые,
А перемирий – нет.
Боги войны! Завёрнуты
В туники цвета травы,
Латами к сердцу пристёгнуты
Вещие сны детворы.
Не остановят движение
Клятые сталь и свинец!
Боги идут в наступление,
Будет войне конец!
Как долго спали мы, герой,
Как долго спали.
Межзвёздный крейсер бороздил
Чужие дали.
Все как один забыли мы,
Куда летели.
Все как один из криосна
В себя глядели.
Десятки лет почти без бед
Как будто жили,
Искали свет, но ничего
Не находили.
И грянул гром! И звёзды все
Перевернулись.
Мы на своей родной Земле,
И мы проснулись!
Мы слышим зов своих друзей
И схватки рокот.
Мы слышим зов своих врагов,
Их бесов шёпот.
Нас разбудил тревожный вой
И скрежет стали.
Народ Донбасса жгли войной,
В детей стреляли.
Нас разбудил сгоревший храм
И крик Одессы.
Мы плакали навзрыд. А там
Смеялись бесы.
Как долго спали мы, герой,
Как долго спали.
Прости, мы за тебя горой
Не сразу встали.
Мы всех имён, твоих имён,
Пока не знаем.
Но вспомним всех, всем воздадим,
Всё наверстаем!
Смыслы повсюду, как солнца и небулы.
Господи, сколько же их с нами не было!
Десятилетия сна и безвременья.
В топку все ваши «благие намеренья»,
К чёрту мещанское счастье треклятое
Пришлое – звёздное и полосатое!
Сытая, в поисках главного смысла
Муза на паузе, муза подвисла.
Вольно теперь полетаем, надышимся.
Горько. Осмысленно. Пишется, пишется.
Вентиль срывает, пошёл кислород!
Муза и ты, птица-тройка, – вперёд!
Вот они, новые смыслы могучие:
На фонарях вместо лампочек вкручены,
Плитками на тротуарах прошитые,
Вместе с весенними гнёздами свитые.
Новые смыслы уже в городах,
Новые смыслы гудят в проводах!
В редкой траве на апрельских субботниках,
В кинотеатрах – на подлокотниках.
Из рюкзаков загулявшихся школьников
Лезут они остриём треугольника,
Трутся в аллеях и рвутся в гостиные –
Споры горячие, реплики длинные.
Смыслов всё больше, идут эшелонами
За городами освобождёнными.
Воет богиня войны многоликая.
Праведный бой! Наша сила великая
Множится здесь, в этих землях непаханых,
В лицах солдат, матерями оплаканных.
Я не выбирала сторону.
Я – сторона.
Я с нашими! По убеждению,
Да просто по факту рождения.
Я – наши, а наши – страна!
Я – алые звёзды кремлёвские,
Я – символ «Зет»,
И живы во мне пропавшие,
И бьются во мне устоявшие.
Я – память, а память – свет!
Всё повторяется
в космосе нового дня.
Мы заправляемся сводками,
горьким чаем,
Кормим огнём
своего боевого коня,
Мордой приникшего к сердцу,
и жить привыкаем.
Заново жить.
Как безногому – снова ходить.
Чувствовать там,
где раньше смотрел безучастно,
Действовать там,
где шагу не мог ступить,
Осознавать,
когда и помыслить страшно.
Страшно. Но нам
этот страх не к лицу.
Мы не гоняли смерть
по бескровной жиле,
Нам не стреляли в спину,
вослед мертвецу
Не волокли за ноги
к братской могиле.
Всё-таки страшно. За тех,
кто вынужден быть
Хрупким щитом
внутри обожжённых гротов.
И за детей,
которых пришлось растить
С вечной тоской по отцам,
под звуки прилётов.
Где этот мир зачарованный?
Не существует.
Коконы наши разорваны,
Буря лютует.
Месят пространство открытое
Мины и «Грады».
Скоро лежать нам убитыми
В нашей засаде.
Время подняться и в большее
Переродиться,
Крылья расправить продрогшие,
Вылететь птицей.
Жизнь настоящая – вот она!
Сдюжим, потянем!
В сердце парящего сокола –
Вера и пламень.
Рига. Площадь. Цветы.
Кто-то думал всерьёз,
Что сожжены мосты.
Точка. Закрыт вопрос.
Наголо бритый нацизм
Выстрелил Риге в грудь.
И приговор один –
Неофашистский путь.
Что-то пошло не так.
Город принёс цветы.
Кто-то российский флаг
Вскинул из темноты…
Павший советский солдат –
Он не на площадях.
Высится этот гигант
В душах и головах.
Память у нас одна,
Силой не отобрать.
Будет скорбеть страна,
Будет стоять солдат.
Все, кто в победный час
К площади нёс цветы…
Братья! Мы слышим вас.
Наведены мосты.
Гой-еси, пророки и бунтари!
Обещали всему конец –
переполюсовку.
И пришли в движение
мегапласты Земли,
и она сорвала
с могучей груди шнуровку.
Всё смешалось разом:
массы людей,
крошка вечного льда
и каменные великаны.
Полегли косатки
флагманских кораблей
и трофеями брошены
в дальние океаны.
Тот, кто чудом выжил,
как в первый раз,
прозревает истины и
исполинов повсюду:
Тучи – кудри бога –
и гневный глаз,
посреди океанской бездны
закрученный туго.
Но смятения волны
размежевали людей.
Проступили на лицах
знаки давних крушений.
Вновь добро и зло
схлестнулись в битве своей.
Жизни грош цена,
авансом – свет откровений.
На пяти континентах
подорваны дамбы лжи,
и цунами подлости
рвут экватор по кругу.
Ждёшь удара прямого –
будет удар со спины,
а нападки недруга
как похвала друга.
Переполюсовка сил,
верно, в сотый раз!
Все мы сотню раз
бились в этой сечи.
Но надежды полон
бездны солёный глаз,
разглядевший в нас
и тьму,
и светлое,
человечье.
Тело отгремевшего снаряда –
Рваный металлический цветок,
Выпущенный выстрелом из «Града»,
Прилетевший убивать восток.
Смотрит равнодушным знаком смерти,
Будто не был выкован в огне.
Станет отрицать, но вы не верьте!
Дети снова гибнут на войне.
Прячется во тьме нацист-наводчик,
Прячется глухой артиллерист,
А у них за спинами – источник
Бед людских: майданов, «реконкист».
Шлют цветы. Такие крошат вазы,
Крошат стены, обращают в прах
Всех, кто от коричневой заразы
Не бежал, остался в городах.
Нам не испытать, какая сила
Может лопнуть, вывернуть металл.
Кто узнал, того уже убило
И накрыл земли девятый вал.
Всё покрыто страшными цветами,
Вызревают минные поля.
Нет границ. Колышет между нами
Шёлковое море ковыля.
Веточкой, робкой веточкой
Из раскалённой весны
Тянется к небу деточка,
К дымному солнцу войны.
Нет у неё звенящего
Солнца всея земли –
Яблочно, дынно палящего,
Чтобы сады цвели.
Лето придёт из зелени
С первым прилётом в дом,
С вечным ожогом в степени
Сотой – душа узлом.
Прутиком, тонким прутиком
У материнских ног.
Мёртвым, немым преступником
Рядом осколок лёг.
Над ослепшими высотками,
Над обугленными снами
Бродит кот, на небе сотканный
И расшитый полосами.
Невесомый, засекреченный,
Перепрыгивает крыши.
Белым облаком подсвеченный,
Замирает и не дышит.
