– Ты-ы? Тайно встречаешься с Огневым?
Пшикнув на подругу, продолжаю изображать из себя заинтересованного в инновациях серьезного педагога.
У самой внутри подгорает. Не верится, что до такого мезальянса опустилась.
Антон Огнев – красавчик, эмчеэсовец и самый фантастический бабник в городе. Но главное… он лучший друг моего бывшего парня, который мне изменил.
– И как тебе Антон? Ты должна мне все рассказать, Есения. Сейчас же. Я умру если не узнаю, слышала у него там…
– Вот еще, – потирая вспыхнувшие от стыда щеки, шепчу. – Уймись, несчастная.
Все-то тебе расскажи, Ленка. Потом тоже захочется…
От автора: История с юмором и легкой сюжетной линией. Хэппи-энд гарантирован. Читается отдельно.
История в подобном стиле – Майор Бойцов желает познакомиться.
Первое сентября для учителя как день свадьбы. Кажется, что устоявшаяся за лето жизнь навсегда изменится и никогда не будет прежней…
Все с ног на голову, но уже через пару дней многочисленные букеты, аккуратно расставленные на окне в кабинете, завянут, а шоколадные конфеты, словно горячие пирожки, разойдутся в учительской.
И в действительности, конечно же, ничего, кроме времени года, не поменяется…
Еще один год.
Повзрослевшие ученики, школьный звонок, гора отчетов и самое священное – подготовка к ВПР и экзаменам.
– Есения Адольфовна, а Соколов обзывается, – жалуется Оля со второй парты.
Повернувшись к шкворчащему, словно масло на сковородке, классу, награждаю Андрея строгим взглядом и следом смягчаю его улыбкой.
– Он просто соскучился по тебе за лето. Не обращай внимания, Оль.
– И ниче я не соскучился. Вот еще. Было бы по кому, – краснеет Соколов.
– Соскучился, соскучился, – подмигиваю и тут же становлюсь серьезной.
Классный час подошел к концу, остались только некоторые организационные моменты. Седьмой «Б», за лето превратившийся в восьмой «Б», с интересом выслушивает последние наставления и отправляется по домам, а я готовлю кабинет к завтрашнему дню.
– Ты уже закончила? – заглядывает в приоткрытую дверь Ленка.
Елена Анатольевна – учитель русского языка и литературы и моя подруга, с которой мы на разных факультетах грызли гранит науки в педагогическом университете, а потом пришли сюда. В обычную школу под номером сто пятьдесят.
– Закончила. А ты, Лен?
– Я тоже. Выглядишь – отпад. И цвет волос мне твой нравится. Тебе чем светлее, тем лучше, Есень.
Быстро окидываю взглядом черное свободное платье и, поправляя прическу, выдаю ответный комплимент:
– А тебе брюнеткой очень хорошо, Лен.
– Скажи, что это сон? И сегодня тридцать первое мая…
Махнув рукой, посмеиваюсь и складываю в сумку документы, которые к завтрашнему дню Константин Георгиевич, директор школы, настоятельно просил заполнить.
– Да ладно, Лен. Я вот в предвкушении нового учебного года. За лето немного устала от безделья.
– Ты жена пожарного, Есень. Какое у тебя может быть безделье?
– Не жена, – поправляю недовольно.
– Да брось. Вместо кольца твой Сашка доверил тебе свою рабочку, пропахшую горючим и дымом. Чем не предложение руки и сердца?
– Скажешь тоже, – тут же грустнею.
– Прошаренный твой Зародыш, конечно. И фамилия глупая, так что над предложением я бы десять раз подумала. Тебя дети засмеют. Есения Адольфовна… Зародыш. Звучит не очень представительно.
Накинув на плечи пиджак, выгоняю Ленку из кабинета и закрываю его на ключ.
С Сашей мы и правда встречаемся давно. Чуть больше трех лет, если быть точной. Но узаконить наши отношения мой любимый человек не торопится.
– Вот забеременеем и тогда поженимся. Куда нам спешить, зай? – обычно отвечает Саша на мои жирные намеки.
Я лишь пожимаю плечами, потому что заветных двух полосок на тесте мы дождаться пока не можем. Мой гинеколог лишь разводит руками: никаких отклонений по женской части у меня нет, значит, нужно ждать.
Ждать, надеяться и верить в Бога.
Ждать зародышей от Зародыша, как весело каламбурит Ленка.
– Видела новенькую? – она подхватывает меня под руку. – Говорят, в Москве в какой-то крутой гимназии работала. Сумка у нее явно брендовая. Как три наших зарплаты с премией. И одежда дорогая, сразу видно.
– Ага, познакомилась уже. Симпатичная, – справедливо замечаю.
Мы одновременно киваем Антонине Ивановне, заведующей школьной столовой, и спускаемся на первый этаж. Детский галдеж усиливается. В душе становится тепло и светло. Работу свою я люблю, выполняю ее ответственно, и руководство школы всегда это отмечает.
– Ладно, поеду я… – краснеет подруга. – У меня дела…
– Да знаю я твои дела, – легко говорю. – Мама моя опять литературную сходку организовывает? Это ведь традиция.
– Угу. Думала, вдруг ты обидишься. Тебя же не зовут.
– Куда мне до высокой прозы и поэзии? – грустно улыбаюсь. – Я к Саше поеду. Он со смены сегодня. Надо помочь по хозяйству.
Попрощавшись с Ленкой, иду на автобусную остановку.
Пока неспешно добираюсь до спального района, успеваю заполнить бланки для школы и посмотреть на городские улицы, украшенные белоснежными бантами первоклассниц, возвращающихся домой с торжественных линеек.
Квартира Саши находится в новом жилом комплексе, построенном для сотрудников МЧС.
Когда месяц назад выдали долгожданные ключи, я надеялась, что мой парень захочет жить вместе и переехать из моей двушки в центре, но предложения так и не поступило. Наоборот, Саша стал все чаще оставатьсся у себя, оправдываясь тем, что до пожарной части добираться быстрее.
В подъезде пахнет свежей краской, а квартира оказывается незапертой.
Рядом с грубыми берцами на пороге замечаю блестящие босоножки. Тихо прикрываю дверь, потому что из спальни доносятся откровенные звуки…
Все получается как в обычной мелодраме.
Глупо и пошло. Но от этого не менее болезненно…
Скинув бежевые лодочки и отшвырнув объемную сумку, прохожу по вычищенному собственноручно после строительной пыли светлому ламинату и снова замираю. На этот раз разглядывая обнаженную задницу своего парня, на которой орудуют женские руки.
– Са-ша, господи, как хорошо! – вскрикивает девица явно не сорок четвертого размера.
Мужское дыхание учащается.
Пока два крупных голубка бурно встречаются с оргазмом и сдавленно стонут, с отчаянием прикрываю глаза.
Нервы клокочут как ненормальные, в груди что-то рвется и кубарем скатывается к ногам, но я стоически встречаю эту реальность. Я человек рациональный, моя стихия – алгебра, но сейчас становлюсь кем-то вроде своей мамы. Хочется рвать на себе волосы, хвататься за сердце и поддаться эмоциям.
– Вы закончили? – спрашиваю, когда оба затихают.
– Твою мать. Зая?!.. – кричит Саша и тут же вскакивает с женского тела, глядя на меня виновато. – Ты как здесь вообще оказалась?
Я молчу, потому что не могу отодрать взгляда от молодой девчонки, поспешно прикрывшейся одеялом. На вид ей не больше двадцати. Успеваю заметить пышную покрасневшую грудь и полное… нет, просто тотальное отсутствие намеков на талию. На кругловатом лице ужас и страх.
– За-я, – обвиняюще повторяет Саша, неловко потирая подбородок. По всей видимости, ищет глазами трусы на полу. – Ну почему ты не позвонила?
– Не буду вам мешать… Продолжайте. Я ненадолго.
Смерив его бешеным взглядом, разворачиваюсь и иду на кухню.
В глазах печет, слезы на подходе, но такого удовольствия я ему не доставлю. Открыв шкафчик, достаю из него свой новенький заварочный чайник и прозрачные кружки в комплекте.
Слава богу, моих вещей в этом доме немного. Я выдержу.
Шепот разносится по квартире, перемещаясь в коридор. После того как входная дверь хлопает, Саша появляется на кухне.
Обернувшись, отмечаю, что он успел снять презерватив и натянуть трико.
– Прости, Сень, – произносит он виновато, приближаясь.
Мне мерзко, потому что от него пахнет другой.
– Угу, – яростно киваю, складывая посуду в пакет. – Не вздумай меня трогать сейчас.
Быстро озираюсь, пытаясь сообразить, что же еще забрать. Руки трясутся, приходится сжать ладони, чтобы они снова слушались.
– Мы же не будем делать поспешных выводов, зай? Это какое-то недоразумение…
– Недоразумение? – взрываюсь.
Тело будто бензином поливают и поджигают.
Проношусь мимо него и заглядываю в ванную комнату. Отбросив тяжелую БОП
– Зай, ну хватит, – пытается остановить меня Саша. – Мы все это переживем.
– Один переживешь, – кидаю ему через плечо.
Он взлохмачивает темные волосы и потирает запястья.
– Я тебе клянусь, это только один раз было. Она таскалась за мной две недели. Достала…
– А ты чертов благотворитель, Саш, – язвительно шиплю.
– Перестань, – он повышает голос. – Ты со своей работой совсем с катушек слетела, а сегодня вроде первое сентября. Я никак не мог подумать, что ты придешь.
– Прости. Такое эротическое шоу никак не могла пропустить. Слава богу, билеты в первый ряд нашла.
– Так, ну все. Я тебя останавливать не буду, Есения, – он разрезает воздух ладонью.
– Прекрасно, – развожу руками, обходя его справа. – Вещи свои потом заберешь. Видеть тебя не могу…
Закусываю губу до боли. Всегда считала, что сильные эмоции не для меня, но Сашу я правда люблю. В душе́ я называла его мужем и считала отцом наших будущих детей.
В спальне с развороченной кроватью пытаюсь отыскать свою одежду: ночнушку и майку с шортами, а затем тащу объемный пакет к порогу.
Ноги моей здесь больше не будет. Я все переживу. Одна.
«Три года! Три года, Есения!» – отстукивает молоток в голове.
– Ты ведь пожалеешь, – продолжает нудить Сашка.
– Вот еще, – пыхчу, надевая туфли.
Он складывает руки на груди и подпирает стену.
– Я за тобой бегать не собираюсь, зая, – нервничает.
– Ага.
– Давай поговорим, блин. Если ты сейчас уйдешь, то больше меня не увидишь, – угрожает.
Я усмехаюсь.
– Ну что за день? Одна новость лучше другой! – вскрикиваю. – Надеюсь, сегодня еще и ЕГЭ отменят!
Выскакиваю из квартиры, ощущая слабость в теле.
– Сказал же – двинутая, – кричит Саша мне вдогонку. Слова разносятся эхом по подъезду. – Правильно Антоха говорил, на хер этих училок…
– Все правильно, – киваю, яростно ударяя по кнопке на панели лифта.
– Ты даже родить мне не можешь, – последнее, что слышится, когда двери захлопываются.
Ну это уже совсем…
Не сдерживаю слез, потому что жестокая правда задевает. Он ведь знает, что со мной все в порядке. Сам ходил со мной к врачу, утешал вечерами.
Зачем он так?
Выскочив из подъезда, быстро направляюсь к автобусной остановке. Внутри так много эмоций, что совершенно не понимаю, в какой стороне она находится.
Так. Стоп.
Резко останавливаюсь, вспомнив предпоследнюю фразу, брошенную Сашей сгоряча.
Антоха говорил?..
Его дружка и коллегу – старшего лейтенанта Антона Огнева – я терпеть не могу. Судя по всему, он меня тоже.
Мне не надо быть самой умной женщиной в городе, чтобы понять, кто именно научил моего парня трахать левых баб. При всей своей серьезности в работе Антон никогда не стеснялся многочисленных связей.
А ведь Огнев живет в соседнем доме? Озираюсь и беру курс на разноцветную многоэтажку. Тяжелый пакет не дает двигаться быстро, но я упрямая.
Пора закрыть гештальт и впервые за три года высказать этому козлу все, что я о нем думаю…
Мой отец – Адольф Файер – родился в Сибири в начале шестидесятых. Как я знаю, он рос добрым и умным мальчиком, с раннего детства отдавая предпочтение точным наукам и естествознанию. Окончив политехнический институт, по распределению папа очутился в нашем славном небольшом городке, где и познакомился с моей мамой – заслуженным учителем русского языка и литературы Антониной Ивановной Добровинской.
Так родилась наша семья.
Более непохожих людей я вряд ли когда-нибудь встречу, но мои родители уже тридцать восемь лет живут в счастливом браке и в ус не дуют.
Я тоже еще с утра мечтала о счастливом браке…
Мне двадцать пять. У меня… часики тикают. Причем так громко, что очередного козла в своей жизни я не заметила. А вот его дружка на принадлежность к мелкому рогатому скоту сразу определила. Еще во время знакомства.
В гостях у Огнева я тоже, естественно, не бывала. Саша много рассказывал, что квартира его дружку досталась на третьем этаже и в третьем подъезде. Еще и номер примечательный – сто тридцать три.
Везунчик чертов!
Оказавшись у новенькой двери, вспоминаю все, что в этой жизни до скрежета зубов терпеть не могу, – это чтобы разозлиться как следует. В голове яркими картинками проносятся: отросший трехнедельный маникюр, заседание педсовета, Сочи в разгар летнего сезона, теорема Ферма и… скользкие большие улитки. Последних не пробовала ни разу, но почему-то хочется и о них сейчас вспомнить.
Завершаю парад самых мерзких вещей по версии Есении Файер новым стоп-кадром – мой любимый Саша между жирных ляжек молодой девицы. Во всей красе.
Теперь я точно готова к встрече с Антоном Огневым.
Постучавшись три раза, терпеливо жду.
Работают парни в одной смене, то есть чисто теоретически старлей должен быть дома. На то, что он под монотонный звук стирающей БОП машинки готовит себе вкусный, питательный завтрак и смотрит «Модный приговор», не надеюсь. Я не такая наивная, а Саша болтал, что у Антона есть помощница в годах, которую он ласково называет своей няней-гувернанткой.
Классовая разница добавляет внутренней злости несколько очков. Самых нужных, потому что пальцы теперь сжимают ненавистный пакет еще более остервенело.
Снова стук и долгое ожидание. Спит он, что ли?
Дверь распахивается, и я удивленно округляю глаза.
– Здравствуйте, – лепечет миловидная брюнетка, заглядывая куда-то за меня.
Она сладко улыбается и гладит блестящие волосы.
– Доброе утро, девушка, – строго здороваюсь, будто со своей восьмиклассницей. – А вы как здесь оказались? – Прохожу в квартиру, по-хамски ее отодвигая.
Мельком озираюсь, отмечая современный ремонт в серых оттенках и белоснежные двери. И когда Огнев успел? Только ведь заехал. Саша сменить убранство от застройщика в следующем году планировал.
– А вы кто? – проигнорировав мой вопрос, допытывается брюнетка. Тихо-тихо.
Я оборачиваюсь, чтобы рассмотреть ее получше. Стройная спортивная фигура и короткая джинсовая юбка наводят на мысль, что это очередная дама младшего сердца самого Огнева. Про себя вздыхаю. Если бы Саша изменил мне с такой красавицей, я бы его простила. Клянусь, мы бы пережили, как он выразился.
– Вы, наверное, помощница Антона? – предполагает наивная Бэмби.
– Как кто? – усмехаюсь. – Я – жена. А вы?
Видя, как она нервно сглатывает, понимаю, что сила мести начала действовать.
– Жена? – откашливается она.
– Ага. Огнева… Есения.
Чисто технически даже не вру. Не прикопаешься. Файер переводится как «огонь».
Кинув взгляд на дрожащие тонкие руки девушки, подмигиваю:
– Здороваться не будем. Я пойду на стол соберу чего повкуснее.
– А… как…
– Вас как зовут? – оглядываюсь, скидывая туфли и пиджак.
Пакет с собой забираю.
– Даша, – шокированно выдыхает Олененок.
– Красивое имя… Редкое.
Чисто интуитивно угадываю помещение, отведенное в этой квартире под кухню. За дверью ванной комнаты слышится звук льющейся воды. Чтоб ты там поперхнулся, старлей.
Глядя на обалденный глянцевый кухонный гарнитур, снова удивляюсь. Заработная плата у пожарного нынче неплохая, кроме того, многие из ребят постоянно подрабатывают. График один через три вроде как позволяет.
Огнев, например, занимается ремонтом и перепродажей мотоциклов. По всей видимости, вполне успешно.
– Будем чай пить, Даша, – проверяю количество воды, щелкаю кнопку на белоснежном чайнике и иду к столу.
– Я немного не понимаю, – она падает на стул и переводит озадаченный взгляд на дверь в ванную комнату.
Наращенные ресницы подрагивают.
– Нормально все, – отмахиваюсь. – Вы не переживайте. Антоша у меня золотой. Все будет хорошо.
– Же-е-есть, – тянет Даша, прислоняясь к стене. – Вы извращенцы, да? Какие-нибудь свингеры?
– Попрошу не выражаться. Я педагог, – гордо заявляю, чтобы она осознала абсурдность своих грязных мыслей. – Мы с Антошей вполне традиционная пара.
Олененок виновато опускает красивые глаза.
Звук льющейся воды стихает. Отскакивающая кнопка чайника совпадает со щелчком замка на двери, и я оборачиваюсь с кружкой в руках.
Так и зависаю.
Матерь Божья.
Быстро пересчитываю отчетливые кубики на прессе (это, скорее всего, профдеформация) и, следуя взглядом по влажной рельефной груди, добираюсь до озадаченного смазливого лица: нахмуренные широкие брови, темные глаза, высокие скулы и привычная легкая небритость.
– Привет, – произношу, с грохотом опуская кружку на стол. – Надо поговорить.
Антон проходит на кухню и запахивает коричневое полотенце на бедрах поплотнее. Выпирающий бугор недвусмысленно дает понять, чему именно я помешала.
– Ты можешь мне это как-то объяснить, Антон? – тут же подскакивает брюнетка со стула и кидается к Огневу.
В двух шагах останавливается. Все-таки жена за спиной.
– Сейчас разберемся, Дашуль, – кивает ей Огнев и, мягко подтолкнув Дашу к коридору, прикрывает дверь. Мы остаемся наедине.
– Че ты здесь делаешь? – спрашивает Антон, упирая мускулистые руки в бока.
Я молчу от шока. Даже когда семиклассники в прошлом году мне в класс мышь дохлую подбросили, знала, что сказать. А сейчас – вообще ни слова.
Полное онемение.
Огнев окидывает кухню внимательным взглядом, а я – снова отправляюсь в виртуальное путешествие по сильному поджарому телу. Крупные капли, стекающие по торсу, высыхают прямо у меня на глазах. Темные короткие волосы представляют из себя взъерошенное облако. Полотенце продолжает приветливо выпирать.
«Он просто идеальный», – восхищенно сообщает моя женская, израненная изменой Саши душа. «Он, вообще-то, козел», – грубовато напоминает рациональный мозг математички.
Хоть разорвись!..
Антон, заметив чужеродный заварник с кружками на своем столе, хмурится и снова спрашивает:
– Ты че здесь устроила, мать? Чаепитие после линейки?
Я громко фыркаю.
– Вообще-то, правильно говорить «что», а не «че», – невозмутимо складываю руки на груди и опираюсь бедрами о столешницу из камня.
– Ты меня поучи еще, – предостерегает он, одним взглядом захлопывая мой рот.
Я прикусываю язык.
В отличие от Саши, Антон никогда моей желающей исключительно добра педагогической жилки не принимал. В наши редкие встречи все намеки на учительский тон жестко пресекались. Словом, конечно.
Огнев считает меня скучной училкой, а я его слишком… веселым пожарным. Мы как X и Y – две оси координат, которые, если и пересекаются, то в итоге только ноль получается.
Ноль… и ничего больше.
– Есень, – устало вздыхает Антон. Видимо, решил действовать по-хорошему. – Давай к делу. У меня, как видишь, гости. На работе заманался. Три выезда за сутки. Тут тебя бог послал. Сегодня вроде как первое сентября, тебе разве заняться нечем? Иди, мел на завтра расписывай…
Он усмехается, а мне хочется выцарапать ему глаза. И грудь… немного.
– Саша мне изменил, – решившись, говорю и опускаю руки.
– Да ладно? – искренне удивляется Огнев.
Шарит по моему лицу глазами.
– Из-за тебя!.. – взрываюсь.
– Это он так сказал?
– Нет. Это я сама догадалась… Ик…
От неистового волнения икота нападает.
– Проверь голову, Есень. Давно хотел посоветовать. Как-то не к месту было. А тут сама напросилась, получается.
– Если бы не эти твои сексуальные убеждения… ик… – продолжаю, кивая на прикрытую дверь. – Ничего бы не было. Саша мне поэтому изменил. Только живой пример воспитывает. Ик-к… Пример, подкрепленный делом. Так еще Макаренко говорил. Великий педагог. Твой тезка, между прочим.
Антон поигрывает сжатой челюстью и молча смотрит, как я округляю глаза и пытаюсь дуть на них, оттопырив нижнюю губу. Чтобы не разреветься.
– Хочешь совет, учитель года? – приближается он ко мне.
Я вздрагиваю, когда моих плеч касаются сильные руки, которые уверенно отодвигают меня в сторону.
– От тебя? Ик. Вряд ли, – всхлипываю жалобно, прикусывая щеку.
Принимаю стакан с холодной водой и, задержав дыхание, залпом его выпиваю. Становится полегче.
Надеюсь, поговорка «как год встретишь, так его и проведешь» не относится к учебному году? Иначе я вообще не знаю, чего еще ждать…
– С мужиком надо трахаться, а не трахать ему мозг, – забивает на мой отказ Антон.
– Это что, какой-нибудь статус из «ВКонтакте»? – вытираю губы ладонью.
– Это жизнь. Ты задолбила Санька своими Макаренковыми…
– Макаренко…
– Да по фиг, – вздыхает он, проверяя хлипкий узел на полотенце. – Ну сколько можно? Ты ведь красивая девка. Неужели больше поговорить не о чем? Поверь, я бы гораздо раньше тебе изменил. Саня еще долго держался.
– Вот я и говорю: он на тебя, Антон, насмотрелся. Это только ты мог такое придумать. Вообще ничего святого нет, только трахаться… Хоть бы у тебя там отсохло…
Огнев злится, защищая свое подрагивающее достоинство.
– Слушай, Фюрер…
– Я Файер, – сжимаю кулаки до боли. Искры из глаз. – Сколько можно издеваться над моей фамилией?
– Все время забываю. Прости, – хитро улыбается.
В темных глазах ни намека на извинения. Только издевка.
– Нет. Ты специально, – настаиваю. – Не ври!..
– Я случайно. Говорю же…
Наши пререкания завершаются брякающими звуками из коридора, вслед за которыми слышен тонкий голосок Даши:
– Я пойду. У вас это надолго…
– Да твою ж мать… – закатывает глаза эмчеэсовец. – Стоять тут, Фюрер, – приказывает мне.
Пока он идет к двери, чтобы попытаться спасти сегодняшний секс, успеваю наконец-то разглядеть татуировку на бронзовой спине: со стороны сердца красиво изображен узорный навесной замок. Закрытый.
Интересно, а ключ-то где?..