Ангел дал ему задание:
Пересчитывать сироток,
Брошенных без пропитания
В чёрных остовах высоток.
Чувства ангела расхлыстаны,
Не сошлось в его гроссбухе:
Были все хвосты приписаны
К семьям, а теперь – к разрухе.
Кот, вздымая лапы нежные,
Подзывает уцелевших,
И слеза его безгрешная
Льётся вдоль берёз сгоревших.
Он ведёт худых, измученных
Во дворы, где над кострами
Чьи-то люди сели скученно,
Чудом выжившие сами.
Эти встретят словом ласковым,
Жилку из котла подкинут,
Рваный лоб залепят пластырем,
Пледом отогреют спину…
Ангел ходит меж деревьями,
Для прощенья ищет силы,
Сыплет пепельными перьями
Там, где свежие могилы.
Приобнял кота небесного
Под крылом своим огромным,
Исцеления чудесного
Просит раненым бездомным.
Кошка почесать пытается
Пустоту, где было ухо.
И летят смешно, разлаписто
На огонь листы гроссбуха.
Всем двором сидят, притихшие,
Жгут костры и ждут рассвета
Чьи-то люди, чьи-то бывшие
Псы, коты и ангел света.
Только типов снарядов и пуль – пятьдесят.
Бесноватые, все в одну точку летят.
Так на сладкую крошку волна муравьёв
Без конца наступает из разных углов.
Эта битая точка, пали не пали –
Это спящая почка на теле земли.
Ей пульсировать, драться, развеивать страх,
Новой силой взорваться на вольных ветрах,
Стать огромной вселенной и всё поглотить,
Что разрушено – выстроить, выносить, свить,
Расширяться, достичь самых смелых границ
И проститься со смертью у старых бойниц.
Всё видят эти облака.
Идут за лесом, за коровой,
На высоте километровой
Плывут погонщиком суровым.
Крепка, грозо́ва их рука.
А ветер гонит на восток,
Да из рассветов на закаты,
И видно сверху все расклады:
Позиции, заградотряды,
Людей, зверей и между строк…
Всех видят эти облака:
Озлобившихся, обречённых,
Захваченных, освобождённых,
Убитых, павших и сплочённых,
Плюющих яд издалека.
А выше облаков сейчас
Другие рубятся солдаты –
Незримы, вечны и крылаты.
И только облака из ваты…
Из ваты! Светлые – за нас.
У светлых ватная броня.
Тяжёлой, чёрной им не надо.
Они тогда, под Сталинградом,
У нас учились биться с адом,
Давать священного огня.
И пусть звенят мечи! Пока
Идут под небом, наблюдая,
И рвутся в клочья, наплывая
На шумное преддверье рая,
Всевидящие облака.
Муж, брат, сын.
Муромцы из былин.
Артиллерист, комбат
и молодой солдат.
Брат на колено встал.
– Всё, – говорит. – Пропал.
Лёг под огнём сын.
В поле комбат один.
Бес, враг, волк.
Вынесло целый полк.
Кто-то под «Град» попал,
в испепеляющий вал.
Старший искал шприц,
а рядовой – ниц,
в красной траве затих.
Не заберут своих.
Дочь, степь, мать.
Будут они стенать.
Будут искать родных.
Мёртвых или живых –
звать! Проклиная власть
тех, кто учил скакать,
верить в потоки лжи,
выть: «Москалей на ножи!»
Там, у простуженной остановки,
Где разгорался день,
Плакала девушка в синей ветровке.
Люди глазели, шептались неловко
И уходили в тень.
Кто-то спросил её, что случилось.
Если бы знать ответ!
Сердце рвануло и остановилось,
Что-то внутри у неё надломилось,
И вымывался свет.
Плакала девушка, билась жестоко
Происходящего суть, –
Билась на подступах к юго-востоку.
Там в подреберье, у левого бока,
Пуля прошила грудь.
Стал маслянистым и угольно-чёрным
Синей ветровки сгиб.
И прозвучал этот голос стозвонный,
Будто из тысячи песен рождённый,
Горестный: «Был он твоим наречённым
И как герой погиб…»
Город затих. На церквушке далёкой
Дрогнули колокола.
Это не он во степи одинокой,
Это она оступилась дорогой,
Выгорела, умерла.
А на распахнутом небе столетья –
Новых времён образа.
Видят их матери, вдовы и дети.
Светят всё ярче над городом этим
Павших мужчин глаза.
На ладони осколок зеркала.
Облако краем
рвётся в линию жизни.
Говорят, мы совсем одиноки,
когда умираем,
провожающий – лишний.
Только битого зеркала малость –
неба кусочек,
через душу звенящий.
Но у мальчика-воина – звонче.
Весь между строчек,
он такой настоящий.
Кто-то стал ему другом,
а кто – наречённым братом
в этой небыли-были,
но, когда он упал против неба,
мы встали рядом,
мы его подхватили.
Истончилась секунда, завыла.
Нас было много,
а земли было мало.
Мальчик. Каждая русская мать
его перед Богом
как родная качала.
Не один. Но любовь –
вот чего у любви не отнять –
безнадёжное дело.
Эта девушка в белом.
Летела, хотела обнять,
да опять не успела.
Эпоха чёрно-белых фотографий
уже вернулась. Вымывает цвет
густая кровь коротких эпитафий,
течёт с батальных сцен и эполет.
И в этом действе новом чёрно-белом
контрасты, как воронки, глубоки.
Все имена, написанные мелом
на жадной бездне грифельной доски,
сияют истово! Неизъяснимым светом,
как дланью, открывают тот альбом,
в котором семь бойцов с героем-дедом
выходят из сражений. А потом
они сияют вместе – сгустком силы,
что так мудра, но тёмным не ясна.
Ухмылки свастик и трезубцы-вилы
стирает с кадров русская весна!
И я вижу тела наши хрупкие –
Прошлогодние листья в инее,
И деревья над нами безрукие
Шепчут под ноги: «Вынь её, вынь её!»
Мы дрожим голубыми прожилками,
А душа, как старушка-странница,
Круговодит лесными тропинками,
Но из тела не вынимается.
Ветер утих,
испаряется сила.
Кажется, только что
нас обнулила
Администраторша
этой вселенной –
Женщина
с властью
неприкосновенной.
Можно ли
сопротивляться такой?
Нам вменены
тишина и покой.
Горсть неизвестного
яда в конверте
Прислана
как доказательство
смерти.
Всё оплели
кислородные трубки.
Бледные лица,
холодные руки…
Кто и зачем
в эти игры играет?
Шепчут:
«Никто никогда
не узнает!»
Я не хочу!
Сигану с подоконника,
Буду преследовать
белого кролика.
В кровь закачаю
запретную рифму,
Пульс улетит
за небесную призму.
Вирусный,
гордый,
неподдающийся,
Я – человек,
во вселенной мятущийся.
Мне не нужны
тишина и покой,
Злых и бесстрастных
я вызвал на бой!
Дайте мне эту
администраторшу –
Эту, с косой,
эту бабу-диктаторшу!
– Хватит секретов,
рассеивай дым!
Сядем,
как равные
поговорим…
Нам говорят: «Это свет отгремевшей эпохи».
Нам говорят, что такому уже не бывать,
Будто мечта о хорошем – наивные вздохи.
Спрятать бы надо её, как позор, под кровать.
Так отчего же закаты приводят в рассветы,
А на развалинах старых империй стоит
Новая сила? И так же на стрелке столетий
Мир сотрясается, жертвенной кровью умыт.
И возвращается в зримое снова и снова
Грозным знамением каждые семьдесят лет
Мёрзлая птица вселенной – опасна, сурова,
Самая скверная между известных комет.
Чиркнет по небу хвостом ледяной истерички,
Шквалом обрушит на нас метеорный поток.
Выдал же кто-то ребёнку вселенскому спички,
К жару подставил Земли некалеченый бок.
Но со времён Вавилона комета Галлея
Движется лишь по одной из возможных орбит
И, всё сильней отдаляясь от Солнца, слабея,
Эру величия всем угнетённым сулит.
Если плачет дождь – льёт и здесь и там.
Здесь не сладок, хлёстко бьёт по губам,
Там – смертелен, тяжёл, перекошен –
Гарь и порох вгоняет под кожу.
Прижигает раны, как врач полевой,
Активирует мины бесплотной рукой.
Разжижает багрец на асфальте,
На испорченном свадебном платье.
Чернозёмы и травы бросает в дрожь,
Коль свинцовой иглой ненароком проткнёшь
Набухающих туч натяжной потолок,
Что раскрылся и небо собой заволок.
Птицы с ветром летают и там и здесь.
Здесь они почтальоны, разносят весть.
Если ласточки держат рогатки-хвосты
Выше розовых крыш – горизонты чисты.
Там – на звуки обстрелов летит вороньё,
Многокрылая стая, и око её
Смотрит глянцево, жадно, недобро,
Злом картавым пульсирует горло.
Старый ворон в последний свой вылет
Прокричит, кто кого ненавидит,
Чей огонь разрушает большие дома,
Чьи молитвы черны, чьё проклятие – тьма.
В пекле торг, перепроданы души людей:
Азазель уступает, берёт Асмодей.
Старый ворон, глядящий в два мира,
Ждёт поживы во славу Мессира.
Полыхает сражение там и здесь.
Здесь мы бьёмся за смыслы и нашу честь,
Под разливистым знаменем держим щит.
Там – библейская битва за право жить.
И стоит среди поля, и грозен и свят,
Колоссальный защитник народов. Солдат.
О методах ведения войны
вот этой, злой, ещё напишут книги.
Как в недрах околпаченной страны
произошли критические сдвиги.
Как свой народ делили: на людей –
великих европейцев и нацистов –
и на других – испорченных, зверей,
расчеловеченных сепаратистов.
Там новых допущений этажи
ощупывали небо восхищённо,
в них загружались мегатонны лжи,
выламывая окна Овертона.
Там ненависть повязкой на глаза
легла и приросла, разбила семьи.
Так сладким звуком стали голоса,
звучащие под пыткой в подземелье.
И стало всё дозволено. Зашли
в дома жилые, в окнах встали пушки.
Ограбили, набили кошели –
и ну лупить! Из трёшки или двушки
по солнечным сплетениям своих,
своих же городов. Каскадом стали
накрыли местных, земляков, родных
за то, что из подвалов выбегали.
Так исступлённо часть своей земли
пытали фосфором, огнём, железом.
И разве странно, что от них ушли
живущие под Богом, не под бесом?
Как вышло так? Потеряно всё то,
что в человеке вечно, человечно.
Участникам бессмысленной АТО
как говорить с душой своей калечной?
Зато в Европе. Детской кровью мыт
серебреник, подаренный оттуда, –
в кустах французской пушкою стоит,
напоминая, кто таков Иуда.
Таков, что будет бить по городам
и ликовать, когда погибли дети.
Страну продашь? Он говорит: «Продам!
И выведу “Иуды!” на ракете!»
О методах ведения войны
ещё напишут честно, капитально,
когда закончится. Когда окончим мы
войну, что в двери смотрит инфернально.
Раскатистое слово Левитана –
Протяжный звон отточенных клинков,
Победы гром у вражеского стана,
Возмездие! Погибель для волков.
Стояли наши люди у границы
Земных надежд, отодвигая смерть.
Он возвещал, и умолкали птицы,
Гремел динамик, сотрясая твердь.
На гордых лицах, выше устремлённых,
Пожаром бушевала правда дня,
Входил огонь в уставших, истощённых,
Ковался меч из этого огня.
Как злился Геббельс – цепенели руки,
Когда Советского информбюро
Взрывались сводки – гибельные звуки, –
Лилось на пол французское вино.
Ложились точно радиоснаряды,
А голос заряжал что было сил.
Мне кажется, я там стояла, рядом,
Когда Победу он провозгласил!
И в наше время, сводки изучая,
Услышу, как богов крушит титан –
Июньский рокот, зычный голос мая!
Его ни с кем не спутать – Левитан!
И в двадцать первом веке победим!
Сомкнулись крепче звенья поколений.
Объединились горы, степи, льды,
Народ и меч, Твардовский и Есенин!
Все праотцы воюют за Донбасс,
Все воины Руси, как прежде, в силе,
И сдвинули щиты, и молят нас,
Чтоб ни на шаг назад не отступили.
Из будущего русичи шумят!
У самого порога на подхвате
Передовой космический отряд –
Идёт за нами он, сменить на вахте.
Теперь мы вместе, чувствуем плечо,
Клокочущий огонь тех измерений!
Сейчас нацистам будет горячо –
Нацистам всех возможных поколений.
Что у нациста в шкафу
И на каминной полке?
Мятый шеврон ВСУ,
Сэр Люцифер на футболке,
Маленький хищный топор,
Старая балаклава,
Чтобы окончить спор
И не настигла слава.
Автор засаленных книг
Смотрит. Усы квадратом.
Злобный, больной старик,
Кажется, кроет матом.
Лезет на стену флаг
С грацией тёмной твари,
Лезет упорно так –
Кровью его призвали.
Чёрная-чёрная мгла
Колет себя ножами.
Внешних четыре угла
Свастику крутят сами,
Остро заточен край.
А подойдёте близко –
Первым экспрессом в рай,
В пекло ли по прописке.
Спят у нациста в шкафу
Белые детские кости.
Вас пригласят в игру,
Просто зайдите в гости.
Едет шестой маршрут
Прямо до чёрного края.
И пацифисты тут,
И либералов стая.
Довольно говорить слезоточиво
и ежечасно зажигать свечу.
Сейчас я выйду из воронки взрыва
богиней мести. И захохочу.
Артиллерист посмотрит из угара –
ни образы, ни звуки не ясны.
Страшись! Явилась огненная Мара,
что рвёт психоделические сны.
Стоят под Богом
Дьяволом клеймённые.
Снимают нехотя
одежды запылённые.
И – адский визг,
и рвутся барабанные.
Заплачут кровью
лики православные.
На бренном теле,
как во чистом полюшке,
резвится ад,
разлито горе-горюшко.
Кресты и крылья,
бороды козлиные
и всех нездешних
символов бессилие.
Не устояли
Дьяволом клеймённые.
Не защитили
пентаграммы чёрные.
Так было встарь,
так есть и так предсказано:
не сдюжит зло,
не ляжет безнаказанно.
Вальгаллы миф –
для скандинавских воинов.
Пройти туда
подонкам не дозволено.
Открыты двери
ада христианского,
непоэтичного
огня мытарского.
Да, вот такая эта правда жизни.
Тяжёлые бои. Мужчины гибнут.
Уходят в грунт, становятся Отчизной,
А запад сердца вывернут и вынут.
Нацизм цветёт, как борщевик чубатый,
Захватывает новые пространства.
Так просто не корчуется. Куда там!