– Это какой-то сюр, Антош, – доносится до моих ушей недовольный шепот. – Мы так не договаривались. Ты обещал романтик, классный секс… Я все дела отменила, на пары по экономике не пошла.
А вот это зря, дорогая моя!
Ученье – свет, а неученье – трахаться с такими взрослыми дяденьками, как Огнев. Еще и экономику пропустила, дуреха. Потом будешь ипотеки под восемнадцать процентов брать и в ладоши хлопать от радости.
Моя учительская жилка трепещет от негодования. Недовольно качаю головой, аккуратно расправляя складки на помявшемся за день платье.
– Я сам в шоке, – успокаивающе произносит Антон. – Все сейчас будет, малышка. Доверься мне.
Морщусь. Я бы ни ему, ни подрагивающему под полотенцем пожарному шлангу точно бы не доверяла.
– Нет, я все же пойду, Антош.
«Йес!» – сжимаю кулаки.
– Ну куда ты побежала? Подожди…
От хриплого сексуального голоса у меня самой мурашки по позвоночнику логарифмами разбегаются. Со мной Огнев никогда так, конечно, не разговаривал. В основном всегда отшучивался, ерничал или, наоборот, делал вид, что меня нет.
Три года нашего общения прошли в состоянии вежливого дипломатического игнора. В «Списке мужских особей Есении Адольфовны Файер» Антон Огнев сразу попал под жесткие санкции – слишком уж смазливый.
– Эта старая курица сказала, что она твоя жена, – с обидой произносит Даша.
Что?! Курица? Старая?..
Рука инстинктивно тянется к лицу.
Вот сучка мелкая. А я к ней по-доброму… Чаем хотела угостить.
Округляю глаза от такой сверхнаглости и хватаюсь за блестящую ручку на двери.
– Это жена моего друга, – оправдывается Огнев. – У них там с Саней контры, крупно поссорились. Есения немного на взводе, поэтому не обращай внимания. Она обычно вполне адекватная и разумная, не знаю, что на нее нашло. Подожди меня в спальне, солнышко. Я закончу – и сразу к тебе. Все как обещал.
– Я так уже не смогу расслабиться… – мнется девица.
– Не капризничай, Даш.
– Я все же, наверное, поеду.
«Да дай ты ему уже!» – хочется выкрикнуть.
Что ж она, не человек, что ли?
– Давай завтра созвонимся, ладно? – предлагает девушка.
Дальше все стихает.
Прислушавшись, улавливаю неприличные звуки тяжелого мужского дыхания и женские ахи-вздохи. Щеки вспыхивают от любопытства и возбуждения. Жалко, коридоры в этих домах расположены так, что входную дверь из кухни не видно.
– О-ох… Я по… пошла, – сдавленно произносит прогульщица. – Пока…
– Ладно, – резковато отвечает Огнев.
Распсиховался.
– Ты только не обижайся, Антош.
– Иди уже…
– Ты ведь позвонишь?
Господи, как сложно, оказывается, быть мужиком!
– Ты только позвони… Ладно?
– Ага. Пока, Даш. МЧС всегда рядом, – заученно отвечает Антон. Таким тоном, словно они никогда больше не увидятся.
За дверью наконец все стихает. Я успеваю отскочить, перед тем как он возвращается на кухню.
Почему-то сейчас, когда мы остаемся один на один в пустой квартире, полуобнаженное мужское тело меня ужасно смущает. Я отвожу взгляд в сторону и изображаю, что не была свидетельницей провала спасательной операции.
– А Даша уже ушла? – спрашиваю, будто бы зевая.
– А я ее отпустил… жена.
Я резко поворачиваюсь. Смотрим друг на друга в упор. Антон прищуривается и окидывает меня пошленьким взглядом с ног до головы, словно примеряясь.
– Зачем нам лишние глаза, Есень? – надвигается на меня.
– Ты что задумал, Огнев? – испуганно спрашиваю.
Делаю несколько шагов назад, пока не упираюсь ягодицами в столешницу кухонного гарнитура, и выставляю руки вперед. Защищаюсь. Ладони обжигает горячая, чуть влажная кожа. «Господи, какой же он весь упругий», – снова просыпается женская часть души. Теперь я даже в чем-то понимаю Дашу, прогуливающую пары. Этот «гранит» грызть приятнее, чем науку.
Антон склоняет голову набок и рассматривает мое вытянутое от удивления лицо. Я же зависаю на том, какие длинные и изогнутые у мерзавца ресницы. Глаза чуть покрасневшие. А еще от него вкусно пахнет зубной пастой и мужским гелем для душа.
– Ты мне секс обломала, Фюрер, – низким голосом ласково выговаривает спасатель.
– Я Файер, – шепчу, облизывая пересохшие губы.
– Это мы сейчас и посмотрим.
– Что? – пугаюсь.
– Насколько ты файер… Посмотрим.
– Антон! – вскрикиваю, когда сильные руки неожиданно подхватывают меня. – Ты с ума сошел?..
Барахтаюсь в воздухе, дрыгаю ногами как таракашка. Пытаюсь усмирить дыхание, но получается плохо.
Он что? Решил меня изнасиловать?
Я… не согласна.
Каждая клеточка внутри восстает, кожа горит возмущением. Я царапаю широкие плечи, пытаясь освободиться. Эта безмолвная борьба почему-то отзывается покалыванием внизу живота.
– Антон…
Оглянувшись по сторонам, с облегчением выдыхаю: мы не в спальне. Но расслабляться, оказывается, рано… Все дальнейшее происходит довольно стремительно. Сильные руки небрежно скидывают меня в белоснежную ванну и быстро нажимают на кнопку тропического душа, установленного под потолком.
– О-огнев, – рычу я сквозь зубы, захлебываясь теплой водой. – Я тебя убью!
Моя прическа, как и платье, превращается в мокрые сопли, облепляя лицо и тело. Экзекуция продолжается не больше минуты.
Я замолкаю, подтягиваю колени к груди и всхлипываю от обиды и унижения.
– Смотри-ка, и правда файер, – хрипло смеется Огнев, вырубая душ. – При соприкосновении с водой сразу потухла. Я тебе не Саня, малыш. Со мной шутки плохи.
– Да пошел ты, – цежу сквозь губы.
Поворачиваюсь и, будучи на уровне узких бедер, не нахожу ничего лучше, чем дернуть узел на злополучном полотенце…
Прихватив новую каску с заднего сиденья, аккуратно захлопываю дверь и морщусь. Да твою ж мать. Два неизвестно откуда взявшихся микроскопических рыжика на задней арке стирают настроение в ноль. С любовью смотрю на верную подругу «Импрезу».
Это покрытый ярко-синей пленкой, низкий «Субару» в первом поколении. Год выпуска – две тысячи второй. Под капотом – триста лошадиных сил, контрактный двигатель, турбина эф-сорок семь, усиленная коробка передач и металлические диски под золото.
Полный фарш.
Настоящий раритет и папина гордость. Сочная милфа среди остального автопрома.
Даже лечить никому чужому не доверяю. Каждую деталь этой ультрамариновой малышки перебрал, и все, что требовалось, заменил вот этими самыми руками.
Как тут продашь?
– Начальник отделения пожаловал, – смеется Санек, вразвалочку выбираясь из четырки. – Привет, Антох.
– Здорово, – киваю, открывая багажник.
Достав чистую «боевку», прячу ключи от тачки в нагрудный карман с нашивкой «МЧС» и направляюсь в часть.
Саня догоняет.
– Че нового? – спрашиваю, прищуриваясь.
– Да пиздец, Тоха. Дела хреново как никогда.
Я киваю.
Наше прошлое дежурство закончилось в целом как обычно. А в выходные мы редко встречаемся: у Сани все стандартно – комфортабельный двухкомнатный концлагерь в центре города и задиристый Фюрер с указкой наперевес. Я же парень свободолюбивый и независимый. Подобная кабала до тошноты противна.
Антон Огнев за справедливость, мужской мир и бурный секс без лишнего мозгоебства. На любое проявление женского абьюза реагирую крайне негативно.
Мозг у девушки должен быть как качественная пожарная сигнализация. Молчать и не барахлить. В случае внештатной ситуации срабатывать исключительно для того, чтобы сообщить о возгорании. Это все, что требуется. Дальше я сам.
– Я Еське изменил… – Санек грустно вздыхает.
В курсе уже. Она тоже отличилась.
– С кем это?
– Аньку Ложкину из управления помнишь? – понижает голос Малыш. Фамилия у Сани… хм… нестандартная. Прозвище как-то само собой с детства привязалось.
В голове перебираю одну сотрудницу управления за другой. Словно в компьютерной игре, отбрасывая в сторону неподходящие варианты.
– В теле которая? – вспоминаю.
– Угу.
Саня удрученно почесывает затылок.
Я почему-то злюсь. На него и на себя, что мне не по хрен.
Ясно-понятно, из-за чего Есения Училковна с катушек съехала. Променять ее на Аньку… Да это унижение похлеще тропического душа будет.
– Ты как с ней снюхался-то, Саня? – интересуюсь мрачно.
– Да ездил в отдел кадров заявление на отпуск писать…
– А отпуск, оказывается, – страшное дело, – ухмыляюсь.
– Тебе смешно. А меня Еся, можно сказать, прямо в самый разгар застукала. У меня теперь и вставать-то может не будет. Такой стресс пережил.
– Сочувствую…
Я открываю дверь и пропускаю его в бокс. Здороваюсь с парнями из другого отделения. Наши еще не подошли.
Пересменка в восемь, я всегда приезжаю чуть раньше. Не люблю опаздывать. Люблю порядок во всем.
– Каску новую купил, Тох? – спрашивает Руслан, который водителем трудится.
– Купил.
Рассматриваю блестящий белоснежный шлем с длинной пелериной для защиты шеи и прозрачным козырьком. Почти полгода посылку из Америки ждал.
– Вау. «Галлет»? Это же мечта, Антох.
– Да какая мечта? – отмахиваюсь.
– Вот это да! Ты единственный, кто может потратить месячную зарплату на шлем, – ржет Саня.
– Я тебе давно говорю, – обращаюсь к нему недовольно, – бросай свой торговик. Хватит там в тетрис целыми днями играть и шпану гонять. Делом займись.
– Тебе легко говорить. У тебя мотоциклы, – злится друг.
Я усмехаюсь. Конечно, просто повезло.
В пожарную часть люди приходят не за деньгами. Это сто процентов. Столько энтузиастов под одной крышей я никогда не видел.
Есть такая профессия – Родину защищать. А есть профессия – оберегать мирное население от огня. И мы свое дело знаем. Сразу скажу, приживаются в МЧС не все. Работа специфическая: во-первых, требует сил и выносливости, во-вторых, морально сложная. Но уж если привык – ты здесь минимум на двадцать лет. До пенсии.
Мне двадцать восемь, и на службе – последние семь из них. Давно мог бы стать начальником караула. Только вот карьерный рост – не мое. Я хочу зарабатывать по-человечески, возиться с железками в гараже и заниматься любимым пожарным делом. Тем, чему меня когда-то научили и что я хорошо умею.
А еще хотелось бы жить в свое удовольствие, а не на лопате у начальства.
Я… совсем не амбициозный. С детства так повелось и осталось.
Рабочий день начинается неспеша.
Сразу готовлю амуницию для первого выезда. Штанины натягиваю на сапоги и складываю так, чтобы можно было быстро впрыгнуть, куртку оставляю на вешалке. Каску с подшлемником и огнеупорные краги – на крючки.
Смена в пожарной части ограничена строгим распорядком дня. Это только кажется, что мы спим да в телефонах зависаем. На посту ГЗДС в присутствии начальника караула проверяем дыхательные аппараты. Затем проверка пожарных единиц и оборудования, теоретические и практические занятия, если повезет – собранный командой небольшой спортзал.
– И че мне делать с Есей, Тох? – снова пристает Саня, разматывая рукав.
Я зависаю. Ни в одном распорядке дня почему-то не значится, что делать, если на любимую девушку друга третий день стоит.
– Прощения проси, – бурчу, сжимая зубы.
– А как?
Да, едрит-Мадрид! Всему учить надо!
– Букет ей купи, Саш. Конфет. Глобус. Линейку. Ручку с красной пастой. Не знаю, че она там у тебя любит?
А лучше купи кляп и трахни эту высокомерную сучку как следует… Это уж не советую. Про себя проговариваю. Думать о причинах подобной жадности нет желания.
Зародыш качает головой так, будто только осознал чудовищность своего поступка.
– Зая меня не простит…
Выглядит удрученным. Мне становится его жалко, несмотря на то что до чертиков смешно.
Ну какая из Файер Зая? Геенна она огненная! Два дня уже в печенках.
– На хера ты тогда так? Че тебе не хватало, Сань? – срываюсь.
– Бес попутал… Я, вообще, не хотел. Все само собой вышло…
– Ну ты мне-то не рассказывай, – рассекаю воздух ребром ладони. – Я не Есения. В басни эти не верю.
– Тох. Сгоняй со мной завтра к ней, а? Зая сказала, если после смены не приеду, шмотки мои с балкона выкинет. Она может.
– Ладно, – вздыхаю, закатывая глаза.
Студентка Даша снова отменяется.
– Только это… ты ведь помнишь, что она терпеть тебя не может? – вспоминает Саня.
– Да мне по барабану. Я не «Красное и Белое», чтобы всем нравиться, – недовольно ворчу.
Диспетчер объявляет выезд, и всех ветром сдувает в бокс.
Когда уже экипированные едем на вызов, смотрю прямо перед собой и размышляю… Терпеть она не может.
И кто эту училку, вообще, спрашивает?..
– Здесь паркуйся, Тох. Прямо у дороги! – кричит Саня, приоткрыв дверь четырки. – Там у подъезда вечно не приткнуться.
– Лады.
Заглушив «Субару», выбираюсь на улицу и озираюсь. Мозг со смены – как подтаявшее мороженое. Реакции ноль. Распинываю желтые листья у обочины и устало вздыхаю.
Ну что ж… Есения Файер…
В моем представлении скучные дотошные училки должны жить именно в таком дворе: закрытая домами и высокими арками территория, старая убитая детская площадка и четырехэтажные сталинки кирпичного цвета.
Самый пожароопасный вид жилья, кстати. На момент их постройки, в пятидесятых, железобетонных плит в свободном доступе не было. Как результат – уже гнилые деревянные перекрытия, зашитые досками сверху и снизу. Из-за свободного пространства между ними и ветхости – вспыхивают как не хрен делать, к тому же есть высокий риск обрушений. Сколько наших пацанов на таких выездах пострадало…
– Может, ты один справишься? – спрашиваю друга, бодро шагая по лестнице.
На третьем этаже останавливаемся.
Площадка просторная. Стены, выкрашенные в ярко-зеленый цвет точно до середины. Четыре квартиры, одна дверь приоткрывается.
– Саша, здравствуйте! – ровно произносит старушка-одуванчик.
На вид ей лет сто, но дама с макияжем. Помада красная, все дела. Выглядит забавно.
– Ада Львовна, – кисло улыбается Зародыш. – Доброе утро…
– А вы ведь ко мне так и не зашли, Саша. А я все жду, жду.
– Простите. Замотался, Ада Львовна. Работа, сами понимаете. Может, вы все-таки электрика из управляющей компании вызовете?
Гражданочка только вздыхает и с интересом осматривает меня. Сверху вниз, как музейный экспонат.
Мы с Саньком оба в «повседневке» – бирюзовые брюки и такого же цвета куртки с замком и кричащей надписью на спине «МЧС РОССИИ».
Заметив грязные ботинки, милая леди морщится. Я усмехаюсь. Сам такое терпеть не могу, но перед сменой чистить обувь – для пожарного плохая примета. Типа весь день потом кататься по вызовам будешь. Ну на хрен.
– Электрика? Вызову-вызову. В понедельник, а не то беда случится. Хорошего вам дня, молодые люди, – строго произносит соседка.
Даю восемьдесят из ста: она тоже бывшая училка. Уж больно интонации смахивают.
Мрачно ей кивнув, отворачиваюсь к старой металлической двери, из-за которой появляется заспанное симпатичное лицо, обрамленное светлыми, как я знаю, мягкими на ощупь волосами.
Есения кидает недовольный взгляд на своего парня, а затем замечает меня. Ее щеки вспыхивают румянцем, пухлые губы дрожат.
Все вспоминает. Я тоже.
Оказаться обнаженным, да еще и с лютым утренним стояком перед любимой женщиной своего товарища – это неловкость максимального уровня. Стесняться мне нечего, но все же…
Было глупо. А еще возбуждающе, черт возьми. С катушек чуть не съехал. Есения Алгебровна тоже возбудилась. Платья она обычно носит свободные, но в ванной в то утро я все рассмотрел.
Там и сиськи что надо, и талия. И задница аккуратная, как люблю.
«САНЯ ДОЛБОЯЩЕР!» – снова проносится в моей голове бегущей строкой.
– А почему ты без своей подружки? – спрашивает Файер язвительно. – Я думала, вы теперь вместе везде ходите, Саш. И домой, и на улицу, и в «Бургер Кинг»…
Я прячу улыбку, опуская голову. Сучка!
– Зая, ну хватит, – удрученно просит Саня. – Антоха мне помочь вызвался.
Он боится, что ты ему уши отгрызешь и в зад вставишь, Зая Терминаторовна!..
Опершись плечом о стену, пока бывшие обмениваются утренними любезностями, молча изучаю стройную невысокую фигурку в атласной белой пижаме.
В паху становится тесно.
И снова здравствуйте!
От греха подальше перемещаю взгляд на обстановку. Просторный коридор, двери из темного дерева, обои в теплых персиковых тонах, натяжные глянцевые потолки. На стенах картины в рамках, цветы. Вход в гостиную венчают тяжелые шторы – вот это лишнее.
Неплохой концлагерь у Санька. Уютный и чистый. Домашний. Я больше уважаю современные мотивы: минимализм, светлые оттенки и открытые пространства. Это тоже профдеформация, потому что так тушить легче. Но в набитой мебелью квартире Фюрера чувствую себя вполне сносно и безопасно, конечно, если комод, наполовину загораживающий проход, убрать.
– Вот, – резко открывает неЗая высокий, встроенный в стену шкаф. – Все твои вещи. Забирайте и уходите.
На меня украдкой поглядывает. Кулачки сжимает. Нервничает.
Сумок шесть. Все разных размеров. И гантели сверху.
Санек, понимая серьезность намерений Есении, срывается на бабские эмоции и начинает тарахтеть:
– Давай поговорим, Есь. Ты должна меня понять. Просто обязана. Это все досадная случайность. Я ничего такого не хотел. Ну, прости.
– Забирай свои шмотки и вали, – указывает на дверь училка.
Разъяренная, взъерошенная. Самый сок!..
Почесывая короткую бороду, продолжаю за ней наблюдать. Она зыркает на меня. Фыркает. Мол, че смотришь? Я пожимаю плечами и снова пялюсь.
Хочу и смотрю! Кто мне запретит?
– Зай. Выслушай меня, – продолжает ныть Саня. – Мы ведь три года вместе. Мы детей хотели.
Я удивленно на него смотрю. Серьезно, блядь?
– Вспомни, Есь, сколько хорошего у нас было. Ты. Я. Анапа. Помнишь… на пляже?
Училка краснеет так, что мне становится забавно.
А ты горячая штучка, Есения Педагоговна… В общественном месте прелюбодействовала.
– Заткнись, – цедит она экс-парню.
Остренький подбородок предательски дрожит.
Я громко вздыхаю и покашливаю, мысленно отвешивая подзатыльник Сане. Мол, давай, друг. Дожимай. Не видишь? Девочка готова.
До Зародыша доходит не сразу.
Упав на колени, он сжимает тонкую талию и лицом утыкается в плоский животик.
– Есень, ну прости дурака, – хрипит сдавленно.
Растерянно на меня взглянув, Есения неуверенно приобнимает Саню за плечи и всхлипывает.
Ну-с, хватит с меня.
На этом моменте выхожу на лестничную клетку и начинаю спускаться вниз. Преодолев пролет, скачу обратно.
Вежливо стучусь к соседке, игнорируя желание посмотреть на дверь напротив.
– Здравствуйте. Что там у вас случилось? Давайте я попробую исправить, – обращаюсь к Аде Львовне.
– А вы умеете? – спрашивает она строго, складывая уточкой красные губы. – Из розетки старый провод выпал. А электриков не дождешься. Боюсь, как бы не загорелось. Да вы проходите, молодой человек. Обувь можете не снимать.
– Сейчас разберемся, – ворчу, скидывая ботинки.
Мое сообщение, отправленное в чат «Лучшие девчонки ПЕДА», тут же набирает три красных сердечка и один ревущий смайл, который неимоверно раздражает. Мне не нужно заглядывать в список реакций, чтобы понять, кто именно из девчонок горюет по моей несостоявшейся личной жизни.
В чате нас семеро. Мы все в одно время постигали труды великих педагогов на разных факультетах, но общий университетский турслет, состоявшийся на первом курсе, навсегда нас объединил.
Я благодарно улыбаюсь.
У Снежи и Стаса Рюминых годовалая дочка плюс четвертый месяц беременности. Это для меня лично больная тема. Я не завидую, за друзей безумно рада, но просто… Кому-то, чтобы забеременеть, надо пройти все круги ада и больнючую лапароскопию в придачу, а другие, забыв о предохранении на грудном вскармливании, получают неожиданные две полоски на тесте.
Несправедливо как-то.
Всхлипнув, отправляю очередной бумажный платок в мусорку и завариваю себе зеленый чай с медом. Слез с каждым часом становится все меньше, а учитывая, что квартира после экстренного сбора Сашиных вещей просто кричит, умоляя о генеральной уборке, занятие на ближайшие три часа у меня имеется.
Честно скажу, женская часть души дрогнула. Сердце чуть не выскочило из груди прямо на пороге. Жалость накрыла, захотелось все простить. Забыть. Здесь и сейчас. Но потом я вспомнила, как Саша в то утро опустился до страшных оскорблений и обвинил меня в несостоятельности как женщину.
Такое не прощают, если это не последний «вагон», а я уверена, что «поезд жизни Есении Адольфовны Файер» набирает ход. Впереди столько всего замечательного. Увиденное в ванной комнате Антона Огнева только подтвердило мои оптимистичные мысли.
Щеки вспыхивают от пережитого стыда.
Этому спасателю явно есть чем гордиться. Саша со своими сантиметрами там и рядом не стоял, как бы пошло это не прозвучало.
Горячий чай обжигает горло. Я ставлю кружку на стол и снова перечитываю сообщения.
От Женьки и Сашки – двух сестер-близняшек с филфака, укативших сразу после выпуска в Москву – никаких реакций не жду. Они давно в жизни чатика не участвуют, а вот Оксанка Королева уже две минуты что-то усиленно печатает.
Черт.
Моя заклятая подруга и староста на все случаи жизни отличается собственным полярным мнением, которое обычно вываливает без зазрения совести и при полном отсутствии такта. Натура такая.
Задержав дыхание от возмущения, я смахиваю переписку и иду туда, где поддержка всегда безоговорочная. …В общем, открываю другой чат.
«Самые лучшие девчонки ПЕДА без душнил».
В участниках нас трое.
Без приветствий остервенело печатаю:
Следом выливается сладкий мед для моих глаз от Ленки:
На минуту расслабляюсь, а потом раз за разом перечитываю оскорбительное послание от Королевой. В душе слепящий раздрай. Вдруг я и правда во всем сама виновата?