Плетёт своё землячество и братство.
И каждый день кочуют дети-птицы
В надземье, в мир. Журавлики в конверте.
А здесь – Аллея ангелов. И лица.
И новые добавят на рассвете.
Вот правда. Но на что она пригодна?
От этой правды – спиться и оглохнуть.
Принять её? Поверить всенародно?
Гораздо проще сразу лечь и сдохнуть.
Да как её вообще объять возможно?
Она монументальна, как столетье.
Её ведь надо загонять под кожу –
И соль, и пепел, и кровавый ветер.
Ведь есть совсем другая правда жизни.
Тяжёлая, как дева в контрабасе,
Досадная, как пятнышко от вишни,
И неподвижная, как муха в квасе.
Не тяготятся ею, а недужат,
Рассматривая лик её беспечный.
Перетирают, поглощая ужин,
Сочтя её родней и человечней.
Ты мажешь сливочное масло
На толстый пористый ломоть.
Здесь микромир, где ты – Господь,
А маленькие вещи – паства.
И утро раскрывает рот
В зевке горячих томных чашек,
И ждёт на вертеле барашек,
И припаркован автобот.
Великолепен этот дом,
Черта которого – избыток.
Готовы кадры для открыток:
Твой рай и, чуточку, Содом.
Ухожены твои угодья,
Блестят твои материки,
Но – странно! – рвутся из руки
Всегда покорные поводья.
Тревожный, неприятный шум
Несётся из открытых окон.
Неуправляемым потоком
Летит навстречу время. Штурм!
Большой многополярный мир,
Где крайности столкнулись лбами,
Грохочет пиками, щитами,
Идёт, снося углы квартир.
Тут движется рекой народ.
«О чём гудит?! О ком заплакал?!»
И – маслом на пол! Маслом на пол
Ложится свежий бутерброд.
Никто не усомнится в силе камня.
Незыблем, крепок. Истончает сталь,
Крушит века. И вечности хрусталь
Растёт на нём кристаллом, как медаль,
Заслуги каменной твердыни славя.
Да, долог камень, но имеет срок,
Пусть этот срок неимоверно длинный.
Когда по камню бьёт кумулятивный,
Идёт на ты слепой осколок минный –
Всё гибнет, рассыпается в песок.
А человек… Через полсотни лет
Сгорает сам, как тонкая бумага –
Теряет влагу кожаная фляга.
Что на войне спасает? Ум, отвага
Или богами выданный секрет?
Что ж рукописи не горят в огне?
Мир полнится великими делами,
А в той игре, где говорят руками,
Бумага снова побеждает камни.
И воля поднимается во мне!
Поддубный пишет: «Фронт гудит!»
Шатает стан врага.
Трёхжильной тетивой звенит
Донбасская дуга!
«Отважные» дают огня,
Берут в тиски Лиман.
Кровит изрытая броня,
Смыкается капкан.
Нацбатов гаубицы орут
И катятся назад.
А сверху им приказы шлют:
«С позиций – только в ад!»
Ярятся слуги сатаны,
Теряют берега,
Дерут им кожу со спины
Козлиные рога.
И с жутким посвистом летят
Их мины в города.
В Рубежное, где нет солдат,
Врывается беда.
Но близок час! Теснят врага
Союзные войска.
Звенит Донбасская дуга,
Напевна и крепка.
«Лиман за нами! Город взят!» –
Поддубный говорит.
И в каждом сердце бьёт набат,
Донбасский фронт гудит.
Что ж. Не жалейте и не подходите.
Тело в бархане. Солнце в зените.
Я – голова, мои губы – бумага,
Кровь моя – тёмная, кислая брага.
В небе командуют «к бою!» и рвётся
Жёлтое – чтоб его! – желчное солнце.
Всё, что снаружи – до визга заточено,
Всё, что внутри – до основ раскурочено.
Фразы идут, повторяясь ехидно:
«Мзду не беру», «За державу обидно»…
Фразы плывут в миражи, с ветеранами,
Тают в пустынном огне за барханами.
Нет тебе прощения,
Слабости слеза!
Только наступление –
Смертная коса.
Только пламень истовый,
Свист над головой.
Встать горой да выстоять
На земле сырой.
Вырвать гада чёрного
Из родных глубин,
Коршуна проворного
Опрокинуть в дым.
Небо распалённое,
Трав густую прядь –
Всё освобождённое –
Всё в себя вобрать.
Стань сильнее времени,
Вечности прочней,
Сын большого племени,
Сын богатырей!
Огня священного,
огня небесного!
Благословенного!
К исходу дня
вскипаю венами
и льётся песнями,
цветными лавами
моя броня.
Огня всевластного!
Протуберанцами!
Не хватит божьего –
есть у меня.
Тирана красного,
что тешит танцами
и дышит пеплами!
Огня, огня!
Есть тигры! Их тела, картечью битые,
Пружинят, не ломаются в бою.
Лишь эти спины, шрамами изрытые,
Материей бесценной признаю.
Лишь этот цвет горячий, апельсиновый,
Чужой в зеленотравье, говорит,
Что тигр не спит, кипит адреналиново,
Топорщит ус, выстраивает щит.
Покуда люди видят сны хрустальные,
Там, за долами, светят пары глаз.
Сбивают птиц. И рок, и рык – летальные
У тигров, что сражаются за нас.
Завтрак отменный, пища богов!
Гречневой каши дух,
Глянцевое притяженье желтков,
Чаще – трёх, реже – двух.
Стрелы зелёного лука сломать,
Выпить жизни кувшин.
Рыхлого чёрного хлеба пядь,
Скатерти белой аршин.
Кто там цепляется за БЖУ?
Выставить всем единиц
На бесконечную строчку-струну
Чистых тетрадных страниц!
Что после завтрака? Велопробег,
Битва, диванный круиз…
Выиграть или утратить навек
Энергетический приз.
Бейся! Туда, где свирепствует зверь,
Жми, сокрушая зло.
Утренней трапезы ценность измерь
Силой клинка своего.
Ломается линия фронта!
Что кость великанья под палицей,
Боями тяжёлыми тёрта,
Сдаётся и с хрустом ломается.
Скрепляется праведной кровью
Кулак, что несёт воздаяние.
Пытались! Терпеньем, любовью,
Да без толку наши старания.
Теперь – посмотрите, как можем!
Илья до небес поднимается.
Над тем, кто повержен, низложен,
И снова возносится палица.
Скоро! По меркам Вселенной – уже!
На человечьем большом этаже –
Хрупком пока этаже мироздания –
Грянет великих побед ликование.
Помнишь, сестра? Не заламывать рук
Нам завещал молодой политрук,
Сгинувший первым в угаре сражений,
Павший за Родину без возражений.
Бейся! И внутренний свет береги
Там, где не ясно, не видно ни зги!
Времени вызов принять – испытание.
Кажется: тяжкого камня катание
К пику за облаком. Скажут, мучение.
Нет! Наше светлое предназначение.
Пишет судьбу Человека, народа
Всем воеводам земли воевода.
Будет Победа на небе и здесь!
Близить её – неподъёмная честь.
И не впервой, заслоняя Отечество,
Нам из беды вызволять человечество.
Я не мастак ходить по вертикали,
дразнить богов, сбивая их насест,
и, будь я шерпом с мышцами из стали,
не стала бы тревожить Эверест.
На взводе восьмитысячник зубатый,
лавину сдвинув, разевает пасть,
под белым шлейфом сожран каждый пятый,
кого за эго потянула страсть.
Гробница у небесного порога,
в которой храбрецов – не сосчитать.
А я с земли договорилась с Богом,
за что и вправду стоит умирать.
Звени в стихе, эмоция, богато,
прожги дыру в предательской броне.
Один прохожий скажет: «Звонковато!»,
другой тепло подумает: «По мне!»
В незримой галерее – двери, двери,
гравюры Пиранези на стене.
Ты руинист, тебе никто не верит,
пока не огребёт в большой волне.
И ничего, жму прямо, без разведки,
нежданным ледоколом в доме льдин.
Мой строгий друг подмигивает: «Метко!»
А значит, воин в поле не один.
Звёздная полночь взяла в руки вёсла,
Молча сомкнула прохладные пальцы.
Смотрит в людей, продираясь сквозь космы
Рощ. Ничего не стесняясь, пялится.
В узенькой лодке Счастливого озера
Ищет волны прохудившейся впадину.
Плещет вода голубая, венозная.
Полночь присела на мост-перекладину.
Там, где отыщет порталы сочувствия,
Бросится в них всеми безднами, звёздами –
Лучше вот так ограничить присутствие,
Чем по лесам безразличия – с вёслами.
Он подводит, держа за темечко,
напоследок целуя в маковку,
человека, проросшего семечком
и глядящего пристально за реку.
«Познакомься, – так ласково Он
говорит, словно тесто месит. –
Много общего. Имя Семён.
Береги. Заберу через месяц».
Нам куда против воли Твоей,
в непроглядную чащу с фонариком?
Ты приводишь, приводишь друзей
и уводишь, уводишь их за реку.
Соль и перец.
Чеканные стуки дождя
в лобовое стекло.
Там, за серой материей,
всё поглотившей,
уже рассвело.
Я себя достаю
из проклятого водного мира
за мокрую прядь.
А тебя утащило в Босфор,
где туманы и мины,
тебя не достать.
Всё существует.
В платоновском мире идей
можно поджарить
облако на рапире.
Это и здесь возможно,
среди людей,
в этом самом реальном
и вещном мире.
Всё существует здесь,
где быть тяжело,
где разрывают на части
сто гравитаций,
где наполняет демон
своё крыло –
толстую кожу дракона –
шквалом оваций.
Рубится меч-кладенец,
раздаёт под дых,
и торопливо белеет
серый волшебник,
а бандерлогов стая
бежит от них
строго на запад —
туда, где горит валежник.
Так не цепляйся к словам,
молодой визави.
Не изменяют природе
своей драконы,
даже когда обращаешься
к ним «мон ами»,
даже когда полмира
с них пишет иконы.
Но не кручинься,
есть и хорошая весть.
Свет раскрывает створки
манипуляций.
Непредсказуемо
всё, что творится здесь.
Самое невероятное
может сбываться.
Смотрите, люди Земли, –
не отводите взгляд! –
что новые короли,
воспетые вами, творят.
К нашему дому они
смерть отправляют гуртом.
И Эйфеля башня кричит
своим металлическим ртом,
и снова, уже от стыда,
горит Нотр-Дам-де-Пари,
химеры взлетают с крыш —
французские журавли.
Канцлер улыбчив,
печёт у Бранденбургских ворот.
Ядом пропитан его
сладкий шварцвальдский торт.
Лондон: вращается злой
нечеловеческий Глаз,
и Франкенштейнов строй
выставлен против нас.
Тётка Свобода – всё!
Съехавшая умом,
всюду таскает с собой
мопса по кличке Содом.
Кончик уса Дали
слабо искрит – фитиль!
Страшное позавчера
завтра придёт как быль,
если большой косяк
псевдополитиков-рыб в
ыдолбит из грибниц
маленький ядерный гриб.
Новость злая. Становится Оруэлл
Предсказателем мира новейшего,
В пыль низвергнут небесный колокол,
К трону Брата – большого, мудрейшего.
Шелестят министерства вассальные,
Узаконивают беззаконие.
Перекручены нормы моральные,
Переписаны песни застольные,
Перепутаны карты игральные,
Позабыта былая решительность.
На вопросы экзистенциальные
Отвечает Его Исключительность.
В ночь не спят многоножки Запада.
Столько правды! Марать не вымарать.
«Как, – гадает почтенная кафедра, –
Соль времён из истории выварить,
Бросить массы в бульон питательный,
Где война – это мир? Тем более
Что такой персонаж отрицательный
Проявить посмел своеволие!»
Ничего, ничего не останется
Им от истины. В мир-иллюзию
Раболепных утянет матрица,
Всем даруя досуг и протрузию.
Так напишется в сроки кратчайшие
Европейская антиутопия.
Озарят её звёзды сладчайшие
И трезубец на лбу Гарри Поттера.
С побережья с газетой под мышкой
Прошагал, не снимая пальто,
К «центру мира», бренча телевышкой,
Как брелоком. Спросил: «Это что?»
Возмущённо, задиристо морща
Необычное облако лба,
Резко бросил газету на площадь,
Как на стол. Разбежалась толпа.
«Кто читает все эти колонки?!
Тут, какую статью ни возьмёшь,
Всюду ненависть, травля и склоки,
Всюду самая наглая ложь!»
«Да!» – кивает в ответ телебашня,
А сама, упираясь в ладонь,
Засевает всемирную пашню
Семенами, родящими вонь.
«Что же, стоило мне отвернуться,
Вы за старое?» – он сердит,
Крутит вихри, фонтанов блюдца
Разбивает. Толпа бежит.
Плюнет ливнем. Пальто из шерсти
Водрузит на крутой небосклон.
Аномальная засуха. Вести,
Как-никак, редактирует он
(Вести в части прогноза погоды).
«Люди, я подаю вам знак!»
Но вкусившие власти народы
Не расслышат его никак.
Напортачили, наворотили.
Слой граффити лёг на Завет.
Развенчали всё, разлюбили,
Подытожили: Бога нет!
Он поставит в прогноз ненастье,
Застегнёт на луну пальто,
На земные потуги к счастью
Подосадует. Всё не то!
Но, как смазанный отпечаток
Указующего перста,
Прежней веры в людей остаток,
Небо августа жжёт звезда.
Ты меня позовёшь в эти блёстки,
В это пиршество, в шум, на звезду,
В этот глянец мечтательной вёрстки,
В сахар прошлого. Я не пойду.
Это прошлое опустошилось,
Тайно вышло. Его больше нет.
Нам надменно оставлена милость –
Дурно пахнущий красочный след.
В окружении плоских проекций
Прогораем. И вскоре опять
Расфуфыренные иноземцы
Явят сущность, придут убивать.
Кровь реальна. От звонких побоищ
Твердь колеблется, сердце саднит.
Нам пророчествует Шостакович,
Полируя бессмертный гранит.
Не забыться. Затея пустая.
Дай же руку – и мы победим!
Грозной русской зиме уступая,
Остановится тёплый Гольфстрим.
Верую! Ввысь улетят ветвями
спиленные тополя.
Снова схватились на мокром татами
Небо и Мать-земля.
Враз уложив Небеса на лопатки,
С фартука дождь стряхнув,
Матушка полнит леса и грядки,
Двигает глины и туф.
Верую! Сколько стихов стогами
Ни рассели в поля,
Строки пробьются густыми рядами,
И среди них – моя.
Сколько ни вытяни этих колосьев,
Новые встанут тут,
На молодую уральскую осень
Веским зерном падут.