Потоком вываливаю на Гулю и Ленку свои сомнения. Девчонки обсуждают.
Таролог с образованием? Усмехаюсь.
Слезы сменяются хохотом.
Бар, вечеринка, алкоголь – это что-то на непонятном, свободном от серьезных отношений языке. Почти иностранном. Я так давно нигде не была, что в моем гардеробе даже нарядов подходящих нет. Одни скучные платья для школы висят.
Пока я пытаюсь договориться с собственной совестью и совсем капельку с ленью, подруги все решают сами:
Вкусное шампанское в «Джеймсе» сегодня льется сбивающей с ног рекой.
«Главное, берега видеть, Есения», – рациональный мозг напоминает. Работа педагогом накладывает свои отпечатки: чуть зазевался – и твои фотографии уже в городском новостном паблике, а добрые люди рассуждают на тему того, что для учителя такое поведение неприемлемо.
Бр-р-р. Будто мы не люди вовсе. И не умеем отдыхать, любить…
И нам никогда не изменяют.
– За тебя, Есения Адольфовна, – Ленка произносит тост и поднимает мерцающий в полумраке бокал. – Любви тебе крепкой, горячей. Больше никаких зародышей, только сильные, оформившиеся во всех местах самцы.
Я смущаюсь.
И почему на этих словах сразу вспоминаю не какого-нибудь известного голливудского актера, а одного пожарного с замочной скважиной на спине?..
– Скажешь тоже, Лен, – коротко поглядываю по сторонам и поправляю бретельки, сцепленные сзади на шее. – Где бы их взять? Оформившихся…
Подруга смотрит на меня так, будто оценивает стоимость для перепродажи. Я отчего-то даже спину выпрямляю.
Взгляд Лены одобрительный. Наряд мне правда к лицу.
Облегающая шелковая юбка цвета молочного шоколада плавно переходит в квадратик ткани, прикрывающий живот и грудь. Спина и плечи, о ужас, полностью обнажены. Лифчик под такое платье не вписывается, но я же не Сашина крок-мадам, могу себе позволить.
Сжимаю зубы от злости. Невыносимо больно становится.
Уже собравшись в бар, долго сомневалась… Это тот случай, когда платье тебе идет, а ты ему – вроде как не очень. Слишком уж я скованная. Такой образ надо носить уверенно и дерзко, а мне парень изменил с Крошкой-картошкой – и самооценка стремительно пробивает дно.
Лена дожидается, пока диджей закончит проигрывать очередной сет и в перерыве продолжает:
– Где взять, где взять… «Тиндер» не предлагаю. Такого добра, извините, в каждой поликлинике. Только языком чесать умеют. И вовсе не в тех местах, где полагается…
Мы с Гулей переглядываемся и прячем улыбки.
– Ты, главное, как встретишь кого, сразу проверяй, – наказывает Лена.
– А как? – удивляюсь.
– Ну всему тебя учить надо… Самое главное у мужика нынче что?
– Хм… Член? – смущенно уточняю, заговорщицки придвигаясь к центру стола и облизывая пересохшие губы.
В груди что-то вспыхивает и жжется. Ленка ошарашенно округляет карие глазищи.
– Матерь Божья, Пресвятая Богородица. А ты горячая штучка, Адольфовна… Кто бы знал?
– Сама спросила, – невозмутимо отпиваю шампанское.
– Это тоже, Есения. Но я про другое…
– Опять про натальные карты, Лен? – спрашивает Гуля, хихикая.
– Ой, я вас умоляю. Натальные карты – вчерашний день, девочки. Мужики научились и тут обманывать. Они сейчас прошаренные пошли. Янку с нашего филфака помните?
Одновременно киваем.
– Так вот. Вышла замуж за рака, а он, гад…
– Изменил? – спрашиваю испуганно.
– Умер? – прикрывает рот рукой Гуля.
– Хуже, девочки! Близнецами оказался.
– Лена, блин…
Я умру от смеха. Ленка не унимается:
– А Яночка уже и совместимость, и ректификацию времени рождения сделала. Кучу бабок в этого козла вложила.
– Разве она не видела дату рождения в паспорте?
– Ай, видела, конечно, – машет рукой подруга. – Июнь с июлем спутала…
Мы снова хохочем. Так заливисто, что парни за столиком справа оборачиваются. Один из них, тот, что помоложе, – долговязый блондин – с тех пор как мы пришли, все время пялится на меня. Это раздражает. Ему и двадцати, наверное, нет. Что с ним делать? Результаты ЕГЭ обмусоливать?
– Так что главное-то в мужике? – сонно спрашивает Гуля. – Ты так и не сказала.
– Главное, девочки, в двадцать первом веке – когда нет проблем с ФССП.
– Боже. Это что-то из эзотерики? – выдыхает Гуля.
– Да если бы, – закатывает глаза Ленка. – Это Федеральная служба судебных приставов. Покруче всяких астрологов расскажет, подходит тебе мужчина или нет. Если у него долги там или алименты – на фиг надо.
Бедные мужики. Со всех сторон обложили!
Мы заказываем еще по бокалу шампанского и гуськом отправляемся на танцпол. Двигаться в такт под современные песни непросто. К тому же я глазами стыдливо ищу своих выпускников. Нервничаю, все время проверяя бретельки на шее.
Подрыгавшись минут десять, возвращаемся за столик.
– Девчонки, привет! – тут же окликает мужской голос.
Подняв лицо, вижу того самого долговязого с другом значительно старше. Лет так на пятнадцать.
«Как мило, – улыбаюсь в бокал. – С папой пришел знакомиться».
«Папа» качает головой в такт негромкой музыке и подмигивает мне, хлопая по плечу не сводящего с меня глаз «сыночку»:
– Вашей маме зять не нужен, девушка?
Лена, быстро оценив бесперспективность странной «семейки», выдает:
– Мы еще прошлого не зачмырили.
– Понял-принял, – сдается мужик.
Я с облегчением вздыхаю. Ленкины глаза загораются новой идеей:
– Вообще, тебе надо переключиться, Есень. Так ты быстрее забудешь своего заморыша.
– На кого? – оглядываюсь, разводя руками.
Пока мы предавались разговорам и шампанскому, народу в зале поприбавилось. Я по привычке бегло прикидываю количество людей. Профдеформация не дремлет.
Бесплатный алкоголь сделал свое дело: процентов восемьдесят присутствующих в зале – девушки. В носу весь вечер стойкий аромат разнообразных духов. В женский туалет – очередь до завтра.
Пристально высматриваю тех, кого бар сегодня радует исключительно за деньги.
Мужчин немного, но они есть. Высокая фигура на стуле у барной стойки кажется мне знакомой. Я присматриваюсь.
Взгляд фокусируется, распознавая Антона Огнева. Темные глаза, утром сумевшие пригвоздить меня к полу, сужаются.
Он здесь один.
Следом вспоминаю Сашу и то, как он умолял простить его. Моя несостоявшаяся свекровь перед приходом девочек полчаса втирала по телефону, что «Сашенька все осознал и такого больше не повторится. Бедняжка места себе не находит».
Это сбивает с толку. Мучает сердце.
Не сказать, что Антон долго собирался. Обычные синие джинсы и белая футболка. На ногах модные кроссовки. Темные волосы в беспорядке, будто их кто-то только что вспахал пальцами. Голым он выглядит сильно наряднее.
Не мужик, а «Киндер-сюрприз» для девочек, ей-богу.
Огнев нагло усмехается и, взяв с барной стойки одну рюмку из шота, салютует ею. Я медленно перевожу взгляд на свой бокал и.... высокомерно отворачиваюсь.
Вот еще.
Пытаюсь вникнуть в смысл разговора между Гулей и Леной, но барабанные перепонки словно лопнули. Мозг стекает по желобу. Все ниже и ниже.
Когда диджей объявляет медленную композицию и просит девушек пригласить кавалеров, внутренне возмущаюсь. Что за манера все перекладывать на женские плечи?
– Мы в туалет, – разочарованно произносит Ленка, наблюдая, как мужиков, словно горячие пирожки, разбирают. – Ты с нами?
Отказавшись, провожаю их глазами, чтобы снова посмотреть на Огнева, но его и след простыл. Ну конечно, его уже похитили.
Как самый сладкий пирожок с тарелки.
Пытаясь справиться с разочарованием, вздрагиваю, когда что-то касается плеча.
– Воу-воу, – убирает Огнев ладонь. Наклоняется, чтобы я услышала. – Не вели казнить, Файер. Я с миром…
– Привет, Антон, – растерянно произношу.
Смотрим друг на друга в мелькающем свете прожекторов. Меня от этого ведет, значит, пора домой?
Огнев первым отводит взгляд и мрачно усмехается, будто решаясь.
– Пойдем-ка потанцуем, – он хватает меня за руку и поднимает с узкого дивана.
Я послушно тащусь за широкой спиной и врезаюсь в нее, когда Антон останавливается. Смущаюсь, как школьница. «Это второй знак», – думаю, обнимая тугие бицепсы.
Мужские пальцы медленно пересчитывают мои позвонки, но дистанция соблюдается.
– Не простила, значит?
Игнорирую.
– Знаешь, что такое белый танец? – вскидываю на Огнева пылающее лицо.
– Думаешь, я такой тупой, Училковна?
Он совсем немного придвигается и тянется к моему уху, не переставая поглаживать поясницу. Его дыхание обжигающее, словно Антон только что вышел из очередного горящего дома.
Колючая щека нагло царапает мои личные границы в районе виска.
– Белый танец – это как белый флаг. Только мокрый…
Выдохнув весь воздух из легких, пораженно качаю головой и прикрываю веки.
Он… извращенец.
А я в той стадии, когда мне такое надо…
Тоскливая песня, под которую мы осторожно касаемся друг друга, заканчивается как-то быстро. Больше не разговариваем. Я закрываю копилку с эмоциями на замок и стараюсь ничего не чувствовать.
Иначе можно сойти с ума.
Одновременно с этим дико злюсь на певицу. Не могла повыть подольше?..
Диджей включает фоновую музыку. Мы с Антоном замираем посреди танцпола и около минуты не двигаемся.
– Пойдем? – не сводя с меня глаз, спрашивает он.
Я неловко отступаю.
Моя рука утопает в сухой, теплой ладони и я снова, как легкая бумажка на ветру, плыву через толпу за широкой спиной, обтянутой сверкающей от софитов белой футболкой.
«Господь Всемогущий, что я творю?» – в голове только один вопрос.
«Ты творишь глупости!» – вопит придавленный харизмой спасателя математический склад ума.
«Это приятные глупости, Есения!» – дьявольски прекрасным голосом добавляет сердце, переехавшее на время медленного танца в низ живота.
Девчонки и добрая половина зала с интересом смотрят на нас.
Ленка Антона, естественно, сразу узнает, а вот Гульнара с Сашиным другом пока не знакома. Она хлопает глазами и смотрит на Огнева как на в кои-то веки закупленные в кабинет химии новые пробирки и реактивы. В общем, смотрит так, будто такого чуда не видела давно.
Ревность, мирно спящая годами, неприятно царапает горло.
У стола я нерешительно кусаю губы, переминаюсь с ноги на ногу и мысленно обещаю расцеловать Ленку, после того как она любезно приглашает Антона присоединиться к нам. Он, быстро ошпарив меня взглядом, кивает и отправляется к барной стойке за своим шотом из нескольких стопок на деревянной подставке.
Я не отвожу глаз от высокой фигуры, пробирающейся к нам через танцпол.
Усевшись слева от меня, Огнев откидывается на спинку дивана и замечает немного не прикрытую верхом платья часть моей груди. В зеркале это выглядело не вульгарно, но сейчас уже сомневаюсь.
Наверное, это все слишком для скучной учительницы. Моя жизнь долгое время была понятной и монотонной. Сейчас в ней произошел взрыв, и я словно потеряла ориентиры – что хорошо, а что не очень.
Мне нужно время, чтобы разобраться.
– Ты забыла надеть кофту под фартук? – Антон тихо интересуется, расставляя ноги пошире.
Твердое бедро теперь по-хозяйски упирается в мое. Наши плечи тоже приветливо трутся друг об друга.
Как уж тут разобраться?
С трудом поднявшееся на место сердце с аритмией и одышкой валится обратно.
– Это платье, – скромно поправляю, подтягивая бретельку. Локтем задеваю каменный торс.
Вздрагиваю.
Да чтоб тебя!..
– Оно из «Икеи»? Тебе деталей так конкретно не доложили, ты в курсе?
Я лишь закатываю глаза. Ленка предлагала скрепить мои идеальные полушария скотчем, как это делает Джей Ло, но я отказалась.
Как обычно бывает в женской голове, мысли тут же выстраиваются кривой болезненной цепочкой: Джей Ло рассталась с Беном Аффлеком, а Есения Файер с Александром Зародышем.
Все мужики – козлы. И дело вовсе не в фамилии.
Снова грущу.
– Я – Гульнара, – берет на себя инициативу подруга и тянется бокалом через стол.
– Антон.
Он хватает стопку с огненно-красной жидкостью, вежливо чокается с Гулей и, кивнув нам с Ленкой, опрокидывает содержимое в себя.
Не закусывает и не запивает.
Не мужик, а ходячий тестостерон.
– А кем вы работаете, Антон?
– Эм-Че-Эс, – проговаривает по буквам.
Гуля, кажется, в восторге.
– Ой, мамочки, вы пожарник?
Отпустив смешок, слушаю стандартный в таком случае ответ:
– Я пожарный. Пожарники жгут, а пожарные тушат.
– А-а-а… ясно, – отчего-то краснеет на последнем слове Гуля. – Как… романтично!
Мы с Ленкой понимающе переглядываемся.
Амуниция пожарного весит столько, что в стиральную машинку целиком не помещается, если добавить к этому постоянные дежурства, командировки и оклад в двадцать восемь тысяч рэ, романтический флер жизни со спасателем сразу развеивается.
– А если сейчас начнется пожар, вы нас спасете, Антон?
– Гуля-я-я, – стонем мы с Ленкой в голос. – Хва-тит.
Огнев же, потирая подбородок, серьезно осматривает помещение, складывает руки на столе и спокойно произносит:
– Все зависит от очага возгорания, но… если здесь начнется пожар, процентов восемьдесят, что мы не дойдем до выхода. Скорее всего, задохнемся от дыма в районе барной стойки. В помещении гораздо больше людей, чем следовало бы.
– Антон, – выдыхаю, нахмурившись.
– Все хорошо. Ты только не бойся… – подмигивает мне.
И я правда не боюсь.
Наблюдаю, как Антон берется за еще одну наполненную алкоголем стопку. Задумчиво вертит ее между пальцев и склоняется к моему уху.
Щеку обдает жаром.
– А ты знаешь, что такое «брудершафт», Фюрер? Твои придумали…
Жесткие губы в приглушенном свете смотрятся неприлично вкусными, но я равнодушно отворачиваюсь. Отпивая шампанское, думаю о том, что вечер становится опасным. И дело вовсе не в гипотетическом пожаре в баре.
Пожар давно у меня внутри. А завтра я наверняка буду жалеть…
Резко поднявшись, хватаю сумку:
– Я домой поеду, девочки.
– Ну нет, Есения Адольфовна, – возмущается Ленка. – Ты обещала всю ночь веселиться.
– Я тетрадки не проверила, – леплю первую попавшуюся отмазку.
– Я провожу, – вслед за мной поднимается Огнев.
Наградив его многозначительным взглядом, жалостливо смотрю на Ленку.
– Иди уже, – фыркает она вслед. – Не заляпайте там… тетрадки-то.
Забрав в гардеробе пиджак, выбираюсь на улицу. Запах мужской туалетной воды и странное ощущение в затылке преследует, поэтому не сомневаюсь, что Антон идет следом.
В такси мы садимся молча. Оба на заднее сиденье.
Назвав свой адрес водителю, я отворачиваюсь к окну. Пульс учащается с каждой минутой. Это просто невероятно, черт возьми.
– У меня была пятерка по математике, – как бы между прочим произносит Антон негромко.
Я ошпариваю его своим негодованием. Сумасшествие в темных глазах лупит по венам хлеще шампанского.
– Не обольщайся, – строго произношу. – Программа с тех пор десять раз поменялась и стала сложнее.
Минуты две молчим.
– У меня красивый почерк…
– Сильно сомневаюсь.
– Я мог бы…
– Антон! – повышаю голос.
Снова отворачиваюсь.
Борюсь с собой, понимая, что пригласить его к себе – это худшее решение в жизни. Там все напоминает о Саше. Три года – немалый срок. Мы были счастливы. В моей квартире.
Разочарование, поселившееся в груди, печет. Хочется его скинуть, избавиться, ничего не чувствовать.
Главный проспект за окном стремительно превращается в узкую улочку, на которой располагается мой двор.
Время утекает сквозь пальцы. Второго шанса не будет.
Антон, будто тоже это чувствует, забив на расстояние между нами, хватает мою руку. Жест поспешный, немного отчаянный. Я наслаждаюсь теплом от легких прикосновений, которое мужские пальцы оставляют на ладони. Это успокаивает совесть.
– Ты оставила у меня чайник с кружками, – произносит Антон напряженно. – Не хочешь забрать?
Я хватаюсь за спасительную соломинку.
– Хочу…
– Он тебе нужен?
– Страсть, как чаю хочется, – замечаю.
Опустив голову, молча слушаю, как водитель с моим спутником переговариваются. Мы разворачиваемся на пустынной дороге и несемся в сторону спального района. Разноцветные многоэтажки напоминают о Саше. Я делаю над собой усилие, чтобы не смотреть в его окна.
В лифте старательно изучаю объявления от управляющей компании. Когда двери разъезжаются, Антон любезным жестом приглашает выйти первой. То же самое повторяется у входа в уже знакомую квартиру.
Стук каблуков приглушается ламинатом. Замок щелкает. В прихожей становится темно и жарко.
Вдох-выдох.
Прикрываю тяжелые веки, когда мужские руки скидывают с меня пиджак, и он падает прямо на пол.
– Я не уверена…
Антон приближается сзади, и я ошеломленно округляю глаза. Каменный пах настойчиво подпирает поясницу. Охренеть!
– У тебя это хроническое? – хрипловато интересуюсь.
– Мы еще с прошлого раза не ложились.
– Сочувствую. Хм… Это вообще лечится?
– Не знаю. У меня такое впервые…
Я тихо смеюсь.
Не верю.
Вздрагиваю, когда теплые ладони проникают под кусок шелковой ткани, проходятся по впалому животу и по-хозяйски сжимают грудь, идеально совпадающую с ними по размеру. Его руки сильные и крепкие.
Тяжесть внизу живота усиливается. Ноги предательски подкашиваются.
– Антон…ч-ч
Он, прерывисто дыша, проверяет нежные полушария на вес и большими пальцами мучительно медленно оглаживает заостренные соски.
– Охренеть, Файер, – шепот разрывает тишину. – Весь вечер только об этом и мечтал…
– Анто-он, – тяну на выдохе, пока он поворачивает меня к себе и мягко подталкивает к стене.
Возбуждение пронизывает, искрами роится и выходит из меня рваным дыханием. Желание сродни наваждению. И со мной такое тоже впервые.
Мощное тело нависает сверху, глаза Антона темным янтарем блестят в полумраке.
– Хочу тебя пиздец как, – бесстыдно признается, склоняясь к губам.
Первый поцелуй – словно в доказательство сказанного – до сладкой судороги безумный и обжигающий.
Током бьет.
Горячий язык толкается в меня без приглашения, об этикете и важности прелюдии Антон явно не в курсе, потому что вместе с варварским захватом моего рта, он продолжает тискать грудь. По-мужски. Даже по-медвежьи.
Я, чтобы не анализировать ситуацию, прикрываю глаза и отключаю разум.
Могу я хоть раз в жизни побыть глупым Олененком? Что здесь такого? Чем я хуже той же его Даши?
В последнее время мы с Сашей превратили секс в операцию по оплодотворению. О своем удовольствии я даже не думала. Каждый раз, когда он кончал в меня, я жалобно молилась, чтобы кто-то из сперматозоидов добежал до моей упрямой яйцеклетки и сделал меня, черт возьми, наконец-то беременной.
– Ан-тон! – вскрикиваю, взмывая в воздух.
Оштукатуренная стена неприятно царапает обнаженную спину.
Мужские руки грубовато оглаживают бедра. Между нами – пьянящий запах алкоголя и вседозволенности. От этого в промежности вот-вот рванет: окончательно себя отпускаю. Скрещиваю ноги на подтянутой заднице и доверчиво обнимаю могучую шею.
Антон, принимая капитуляцию, задирает платье и заводит ладони под белье.
– Наживую хочу. Можно? – спрашивает, на секунду прекращая кусать мои губы.
Я резко открываю глаза. Нет, конечно. Я же не дура.
– Не бойся, Есь. Без защитного костюма я давненько в пожарах не участвовал.
Не давая подумать, он дергает замок на ширинке и приспускает джинсы. Сдвинув влажное белье, толкается в меня. Вместе с удовольствием тело пронизывает животный ужас.
Другой мужчина во мне.
Другой.
Я же не думала об этом всерьез. Огнев вполне устраивал меня как порнокартинка, которую хорошие девочки обычно рассматривают и скептически морщатся.
Антон приподнимает мои ягодицы, член практически выскальзывает, и я недовольно хнычу, а вновь почувствовав приятное натяжение, слабо вскрикиваю. В экстазе задираю футболку, чтобы ощутить, как напрягаются мышцы на рельефной спине.
Подстраиваюсь под сумасшедший темп. Вспыхиваю свечой. И гасну. Звуки секса приглушаются звуками влажных поцелуев.
Боже.
Это… немыслимо так меня трахать. У стены. В полной темноте. Без всяких ухаживаний. Чтобы перейти к этому этапу с Сашей, ему понадобилось немало потрудиться. Огнев же учебную программу прошел экстерном.
Внизу живота становится все жарче и жарче, я отключаюсь, чувствуя в голове приятную легкость, накатывающую волнами и в итоге перерастающую в мощное землетрясение с потопом в промежности.
Антон прикрывает мне рот рукой, не давая пикнуть. Шумно дыша, совершает последний толчок, содрогается и замирает. Кончает в меня, придурок?!
Влагалищные мышцы все еще сокращаются, сознание спутанное, но я всячески пытаюсь вырваться.
– Ты кончил в меня? – злобно шиплю. – Совсем придурок?
– Прости. Я задумался, – отвечает он без малейшего намека на сожаление.
Между нами завязывается борьба, в ходе которой я награждаю его упругие ягодицы ударами острых шпилек. Но у Антона Спасателя Огнева оказывается не болевой порог, а целая болевая перегородка.
Бесчувственный пожарный.
– Отпусти меня, – требую всерьез.
Пытаюсь спрыгнуть на пол, но кто бы мне дал!
Крепко удерживая мое подрагивающее тело, Антон стягивает кроссовки и отправляется в спальню.
– Огнев! Отпусти меня быстро, – всхлипываю, проезжаясь пальцами по коротко стриженному затылку.
– Ага, бегу и падаю, – выдает. – Ты привыкла, что все тебя слушаются, да?
Положив меня на кровать, быстро стягивает повисшее на талии платье и стринги. Сжав их в ладони, смеется:
– Все время думал, какое у тебя белье… На училку не тянет, Фюрер.
Он… думал об этом?
– Ты маньяк, – шепчу, прикладывая ладони к горящим щекам.
Двигающийся силуэт в темноте говорит о том, что Антон раздевается. Делает это, как и полагается пожарному, максимально быстро, а потом тянется к светильнику.