Верую! Будет шипеть раскалённо –
Маслом на сковороде –
Слово о злобе, в квадрат возведённой,
Плач о лихой судьбе.
С кем бы тебя ни свели на татами,
Главное – не злопыхать.
Сеять и жать, возвышаться стогами.
Словом, землю пахать.
Услышать песни корабельных сосен!
Предвечных крон зелёные мазки
Рассматривать, вставая на носки,
Стать капитаном, жилистым матросом
И в небесах искать материки.
Опять раскрыть затёртую тетрадь,
Писать в неё пейзажи, наблюдая,
Как рвётся синим светом Чусовая
В ладони Бога – выше, в благодать,
И ждёт, чешуйки волн перебирая.
Искать в деревьях чёрканую просинь,
А под ногой – слоёные глазки:
Там поднимали камни из реки,
И у подножья корабельных сосен
Закатаны в асфальт змеевики.
Так мягко разрушается пастель,
Цепляясь за шершавый лист бумаги.
Но не добавить света без потерь,
Как не добавить цвета без отваги.
Пастель сияет под моей рукой.
Пусть тени будут сочны, ярко-сини,
Пусть брызжет светом из-под теневой,
Пускай играет даль на клавесине!
Немного солнца в тёмный холодок,
Пробился жирный луч ко дну ущелья.
Ну вот и всё. Закончился мелок.
Ну вот и всё. Оборвалось веселье.
Отсюда все перроны далеки.
Бросаю: сумки, пыльное мытарство –
Нескорый телепорт из царства в царство,
Локомотивов сиплые гудки.
Бросаю всё на рельсы, зеркала
Которых натираются до скрипа,
Пока мой поезд мантрой «либо – либо»
Преображает спящие тела.
Уходит. Все перроны далеки,
Но всё короче крови перегоны.
Теперь внутри меня – купе-вагоны
И безымянных станций маяки.
Я хотела бы петь
голосами мужчин –
Густо, сочно.
Захлёстывать мощью турбин.
Резать море винтами,
швырнуть в небеса
Голоса-баритоны –
мужчин голоса!
Я бы страшно гордилась
уменьем гудеть –
Так трубач не гудит
через лучшую медь!
И басила бы я,
за спиною, как грач,
Поднимая крыло –
мой шаляпинский плащ.
И звенела бы я,
как полсотни пружин,
Что разжались в броске
и достигли вершин.
И овчинную бурку
пошили бы мне,
Чтобы петь у костра,
ночевать на скале.
Завернувшись в меха,
ослабев от тепла,
Я бы связкам натруженным
отдых дала.
Долго падая в сон,
поняла бы: враньё!
Здесь поёт только женское
сердце моё.
Взлетаем. На отрыве ноги ватные,
Смотрю в овал. Болтается крыло,
А клёпки в нём – билеты невозвратные.
– Чего глядишь? Лети всему назло!
Летим. Эх, полоса моя прекрасная,
Прощай! Чего тут? Просто город лёг
Под ноги, как животное цветастое,
И озеро блестит, как осьминог.
Ещё, я вижу, дебри не причёсаны,
А на макушке у земли пробор,
Квадратики, квадратики сельхозные
И тени облаков на склонах гор.
Возможно, это тени небожителей, –
Отсюда до богов рукой подать.
А впрочем, ярок бред натуры мнительной.
Есть только самолёт и неба гладь.
И поле – только поле кукурузное,
Покуда на него не упадёт,
Вернее жёстко сядет, птица грузная –
Российский пассажирский самолёт.
Озонит. Слышу бодрый голос лётчика.
Звучит как Бог. Скажу ему потом,
Что у меня в груди слетели счётчики,
Когда узнала градус за бортом.
Всё хорошо. Над облаками! Жмурится
На берега молочные народ,
И стюардесса продвигает курицу,
И знает дело умница пилот.
Вот так небо сегодня! Сиреневое.
Ниже – город, что кожа шагреневая.
Он охотно исполнит желания,
Преумножив земные страдания.
По велению путеводителя –
В лапах демона-искусителя –
Еду к площади магистральными,
Говорю с куполами сусальными.
Площадь хвастается талантами,
Жмёт гигантами, жжёт брильянтами,
Растекается громкими толпами,
Длинноножками и остолопами,
Бьёт локтями, чуть реже – коленками,
Пахнет кофе, шавермой и гренками.
Здесь ломает людишек громадами –
Съесть готовыми Симплегадами.
Слепну, глохну. Бегу на окраины –
В тени арок, на улочки тайные.
Изучу их с упорством историка,
Исхожу до последнего дворика.
Кирпичи раскопаю старинные,
Через окна проникну в гостиные –
Там хрустальные люстры качаются
И плывут по паркету красавицы.
Я пойму этот город за городом,
Где неспешно, неслышно, недорого,
Где шевелятся парки забытые,
Где мальчишки с глазами подбитыми
Охраняют столетние улицы,
А усатые дворники хмурятся –
Только мётлами чешут чумазыми.
Но спроси их – осыплют рассказами.
И, разведав запретные знания,
Лезу к городу я в подсознание –
По заброшкам, в кварталы небритые,
Где в подвалах – безвинно убитые.
Утяну за собою фантомами
Да романами, да многотомными,
Подноготную целого города!
В ароматах бумаги и солода,
В чреве поезда одноэтажного
Увезу своё сердце бродяжное.
И сожмётся сердито, шагренево
Мегаполис в закате сиреневом.
Молодой человек
современной формации
владеет городом,
как лосось –
серединой реки.
Он движется в косяке,
улавливая вибрации,
его раскалённый
смартфон –
плавник,
продолженье руки.
В мире цифры,
где он диджей
над потоками информации,
запутаться можно
лососем
в любой сети.
И лечь на дно лодки,
из цифровой изоляции
беззвучно взывать
к темноте:
«Фонариком подсвети?»
Ветки – белыми кораллами.
Капли синего и красного.
Люди выглядят усталыми.
Фразы кажутся напрасными.
Мысли брошены на лестнице,
На коврах с чудными травами.
Всё забыть. Уснуть на месяцы.
Дать другим остаться правыми.
Мне кажется, что все мои стихи
Когда-то были. В первых снах, до жизни.
Я с них счищала патины и мхи,
Стихи терпели, глядя с укоризной.
Как будто было так не в первый раз:
Я забывала строфы многократно,
Но чередой туманных перифраз
Они пришли. Пришли ко мне обратно.
Рисковым рыбаком на тонком льду,
Высотником на башне цепенею.
Что, если снова сгину, подведу –
Всех позабытых вспомнить не успею?
Крутые девяностые. Иду
Одна с междугородного вокзала,
Скользят подошвы. Белым какаду
Летит пакет за пустырём линялым.
И слышу: приближается. Идёт
На шаг быстрей, уже бежит почти что.
Не оглянусь, не оглянусь. Вперёд!
Пинаю длиннополое пальтишко.
Летит пакет… Удар по голове,
Срывает шапку. В области затылка
Грохочет поезд. Рядом, на земле,
Лежит в осколках молока бутылка.
Какая рифма догнала! Смотрю
На двух молочных струй оледененье.
Летит пакет всё ниже к пустырю.
А в голове звенит стихотворенье.
«На завтрак не получишь молока, –
Скажу себе, натягивая шапку. –
Так грохнуться на льду!» Берёт рука
Продукты уцелевшие в охапку.
Иду домой. Смеются за спиной
Огни междугородного вокзала.
Вот так стихи охотились за мной.
Вот так я в девяностые писала.
Я встаю без сна
в середине
холодной ночи.
Рядом тот,
кто знает секреты
окон,
Кто внесёт
через щели
своё дыханье и душу, –
Тот, кто знает,
как пахнут снега
в ладонях у мая.
Это он
по озёрам тундры
стелил туманы.
Это он
научил тела
излучать сиянье.
Странно!
Крыльями белых звёзд
потолок исчерчен.
И тому,
кто сейчас со мной,
письмена понятны.
Эта магия
вечного льда
мне поможет вспомнить,
Как на северный
край земли
приходили рассветы,
Как на этом краю земли
мы стояли рядом,
Не боясь
посмотреть вперёд
и увидеть бездну.
Мы сегодня
опять пойдём
до самого края
По холодным
ступеням зимы
к предсердию бури.
И не будет
за тысячи вёрст
никого, и не надо.
Только…
Тень от тени и я.
Я и Северный ветер.
Милый,
живёт серебристое облако
в доме моём.
Поит меня
серебристое облако
летним дождём,
Манит меня
умолкающим пением,
а по утрам
Будит волнующим
прикосновением
к тихим губам.
И замирает,
когда, вся исколота,
плачу: «Уйди!
Сердце моё
в серебро перемолото,
пусто внутри…»
С дрожью прильнёт
серебристое облако
к шее моей…
Милый, пусть тот,
кому время не дорого,
ждёт у дверей.
Всегда один и тот же сплав времён,
Объединённый ёмким словом «вечность»,
И мы, наивно ищущие в нём
Своё начало и свою конечность.
Без крайних точек. Длимся, держим фронт.
Летим гурьбой, то медленно, то резко
Свистим из горизонта в горизонт,
Как линии, протянутые дерзко.
Нам кажется, что всё идёт не так,
Не время и не место, мы неловки,
Вокруг творится полный кавардак,
А мы одни, без Бога, без страховки
Заброшены в кислотную среду,
Где кровь и боль. Страдательная точка
Всё оборвёт, когда на липком льду
Мы слово «вечность» выпилим заточкой.
Но этот мир – божественный верстак,
Мы встроены в него душой и телом.
Да, нас шлифуют, и не просто так
Кидает стружки Демиург умелый.
Было дело. В ту пору ещё парил
Над душой Гавриил крылатый.
Хорошо, да без толку меня учил
Умудрённый поэт кудлатый.
Он до горькой заварки настаивал чай,
Как в лета героических строек.
Добрый друг. Он ничем не задел невзначай
И держался как истинный стоик.
Заслонившись копной серебристых волос,
Он читал мои детские строки.
Чай был выпит. Клевал мой застенчивый нос,
Когда солнце взошло на востоке.
Он молчал. Это были пустые стихи,
Беспримерно наивная пена.
Он, конечно, немало читал чепухи
И судил обо всём откровенно…
Улыбнулся, из вазы отсыпал конфет
И сказал, отдавая тетрадки:
«Что ж, прекрасно! В наш мир постучался поэт!
Не сдавайся – и будешь в порядке!»
Седельным швом, обняв ногами шорник,
Смыкаю строчек мягкие пласты.
И кружится осенний подоконник,
Дробясь на белоснежные листы.
Листы ложатся стопками тугими
На дремлющую мебель, на ковёр.
Так пусто в них, но где-то сверху – имя.
Его, как гимн, поёт бумажный хор.
Хватаю строчки с запылённых полок,
Сшиваю их созвучные хвосты,
А искра бьёт из двух стальных иголок,
Столкнувшихся в тоннеле пустоты.
На паузах тире и многоточий
Толпится тьма неслыханных идей,
И, чтобы спрятать их, у звёздной ночи
Я испросила нитки потемней.
Седельным швом, обняв ногами шорник,
Смыкаю строчек мягкие пласты,
И не вмещает узкий подоконник
Исписанные дочерна листы.
Мне снится музыка. Как птица
Летит она к луне.
Глядит с высот на наши лица,
Прекрасные во сне.
Парит над городом пустынным,
Надвьюжна и бела,
А ветер бьёт по струнам длинным
Прохладного крыла.
Там, под крылом у птицы, тайна
Созвучных круглых нот
Откроется на миг, случайно
И снегом упадёт.
Синий вечер.
Стоит на пороге озябшая ель,
И смеются заливисто
через смолистые ветки
Краснощёкие лица
моих закадычных друзей.
– Да пусти уже в дом-то! –
доносится с лестничной клетки.
И влетают гурьбой
вместе с ёлкой, пакетом конфет.
Размотав бесконечные шарфы,
обнимут морозно.
И под каждым ботинком
в прихожей – подтаявший след,
Из которого год уходящий
моргает нервозно.
А январь удалой,
надышавший на окна «Встречай!»,
Постучится. И снежные курицы
вздрогнут на крыше,
И варенье из шишек
нырнёт в облепиховый чай,
Вот тогда на минуту
мы станем смеяться чуть тише.
До утра будут выжжены
двадцать бенгальских огней,
Пересказаны сотни
занятных историй и сказок,
И струна у гитары порвётся.
Но в жизни моей
Это будет – спасибо друзьям! –
самый радостный праздник.
Уже ложится шарфик полосатый
На плечи декабря, хлопушкой дан
Сигнальный выстрел скорым холодам.
А я, как Гофман, сказочник носатый,
Заглядываю в старый чемодан.
Там, будто в новогоднем магазине,
Лежат игрушки в гнёздах мишуры:
Блестящие старинные машины –
Как новенькие, только что с витрины! –
Стеклянные сосульки и шары.
Заснеженные шишки – золотые! –
Забытого художника успех,
А снегири живые, расписные
Нацеливают клювы молодые
На скрытый в шишке сказочный орех.
Вот девушки искрятся на ладони,
Их губы, как вишнёвый сок, красны:
Две балерины, в танце и в поклоне,
Принцесса с жемчугами на короне,
Царевна-лебедь – ангел со спины!
Но звёзды чемоданных балаганов
Совсем не любят великанских рук:
Прекрасные царевичи в кафтанах,
Солдатики с тесьмой на барабанах –
На самом дне, за спинами подруг.
Я тормошу волшебные фигурки:
Давайте, просыпайтесь поскорей,
Всесильные Морозы и Снегурки!
Свистит дыра под слоем штукатурки,
Во тьме таится маленький злодей.
Кивают перья в юбке балерины,
Её почти уносит дивный вальс.
Я знаю, новогодние дружины,
Что музыки Чайковского вершины
Взорвутся светом, оживляя вас!
Сложу под ель дары из марципана
И стану терпеливо ждать всю ночь,
Следить за представлением с дивана.
Я силой человека-великана,
Чуть что не так – сумею вам помочь!
Бой! Шумный бой стеклянного народца!
Чайковский пролетит по этажу
В парадной форме, с видом полководца.
И ни один солдат не разобьётся,
Уж я за этим строго прослежу!
Победные фанфары будут громки,
Да можно ли иначе в январе!
Вернутся в чемодан герои ёлки,
А мне придётся собирать иголки
И крошки марципана на ковре.
Из окна, очерченного лирой,
Дева с золотыми волосами
Смотрит в очи жизни суетливой,
В пасмурное небо над домами.
Небо цвета задымлённой стали
Вспарывают стрелки траекторий,
Вдоль которых лязгают крылами
Детища земных лабораторий –
Корабли – и семь ветров под килем,
Дирижаблей медленные глыбы,
Вскормленные поднебесным крилем
Механические чудо-рыбы.