– Не-ет! – испуганно кричу.
Поздно, конечно.
Мягкий свет теперь красиво обволакивает наши обнаженные тела. И напичканные стыдом глаза абсолютно некуда девать, приходится смотреть на своего любовника, который с медленным, действительно маниакальным удовольствием разглядывает мое разъяренное лицо, шею и покрывшуюся алыми пятнами грудь.
– Ты охренеть какая красавица… Даже обидно, что стерва…
– Да пошел ты. Придурок!
– Истеричка-алгебраичка, – отпускает нагло, приближаясь.
– Придурок, – шепчу уже тише.
Я скучная училка. У меня фантазии ноль. Не то что у некоторых.
Тоже осматриваю обнаженного спасателя. По-новому. В прошлый раз в этой квартире не смогла оценить его по достоинству. Это как с дорогим «Мерседесом» – нравится, но всерьез не приглядываешься. Все равно никогда не купишь.
Внимательный мужской взгляд замирает на моем животе.
– Серьезно, Фюрер? Знак бесконечности?
Огнев откидывает голову и громко хохочет. Потом снова смотрит на золотую сережку в пупке. Склоняется, чтобы разглядеть получше.
Я вздрагиваю: так он близко.
Янтарный виски в темных глазах, кажется, теперь не просто плещется, а красиво горит. Мне нравится.
– Ты хоть знаешь, как он называется? – шепчу.
– Инфинити, – кивает Антон, опускаясь на кровать и нависая надо мной.
Времени даром не теряет.
– Лемниската. Садись, двойка, Огнев.
Обворожительная улыбка касается жестких губ. Я на нее залипаю, будто впервые вижу.
– Ты реально двинутая на работе училка, Еся. Кто носит знак бесконечности в пупке? Никогда такого не видел.
Легонько бью по широкому плечу. Раздражаюсь.
– Серьезно? Это мне говорит человек, у которого ключ на…
– Заткнись, – со смешком отпускает и склоняется для нового поцелуя.
Языки сплетаются в яростном танце. Тяжелое тело придавливает меня к матрасу, и это ощущается приятно, черт возьми. Соски трутся о горячую кожу. Пожар снова во мне.
– Опять? – закатываю глаза, чувствуя твердый член, упирающийся в промежность. – Тебе бы в больницу…
Антон усмехается, тянется к моей груди и недовольно ворчит:
– Ничего не могу с собой поделать. Как вспомню, какая ты сука, у меня сразу стоит.
– Я не сука…
Обижается. Брови хмурит.
– В хорошем смысле, – лыблюсь. – Это… типа комплимент был.
Успокаивается вроде.
– Ты чертов извращенец, – выдыхает Еся, сдавливая ногами мои бедра.
Оглаживает плечи. Ласково так. Нравится.
Надо еще посмотреть, кто из нас больший извращенец, думаю. Учитывая то, как она в коридоре усиленно протыкала мою задницу острыми шпильками. Здесь даже БДСМ отдыхает.
Возбужденно осматриваю полузакрытые веки с тонкими изогнутыми ресницами и глаза с пьяной поволокой, вздернутый носик, припухшие губы, светящуюся кожу…
Охренеть.
Как до банки с мороженым наконец-то добрался.
Склонившись, с аппетитом покусываю ярко-розовый сосок и вбираю его в рот, чтобы хорошенько облизать. Слюни скапливаются во рту непроизвольно. Пульс шпарит.
– Господи, – шепчет Фюрер, сексуально прикусывая нижнюю губу.
Пальчики бесцеремонно разгуливают у меня на голове, путаются в волосах.
Приподнимаюсь на локтях. Любоваться обнаженной Училковной хочется почти так же сильно, как отлюбить. Член быстро находит дорогу и погружается в узкую влажность, в голове взрываются порочные каскады.
Я. Трахаю. Есю.
– Кончишь в меня еще раз – придушу, – хрипит училка, выгибаясь от удовольствия. Талия еще тоньше становится.
Стерва, а? Какая красивая. Хочу поцеловать. И хрен кто помешает.
– Ага, – бурчу, проезжаясь подбородком по хрупкой ключице. – Ты меня уже душишь…
Смотрю туда, где наши тела сливаются в одно целое.
– Ан-тон… – стонет и дрожит.
Потом сама же пугается. Моего имени, блядь, пугается.
Агрессия по венам несется.
Целую поглубже – так, чтобы обо всем забыла. Обо всех. Фиксирую шею ладонью и вколачиваюсь в ритме марша. Сам стараюсь ни о ком не думать.
Она свободная, я тоже обязательствами брезгую.
Мы тут никого не предаем.
И мне пиздец как нравится. И голос ее, и дыхание сбитое. И то, как губы трясутся от желания.
Хочу, чтобы минет мне сделала. Этими губами.
В идеале сейчас. Ну… может, через часик.
После подзарядки.
Пока размеренно впечатываюсь в податливое тело, прикидываю варианты, как бы добиться желаемого. Я всегда добиваюсь того, что хочу. По-другому не бывает.
Возможно, стоило бы прикинуться хорошим мальчиком и получить условную пятерку в дневник, но все идет к коту в трубу, когда я снова, как дебил, пропускаю свой же гол. Хрен знает, это что-то природное. Кончаю в нее стремительно, накрывая хрупкое тело.
Улыбаюсь.
– Огнев, – разъяренно визжит Файер, впиваясь ногтями в спину.
– Бля-ядь…
Хер тебе, а не минет, старлей! Точно не сегодня.
– Погоди, блин, – зажмуриваюсь от удовольствия.
Тесно, влажно, просто огонь! Член благодарно откланивается.
Перекатившись на кровать, не отпускаю Есю ни на секунду. Такая сразу сбежит. Умной бабе – главное, не давать думать. Тогда у нас все как по маслу будет.
По-хозяйски оглаживаю грудь. Просто оторваться не могу. От ощущений этих и мягкости ее. Слабой дорожкой прохожусь по животу и касаюсь промежности. Пальцы утопают во влаге. Внутри фейерверки взрываются. Противопожарной безопасности – ноль.
Еся вздрагивает, ей, оказывается, немного надо. Поглаживая клитор, целую острое плечо и не могу отвести от нее взгляда, когда ее накрывает оргазм: лицо вытягивается, рот приоткрывается, а глаза становятся стеклянными.
Вибрируя всем телом, она обнимает мое запястье руками и просит остановиться.
Кайф. К себе подтягиваю.
– Ш-ш-ш… Лежи, не дергайся, – морщусь, переплетая наши ноги. – Иначе еще раз получишь.
Еся замирает у меня на груди.
– В первый раз такое вижу, – шепчет, разглядывая татуировку внизу. – Можно потрогать?
Я счастливо улыбаюсь. Вот он, шанс. Один из тысячи, твою мать. Правильно начкар говорит: «Антоша в рубашке родился».
– Можешь даже на вкус попробовать… – предлагаю, подаваясь бедрами в узкую ладонь.
– Вот еще, – усмехается она. – Перебьешься, Огнев.
Блядь.
Сложно ей, что ли?
– Это ведь ужасно больно, Антон, – ведет пальчиком по полунапряженному стволу, очерчивая ключ. – Ты совсем придурок, да?
Я пожимаю плечами. Может быть.
– Надеюсь, это на спор было хотя бы? – поворачивается ко мне, внимательно разглядывая лицо.
Смущается, когда я убираю длинные, светлые пряди ей за спину. Хочу смотреть на нее целиком.
– На спор? Типа того, – отвечаю неопределенно.
Лет в двадцать было дело, встречался с одной неформалкой. Она в тату-салоне работала. Предложила набить татуировку, правда, засомневалась, что я вытерплю. Я молодой был. До хрена самоуверенный. Сказал сделать там, где больнее всего. Она предложила веки или член.
Я же не совсем отбитый. Выбрал второе.
– Я, наверное, поеду, – говорит Фюрер.
Снова свой калькулятор включила. Достала.
Отпускаю ее ровно на четверть секунды, чтобы погасить свет. Тут же подтягиваю под себя и накрываю нас обоих одеялом.
– Спи, – раздраженно произношу.
Она послушно затихает.
Улыбаюсь.
– Слезь с меня. Немедленно…
Продираю глаза и откидываюсь на подушку.
По ходу карета превратилась в тыкву.
– Я отвезу, – проговариваю сонно. – Куда ты понеслась? Ты чаю хотела…
Хрипло смеюсь, разглядывая аппетитную задницу и узкую поясницу.
– Я просто перепила. А ты и рад, – оборачивается Еся.
Сердится.
– Я не пользуюсь пьяными девочками. Никогда.
– Как благородно, – шипит Фюрер, натягивая свой шелковый фартук. – Ты вообще очень благородный, Огнев. И друг отличный…
Кровь приливает к ушам.
У нас в пожарной части товарищество – не последнее слово. И чисто технически я ни в чем не виноват. Они с Саней расстались. Однако чувствую себя так, будто в душу кошки нассали. Погано.
– До тебя никто не жаловался, – лениво произношу.
Есения вспыхивает. Злая, как черт.
– Мерзкое животное, – свысока кидает напоследок и, задрав острый подбородок, вылетает из спальни.
Спускаю руку к паху и обнимаю внушительный стояк.
Сука…
В понедельник с самого утра зарядил такой сильный дождь, что пришлось отправить свою природную экономность в бан и заказать такси через приложение. Поэтому осталось время на завтрак с подругой в кафе неподалеку.
Взяв с прилавка свой капучино в картонном стаканчике и горячий сэндвич с лососем, иду к столику у окна. Ленка не спеша потягивает чай и смачно откусывает бургер.
– Так и знала, что вы переспите, – говорит она так громко, что девчонка за стойкой тут же вытягивается струной.
– Лена! – хмурюсь.
– Прости, – она снова оттяпывает кусок бургера зубами.
– Чтобы никому!..
– Ты че! Могила, – жует с наслаждением.
Я закатываю глаза, понимая, что вряд ли она кому-то расскажет. Ленке всегда можно было доверять. Она взбалмошная, громкая и вообще немного странная, но при этом честная. Я считаю ее самой близкой подругой.
– А как там…
– Я ничего не помню, – тут же ее предупреждаю.
– Как? Совсем ничего?
– Ничегошеньки, – зажмуриваю глаза и краснею.
В голове тут же проносятся горячие порнокартинки: Антон нависает надо мной, гипнотизирует своими глазами, облизывает грудь, потом жадно трахает.
Дважды. Каждый раз кончает.
У меня такого никогда не было. Я думала, так только в любовных романах бывает.
– Еся, – негодует Ленка. – Ты что, больная? Как можно было ТАКОЕ не запомнить?
– Значит, ничего там особенного, – фыркаю. – Как меня вообще угораздило? Я в шоке.
– А я знаю почему!..
– Знаешь? – пугаюсь.
– Конечно. Это элементарно, подруга. У тебя же Луна в Водолее!.. Тебе пить категорически запрещено. Ты под этим делом… как бы это сказать…
– Что-о?..
– Скажем так, твоя социальная ответственность под воздействием алкоголя стремительно падает, – хихикает.
– В смысле? – нагибаюсь к Ленке. – Типа я шлюха, когда выпью?
Это, конечно, многое объясняет. Я в гороскопы эти не верю. Никакая астрология не наука, одно шарлатанство и выкачивание денег.
– Почему сразу шлюха? Какая ты грубая, Есения Адольфовна. Просто ты становишься распутной… Держишь нефритовые ворота незапертыми… Выгуливаешь кормилицу… Отправляешь шубку в химчистку…
Ленка серьезно округляет глаза.
– Понимаешь, о чем я?
– Господи, слава богу, дело не во мне, – выдыхаю с облегчением, приступая к остывшему сэндвичу.
Мне начинает нравиться астрология!
Первый урок в седьмом «А», как обычно, пролетает быстро. Ученики сонные, полуживые, поведение идеальное. Мой родной восьмой «Б» на этой неделе не дежурит, поэтому короткую перемену провожу, забившись с телефоном в самый темный уголок в учительской.
Пропущенные звонки от Саши решительно удаляю. А вот в мессенджере меня ждут целых три сообщения, отправленные утром с незнакомого номера. Заметив, что он заканчивается на сто двенадцать, качаю головой.
Очень оригинально, конечно!
Подумав, печатаю ответ:
Антон тут же отправляет ржущие смайлы. Затем загружает фотографию своей кухни. На столе красуется мой любимый чайник и кружка. Вокруг идеальная чистота.
Вот дурак!
Улыбаюсь.
Мозг еще не успевает подумать, а пальцы уже сами тянутся сохранить контакт. Вместо имени ввожу три смайла – два огонька и один ключик.
Следом – еще одна фотография. На этот раз Антон сделал селфи. Без футболки и с моей кружкой в руке. Улыбка у него, конечно, шикарная: зубы белоснежные и ровные. Одно расстройство для стоматолога.
Извращенец. Морщусь брезгливо и удаляю снимок, чтобы не приглядываться.
Как-то Ленке назойливый поклонник прислал дикпик. Я сейчас себя примерно так же мерзко чувствую.
Проверив беззвучный режим на телефоне, отправляюсь в кабинет. По пути здороваюсь с коллегами и учениками. После занятий проверяю тетради с домашними заданиями и готовлюсь к новым темам на завтра. Потом полчаса убеждаю завуча исправить учебное расписание. Почти каждый день у меня несколько окон между уроками, это напрягает.
Маргарита Степановна общается со мной как с ученицей старшего класса. Свысока и холодно.
– Милочка, как же я вам могу помочь? Учителей не хватает, кабинетов тоже. Приходится чем-то жертвовать.
– Моим временем?
– Все как-то относятся к этому с пониманием, – разводит она руками. – Возьмите еще пару пятых классов. И «окон» ваших в расписании не будет, и всем счастье.
– Нет. Вот такого счастья не надо, – мотаю головой и, так и не добившись результата, покидаю кабинет администрации.
Домой выезжаю поздно. Дождь, слава богу, закончился, но погода все равно оставляет желать лучшего: пасмурно, сыро и холодно. Так как попадаю в час-пик, получается еще и в пробке постоять.
Когда выхожу из автобуса на своей остановке, на улице уже темнеет.
Зайдя в квартиру, сначала пугаюсь, а потом расстраиваюсь. Ну что опять? Свет в ванной комнате и на кухне зажжен, в нос проникает аромат жареной картошки. Желудок скручивается от голода.
– Еся, – выглядывает Саша. – Ты пришла?
– Что ты здесь делаешь, Саш? – расстегивая пальто и скидывая ботинки, устало спрашиваю.
– А я жду-жду. Хотел уже за тобой ехать.
Я удивленно округляю глаза. За три года Саша нас с тетрадками из школы никогда не забирал. Сначала просила, настаивала, жаловалась, потом в один момент перестала. Его «четырнадцатой» все время не до меня: то стартер не крутит, то ремень слетает.
– Я мусор вынес и полку в ванной прибил. Помнишь, ты просила?
– Это было полтора года назад, – отвечаю тихо.
– Только руки дошли, – смотрит на меня глазами побитой собаки. – Иди мой руки, Еська, будем ужинать. Я твою любимую картошку пожарил. С корочкой…
– А я ей говорю: «Ну далась тебе эта Анька, Зая! На нее ведь без слез не взглянешь. А ты у меня идеальная женщина. И красивая, и умная, и спокойная».
Парни ржут. Недовольно на них посматриваю и потираю подбородок.
Это Фюрер-то спокойная?
– А она? – спрашиваю у Сани, продолжая укладывать пожарный рукав.
– Да че она… Все равно вернется. Мы ж с ней как «Инь и Янь, только Есь и Сань».
Справа снова слышен раздражающий мужской хохот. Я, как дирижер, резко обрываю его одним взглядом.
– Ты ее поэтому обманываешь? – не сдерживаясь, едко замечаю.
Тут же морщусь.
Хорош! Как баба себя ведешь, Огнев. Скоро «Мужское и женское» на Первый канал пригласят вести.
– Ты о чем это, Тох? – непонимающе хмурится Малыш.
– Ни о чем, – иду в ангар, отпинывая в сторону пустое мусорное ведро. – Забей!
На хуй эти их разборки. Детский сад.
Я в «Санта-Барбаре» участвовать не нанимался.
Смена была напряженной. Несколько холостых выездов, пара мелких возгораний и одно серьезное. Квартира в девятиэтажке. Хрен бы побрал эти старые дома, узкие лестничные пролеты и площадки, заставленные хламом. До сих пор адреналин в крови шпарит.
Я, пожалуй, из пироманов. Не поджигаю, естественно, но во время непосредственного тушения чувствую особый кайф.
Ну и страх присутствует. Куда без него родимого?
Без страха в пожарной части делать нечего. Лучше сразу увольняться, потому что от тебя зависят жизни ребят твоего звена. Отбитые на голову у нас обычно не задерживаются.
– У тебя все нормально, Тох? – семенит за мной Саня.
– Лучше всех, – выплевываю.
– Ты какой-то странный. С бабушкой что?
– Нормально с ней все. Позавчера заезжал: как обычно, пироги печет.
Саня резко останавливается и бьет себя по лбу.
– Прости, я забыл. У родителей твоих годины были. Седьмого сентября же?
– Ага. Были. Седьмого.
– Ты поэтому такой запаренный?
– Поэтому, – киваю, чтобы отъебался.
Сдав оборудование новому наряду, занимаюсь своей боевкой. Отстегиваю теплоизоляционную подкладку и ловко запихиваю грязный, заляпанный копотью костюм в пакет.
Саня снова оказывается рядом. Как говорящий осел за Шреком, следует за мной по пятам.
– Может, седня по кабакам, Антох? – смачно потягивается. – Как в старые добрые…
– Не хочется.
– Ну или на дискотеку, – смешно пританцовывает. – Я сто лет нигде не был. Ты ведь знаешь. Надо наслаждаться временной свободой.
– Временной? – оглядываюсь на него, пока направляюсь к «Субару».
Сигнализация пищит, и одновременно щелкают дверные замки. Прохладный осенний воздух бодрит.
– Конечно, временной. Я дал Есе время, чтобы меня вернуть. По моим прогнозам, недели две – и она сама взвоет. Не сможет без меня, – подмигивает он. – Если ты понимаешь, о чем я…
– Ссать мимо унитаза будет некому? – предполагаю.
– Да нет, – Саня хлопает меня по плечу и ржет. – Я про секс…
Усмехаюсь, с силой хлопая задней дверцей.
Твою ж мать.
Тут я тебя подстраховал, дружище, как следует. Горечь во рту раздражает, откуда только взялась?
– Антон! – зовет начальник караула. – Огнев!
Степаныч – крутой мужик. Я его категорически уважаю, но сейчас хочется, чтобы он тоже отстал. Весь мир против меня, потому что уехать не успеваю.
– Давай пообщаемся, – приближается начкар.
– В следующий раз, – запрыгиваю в тачку.
– Это по поводу твоего повышения, Антон…
– Попридержи его до лучших времен. Пока не до этого.
Киваю Саньку и Степанычу и быстро завожу двигатель. Приложив два пальца к голове, отдаю честь и выезжаю с полупустой парковки.
– Так дела не делаются, – слышу недовольный голос начкара вдогонку.
На светофоре ставлю телефон на подзарядку и гипнотизирую экран, тут же выдающий звонок с незнакомого номера. Для клиентов мотоателье слишком рано.
– У аппарата.
– Антон, здравствуйте. Это Ада Львовна.
– Ада Львовна, – пытаюсь соображать неспящими извилинами. Их с каждой минутой все меньше и меньше.
– Да-да, соседка Есении. Вы ее на днях навещали с товарищем. Помните?
– Ага… Было такое.
– У меня тут проблема. Правда, не совсем по вашему профилю. Прямо скажем, по обратному. Но, возможно, у вас будет время заехать посмотреть?
– Что случилось? – устало вздыхаю.
Приближающийся глубокий сон машет рукой и отчаливает восвояси.
– Мне неловко вас просить…
– Ада Львовна. Давайте без прелюдий. Я для них уж больно сильно не в форме.
– Хорошо, – тут же бодрится старуха. – Кран на кухне подтекает. Боюсь, как бы соседей не залить, а сантехник запил. Я у Есении ваш телефон выпросила, она не хотела давать, вы не подумайте и не ругайте ее.
По жопе отшлепаю, как свидимся. Быстрей бы.
– Антон? Вы поможете?
– Сейчас буду, – отвечаю, разглядывая маячащие впереди цветные многоэтажки.
Развернувшись, еду в центр. А это в начале сентября тот еще квест. Полгорода понавозвращалось с дач: решили вдруг поработать и поучиться.
Припарковавшись у дороги, поправляю нашивки на форме и закидываю телефон в нагрудный карман. Жаль Училка уже на уроках.
В подъезде тихо. Преодолев четыре лестничных пролета вприпрыжку, стучусь к Аде Львовне, поглядывая на соседнюю дверь.
– Что у вас здесь? – спрашиваю без предисловий, скидывая ботинки.
Женщина мельтешит перед глазами, перекладывая вещи с тумбочки в шкаф.
– Это на кухне. Пойдемте, – зовет за собой.
Быстро окидываю взглядом знакомое помещение со старой мебелью и высокими окнами. В квартире вкусно пахнет завтраком. Жадно сглатываю слюну.
– Как розетка? – спрашиваю мимоходом.
– Ой, да я уж и не знаю, как вас благодарить, Антон. Все работает замечательно. Столько мучилась с ней, сейчас прямо новая жизнь началась.
– Так уж и новая, – усмехаюсь, вежливо отодвигая старушку от кухонного гарнитура.
Настраиваю напор и присаживаюсь, чтобы зафиксировать протечку. Вода тонкой струйкой стекает в шкаф под мойкой ровно в том месте, где кран закреплен гайкой.
Подтягиваю рукой, поддается легко. Значит, скорее всего, дело в ней.
– Ключ-то есть у вас? – спрашиваю, потирая пальцы.
– У меня нет, – растерянно произносит Ада Львовна. – Я как-то не подумала. Да и Есения сказала, что он у вас всегда с собой. Я еще удивилась.
– Хм… Что? – поворачиваюсь, еле сдерживая смех.
– Ну… ключ. Она так сказала.
Смущаюсь, что мне несвойственно, и медленно качаю головой.
Вот сучка. Член на эту мысль реагирует стандартной стойкой «смирно».
– Может, плоскогубцы? – спрашиваю с надеждой.
– Есть, конечно, – хозяйка всплескивает руками и уходит в сторону кладовки.
Затянув гайку, возвращаю инструмент и снова включаю воду. Результат меня вполне устраивает.
– Вроде все, – отчитываюсь. – Но сантехника на всякий случай позовите.
– Ох, спасибо, Антон! Какой вы хороший. И кольца нет. Неженатый?
– Да Боже упаси, – тихо ухмыляюсь.
– Родители, наверное, вами гордятся?
Стиснув зубы, молча иду к выходу и обуваюсь. Дверь тоскливо поскрипывает.
– А я пойду к Есении зайду, расскажу, какой вы молодец, – продолжает Ада Львовна, натягивая тапки.
Хищно посматриваю на соседскую квартиру. Во рту слюна собирается.
– А она дома? – прищуриваюсь.
В воздухе концентрируется мое нетерпение.
– Дома, конечно. Она по средам всегда со второй смены работает.
– Стоять. Я тогда сам расскажу, – подмигиваю Аде Львовне, прикрываю дверь и выпрямляю плечи.
– Привет, – произношу, проталкивая стройное тело обратно вглубь квартиры от любопытного взгляда любопытной соседки.
Прикрываю плотно дверь ногой. В воздухе запах плавленого сыра. Это… тоже возбуждает.
– Что ты… – возмущается Фюрер, воинственно упирая руки мне в плечи. Сминаю слабое сопротивление и прижимаю ее к стене. Твою ж мать. – Антон!.. Ты что творишь?
– Поздороваться зашел, шутница.
Быстро окидываю взглядом короткую домашнюю футболку, едва прикрывающую бедра, и разноцветные крендельки на голове.
Бигуди, что ли? Впервые вижу.
Смешная она, конечно, когда домашняя. От роковой девицы, высокомерно потягивающей шампанское в шелковом фартуке с голой спиной и полуголой грудью, ни следа. Меня ведет от этого диссонанса и умения Файер быть разной.
Обхватываю мягкие ягодицы и вынуждаю стройные ноги обвить мои бедра. Действую на инстинктах. От человека разумного – только лишь прямохождение.
– Немедленно меня отпусти, Огнев! – Еся пытается вырваться.
– Ага. Как только, так сразу.
Склоняюсь, чтобы поцеловать приоткрытый рот, но зараза меня кусает.
– Блядь, – смеюсь, продолжая ее удерживать и задевая свои губы рукой.
Вот мегера. До крови цапнула.
Член звенит о колокола из опухших яиц. Ум за разум заходит.
– Ну держись, пиранья, – зловеще хриплю. – Сама напросилась.
Зафиксировав податливое тело с помощью все той же стены, обнимаю лицо и впиваюсь в розовые губы теперь по-взрослому. Захватываю острый язычок и как следует полирую его своим. Влажно целую до тех пор, пока она не включается в игру.
Еся отпускает себя вместе с продолжительным громким стоном. Обвивает мою шею руками и даже не пытается задушить – обнимает. Не сдерживаю улыбки.
Не такое уж я и «мерзкое животное», получается?
– Че сразу так нельзя было встретить? – спрашиваю, любуясь полуприкрытыми глазами с дрожащими ресницами. – Всему учить надо. И кто из нас училка?
– Заткнись, – шепчет сбивающимся голосом.
Сама жарко целует, царапая затылок острыми ноготками.
– Хочу тебя трахнуть, – толкаюсь в теплую промежность. Наши тела вздрагивают в унисон. – Сил нет никаких. Сжалься над бедолагой, а?
– Только если… в порядке благотворительности, – фыркает.
– Принимается, мы не гордые, – хохочу, стягивая ботинок с пятки. Со вторым расправляюсь чуть сложнее.
Несу ее в спальню. По наитию. Планировка мне хорошо знакома.
Завалившись на кровать, снова нападаю на истерзанные губы. Задираю тонкую ткань, оглаживаю бедра, едва прикрытые бельем, и ласкаю впалый живот. Добираюсь до мягкой груди. Здесь планировка тоже привычная.
Секунд на пять оторвавшись, стягиваю с себя куртку и футболку. Ее одежду тоже отправляю на пол.
Любуюсь, замирая на кровати. Офонареть. Хочется растянуть момент. Медленно обхватываю длинную шею и веду ладонью по манящей ложбинке, спускаясь до низа живота. Между ног удивительно скользко.
Есения дышит тяжело, извивается и хлопает глазами.
– Тебе особое приглашение надо? – кривится. – Или ты завис от счастья?
Мозг взрывается.
– У меня нет презервативов, – вспоминаю.
– У меня тоже, представляешь?
– Я… буду осторожным.
– Наслышана, – стонет она, под воздействием моих пальцев на мягкую плоть.
Усмехнувшись, тянусь к ширинке, спускаю штаны. Член с благодарностью выскакивает наружу и стремится в горячую влажность. Толкаюсь глубже, снова нападая на Есю. Мучаю ртом острые соски и цепляю щетиной тут же краснеющую, тонкую кожу. Терзаю губы.
Рычу от удовольствия, наращивая темп. Раз за разом проваливаюсь до самого донышка.
Это что-то животное. Ее запах, эта покорность, смешанная с сумасшедшей стервозностью, – в ней все в яблочко. В цель попадает. Шансов остановиться не просто ноль, там минус сто.
– Бо-же, Антон…
Судя по тому, как дрожат ноги, она довольно быстро кончает. Опускаю пальцы вниз и помогаю ей прочувствовать этот момент как следует. Бигуди на голове колышатся. Никогда бы не подумал, что это может быть сексуальным.
Ощущения бомбические, снова и снова врезаюсь в вибрирующее тело и, естественно, в нужный момент забываю об осторожности. Член превращается в брандспойт и извергается раньше, чем я умудряюсь прийти в себя.
Завороженно наблюдаю, как Еся закатывает глаза, типа «я же говорила», но при этом крепче сдавливает мою задницу ногами. Обрушиваюсь на нее, в отместку слабо прикусываю нижнюю губу напоследок и дышу как паровоз.
Пиздец.
– Слезь с меня. Я сейчас задохнусь.
Выкарабкивается кое-как.
Периферийным зрением слежу, как Фюрер мечется по комнате, вынимая из шкафа чистое белье и одежду. Уходит ненадолго и возвращается уже в легком халате.
Красивая она. Ладненькая вся.
Расслабленно потягиваясь, чувствую, что отключаюсь, но тут же трясу головой. После наряда и секса мозги всмятку, но никогда не засыпать в незнакомых помещениях – это четкое правило, которому я следую большую часть жизни.
– Пахнет вкусно, – зажмуриваюсь от голода. – Уверен, это что-то из высокой кухни. Наслышан о твоих кулинарных способностях.
– Это горячие бутерброды, Антон, – смеется Еся, умело орудуя отпаривателем по платью.
– Звучит охрененно…
– Пойдем, – она вздыхает. – Я завтракать, вообще-то, собиралась, – с укором выговаривает и скрывается за дверью.
– Одно другому не мешает, – усмехаюсь, поднимаясь с постели.
Натягиваю трусы с брюками как придется и, захватив футболку с курткой, бреду на запах как зомби, почуявший мозги.
Кухня, в отличие от чисто женской комнаты, абсолютно другая. Обезличенная, что ли. Гарнитур из мореного дерева, столешница из камня и идеальная, как в операционной, чистота.
Усевшись на стул, слежу за тем, как хозяйка порхает, накрывая на стол.
– Мне кофе, пожалуйста, – произношу сонно.
– Чаем обойдешься.
– Ладушки, – подмигиваю ей, забирая кружку.
Краснеет. Опускается напротив и пододвигает к себе тарелку с остывшими бутербродами.
– Мне некогда… – ворчит по привычке, поправляя сбившиеся бигуди на голове. – Через тридцать четыре минуты мой автобус, а через час и десять – первый урок.
– Я отвезу. Расслабься и поешь.
Моя порция залетает в желудок как монетки в игровой автомат. До полного насыщения еще килограмма полтора, но нудить не хочу.
Пока Есения собирается, одеваюсь и, будто послушный пес с поводком в зубах, жду ее на пороге.
Наряд чопорной училки тоже ей к лицу. Только вот борюсь с перманентным желанием нарушить порядок на идеально причесанной голове.
– Твоего размера не было? – киваю на свободное платье, прикрывающее колени. – Или ты на вырост купила?
Файер награждает меня одним из самых своих строгих взглядов и обувается в ботинки на невысоком каблучке.
– Все выключила? – спрашиваю, осматривая коридор. – Чайник? – приподнимаю брови.
– Я его из розетки никогда не выключаю. А надо? – пугается.
– Обязательно, – вздыхаю, снова скидывая ботинки.
На кухне дергаю вилку из розетки и вырубаю подсветку на кухонном гарнитуре.
Пока идем до машины, Есения заметно озирается. Это неожиданно раздражает.
В дороге оба молчим.
– Во сколько ты заканчиваешь? – спрашиваю, подъезжая к трехэтажной типовой школе.
– А что? – напрягается.
Больше всего на свете я мечтаю приехать домой и завалиться спать. Вместо этого предлагаю:
– Хочу пригласить тебя на ужин. В благодарность за завтрак, конечно.
Она подозрительно на меня смотрит. Задумывается.
– Я освобождаюсь в шесть. И только если не будешь распускать руки, Антон, – фыркает, выбираясь из машины.
Пф-ф. Еще как буду… Рядом с тобой как-то само собой получается.
Именно сегодня все шесть стандартных сорокапятиминутных уроков тянутся подобно жвачке. Долго и мучительно. Обычно это прерогатива детей, но сегодня и я, педагог первой категории, украдкой поглядываю на часы, ожидая приближение вечера.
В голове мокрый туман.
В прошлый раз я списала все последствия на действие алкоголя, но сегодня… Что, черт возьми, со мной происходит? Может, пора записаться к невропатологу?
Антон Огнев, как кухонный комбайн, каждый раз сметает меня и не возвращает до тех пор, пока не взобьет своим венчиком до состояния устойчивой пены.
– Уже убегаешь? – спрашивает Ленка, заглядывая в кабинет после уроков. – Как там твой Зародыш? Не появляется?
– После того как я выкинула его первый в жизни кулинарный шедевр в мусорное ведро? – усмехаюсь. – Конечно, нет. Он оскорбился так, что вылетел из моей квартиры пулей. Обиделся смертельно.
– Жестокая ты женщина, Есения, – хихикает подруга. – Подумаешь – изменил! Мужик тебе и полку, купленную в позапрошлом году, прибил, и сковородку картохи нажарил.
– Ага… Еще и великодушно предложил заняться сексом. Так сказать, по старой дружбе, – морщусь, вспоминая. Злюсь неосознанно.
– Какой он наивный!..
– Не то слово.
Переодев сменку, прикрываю шкаф и, накинув на плечи пальто, выправляю волосы наружу. На часах наконец-то без пяти шесть, а перед окнами вот уже пятнадцать минут мозолит глаза знакомая синяя машина.
Чувствую себя своей же пятнадцатилетней ученицей.
В груди жарко становится. Это тоже мне несвойственно. С Сашей все по-другому было. Правильно, что ли.
– А ты куда это, такая возбужденная? – интересуется Лена, подозрительно меня рассматривая.
– Возбужденная? – испуганно уставляюсь в зеркало. – Скажешь тоже. Обычная вроде.
Сама себе вру. Мои глаза горят так, что стыдно становится. Щеки ярко полыхают. Сердце в предвкушении стучит о ребра. Невропатолог тут не поможет. Может, лучше к кардиологу?
– И что у тебя сегодня с губами, коллега? – не унимается она. – С ветром целовалась?
«Ага, с огнем…» – думаю, подхватывая объемную сумку с тетрадками.
Быстро попрощавшись с Леной, стараюсь сдерживаться, чтобы не торопиться. Каблуки нетерпеливо отстукивают каждый шаг. Спускаюсь на первый этаж и направляюсь к выходу. На улице вздрагиваю от внезапного порыва ветра.
Похолодало к вечеру.
Антон же выбирается из машины в серой футболке и голубых джинсах, плотно облегающих стройные ноги, и идет прямо ко мне. Выглядит так, будто хорошенько выспался и перезагрузился.
– И снова здравствуйте, – гремит он, по-хозяйски отбирая у меня сумку. – Много двоек принесла, Фюрер?
– Ан-тон, – с улыбкой закатываю глаза, садясь в автомобиль.
Боже, Есения, откуда эти подростковые интонации с придыханием?..
С интересом наблюдаю, как он обегает капот и запрыгивает внутрь. Сбивает своей мужской энергетикой. Воздуха становится меньше.
– Я забронировал столик в «Марио», – подмигивает мне, заводя двигатель.
– Отлично, – бурчу, внутренне замирая.
Мои дрожащие пальцы выдают странное волнение, которое тут же охватывает тело. «Марио» – самый известный ресторан в городе. Шанс встретить там знакомых – примерно сто из ста.
– Я пошутил, не бронировал я столик, – резко усмехается Антон. – Расслабься уже…
Благодарно на него посмотрев, откидываюсь на спинку сиденья и пытаюсь успокоиться. Неловко становится. Вроде бы мы ничего и никому не должны, но под кожу закрадывается мерзкий червячок из чувства вины.
Что ж так все сложно?..
– Если ты не против, у меня поужинаем, Еся…
– Боже… А ты, оказывается, знаешь, как меня зовут?
– Я кончил в тебя три раза, – произносит так, будто мы обсуждаем что-то обыденное, вроде погоды на улицы. – Конечно, я знаю твое имя, Еся, – повторяет бархатистым тембром, уверенно кладя широкую ладонь на мое колено.
Ласково его оглаживает.
Наглость – второе счастье, а для Огнева и первое тоже.
– На этот счет можешь не заморачиваться, Антон, – скромно пожимаю плечами и скидываю его «лопату» со своей ноги. – У меня неблагоприятный период для зачатия. И вообще, скоро месячные…
Тут же округляю глаза от собственной откровенности. Еще пару недель назад я бы с ним не поздоровалась при встрече, а сейчас делюсь информацией о своем капризном цикле.
– Принято, Фюрер, – он снова покровительственно накрывает колено рукой.
Где-то на пятый раз мне надоедает отмахиваться от нее, как от назойливой мухи, поэтому сжимаю губы и стоически стараюсь не реагировать на ласку.
Антон паркуется рядом с газоном у подъезда. Прилагаю все усилия, чтобы не оглядываться по пути к нему. Когда заходим в квартиру, медленно веду носом, подключая обоняние, и зажмуриваюсь от нахлынувшего разочарования.
Святые небеса. Они издеваются, да?.. От злости аж подкидывает.
– Прости. Я передумала, – тут же разворачиваюсь и попадаю в кольцо сильных рук.
– Эй, ты чего? – он удивляется, осматривая обстановку поверх моей головы. Удерживает крепко, прижимая к себе. – Жареную картошку не любишь?
– Терпеть ее не могу, – рявкаю, не поднимая лица.
– Ты что, картошкофоб? Я часа два чистил, мучился.
– Мог бы не заморачиваться. Больно надо…
Конечно, Огнев такой грубости не заслужил. Зажмуриваюсь, ожидая, что он сейчас выставит меня за дверь. Вместо этого теплые пальцы грубовато обхватывают мой подбородок, а член, упирающийся в живот, ощутимо твердеет.
– Ну нельзя быть такой сукой, Фюрер, – хрипло рычит Антон и набрасывается на мои губы, одним движением скидывая с плеч пальто.
– Антон, отстань, – пытаюсь вырваться, когда руки Огнева проникают под подол и забирают в плен холодные ягодицы. Собираю ноготками ткань футболки на твердой груди и царапаю ее. – Ты обещал не распускать руки, вообще-то!
– Я такого не обещал.
Напоследок он обнимает так сильно, что мои ребра как следует хрустят, и при этом смотрит на меня сверху вниз внимательно. Взгляд зависает на изогнутых ресницах, обрамляющих глаза цвета темного янтаря. Смущаюсь тут же, как все та же школьница.
Какой все-таки Огнев симпатичный. И картошку ему прощаю.
– Тебе вожжа под хвост попала? – Антон хмурится.
Мне вдруг стыдно становится. На самом деле ведь у него складывается ощущение, что я не совсем адекватная. А это не так. У меня серьезная профессия, я много учусь. Подумываю даже поступать в аспирантуру
– Извини. Я просто… психанула, – отвожу взгляд.
– Психанула? И частенько это с тобой?
– Когда ты рядом – постоянно… Бесишь, Огнев.
– И ты меня. – Он сексуально улыбается, но тут же становится строгим. – Но картошка… Есь? – негодующе качает головой. – В следующий раз ты мне пакет от чипсов на голову наденешь?
– Не надену, – смеюсь, прикрывая глаза. – Чипсы я люблю.
Отодвинувшись, стягиваю ботинки и поднимаю пальто. Оставив его на вешалке, жду, пока разденется хозяин квартиры. Желание уйти испарилось. Спокойно стало. Все-таки, думаю, дело в гормонах… Надо провериться.
Взяв за руку, Антон ведет меня на кухню, где запах любимой жареной картошки становится просто нестерпимым. Хоть прищепку на нос цепляй.
– Могу роллы заказать.
– Роллы?
– Там шанс встретить картошку ничтожно мал. Только описторхоз, – шутит Огнев, садясь за стол.
– Я согласна на пиццу. – Снова и снова втягиваю воздух носом и аккуратно опускаюсь на краешек стула. Желудок в трубочку сворачивается. Тут и до голодного обморока недалеко.
– Договорились, – кивает Антон, быстро водя пальцем по экрану.
Я вдруг чувствую себя неловко.
Оценивающим взглядом прохожусь по кухне. Чистота идеальная. После недавнего кулинарного заскока Саши я фартук над плитой полвечера от масла отмывала. На конфорке стоит глубокая сковорода средних размеров, прикрытая запотевшей прозрачной крышкой. А рядом…
Боже.
Это лучше, чем три оргазма… Клянусь!
У Антона Огнева есть подставка для ложки! И он ею пользуется, черт возьми! Больше всего на свете терпеть ненавижу, когда при готовке грязную ложку кидают прямо на столешницу. За такое убить готова!
Поворачиваюсь и теперь смотрю на этого красивого мужика, как на божество. Откуда ты, инопланетянин?
– Что? – спрашивает он озадаченно.
– У тебя очень красиво.
– Спасибо. У тебя тоже, – усмехается.
– Саша… – замираю на полуслове.
Антон приподнимает брови вопросительно. Я морщусь. Вот дурочка. Чисто по привычке вспомнила. Но делать уже нечего, договариваю:
– Прости, пожалуйста. Саша говорил, у тебя есть помощница по хозяйству?
– Ты будешь каждый раз вздрагивать, произнося его имя? – злится он, вместо того чтобы ответить.
– Нет… И я не вздрагиваю, – возмущенно сжимаю кулаки.
– Вздрагиваешь. Еще как.
– Нет.
– Да, Еся. Если хочешь, давай я поговорю с ним…
– Только попробуй, блин! – угрожаю.
Тут же смущаюсь.
– Не надо… Пожалуйста, Антон. И… никому не говори.
– Ты вроде не в детском саду работаешь.
Экран телефона перед ним, загорается, и мы мгновенно прекращаем спорить. Он, пообещав, что быстро вернется, отправляется за пиццей, а я… не выдерживаю.
В три шага оказываюсь у плиты и поспешно приоткрываю крышку. Запах просто божественный. А на вид – вообще закачаешься. Идеальная соломка, золотистая корочка, сверху – мелко нарезанный зеленый лук.
Во рту океан слюны собирается. Терпеть сил нет. Сама не замечаю, как ложка оказывается в руке – и все… Пропадаю. Дальше как во сне. Ничего и не вспомню.
Жую так, будто меня подгоняют, каждый раз обещая себе, что эта ложка точно последняя.
– Кхо-кхо-кхо, – слышу за спиной издевательское покашливание.
Сердце в пятки уходит. Медленно разворачиваюсь.
Ситуация – глупее не придумаешь.
– Черт, – вытираю губы тыльной стороной ладони и пожимаю плечами. – Я немного попробовала. Вкусно, – скромно опускаю крышку на место.
Антон, не сводя с меня глаз, усмехается.
– Даже не буду думать о том, почему ты так себя ведешь. Ты, блядь, такая забавная, Фюрер, у меня башка дымится.
– Это от голода, – тут же спохватываюсь. – Садись, я за тобой поухаживаю.
Быстро раскладываю пиццу на тарелки и с удовлетворением замечаю, что мой чайник прекрасно смотрится в стеклянном шкафчике. Будто тут и стоял! Надо же.
– Так что с твоей помощницей? – еще раз спрашиваю.
– Есть, да, – кивает Антон. – Но это потому, скорее, что привык жить с бабушкой в детстве, а она в город возвращаться не планирует. Ей и в деревне хорошо.
– Ясно. Бабушкозамещение, – смеюсь.
– Что-то вроде того.
– Так может… – наклоняюсь. – Стоит присмотреться к женщинам постарше?
Он смеется своей самой обворожительной улыбкой, отпивает чай из кружки. На провокацию не реагирует.
– Кстати… А где твои родители? – так же легко спрашиваю, жуя. – Почему ты жил с бабушкой?
– До восьми лет жил с родителями. Потом их не стало.
– Что значит твоих родителей не стало, Антон? – спрашиваю, округляя глаза.
Вытираю губы салфеткой. Аккуратно сложив ее вчетверо, убираю под тарелку.
– Нам обязательно говорить об этом, да? – хмурится он, отставляя кружку. Небрежно сминает свою салфетку и одним точным броском отправляет в раковину. – Иди ко мне уже.
Подается вперед, но я упрямо скрещиваю руки на груди и награждаю его самым строгим взглядом.
– Конечно, мы поговорим об этом, Огнев, – возмущенно отрезаю. – Из пяти часов, что я оставалась с тобой наедине, четыре с половиной твой член был либо скрыт под полотенцем, либо пребывал во мне. Сегодня первый раз, когда он так долго не появляется на свет. Я уже думаю, не используешь ли ты меня для секса?
– Ты что? Как можно? – он ухмыляется, откидывая голову на стену.
Глаз с меня не сводит. Выглядит при этом как абсолютный хозяин положения.
– Может быть, ты вообще считаешь меня легкодоступной? – задираю лицо.
Антон потирает подбородок и закатывает глаза, шепотом матерясь и взывая к Господу.
– Я считаю тебя, Фюрер, охренеть какой прекрасной…– выдает грубовато.
Я неловко улыбаюсь. Это очень мило. Вот только приятное чувство длится ровно до того момента, пока этот солдафон не заканчивает фразу:
– … но с легкой ебанцой.
Мою улыбку как сквозняком сдувает. И рациональную половину мозга вместе с ней. И… хоть какую-то базовую адекватность.
– С чем, прости? – зловеще переспрашиваю.
– С придурью.
Ему кажется, так лучше звучит?
– С придурью? – я в бешенстве.
– С легкой.
Антон показывает пальцами расстояние сантиметра в два.
– С легкой?
– Почти незаметной, Есенька, – откровенно скалится, обнажая ряд белоснежных зубов.
Ах, Есенька?!
– Почти незаметной? – наконец-то взрываюсь. – Ты считаешь, что это тебя спасет, проклятый эксгибиционист? – запускаю корочку от пиццы прямо в самодовольную рожу. Меткость никогда не была моей сильной стороной, поэтому итальянский снаряд летит в дверь. – Я дура то есть, Огнев?
Запускаю еще одну. И еще. Агрессивно и с яростью. До тех пор, пока коробка не становится пустой. Слава богу, на столе есть сахар-рафинад.
Просто немыслимо. У меня в городе самый высокий процент по ученикам, сдавшим ЕГЭ выше восьмидесяти баллов за прошлый учебный год. У меня грамота, между прочим. От Министерства! А он меня дурой называет?
Меня?
– Я? Дура?
– Я так не говорил, Фюрер. – Антон громко хохочет, прикрываясь руками, а когда ему надоедает обороняться, тянется ко мне через стол и тут же резко поднимается.
Подхватив под мышки, заваливает мое тело на столешницу и встает между ног. Я брыкаюсь, но, конечно, это бессмысленно. Он сильнее.
– Отвали, – всхлипываю от обиды.
– Ну хватит, – хмурится он, внимательно разглядывая мое лицо. – Мне нравится твоя придурь. Я тащусь от нее, как дебил.
Серьезным становится. Склонившись, обжигает приоткрытые губы успокаивающим поцелуем. В кучу к моей улыбке, рациональной части мозга и адекватности отправляется жгучая обида. Обнимаю крепкую шею и отдаюсь своим чувствам. По телу приятная слабость растекается.