Рыбы, все в серебряных заклепках,
Рассекают воздух плавниками,
Жабры рвут и пыхают неловко –
Не угнаться им за кораблями.
В парусах атласных бьётся сердце,
Движимое паром раскалённым.
В кливера, как в зеркала, смотреться
Будут рыбы глазом удивлённым.
С мощных палуб, из гигантских окон
Шлют приветы новые титаны –
Вскинув подбородки, встав чуть боком,
Городу кивают капитаны.
Видят деву – юную Джоконду
За двойным стеклом, в роскошной раме.
Золотой косой, как анакондой,
Обвилась и шепчет: «Мне бы с вами!»
Корабли ответят, отплывая,
Мелодичным колокольным звоном,
И заплачет дева золотая
Всё о нём – о небе покорённом.
Город пуст и густо сдобрен пылью.
Даже толстый булочник летает –
Нацепив поверх рубахи крылья,
Животом над миром потрясает.
Псов и тех выгуливают выше.
Позабыв заветные дорожки,
В паровых ошейниках над крышей
Псы летят, обмякшие немножко.
Засыпает дева золотая,
В тесной комнате её ни звука.
Там, во сне, она и полетает.
Но судьба – загадочная штука.
Завтра эту талию обнимет
Грубый пояс из воловьей кожи,
Окрылённая, она покинет
Злые стены королевской ложи.
Дирижаблю заскочив на спину,
Встретит ветра шквального порывы.
Влюбится в её златую гриву
Изумлённый глаз небесной рыбы.
Лягу в море лицом,
открою глаза, ослепну
от солёной тоски –
глубинной, великолепной!
Донный цвет,
которому имени нет, прольётся
полным спектром,
меня озарит русалочье солнце.
Положу на язык
первичную горечь – ракушку,
море тронет волной.
Теперь я его игрушка.
Открываются мне
на дне городов мегалиты,
гиблых впадин морских
нетронутые содалиты,
кладовые метана
на материковых склонах,
якоря отставных судов,
боль сетей унесённых.
Я почувствую плавный ход
узколобой сардины,
глубже – тьма, где снуют
небывалых чудовищ спины.
Нависаю над бездной
с азартом канатоходца,
натяжение вод вот-вот
ослабнет, порвётся.
Я нырну поплавком:
потянет нахальная рыба –
златопёрая океанида,
бессмертная глыба!
Грациозно иду на дно.
Шлю сигналы глухие.
Нет, стихи не предам,
но, похоже, меняю стихию.
Ты сказала однажды:
«Мне хочется жить
Не в постылой холодной низине.
Я хочу – на горе,
среди моря, и плыть,
Как на острове том…
Санторини!
Чтобы чайки и мельницы,
солнце с утра,
А к обеду – живые сардины,
Чтобы дули лихие
морские ветра
И стучались в окно апельсины…»
Он ответил:
«А если случится беда
На далёком твоём Санторини?
Кто поймёт?
Кто от ветра укроет тогда?
Кто сорвёт
для тебя апельсины?
Кто тебя окружит
доброй тысячей книг,
Именами, знакомыми с детства?
И, читая отрывок, застынет на миг,
Чтобы выслушать
музыку сердца.
Кто заплачет с тобой
и дуэтом споёт?
Кто оценит идею и шутку?
В день особенный
старых друзей позовёт
И тебя украдёт на минутку.
Дома скоро весна.
И такого тепла
Не изведать нигде на чужбине.
Ты по-прежнему веришь,
что жить бы смогла
На прекрасном своём
Санторини?»
Море в барашках
и люди с припёком –
Крутятся к солнцу
изнеженным боком.
Не замечают
они понедельников,
Сладко вдыхают
кальян можжевельников.
Лечатся грязями,
пьют минералочку,
Смотрят дельфинов
и ловят русалочку.
Тянутся к пляжам,
чудно́ разодетые,
Ищут в воде
голыши разноцветные.
Робко берут
обезьянку за лапы…
Ветер уносит
их новые шляпы,
Их полотенца,
круги надувные,
Пляжные фото —
такие смешные…
Сладкая жизнь
без единого горя
На побережье
у Чёрного моря!
Город расправил зонты-перепонки,
В ливни нырнул и поплыл!
Крутит хвостом водяную воронку,
Лязгает бойким трамваям вдогонку
Город – цветной крокодил.
Всё загребает в огромную ложку!
Из набежавшей реки
Делает острую, злую окрошку –
Сотни машин и прохожих немножко –
Вымокли все, дураки!
Лужи ботинками бьются на слёзы,
В тёплых кафе – суета…
Звонкие чашки, плохие прогнозы:
Не остановятся майские грозы.
Тонем! Наверх! От винта!
Над нашим городом жара жар-птицей
Простёрла крылья, победила всех, –
В тела, как в петли, вдела перья-спицы,
Связала нас в один обмякший грех –
Единомыслия. У всех одна забота:
Бежать с бетонных раскалённых плит
В прохладные и тёмные пустоты,
Где пляшет ветер и поток шумит.
Как нэцке с потемневшими плечами,
Мальчишки прописались у реки,
И ждут форель (но тщетно) под мостами
В сырых футболках дядьки-рыбаки.
Счастливцы! Град сгорает на работе,
Клянёт июль. Играет сектор «блиц»:
Как охладить дымящиеся боты?
Как соскочить петлёй с горячих спиц?
Куда нырнуть? Бесчинствует жар-птица.
Дробит её высотка-ананас
На сотни солнц, их огневые лица
Всё приближаются – идут на нас!
Ненадёжно и коротко любит,
По танцполам – дождями, хмельно!
Так порывно впивается в губы,
Как изменница в старом кино.
Обожает, когда он вздыхает
На её облетающий сад,
Рвётся в руки к нему на базаре
Среди фруктов, уложенных в ряд.
Отправляет тоскливые ноты
Через листья и птиц: «Улечу!»
Но, безумная, варит компоты,
Веткой яблони бьёт по плечу.
Светит утро, и снежная проседь
Пролегла по садовым цветам.
Потерявший капризную осень
Ходит тенью по белым полям.
По разбитой таёжной дороге
Едут смертные, странствуют боги,
Свищут духи старинного кладбища –
Неприкаянные, без пристанища,
Ветер яблочный – друже бездомный –
Нарезает круги-марафоны,
Холодящие землю, осенние,
Предпростудные, но вдохновенные.
По разбитой, лесной, насыпной
Возвращаюсь, сдаюсь под конвой.
Кувырком, с дождевыми потоками,
Да под горку, прощаясь с истоками.
Швы на куртке и сердце распороты
О зазубрины веток, о проводы, –
Эти проводы с картой гадальной
О дороге, быть может, фатальной.
Мы из гладкой берёзы наколем
Грубых, пряных, занозистых дров,
Станут алчные руки костров
К нам тянуться с озёр, через поле.
Но метаться ветрам огневым
И камлать на добычу – без толку.
Вынимая из кофты иголку,
Отдаю её глинам земным.
Ждёт восток замерзающим домом,
Где холодная печь и камин,
Где просыпан сентябрьский тмин
На предчувствие хлебной истомы.
Разжигаю. Тетрадь и урок,
На сто раз переписанный в школе,
Греет, кормит огнём поневоле,
И берёзы горит уголёк.
Хорошо. Время спит на подошве,
Прикипев островерхим листом,
Шелестя: «И у Бога есть дом.
Отогреть его надобно. Что ж вы?»