Не могу на него обижаться. Особенно когда он так целует.
– Сам дурак, – шепчу в теплые губы.
– Договорились. Мы два дурака. Так тебе полегче?
– Не особо, – всхлипываю еще громче.
Антон отстраняется и неотрывно смотрит на мои губы. Живот таранит его возбуждение.
– Лучше бы мы и правда про родителей разговаривали, – он вздыхает устало. – У тебя как они? В добром здравии, надеюсь?
– Да, – шмыгаю носом.
– Какие-нибудь профессора?
– Мама – заслуженный учитель русского языка. Папа – инженер.
– Тоже заслуженный?
– Наверное, да… Но родители давно на пенсии. Живут практически все время за городом, в квартиру только показания счетчиков снимать приезжают.
– Ясно.
– А твои? – тихонечко еще раз интересуюсь.
Лицо Антона снова принимает скучающий вид. Так, будто я его про время спрашиваю.
– Мои погибли двадцать лет назад, – отвечает он с холодным спокойствием.
– Как погибли, Антон? – настораживаюсь.
– И почему я тебе все это рассказываю? – Огнев морщится, ласково оглаживая мои бедра. – В общем, они задохнулись при пожаре. Практически не мучились.
– Ты тоже там был?
– Нет. Я был у бабушки. Как бы это сказать… у нас была не вполне обычная семья, Еся. Сейчас про таких говорят: асоциальные.
– Они выпивали, Антон?
– И это тоже, – кивает безразлично.
Прикрыв глаза, дышу часто. Как паровоз, набирающий ход. Какими бы родители ни были, Антон наверняка их очень любил. Оказаться в восьмилетнем возрасте совершенно одному, а потом стать пожарным, каждый день спасать человеческие жизни, потому что самые близкие люди погибли в огне… Боже, это так благородно!
– Ну все… Пошло-поехало, сливаем баки, – он вздыхает, разглядев накатывающиеся слезы в моих глазах. – Машину милосердия имени Есении Файер уже не остановить. Лучше бы ничего не рассказывал. Жалеешь меня, что ли?
– Отстань. Я с… «ебанцой», – хнычу, еще сильнее сжимая пальцами твердые плечи. – Мне можно. Понял?
Антон наклоняется и снова целует. Так жарко, что голову сносит. Солоноватый привкус слез на губах его ничуть не смущает.
– Я тут подумал, – отстраняется он, опуская взгляд на раздутый пах. – Может, пока ты на кислых щах, согласишься…
– Что?
– Минет хочу. Твои губы с ума свели. Думаю об этом постоянно, малышка.
– Губы?
– Чисто из жалости, – он обворожительно улыбается. – Как сироте…
Взлетаю в воздух со скоростью истребителя.
– Ты вообще, да?
Резко его оттолкнув, бегу в прихожую. Я вся – безумие. Еще минуты две – и спасатели ему понадобятся.
– Есь, я пошутил, – Антон пытается меня остановить, но он еще не видел Есению Файер в гневе.
Талии касаются сильные руки.
– Не трогай меня, мерзкое животное. Озабоченный… – остервенело вжикаю молниями на ботинках.
– Дурацкая шутка, согласен. Прости.
– Да пошел ты!
– Я тебя не отпущу, – говорит он чуть строже, пока я запахиваю пальто.
– Только попробуй задержать меня, Огнев, – тычу указательным пальцем в твердую грудь. – Я тебе такое устрою, потом будешь свою отмычку по всему городу таскать. Ни один ключник исправлять не возьмется.
– Еся, блин. Прости. Я идиот.
– Отвали, – бросаю напоследок, подхватывая сумку с тетрадками. – И не звони мне больше, понял? Я полноценная личность, Антон, но ты этого в упор не замечаешь.
Смахиваю большим пальцем прилетевшее в мессенджер сообщение и откладываю телефон, чтобы тщательно вымыть руки. В пропахшем бензином боксе свет такой яркий, что приходится зажмуриться от усталости.
Отмывшись, скидываю робу и запрыгиваю в джинсы.
С гордостью смотрю на свое главное творение: настоящий король – «харлей» две тысячи шестнадцатого года выпуска. Оригинальная модель. Так получилось, что в январе я удачно сыграл на аукционе и заполучил этого красавчика себе из Японии. С тех пор вот дорабатываю. Детали буквально по всему миру собирал. Сегодня закончил.
Надо бы прокатиться и выставить на продажу.
За последние несколько лет это превратилось в игру. Кто-то в танчики или в контру по вечерам рубится, а мои игрушки стоят пару-тройку лямов и после ручной сборки и протяжки уходят к счастливым хозяевам, не оставляя меня в накладе.
Телефон снова зазывно пиликает, и я сдерживаюсь, чтобы не ускорить шаг, пока иду до умывальника.
Это всего лишь Даша.
«Нам теперь не надо просто со всеми вытекающими, – мысленно вздыхаю. – Нам «личность» подавай!»
Перехожу в другую вкладку и пишу десятое сообщение за два дня, которое, я надеюсь, доброе учительское сердце наконец-то не оставит без ответа.
Две синие галочки раздражают своей быстротой, но, увы, ответным сообщением Есения Адольфовна меня удостоить не хочет. Зря, наверное, про язык написал. Всю малину испортил.
И снова тишина.
Отложив телефон, гипнотизирую «харлей», а затем натягиваю шлем и вывожу блестящий от чистоты аппарат из бокса. Выехав на трассу, быстро разгоняюсь до двухсот километров в час. Двигатель дает живой отклик, ладони жадно сжимают руль. Концентрация адреналина в крови запредельная.
Дорога стелется передо мной ровным полотном. Чуть ускоряюсь.
Чистый кайф.
Горло распирает от восторга. Орать в голос хочется. Это почти как тушение огня, только на скорости. В ушах шум завывающего ветра. «Харлей» идет ровненько. Без сучка и без задоринки. Ни посторонних звуков, ни дребезжания. В общем, тест-драйв прошел на отлично.
Остановившись у заправки где-то в области, проверяю телефон. Из того, на что стоило бы обратить внимание, только один пропущенный от Сани.
– Звонил? – спрашиваю, осматривая кожаную отделку на седле.
– Ага. Может, в спортбар сгоняем вечерочком, Антох? Иваныч подтянется.
– Чего тебе не спится перед сменой, неугомонный?
– В общем… Дело такое. Есения туда намылилась. Я случайно узнал, через одну училку.
– Че она там забыла? – охреневаю.
– Так пятница ведь. С подружками отдыхает.
– Ладно. Подтянусь через пару часов.
Выпив дерьмового кофе в придорожном кафе, отправляюсь в обратный путь уже на допустимой скорости. Доехав до бара, паркуюсь, вынимаю ключ из замка зажигания и, приобняв шлем, направляюсь ко входу.
– Ты чего так долго? – спрашивает Саня, отвечая на рукопожатие.
С Иванычем тоже здороваюсь.
– «Харлей» обкатывал сегодня. Доделал.
– О, и как? Все путем?
– Нормально, – бурчу, осматриваясь вокруг.
Народу для пятницы немного, только половина столиков занята. Подружек Файер вычисляю сразу. Все те же на манеже, имен, правда, ни за что не вспомню. Коротко им кивнув, обращаюсь к своим:
– Пойду умоюсь с дороги.
Дверь в единственный туалет оказывается ожидаемо заперта, поэтому, прислонившись к стене плечом, жду.
Когда щелкает замок, напрягаюсь.
– Привет, – быстро оцениваю очередное закрытое платье. Сегодня обтягивающее.
Не девка, а конфетка с перцем. Угораздило же вляпаться.
– Привет, Антон, – устало вздыхает Еся. – Вы меня преследуете? Как тут оказались?
Фиксирую рукой узкое запястье и не выпускаю. Зависаем в дверном проеме.
– Тебя свои же сдали. Вычисли шпиона сама, Фюрер.
– Ясно. Ленка, значит. Получит у меня.
Она пытается выскользнуть, но я не даю.
– Отпусти. Я пойду.
– Чего ты хочешь? – спрашиваю напрямую. Без намеков и полутонов. Как привык. – Я попросил прощения, цветы отправил. Будто щенок тебе наяриваю. Как еще надо извиниться?
– Я не обижаюсь на тебя, Антон. Но… думаю, нам стоит прекратить общение. Ни к чему хорошему оно не приведет. Это все не для меня.
– Минет? – приподнимаю брови.
Розоватые щеки вспыхивают. Нижняя губа становится пухлее от обиды, глаза увлажняются. Внимательнее осматриваю симпатичное лицо, обрамленное светлым облаком волос. Придвигаюсь ближе. Еся не отходит.
– Можешь не делать. Вообще никогда. Говорю же – пошутил.
– Чем это от тебя пахнет? – морщится.
– Бензином. Я весь день в боксе провел.
– Ясно, – вздыхает, кидая взгляд за мое плечо. В туалет образовалась очередь. – Я пойду, Антон. Меня девочки ждут…
Неохотно выпускаю ее руку и прикрываю за собой дверь.
Вернувшись в зал, у барной стойки заказываю безалкогольное пиво. Парни о чем-то переговариваются. Я, заняв свободный стул, глаз не спускаю с женского столика. Терпеть не могу быть виноватым; и вроде ж не сделал ничего такого, но мерзкое чувство поселилось в районе солнечного сплетения так, что не выдерешь.
– Пойду, – поднимается Санек и вытирает ладони о джинсы.
Мрачно наблюдаю, как он проходит между столиками, и даже завидую ему в этот момент. Саня склоняется над моей училкой и что-то долго чешет ей на ухо. Активно жестикулирует, нервничает.
Отравленные ревностью стрелы летят в грудь в несметном количестве. Пока наблюдаю за эмоциональным диалогом – сотнями, а когда Еся поднимается с места, одергивает тесную юбку и продвигается к танцполу – и вовсе – тысячами.
Тысячи ядовитых стрел. Я ранен или убит? Глобально по хрену.
– Да ладно? – хохочет Иваныч. – Ты посмотри. Клюнула наша рыбка на живца.
– В смысле? – с трудом отдираю глаза от узкой спины, на которой маячат лапы Санька. – Ты о чем?
– У баб память короткая, Антох, как у горбуши. Еще и не такое прощали.
– Полегче со словами…
Словно снайпер слежу за одинокой, покачивающейся парой в центре бара. Файер, твою мать. Только собираюсь вскочить, как она смотрит на меня умоляющим взглядом и тут же неловко отворачивается.
Горько усмехнувшись, хватаю куртку с соседнего стула и оставляю тысячную купюру на столе. Забираю шлем.
– Я домой, – оповещаю Иваныча.
В рыбалке не участвую, так хоть высплюсь перед работой. Кивнув Сане и проигнорировав удивленный взгляд светлых глаз, прохожу мимо танцпола и выбираюсь из богадельни. На улице темно, на душе не лучше.
«Харлей» призывно поблескивает начищенной фарой. Убрав подножку, завожу двигатель и срываюсь с места.
Личность Педагоговна, блядь. Я тоже не пальцем деланный…
– Ну и вот… – опускает голову Саша. – Маме теперь волноваться совсем нельзя. Врач сказал: чуть стресс будет – сразу новый приступ. Сердце у нее слабое. Высокий риск инфаркта.
– Я очень сочувствую Марине Романовне, но не понимаю, что от меня требуется? – спрашиваю, украдкой очерчивая взглядом наполовину заполненный зал спортбара.
С особым сожалением смотрю на уже полчаса пустующий стул Антона, а затем на скучающих подруг. На Ленку злюсь, поэтому показываю ей язык.
– Ну как? Ты не понимаешь?
– Нет.
– Ты можешь навестить ее, – воодушевляется мой бывший. – И сказать, что у нас все хорошо. Она уж очень сильно переживает из-за того, что ты меня бросила, Зая. Просто места себе не находит. На фоне этого и заболела, наверное.
Я бросила?..
Округлив глаза от бешенства, вскакиваю. Зря я согласилась его выслушать. Усыпил бдительность рассказами о маме.
– То есть это я виновата? – сжимаю кулаки от злости. – А ты не оборзел, Саш?
– Ну а как еще сказать? У нас столько планов было… Свадьба, дети, Геленджик.
– Про свадьбу я что-то запамятовала. Не было такого, Саша. Ты говорил: пока не время, мы успеем пожениться после того, как я забеременею.
– Я готов жениться, – он тоже подлетает с места и выпрямляет плечи. – Если в этом дело, ты только скажи, Есь. Хоть сейчас в загс поедем.
– Конечно, поедем, Саш. У тебя, надеюсь, паспорт с собой?
– Паспорт, – хмурится он. – Ты надо мной прикалываешься, да, Зай? Издеваешься над тем, как сильно я страдаю? Смерти моей хочешь?
– Я просто не понимаю, как можно быть таким деревянным. Ты ведь меня обвиняешь в том, что изменил!
– В измене, Есения, всегда виноваты двое, – произносит он академическим голосом, будто в умной энциклопедии вычитал.
– Что?
Просто не верю.
– Это тебе любой психолог скажет.
– Ты ошибся со специалистом, тебе нужен психиатр! – выплюнув последнее, иду девочек девочкам. – И больше не ходи за мной…
Падаю на стул и залпом выпиваю свой коктейль. Горло пощипывает от алкоголя с примесью газировки, но во мне столько злости, что этого даже не замечаю. В огнедышащего дракона превращаюсь.
– Я тебя убью, – шиплю Ленке, отставляя бокал.
– Прости, – она виновато шмыгает носом. – Ты такая потерянная была последние дни, я подумала, что по Зародышу страдаешь. И он жаловался.
– Могла бы у меня спросить, Лен. Кто так делает?
– А куда Антон ушел? – быстро озирается Гульнара и заговорщицки продолжает: – Вы видели его, да? Пришел такой, куртку скинул, шлем на стол положил. Еще мышцами на груди поиграл. У него даже через футболку там как доска стиральная. Божечки, ну какой мужчина!
Я бросаю на нее раздраженный взгляд.
– Поеду, девочки, – беру сумку, пока не наговорила гадостей. – Устала.
Наверное, собеседница из меня сегодня и правда не очень приятная, потому что подруги меня не задерживают.
Сашу с его дружком игнорирую.
В машине диктую таксисту домашний адрес и достаю из сумки телефон, чтобы в который раз перечитать переписку с Антоном.
Я два дня из последних сил держалась, чтобы ему не ответить. Уж очень хотелось. Рациональная часть мозга боролась с глупым женским сердцем, а букет, благоухающий на кухне, только добавлял дополнительных очков Огневу.
Извиняться он, конечно, умеет. А я?..
Вежливо попросив водителя изменить маршрут, кусаю губы от волнения.
Тот же двор, тот же подъезд.
Новенький лифт.
У знакомой двери замираю. Прислушиваюсь к звукам в квартире и осторожно стучу. В ушах тут же звенеть от волнения начинает. Потряхивает.
А вдруг он не один?.. С какой-нибудь бабой?
Простояв минуты две и совершив еще три попытки, с разочарованием ударяю по косяку. Иду обратно к лифту. Лучше бы не приезжала.
Дома не ночует. Доску свою стиральную в какой-нибудь химчистке выгуливает, наверное.
Когда все же слышу звук открывающегося замка, едва не подпрыгиваю от неожиданности.
Дома!.. Спал!..
– Чего тебе? – Антон спрашивает сонно и грубо.
Я предусмотрительно молчу. Лучше так. Осматриваю его всего-всего: небритое лицо, рельефный торс, тесные джинсы с расстегнутой пуговицей над ширинкой и босые ноги.
Протерев глаза, Антон тоже хмуро изучает меня с ног до головы.
– Уже натанцевалась?
– Ага.
– А ко мне зачем пришла?
– Нельзя? – приподнимаю брови, теребя ручки от сумки. Нервничаю.
Он выглядывает из-за порога и смотрит по сторонам.
– Слушай, Есения, – говорит серьезно, снова задевая меня ершистым взглядом. – Я не знаю, что ты там надумала, но мне эти игры на хрен не сдались. Хочешь быть с Саней – я вам не мешаю.
– Как же. Не мешаешь…
Темные глаза опасно сверкают. Я тут же замолкаю. Язык прикусываю.
Антон явно злится. И вроде формально я ничего не должна, но чувствую себя дико виноватой перед ним. Странное ощущение.
– У него мама заболела, – зачем-то оправдываюсь, делая шаг навстречу. – Саша хотел просто поговорить.
– А ты курсы от Красного Креста прошла?
– Антон!..
Мощная грудь тяжело поднимается и опускается. Этот процесс захватывает меня так, что забываю, о чем хотела сказать. Вообще обо всем забываю. Переминаюсь с ноги на ногу.
– Чем она заболела-то?
– Сердце, кажется… Риск инфаркта, – шепчу.
Подбираюсь чуть ближе. Буквально на два шага.
– У тети Марины такое сердце, что она скорее нас до инфаркта доведет. Впервые слышу. Зайдешь? Или ты только об этом пришла сообщить? – спрашивает, освобождая дверной проем.
Я неловко киваю.
Молча прохожу в квартиру и под строгим взглядом снимаю пальто. Как только заканчиваю с обувью, Огнев подхватывает меня на руки. Ноги от пола отрываются и зависают в воздухе. Я вдруг осознаю, как рада тому, что мы миримся.
– Чем это от тебя пахнет? – принюхивается.
– Коктейлем, – растерянно шевелю губами.
– Молотова?
Антон качает головой и снова вздыхает так, что теперь и я вместе с его грудью поднимаюсь и опускаюсь.
Смотрим друг на друга завороженно. Когда чувствую его возбуждение, обстановка вокруг уплывает.
– Знаешь, что такое «мне в наряд к восьми»? – спрашивает он, бесцеремонно бодая лбом мою щеку.
– Ай, – всхлипываю, посильнее к нему прижимаясь.
Еле различимый запах бензина кажется самым чудесным ароматом.
– Знаешь, Фюрер? – задиристо повторяет.
Закусив губу, улыбаюсь и отвечаю:
– Это значит, что у нас еще целых десять часов…
– Ты-ы? Тайно встречаешься с Огневым?
Шикнув на подругу, продолжаю изображать из себя заинтересованного в инновациях серьезного педагога. Когда Константин Георгиевич задал вопрос на совещании, кто именно поедет на конференцию, посвященную новому учебному году, мы с Ленкой сразу вытянули руки. Во-первых, это отличный повод съездить куда-то вдвоем, во-вторых, подобные мероприятия пусть и нудные, но всегда заканчиваются чуть раньше, чем обычный рабочий день.
А сегодня пятница… И у моего пожарного выходной.
– И как тебе Антон? Ты должна мне все рассказать, Есения. Сейчас же. Я умру, если не узнаю! Слышала у него там…
– Вот еще, – не даю договорить, потирая вспыхнувшие от стыда щеки. – Уймись, несчастная.
У самой внутри подгорает. Еще месяц назад ни за что не поверила бы, что до такого опущусь.
– И давно вы встречаетесь?
– Неделю уже как.
– Так и знала, что ты из бара не домой поехала, – хихикает она, потирая руки. – Но рассказать мне ты просто обязана, – делает серьезное лицо.
– Что рассказать? – шепчу, закатывая глаза.
– Про татуировку…
– Какую? – пугаюсь.
Огнев, блин.
Интересно, он свой золотой ключик всему городу показывал? Или есть какая-то выстроенная система при выборе партнерш?
– Ну…
Наблюдаю за тем, как подруга демонстративно снижает взгляд.
– Ты сама дурочка, – строго прищуриваюсь. – Совершенно не понимаю, о чем ты.
Злюсь неимоверно. Конечно, Антон мне достался не девственником, но такая общая осведомленность в интимных подробностях – тоже ничего хорошего.
– Е-е-еся, – настаивает Ленка.
Наша коллега, сидящая справа от меня в объемном балахоне и с тонной лака на волосах, оглушительно цокает.
– Простите, – мило ей улыбаюсь. – Мы тут один рабочий вопрос решаем. Педагогическая необходимость.
Ленка прыскает от смеха. Придвигается ко мне и шепчет:
– У меня соседка рассказывала, ну… про Антошу твоего. Ее сестра с ним встречалась. Правда, недолго. – Дальше бормочет со сжатыми зубами: – На чле-не…
– Простите, а этот вопрос точно рабочий? – снова пристает соседка. Ну и слух у нее, блин. – Послушать ничего не даете. Непотребства обсуждаете.
– Конечно, рабочий, – успокаиваю ее, зло зыркнув на подругу. – Мы математики. У нас там и одночлены, и многочлены, знаете ли. Царица наук все-таки.
– Я историк, – надменно отвечает коллега. – И хочу послушать про применение информационных и коммуникационных технологий в классе, поэтому давайте вы свою «царицу» будете обсуждать в другое время.
– Конечно-конечно, – вздыхаю и крепко сжимаю Ленкину руку.
До конца конференции пытаюсь не думать о женщинах Антона Огнева и их количестве. Наверное, во мне говорит ревность, но отвязаться от гаденького шепота в груди сложно.
Из школы, гостеприимно распахнувшей двери для педагогов со всего города, мы выходим только к обеду.
Я сразу вижу ультрамариновый «Субару» и пытаюсь вежливо избавиться от подруги. Она, взяв с меня обещание все рассказать в понедельник, отправляется на автобусную остановку, а я спешу к машине.
– Привет. Давно ждешь?
Разместившись в пассажирском кресле, рассматриваю тесные в бедрах джинсы и серую толстовку. Когда Антон тянется за поцелуем, не отворачиваюсь, а отвечаю на него.
Его жесткие на вид губы, как и всегда, оказываются теплыми и мягкими. Короткая щетина щекочет мою кожу, но это тоже приятно.
Кажется, я схожу с ума.
– А что, тут можно целоваться, Есения Адольфовна? – весело спрашивает он, немного отстраняясь и бросая взгляд на здание у меня за спиной.
– Это не моя школа, меня здесь никто не знает.
– Так… может… – Огнев ослепительно улыбается и кивает на заднее сиденье.
– Не до такой степени, – смеюсь, когда он разочарованно вздыхает и тянется к рулю.
Всю мою злость и ревность как водой смывает. Пристегнувшись, рассматриваю пролетающие за окном осенние городские пейзажи. Всю неделю, кроме двух дней наряда, я ночевала у Антона, поэтому, куда мы едем, не спрашиваю.
– Тебе нравится твоя работа? – интересуется он, глядя на дорогу.
– Да, – отвечаю, не задумываясь.
– И чем же?
– Я люблю детей, – улыбаюсь, расслабленно откидывая голову на спинку кресла. – Мне нравится, когда они узнают от меня что-то новое, но особое наслаждение чувствую, если у них получается. Ты бы видел эти глаза, когда задача решается и ответ оказывается правильным.
– Есть же и минусы? Ты не могла их не заметить, – иронично косится.
– Минусы есть везде, Антон. С каждым годом у нас все больше отчетности. И дети… как бы это сказать. Становится все сложнее им что-то объяснить, удержать их внимание.
– Я бы тебя слушался, Фюрер…
– Я серьезно, – задумчиво вздыхаю. – Сейчас же у всех есть телефоны.
– И на уроках тоже?
– Нет. Дело не в этом. Я сама за собой замечаю. Мне стало трудно концентрироваться, например, на книге. Раньше я читала запоем. Сейчас же пролистаю три-четыре странички, и так и тянет проверить мессенджер, электронную почту или посмотреть короткие видео в интернете. Это общая проблема. Наш мозг привык получать информацию, используя зрительный канал. Экран телефона с яркой цветопередачей, огромный объем визуального мусора. Конечно, так интереснее, но для образования это катастрофа.
– Вау. Не думал, что это такая проблема. А… прости, подзатыльники больше не работают?
– Скажешь тоже, – смеюсь и решаю пожаловаться: – У меня утром седьмой «А» урок сорвали. Парни ни в какую работать не хотели, веселились. Я, конечно, пожалуюсь классному руководителю и завучу, но, просто поверь, это будет бесполезно.
Антон протягивает руку и ободряюще сжимает мое колено, кажется, погружаясь в свои мысли. Я же осторожно прохожусь по широкой ладони и запястью пальцами.
Мне нравится, что мы касаемся друг друга вот так, вне постели, пусть подобные нежности для меня непривычны. А еще до безумия переживаю. В день, когда Огнев на работе, я как сумасшедшая обновляю новости в местном паблике, который ведут сотрудники МЧС, и молюсь, чтобы серьезных происшествий не случилось.
Ни того ни другого с Сашей не было.
Заметив разноцветные многоэтажки, вспоминаю о работе и зову:
– Антон?
– М-м?
– У тебя есть топор?
Рука, поглаживающая мою ногу, замирает, а задумчивое лицо выражает крайнее удивление. Его даже больше, чем в то утро, когда я появилась в его квартире с чайником и кружками в пакете.
– Что? – хмурюсь.
– Может, лучше подзатыльники, Есь? Или хотя бы родителей в школу вызовешь?
Прикрыв глаза, тихо посмеиваюсь.
– Да я не об этом. Я серьезно ведь. Мне нужен топор.
– Позволь спросить: зачем тебе топор, Фюрер? Я, блядь, за тридцать секунд чего только не передумал.
– У нас общешкольный «День здоровья» в воскресенье, – сообщаю. – Мы с моим классом участвуем в турслете. Детей напрягать не хочу. Придется везти самой. Думала тебя попросить, но ты будешь на работе.
Он быстро осматривает меня с ног до головы, словно раздумывая, можно ли мне доверять холодное оружие. Я приосаниваюсь, но, судя по скептическому взгляду, проверку не прохожу.
– Так дашь или нет? – начинаю злиться.
– И как ты собралась это сделать, женщина? – усмехается он. – Поедешь с топором в сумочке на автобусе?
– Вызову такси, – задираю подбородок. – Как в прошлом году.
Подумаешь. От такого мужского шовинизма передергивает.
– Так дашь или нет? – злюсь уже сильнее.
– Я сам тебя отвезу. Придется взять отгул ради такого случая.
– Что это ты делаешь? – сонно спрашиваю, чувствуя, как по спине проходится ладонь, плавно съезжающая на ягодицы.
Тело медленно выплывает из сна в реальность, а сопротивляющийся раннему пробуждению мозг просит пощады. Еще бы чуть-чуть поспать.
– Какой варвар оставил на твоей шикарной пятой точке такие отметины, Фюрер? – хрипло интересуется Антон.
– М-м…
Теплые пальцы ласково чертят на коже что-то похожее на звезду, а затем повторяют то же самое с другой стороны.
– Вообще-то, этот варвар – ты, – улыбаюсь в подушку и активно двигаю бедрами, чтобы он прекратил мучения.
– Да быть не может…
Резко развернувшись, толкаю Антона в плечо и, перекинув через него ногу, усаживаюсь сверху, а затем фиксирую мужские руки за головой. Обездвижив противника, прячу лицо в мускулистой шее и умиротворенно вздыхаю. В промежность упирается каменный член.
Идеально…
– Уже утро, да? – мурчу, облизывая пересохшие ото сна губы.
– Уже восемь утра, красавица, – шепчет Антон интимно, мягко освобождая запястья из захвата и гладя меня по голове.
– Сегодня же суббота. Почему так рано?..
– Потому что мне надо отъехать. Совсем ненадолго…
Что?
Подняв голову, наконец-то продираю глаза.
– Тебе надо отъехать? А… я? – непонимающе моргаю.
– А ты в подъезде пока постоишь, – смеется Антон, снова приступая к общеукрепляющему массажу моих варварски растерзанных ягодиц. – Шучу, Фюрер, —тут же нежно добавляет он и целует в нос. – Ты спи. Я постараюсь освободиться побыстрее.
– А куда это ты собрался? – хмурюсь.
Задать вопрос выходит чуть резче, чем я планировала.
С досадой прикусываю язык. Неловкость повисает в воздухе и беспокоит. Огнев – это тебе не Саша, Еся. Ругаю себя. Таким мужчиной точно не получится управлять с позиции мамочки. Он не захочет, чтобы его контролировали, а я, черт возьми, привыкла заниматься именно этим.
Как вообще мы столкнулись в этом мире?
– Вернее, – быстро исправляюсь, – хотела просто спросить: куда ты едешь?
– Есть дела в городе.
– Какие?
– Чувствую себя Мальчишом-Кибальчишом на допросе, Фюрер, – с иронией отвечает Антон и тянется поцеловать меня в щеку.
Я отклоняюсь, а он, промахнувшись, ничуть не расстраивается и снова падает на подушку.
Тут же в голове всплывают мои вчерашние страхи после расспросов Ленки. Ну не на свидание ведь он собрался?
В восемь утра в субботу?
Боже, Еся! Какое свидание?
– Просто… хм… – пытаясь не выдать смятение, уже собираюсь подняться и кладу ладони на твердую грудь. – Может, мне… домой… тогда поехать?
– Да щас. Куда это ты собралась? Я тебя не отпущу.
Антон, обняв меня за плечи, перекатывается на кровати так, что я оказываюсь под ним, и жадно набрасывается на грудь. Лепит на ней поцелуи хаотично, распаляясь и заставляя меня забыть обо всем.
Тянется к тумбочке.
– Антон… – дышу часто.
– Сейчас…
Нетерпеливо сдавливая узкие бедра ногами, жду, пока он вскроет упаковку и наденет презерватив.
Подтянув к себе, Антон медленно наполняет меня, придавливает к кровати и толкается бедрами глубже. Еще и еще. Упершись локтями по обе стороны от головы, он бесстыдно вдалбливается в мое тело, наращивая скорость. Одновременно с этим проезжается колючим подбородком по лицу и прикусывает тонкую кожу на шее.
Секс выходит сумасшедшим. Не таким тягучим, как вечером, и отнюдь не нежным, как ночью.
Отчаянно прижимаемся друг к другу щеками. Утренние поцелуи до встречи с зубными щетками мы как-то сразу оба негласно забраковали. В этом у нас полное взаимопонимание.
Хватая ртом воздух, выгибаюсь струной и, ощущая приближение оргазма, стискиваю пальцами жесткие волосы на затылке.
– М-м-м… – мычу со стоном.
Ничуть не смущаюсь того, что Огнев смотрит на меня, и громко кончаю. Зажмуриваюсь, чувствуя, как удовольствие растекается по венам горячим киселем.
– Это было… неплохо… – отпускаю в потолок, выравнивая дыхание.
– Блядь… всего лишь неплохо? – Антон смеется и подтянувшись, переворачивает меня на живот. Ахаю от неожиданности. – А ну-ка прогнись. Что-то мне не нравится твоя оценка. Придется ее исправить.
– А-ай, хватит, – смешно взвизгиваю, сжимая пальцами подушку.
Через несколько минут он одаривает меня уносящим сознание вторым оргазмом и, тяжело дыша у меня за спиной, сам достигает первого. Приходится, конечно, исправить оценку на «отлично».
Потом мы долго нежимся в постели, неспешно друг друга лаская.
Когда выхожу из душа, квартира уже пуста. Чтобы не грустить и не надумывать всякой ерунды, падаю на кровать и снова засыпаю.
Открыв глаза, слышу в прихожей звуки шагов.
– Антон? – зову, растирая лицо.
– Это не Антон, – отвечает строгий голос. – Это его бабушка.
Ошарашенно пялюсь на закрытую дверь. Что?..
– Я… сейчас, – вскакивая с кровати, сообщаю.
Несколько раз делаю вдох-выдох, чтобы успокоиться.
Практически не дыша меняю длинную футболку Антона на свое платье, причесываю волосы пальцами и, запнувшись мизинцем об угол, несусь на кухню. Ну как несусь. Скорее хромаю.
– Здравствуйте, – скромно произношу.
– И вам добрый день.
Меня награждают коротким, говорящим взглядом. Я тоже рассматриваю немолодую женщину невысокого роста и плотного телосложения. Когда на светлом, доброжелательном лице улавливаю черты Антона, улыбаюсь.
– И что за девицы пошли? – ругается бабушка, одну за другой дергая дверцы шкафов. – Еды в доме ни грамма, а они все равно как в скворечник сюда слетаются.
– Возможно, им нравится… хм-м… скворец.
Скромно опустив глаза, растираю ушибленное место.
– А ты с юмором, – хвалит она, надевая аккуратный передник. – И где же наш скворец?
– По делам летает.
– Это очень хорошо, когда у человека есть дела и он не спит до обеда…
Пока я отхожу от явного укора, на столе появляется пачка с мукой, яйца в картонной коробке и объемный пакет с зеленым луком.
– Я могу вам помочь, – скромно предлагаю.
– Сиди уж, девица.
– Я не девица, – обидно становится. – Я… педагог.
– Ба. Пе-да-гог? – лучистые глаза смотрят на меня с нескрываемым интересом. – Тогда быстро мой руки, будем печь пирожки.
Без возражений отправляюсь в ванную, а затем послушно выполняю все, что говорит Елизавета Алексеевна. Мы, конечно, знакомимся, но в процессе приготовления особо не разговариваем.
Чуть позже, когда я завариваю черный чай, воспользовавшись тем самым чайником, и разливаю его по тем же кружкам, бабушка Антона пристально на меня смотрит, поправляет седые волосы, скрытые под светлым платком, и задает вопрос:
– И как же ты попала в этот скворечник, Есения?
Я легкомысленно пожимаю плечами.
Взяв с тарелки горячий пирожок, откусываю немного и, остудив во рту, с аппетитом жую.
– А что вас удивляет? – спрашиваю, понимая, что она ждет ответ.
– До тех пор, пока я не услышала твое имя, даже обрадовалась.
– С моим именем что-то не так?
– Нет. У тебя красивое имя, девочка. Редкое. Но вероятность того, что девушка Александра – какая-то другая Есения, практически нулевая.
Опустив взгляд, чувствую, как щеки заливаются румянцем.
И почему я об этом не подумала? Зародыш с Огневым дружат со школьной скамьи. Конечно, она обо мне слышала.
Стыд-то какой.
– Мы с Сашей расстались, – признаюсь тихо.
– Ох ты. Из-за Антона, поди?
– Нет, что вы! – ахаю. – По правде говоря… Саша мне изменил… Я сама их застала.
И снова жгучий стыд вгоняет в краску. Не знаю, что происходит с женской психикой в момент, когда признаешься в том, что тебе предпочли другую, но, кажется, будто отчасти во всем и правда я виновата: недостаточно любила или была невнимательна. Не так обихаживала, не то говорила. Возможно, была грубой.
Качнув головой, хочу стряхнуть неприятные мысли.
– Вот паскудник, Сашка! – бабушка всплескивает руками. – Ну как увижу его…
Я неловко улыбаюсь.
– Поэтому мы расстались, а уже потом… с Антоном… Вы не подумайте, что я с двумя.
– Ладно, не буду тебя пытать, – вздыхает она, морщинистой ладонью поправляя салфетку на столе. – Но, конечно, теперича буду переживать за дружбу-то. Я ж мальчишек с детства знаю. Они еще в колготках спущенных у меня по дому бегали.
– Как-то не представляю Антона в спущенных колготках, – смеюсь.
– А то ж, и колготки были, и сопли по колено… Куда ж без них? – она вздыхает, а я с восхищением смотрю на эту женщину, которая одна воспитала такого внука. Честного, доброго, цельного. По-мужски правильного.
Никогда не была сентиментальной, а тут глаза предательски увлажняются. Откашливаюсь с надеждой, что бабушка ничего не заметила.
– Сложно вам было? – спрашиваю и тут же добавляю: – Простите… Я, наверное, зря такие личные вопросы задаю.
– Да ладно уж, – задумчиво вздыхает она, отворачиваясь к окну. – Иногда и сложновато бывало, конечно. Характер у него не подарок… Дак ведь и жизнь не праздник? – смеется. – Он у меня был послушным мальчиком, но тихим. После всего, что случилось с родителями, переживал сильно. Зато учился хорошо… А Сашка Зародыш весельчак и двоечник всегда был…
Она смотрит на меня серьезно и прищуривается:
– Но, если что, его я тоже люблю как внука… Наш он, родной.
– Простите, – лепечу.
Как же сложно все.
– Эх, девочка. Ты на него зла не держи. Верность… ведь она признак ума.
– Это как? – удивляюсь.
– У каждого человека должны быть какие-то принципы и ценности. А если в голове пусто, то и нет ничего…
– Вы сказали, что Сашу тоже любите?.. – не понимаю.
– Ха, девочка. Любить – это видеть и недостатки. У Сашеньки много положительных качеств: он добрый мальчик и бесхитростный. Правда, немного ленивый. Но уж если начал что делать, доведет до конца. Упертый.
– Он вам про меня много рассказывал?
– Не он.
– А кто же?
– Антон рассказывал…
Из прихожей доносится стук двери, мы обе замолкаем на полуслове.
Обернувшись, жду, пока Огнев заявится на кухню, а когда вижу, что сначала из-за поворота появляется внушительный букет белых роз, улыбаюсь, как дурочка.
Это мне? За что?
– Привет, ба, – хмурится, увидев Елизавету Алексеевну. – А ты как здесь? Не позвонила… Я бы встретил.
Положив цветы на столешницу, Антон склоняется над бабулей и чмокает ее в щеку. Она тут же смущается.
– Не позвонила, – ворчит. – Экий у нас начальник большой стал. Звонить ему надобно. Бабка должна ко времени к тебе записываться?
– Не начинай давай, – усмехается он, кинув короткий взгляд на меня. Снова обращается к бабушке: – Останешься на выходные?..
– Вот еще. Че мне тут с вами? Огурцы солить? – Она поднимается и начинает беспокойно собирать со стола грязную посуду.
– Что вы? Я уберу, – останавливаю ее, вставая. – Не переживайте…
– У меня вообще-то электричка через час. Заболтались мы тут с Есенией твоей, пока ты, скворец, по делам порхал.
Антон снова награждает меня взглядом. На этот раз чуть насмешливым и непонимающим.
– Пойдем, я тебя отвезу, – подхватывает сумку с пола и хлопает ладонью по карманам на бедрах в поисках ключей от машины.
– Никуда я с тобой не поеду, – тараторит Елизавета Алексеевна. – У меня, когда ты за рулем, сердце прихватывает, потом опять по поликлиникам ходить, в очередях с пенсионерками лаяться. Я уж на автобусе, мне так спокойнее, Антошенька.
Мы все плавно перемещаемся в коридор. Бабушка суетливо одевается.
– До свиданья, – тепло прощаюсь, скидывая мужскую руку, нагло лежащую на талии. – И спасибо за пирожки. Вкусные очень… Теперь буду готовить по вашему рецепту.
– Да какой там рецепт? Были бы масло и курочка, приготовит и дурочка, – машет она рукой и уже построже смотрит на Огнева. – К остановке меня проводи. С сумками-то.
– Пойдем, конечно.
Молча наблюдаю за тем, как они выходят. В груди растекается беспокойство.
Конечно, Елизавета Алексеевна позвала Антона, чтобы спросить про Сашу. Настроение вдруг портится, и я занимаюсь посудой, двигаясь на автомате. Периодически поглядываю на роскошные цветы. Обалдеть какие. Несколько раз подхожу, чтобы уткнуться в крупные бутоны носом. Ворую их неповторимый аромат. Даже быстро пересчитываю.
Двадцать пять.
Двадцать! Пять!
Это ж целое состояние. Он… с ума сошел?
Из-за льющейся из крана воды пропускаю, как Антон возвращается домой. Чувствуя прикосновение, вздрагиваю. Обняв меня со спины, он следит за тем, как я намыливаю очередную тарелку.
– У меня, вообще-то, посудомоечная машина есть.
– Мне несложно. Я по привычке, – нервно смеюсь.
Развернувшись, поднимаю голову, чтобы заглянуть в горящие весельем глаза.
– Бабушка ругалась, да? – осторожно спрашиваю. – Из-за Саши?
– Ага. Крапивой меня отходила, – смеется он и снова лезет обниматься.
– Я серьезно, Антон, – отшатываюсь.
Он слабо морщится.
– Я тоже. Все хорошо, Есь. Чего ты разволновалась? День сегодня просто замечательный…
Подозрительно на него смотрю. Больно довольный обратно вернулся.
– А ты где был-то? – прищуриваюсь.
– Харлея продал, – со счастливой улыбкой произносит. – Наконец-то. С Нового года им занимался. Так что сегодня у нас, можно сказать, праздник. Можем отметить.
Облегченно выдыхаю. Всего лишь мотоциклом своим занимался?.. А я уж глупостей напридумывала.
– А почему сразу не сказал? – обиженно дую губы.
– Кто ж о таких вещах рассказывает? Удачу только сбивать. Примета такая.
Отклонившись, Антон по-джентльменски подхватывает букет и вручает его мне.
– Это тебе, Фюрер.
– Они обалденные, – смущаюсь, под внимательным взглядом зарываясь лицом в розы. Теперь уже на правах полноправной хозяйки. – Как ты узнал, что это мои любимые?
– Они тебе подходят, – он подмигивает. – Красивые, строгие и царапаются, заразы.
Стараясь не задеть шипы, обнимаю покрепче букет, а Огнев сжимает в объятьях нас обоих.
– Спасибо, – довольно улыбаюсь и тянусь за горячим поцелуем.
Позже, пока Антон обедает пирожками и запивает их чаем, я занимаюсь цветами. Отыскиваю ведро побольше и аккуратно подрезаю стебли. А потом фотографирую, чтобы Ленке отправить. Я не очень люблю хвастаться, но сейчас очень хочется поделиться с подругой.
Развернувшись, исследую подтянутую фигуру, сидящую за столом. Никогда не думала, что буду умиляться тому, как мужчина ест. А сейчас зависаю. Все в нем нравится. Кроме независимости…
Не выдерживаю, подхожу сзади и обвиваю крепкую шею. Склонившись, целую колючую щеку.
– Ты чего? – поглаживая запястье, спрашивает.
– Ничего, – умиротворенно отвечаю. В голове вдруг созревает план. – Антон.
– М…
– Ты поел?
– Ага. Снова про топор спросишь? Я уже все на завтра приготовил.
– Нет. Я про другое. Пойдем.
Беру его за руку и заставляю подняться, а потом веду в спальню. Там загадочно обрисовываю мышцы на груди пальчиком и киваю на кровать:
– Садись.
– Очень интересно…
Подцепив подол платья, стягиваю его через голову, оставаясь в одних стрингах. Устраиваюсь на полу между широко разведенных колен и тянусь к металлической пряжке на ремне.
– Что это ты делать собралась, Фюрер? – хрипловато спрашивает Антон, не сводя глаз с моих губ.
Пока он тяжело дышит, расправляюсь с ширинкой на джинсах, сдвигаю резинку трусов и обхватываю напряженный член. Словно завороженная наблюдаю, как он каменеет у меня в руке. Набитый на стволе ключ увеличивается в размерах.
Рот наполняется слюной. Я капец какая испорченная.
– Ты сказал, что сегодня праздник?..
– Пожалуй, отмечу этот день в календаре.
– Есения Адольфовна. Соколов – самый настоящий идиот!..
Эта парочка меня когда-нибудь доведет. Тяжело вздохнув, пристально смотрю на восьмиклассника Соколова, который уныло потирает затылок и мрачно выдает:
– Ты сама не лучше… Дурочка с переулочка, Ласточкина!
Пытаясь хоть как-то образумить детей, значительно повышаю голос:
– Оля, Андрей, вы с ума сошли? Как вы разговариваете? Что про вас скажет Антон…
– …Юрьевич, – усмехается Огнев, присев у костра на корточки, чтобы подкинуть сухих веток.
Стыдливо закусив губу, отворачиваюсь к небольшому пруду, на водной глади которого отражается золотистый осенний лес.
М-да.
Есения Адольфовна Файер! Это залет. Ты делала минет человеку, отчества которого знать не знаешь.
Так себе достижение к двадцати пяти годам. Радует только, что сама этого хотела до судорог.
– О чем это ты думаешь, негодница? – слышу грубоватый голос сзади, а следом чувствую прикосновение тяжелой ладони к плечу.
Обернувшись, с благодарностью принимаю железную кружку с горячим дымящимся чаем и успеваю заметить, как мужской внимательный взгляд касается моих губ. Поджимаю их недовольно и в ответ пристально изучаю суровый профиль: высокий лоб, идеальной формы нос и широкий подбородок. Одет Антон в потертые джинсы и черную шерстяную водолазку, которая соблазнительно обрисовывает мускулы на груди.
– А сейчас о чем думаешь? – смеется он.
Боже.
Отвисаю и, по-моему, краснею.
Этот спасатель ведь насквозь меня видит! О чем думаю? Что скрываю? Чего хочу? «Ну с последним тут несложно», – размышляю, маленькими глоточками отпивая кипяток.
Когда мы вдвоем, я все время хочу Огнева.
Может быть, это вообще последствия ковида? Я им в конце весны переболела…
Ерунда какая-то.
Все равно несправедливо: мои внутренние тараканы словно в прозрачном аквариуме прямо перед Огневым. Тараканы, которыми, на секундочку, я всегда гордилась: независимые, по-хорошему вредные и самую малость «ссученные». Они теперь все как один: беззащитные и хиленькие. Лежат себе в уголочке и томно шепчут: «Ох, Антон! Ах, Антон! Еще!»
И я такая же.
Бесхребетная.
Это не к добру.
– Ты с чего сегодня какая-то притихшая? – спрашивает Антон, оборачиваясь на ребят.
Мой класс практически в полном составе отправился на Спартакиаду, а мы с дежурными остались готовить обед: начистили картошку, морковь и лук и подготовили банки с тушенкой. Теперь ждем, пока вода закипит, чтобы отправить все это в котелок.
– Я ведь на работе, Антон. Поэтому серьезная…
– А я уж думал, вдруг натворил чего? С тобой все время ухо востро держишь. Мало ли…
– Нет, все отлично. Я тебе очень благодарна. Да и детям было полезно послушать о пожарной безопасности в лесу. Правда, как, превращаясь в угольки, умирают пушистые зайчики и лисички при лесных пожарах, мог бы не рассказывать. Это было явно лишним.
– Хотел придать реализма, – жестких губ касается мальчишеская улыбка.
Мне по привычке хочется провести пальцами по широким плечам или привстать на носочки и обнять за шею, но я держу себя в руках. Как же сложно быть педагогом рядом с ним!..
– Для кого-то это реализм, а для кого-то – вынос мозга в родительском чате, когда дети вернутся из похода. Ты бы знал, какие есть мамашки. Они мне все законы припомнят и такое устроят за твое живописание. Мало не покажется.
– Добавь-ка меня туда, – строго приказывает Антон. – Я и там порядок наведу.
– Вот еще, – закатываю глаза.
Улыбаюсь украдкой.
– Есения Адольфовна, кажется, вода закипела.
– «Кажется, вода закипела», – передразнивает Олю Андрей. – Что ты за девка такая? Не знаешь, как вода кипит?
– Отвали, придурок тупоголовый. Сам девка.
И снова борюсь с улыбкой. Эти двое каждый божий день только и делают, что ругаются. Кого-то мне напоминают.
Как только вижу, что Оленька набирает воздух в легкие, чтобы в очередной раз пожаловаться, не выдерживаю:
– Хватит. Пожалуйста! Вы бы лучше за наших поболеть сходили. Раз все равно только и делаете, что ругаетесь.
– Пойдем, Ласточкина, – дергает Андрей Олю за длинный хвост на голове.
– Разбежался. Я одна пойду, Соколов. С тобой стремно как-то.
Мы с Антоном провожаем горячую парочку подростков взглядами.
– Прям птичий ансамбль у тебя тут, – шутит он, обнимая меня со спины.
– Ага. Боюсь, это у них серьезно, – задумчиво произношу.
– Я тебя умоляю, Есь. Им по пятнадцать от силы.
– И что? – вздыхаю, выпутываясь из объятий.
Мало ли кто придет.
Вспомнив об обеде, осторожно, чтобы не обжечься, скидываю в котелок все заготовленное. Антон помогает, вскрывая ножом консервные банки. От аппетитного запаха тушенки на свежем воздухе желудок в трубочку сворачивается.
– Есения Адольфовна…
– Да? – откликаюсь.
На нашей полянке появляется новенькая коллега из Москвы. В модных, идеально сидящих на стройных ногах джинсах и черной косухе, из-под которой виднеется белоснежный свитер, на походницу она совершенно не походит.
Оделась как на осеннюю фотосессию в лесу, блин, а мы комплексуй.
Поднявшись с земли, скромно отряхиваю свои старенькие скинни и поправляю импровизированную скатерть.
– Можно я у вас чаю налью? Классное руководство я пока не брала, поэтому хожу по добрым людям побираюсь.
– Конечно, – приветливо киваю и протягиваю свою кружку. – Только сполосните сами, Милена Олеговна.
– Ох, спасибо!
Задев Антона коротким взглядом, она идет к пятилитровке, стоящей у дерева, и, налив воды, взбалтывает и выплескивает ее на землю. Слежу за тем, как плавно девушка двигается.
– Привет, – тихо обращается к Антону, убирая блестящие волосы за спину.
– Привет, – отвечает он при полном отсутствии какого-либо внимания.
Это что еще такое?
Они… знакомы?
Ошарашенно наблюдаю, как Милена аккуратно, с помощью полотенца, обхватывает малый котелок с водой и пытается справиться самостоятельно, но у нее ничего не выходит.
– Давай я помогу, – поднимается Огнев.
– Спасибо… Антон.
– На здоровье, – отвечает он, зыркнув в мою сторону.
Хмурясь, отворачиваюсь и остервенело тру салфеткой скатерть. Просто поверить не могу, что он ее знает.
Я не ревнивая.
Не ревнивая.
Не ревнивая.
Я… убью его.
Когда Милена уходит, заставляю себя сосчитать до десяти и обратно и только после этого как бы невзначай ангельским голоском интересуюсь:
– Вы с ней знакомы?
– С кем? – хмурится Антон.
Повернувшись, он убирает ладони в задние карманы джинсов и уставляется на меня насмешливо.
Стоп-стоп-стоп.
Насмешливо? Он… совсем, да?
Опасно прищуриваюсь так, что Огнев будто кисточкой размазанный становится.
– С ней, – киваю в сторону тропинки. – С Миленой Олеговной?
– Да. Знакомы…
Проклятый ходок. Привык тушить своим шлангом все что ни попадя.
– И?.. – сейчас взорвусь.
– И… все! Это будет весь рассказ, Еся.
Ирония уходит с его лица стремительнее, чем вытягивается от неподдельного возмущения мое.
– Просто поверить не могу, – яростно шепчу под нос, вскакивая с земли.
– Что это значит?..
Какие мы строгие.
– Что? – рявкаю.
С убийственной ожесточенностью стягиваю волосы в хвост на затылке, это всегда помогает максимально сконцентрироваться и подумать. Еще в институте каждый студент знал: если Есения Файер с хвостиком – значит, решает очередную сложную задачу и лучше не лезть.
– Что это означает?.. – он снова карябает мое терпение.
– Что?
Рявкаю так, что эхо по лесу разносится.
– Ну вот это твое… «просто па-а-аверить не могу», – повторяет Антон, копируя выражение моего лица, и даже кладет ладонь на сердце.
Закипаю не хуже воды в котелке. Жалко, что этот мужлан моей «хвостатой» приметы не знает и продолжает лезть на рожон.
Как по заказу.
– Ты меня передразниваешь? – наступаю на него.
– Как можно.
– Нет. Ты меня передразнил, – настаиваю, бросая в него салфетку. – Только что.
– А ты устраиваешь мне допрос, – ловит он мой снаряд. – Я опять чувствую себя партизаном. Это ненормально, Фюрер. Мы не на войне.
– Значит, я ненормальная, – всплескиваю руками.
Возмущение быстро сменяется слезами, но они, слава богу, не успевают выскользнуть из глаз.
– Есения Адольфовна, – слышится из-за спины возмущенный детский голос. – Мы второе место заняли.
– Продули.
– Как лохи.
Резко развернувшись, рисую широкую улыбку на лице.
– Да ладно? – приглаживаю волосы. – А почему так получилось?
– Ашкам явно подсуживали, – сообщает Оля.
Андрей демонстративно от нее отворачивается. Тоже что-то не поделили.
Поляна медленно заполняется моими учениками. Их здесь ни много ни мало – двадцать три.
– Ладно, – киваю и громко объявляю: – Завтра на классном часе разберемся. Давайте обедать. У нас тут суп с тушенкой и чай с тем, что вы принесли из дома.
Следующие полтора часа мы с Антоном даже не смотрим друг на друга. М-м… по официальной версии.
На самом деле я глаз с Огнева не спускаю. Напялив солнцезащитные очки, медленно серфлю по рельефной спине, крепким ягодицам и мускулистым ногам, пока он после сытного обеда играет в вышибалы с мальчишками, а потом, споласкивая быстро опустевший котелок в пруду, чувствую, как затылок щекочет внимательный взгляд. Помотав головой, сбрасываю это ощущение.
Так наступает вечер.
Мы с детьми совместными усилиями быстро складываем вещи и идем в сторону придорожной стоянки, где многих уже ждут родители. Проводив последнего ученика, поджимаю губы и иду к машине Антона. Он сопровождает справа.
– Давай поговорим, Есь, – останавливает меня.
– О чем?
– О твоей патологической потребности все контролировать…
– То есть это я виновата?! – взрываюсь и бегу обратно в лес, как ужаленная.
Антон быстро догоняет, разворачивает к себе и крепко обнимает.
Я не сдерживаю слез.
Плачу.
– У тебя нос красный, Фюрер, – шепчет Антон, ласково теребя кончик моего носа своим.
– Не смотри.
– А ты не реви, блин… Зараза. Мне двадцать восемь. Забыла? Естественно, у меня были женщины… Кого-то ты наверняка можешь знать. Так же, как и я знаю…
Слабо морщусь. Не надо о Саше.
– Сколько точно?
– Чего? – усмехается.
– Сколько их было? Просто скажи… Это… к примеру, по количеству: как один класс или как целая параллель?
Антон, откинув голову, хохочет.
– Неужели, целая школа? – откровенно пугаюсь. – Огнев!..
– Перестань, – грубоватый смех сменяется мягким голосом: – Ты преувеличиваешь мои способности. Класс, школа… Что за фантазии…
Задержав дыхание, пытаюсь успокоиться. Удивительно, но на этот случай у меня тоже есть свой способ: я представляю геометрическую прогрессию и таким образом забываю о проблеме.
«2,6,18,54,162,486,1458,4374…»
– Чем это ты занимаешься? – хрипит Антон. – Судя по выражению лица, топор мне лучше спрятать подальше.
– Вот еще, я не обидчивая, – с убийственной невозмутимостью отстраняюсь. – Извини, я переборщила. Это твоя жизнь, и ты вправе делать все что хочешь… Я тебе никто…
– Заткнись.
Горячие губы накрывают мой рот, а раздутый пах, упирающийся в живот, каменеет дальше некуда.
– Можешь спать с кем хочешь, – бурчу, отстраняясь.
– Тебе мало, да? – смеется Огнев и снова целует. На этот раз жестче. Кусает. – Необидчивая она… Училковна.
Задрав голову, смотрю, как в темных глазах рассеивается тепло.
Прислушиваюсь. Что-то странное…
И вот еще. Снова.
– Как у тебя получается быть одновременно ненормальной и охуенной, Фюрер? – спрашивает Антон, награждая целомудренным поцелуем в лоб.
– Т-ш-ш… Слышишь? – настороженно смотрю по сторонам.
– Что?
– Ну… слышишь?
– Если ты имеешь в виду, что в твоей голове зреет новый повод устроить скандал, лучше не начинай…
– Антон, – смеюсь. – Я вообще про другое. Погоди…
Отстранившись, нагибаюсь и ныряю под густые ветви ели. Иду на звук: то ли писк, то ли мяуканье.
– Боже мой. Как ты здесь оказался? – шепчу маленькому рыжему чудушку, притаившемуся на ветке.
– Твою мать. Только этого не хватало, – вздыхает Огнев за спиной.
– Достань его… – требую, делая шаг назад и врезаясь в твердое тело спиной.
– Может, сделаем вид, что не заметили? – шепчет Антон, целуя в висок.
– Ог-нев… – завожусь с полуоборота. – Мы не будем так делать.
– Хорошо. Сейчас, – вздыхает он тяжело и отставляет меня в сторону.
Обхватив ствол дерева, подтягивается, соблазнительно поигрывая мышцами на спине, и берется за ветку. Сменив положение ног, тянется к другой. Уже через минуту в моих руках оказывается пушистый комок. При ближайшем рассмотрении – рыжий с белыми пятнами.
– Как он здесь очутился? – спрашиваю пораженно.
Антон пожимает плечами.
– Рядом дачный поселок. Наверное, выкинули.
Всхлипнув, обнимаю котенка. Просто не представляю, каким надо быть человеком, чтобы оставить умирать такого малыша…
– Только не говори, что мы его заберем, – Антон накрывает ладонью нашу находку.
– Мы его заберем, – уверенно киваю.
Мой спасатель вздыхает так громко, что даже котенок пугается.
– Только не говори, что вот «это» будет ночевать у меня дома, – продолжает бухтеть.
– Я могу поехать к себе, – злюсь. – Если ты такой негуманный, – задираю нос и начинаю гордо удаляться в сторону «Субару».
– Я охренеть какой гуманный, – прилетает мне вслед. – Постелю вам с ним в гостиной…
– Твою мать… Су-у-ука!
– Что там? – Есения высовывается из ванной комнаты, запахивая шелковый халат, перевезенный на днях из ее квартиры.
Быстро обвожу взглядом заспанное личико и взъерошенные светлые волосы. Отпускает немного.
– Твоя кошка нассала мне в кроссовки, – сообщаю, складывая руки на груди.
Фюрер приподнимает тонкие брови и, закусив губу, лично проверяет испорченную обувь. Смотрит на меня с подозрением, будто это я слил не туда, чтобы обвинить бедное животное.
Серьезно? Усмехаюсь.
Затем, качая головой, Еся трясет указательным пальцем в сторону рыжей-бесстыжей твари.
Это, блядь, все наказание? Может, хотя бы за шкварник ее оттаскаем?..
– Теперь я понимаю тех, кто свез эту наглую морду в лес.
– Такое нельзя поддерживать. Уверена, Искорка не специально, Антон.
– Искорка, блядь, вообще не в курсе, кто хозяин в доме? – ворчу, натягивая старые кеды. – Пока у меня полнейшее ощущение, что я тут погрел место до ее появления. И до твоего, кстати, тоже…
Легкий смех плавно перетекает в ванную комнату.
Я вытягиваюсь и быстро пробегаюсь глазами по обстановке в прихожей. От количества обуви на каблуке дурно становится, на вешалке тоже будто раздевалка в театре драмы: три женских пальто, два плаща и куртка для прогулок.
Моя косуха стыдливо притаилась в углу.
Да и ладно. Подумаешь?..
Почесав заросший щетиной подбородок, затягиваюсь вкусным воздухом перед выходом из дома – смесь ароматов изысканных женских духов, утреннего секса и завтрака, приготовленного моей училкой.
– Ты долго еще? – спрашиваю в пустоту.
– Я? Пять минут… Не больше.
Блядь.
И как только она математичкой стала?
Ее пресловутые «пять минут» всегда растягиваются в минимум двадцать. И сантиметры она на глаз определять ни хрена не умеет. «Пятнадцать сантиметров». Ага! Просто оскорбительно, твою мать. Восемнадцать с половиной не хочешь?
Хорошо хоть в сумке линейку носит. Так сказать, мы с младшеньким отстояли честь, а потом заставили извиниться… Нам всем понравилось.
– Шевели задницей, Фюрер. Я не люблю опаздывать, – напоминаю, хватаясь за дверную ручку.
– Я, вообще-то, тоже, – бесится.
– Ага. Так и понял.
Игнорируя лифт, выхожу через общий балкон на лестницу и быстро спускаюсь. На улице по-осеннему морозно. Кеды жалобно поскрипывают. Прогреваю «Субару», направляя горячий воздух в ноги и нетерпеливо постукивая пальцами по рулю.
Через двадцать пять минут Есения Адольфовна гордо дефилирует через весь двор. Озирается, как обычно, будто квартиру в моем доме обчистила.
Откинув раздражение по этому поводу, размышляю о том, как же эта женщина умеет перевоплощаться: еще полчаса назад в моей ванной комнате стояла полуголая девица в шелковых трусах, а сейчас в машину садится серьезная леди в черном пальто.
– Давай поторопимся, милый, – чопорно выговаривает.
– Чего? – морщусь и демонстративно смотрю на часы.
Она… улыбается.
Снова специально мне жилы выкручивает, сучка. Член по привычке таранит ширинку. Обхватив теплую ладонь, выезжаю с парковки.
– Как у тебя на работе дела? – спрашивает осторожно после недолгого молчания.
– Нормально.
– Антон…
– Еся…
– Прости. Я знаю, что тебе неприятно молчать и скрывать от Саши, что мы…
Бросив на нее внимательный взгляд, снова смотрю прямо перед собой. Утренние пробки еще не начались. Мы плавно движемся по улицам сонного города и так же плавно лавируем в неприятном разговоре.
– Он ведь не дурак, – качаю головой. – Да и добряков вокруг полным-полно. Лучше, чтобы я с ним сам поговорил. Просто поверь мне, Фюрер.
Она опускает голову и разглядывает золотистую пуговицу на пальто.
– Давай еще немножко подождем, – просит, хорошенько подумав. – Саша… так переживал. Мне неловко. И перед тобой, и перед ним. Я ведь не знала, что так будет. Только я одна виновата…
Светофор загорается красным как никогда кстати.
– Ни в чем ты не виновата, – тянусь к ней и обхватываю хрупкие плечи.
– Ты ведь сам говорил, – дуется. – Я Сашу задолбила своими нравоучениями, а потом еще с тобой романы давай крутить.
– Нашла кого слушать, – закатываю глаза и целую мягкую щеку. – Доверься мне. Давай я сам поговорю с ним и больше к этой теме мы никогда не вернемся.
– Я… не знаю.
Она растерянно закусывает нижнюю губу, а я, услышав нервный звук клаксона позади, резко стартую с места.
На работу приезжаю вовремя. Не на полчаса раньше, как привык, но хоть не опоздал. Выйдя из машины, замечаю тачку Малыша. По пути в гараж быстро киваю ему, но зайти внутрь не успеваю.
– Антоха, а ты че так поздно-то? – слышу бодрый голос.
– Вроде как обычно. Привет, – оборачиваюсь.
– Привет, – Саня, остановившись, смачно зевает и потягивается. – Жизнь кайф.
– Ты че такой довольный? – прищуриваюсь.
– У Аньки сегодня ночевал.
– Из управления которая?
– Ага. Чего добру пропадать? Девка она хозяйственная. Такие щи вчера забабахала, закачаешься. Ей бы схуднуть немного – и вообще огонь.
– Значит, оставил идею вернуть Есению? – открываю дверь и киваю ему, чтобы проходил первым.
– Да с чего это? – пугается Зародыш. – Еся – она особенная. Я люблю ее. Еся – для души. А Анька так. Чисто для тела.
– Какое у тебя распределение интересное… – раздраженно отворачиваясь к своему ящику. – А Анька-то в курсе?
Чувствую, как Саня нервничает.
– Ну ты прям ни дать ни взять – святой Огнев. А твои-то девки все в курсе, что ты дольше двух месяцев еще ни с одной не встречался?
– Что за бред? – уже злюсь, скидывая спецовку.
– Это не бред. Правда жизни, Антох. Я ж тебя как облупленного знаю. Ты долго быть с одной не можешь, сразу охотиться начинаешь.
Психанув, бросаю телефон и отправляюсь на приемку смены. Все движения и алгоритмы отточены годами. После утреннего развода у нас проходят теоретические занятия в учебном классе, затем практика – в спортзале.
– Антох, ты телефон забыл в раздевалке, – направляется ко мне немного озадаченный Саня. – Там тебе эсэмэска пришла…
– Я бы сам взял, – раздраженно отвечаю Сане и выхватываю трубку. – На хрена ты его мне притащил?
Сняв каску и подкасник, кладу их на подоконник и скидываю тяжелую куртку с поясом. Вытерев пот со лба, пялюсь на экран.
– Новенькая?..
– Кто?
– Ну эта… Мила… Которая тебе пишет.
– Старенькая!.. – отвечаю, смахивая сообщение от Миланы, и убираю телефон в нагрудный карман.
– Эх… Остепениться тебе надо, дружище.
– Ага… – направляю в окно задумчивый взгляд.
Уже вроде как!
– Правда, сложновато будет твоей девушке, – не останавливается Зародыш, рассуждая.
– Это еще почему? – Бросаю на него внимательный взгляд.
– Моя Еся говорит, что с такими похождениями вряд ли кто-то захочет с тобой жить. Бабы такого не любят.
«Моя Еся», блядь.
Зверею.
Предусмотрительно прячу сжатые до хруста ладони в карманы. Врезать бы по этой роже самодовольной так же, как в детстве, когда мы за место у окна в электричке дрались. Только вот сейчас не получится, сцепившись мизинцами, помириться.
Жизнь гораздо сложнее. Но и в обиду себя давать не собираюсь.
– А ты не преувеличиваешь, Сань? – хмуро выдаю. – И давай-ка подумаем, кто же о моих ужасных «похождениях» всем вокруг понарассказывал?
– Ты че, Антох? Я-то тут причем?
– Язык у тебя, как тряпка половая, – говорю на повышенных тонах, чувствуя ярость внутри. – Это давно известно.
– Антоха…
– Какие, блядь, «похождения»? Ты в своем уме? Как баба себя ведешь.
Не выдерживаю и все-таки хватаю Зародыша за воротник. Встряхиваю как следует.
– Антоха, блядь. Ты офонарел? – ревет он с бешеными глазами, хватая меня за запястья и пытаясь вырваться.
– Антон! – Нас обступают ребята из нашего отделения. – Парни, полегче!
– Че ты ей наплел про меня? – рычу, ни на кого не обращая внимания.
Смотрим друг на друга в упор. Вижу, что Саня тоже злится, но всячески пытается сдерживаться.
– Это еще что такое, мужики? – орет начкар с другого конца спортзала и несется к нам. – Вы что тут устроили? Выговор захотели?
– Отвали, – выплевывает Саня и резко меня отталкивает.
– Все нормально, Степаныч, – хватаю каску.
Разобраться в ситуации особо не успеваем, потому что барабанные перепонки разрывает сирена, а голос диспетчера сообщает о задымлении на складе одного из торговых центров. Дальше вечер и ночь проходят более-менее спокойно: несколько выездов на «захлопнувшиеся» двери и два возгорания.
Едкий дым, полная тьма и борьба с главным противником – коварным огнем.
Обычные рабочие будни.
Кое-как закончив со сдачей смены, ни с кем не прощаюсь и запрыгиваю в тачку. По запруженным машинами улицам гоню домой. Именно гоню!.. На всех парах. Злясь на сонных водителей, которые безнадежно тупят, и проезжая перекрестки на желтый свет.
Только сейчас понимаю, что раньше – просто ехал.
Улыбаюсь сам себе, как дурак.
Не знаю, в какой именно момент мне пришла в голову шальная мысль, что Фюрер будет моей, но сейчас, кажется, что эта идея сидела там всегда. Глубокой занозой. Образ строгой, чопорной училки до колик в печенках меня раздражал. Возможно, это были какие-то первые зачатки симпатии.
М-О-Я Еся – самая настоящая красавица. Этого только идиот не заметит.
В квартире абсолютно тихо и пахнет ровно так же, как и сутки назад. Скинув кеды у порога, зыркаю на кошку и по пути в спальню стягиваю спецовку с футболкой.
– Привет. Проснулась? – спрашиваю, замирая на пороге.
– А ты… сомневался?
– Что с настроением? – хмурюсь.
Быстро осматриваю спальню. Шторы задернуты наглухо, ночник задвинут в угол так, что свет от него сильно приглушен, на тумбочке – коробка с одноразовыми платками и кружка.
– Ты опять, да? – закатываю глаза.
– Все хорошо, – спокойно улыбается Еся, сладко потягиваясь.
– Что хорошего, если ты ночами не спишь?
Подойдя к кровати, ложусь поверх одеяла прямо в брюках. Пухлые розовые губы от этого заметно кривятся, но их обладательница не произносит ни слова, опускается ко мне на грудь и обнимает мои бедра ногой.
– Что с твоим сном? А?
– Я сплю, – возражает она. – Просто… некрепко.
Тяжело вздохнув, ныряю носом в мягкие волосы на макушке. Сладкий аромат заполняет легкие. Все дерьмо вчерашнего дня сразу отпускает.
– Волнуюсь за тебя, Антон, – признается Еся.
– Чего ты боишься? Сдохну – будете тут с рыжей вдвоем всем заправлять… Хоть посреди комнаты сможет ссать. Хоть стоя! Мне по хрен.
– Ду-рак, – она всхлипывает, кутаясь в мои руки, как в одеяло. – Почему ты такой дурак, Огнев?
– Я ведь шучу…
– И шутки у тебя дурацкие.
– Со мной все хорошо будет, – обещаю. – Умру в восемьдесят. Преимущественно от оргазма…
– Еще и сказочник, – хихикает.
– Увидишь, – смеюсь.
Мы оба замолкаем. Прикрыв глаза, кимарю под ее мерное, чуть слышное дыхание. Нежное плечо поглаживаю. Тяжелые мысли в голове гоняю.
– У тебя что-то случилось? – спрашивает она осторожно.
– Почему так решила?
– Ты какой-то… странный сегодня вернулся. Пытаешься шутить, но я чувствую, что тебе грустно. Может, расскажешь?
– Да брось, – обнимаю покрепче.
Спустя какое-то время чувствую, как Еся исчезает, и переворачиваюсь на бок.
– Антон, я поеду, – словно сквозь толщу воды слышу.
– Куда? – резко поднимаюсь, активно растирая лицо.
– На работу.
– Я отвезу.
– Вот еще. Спи, я на автобусе доеду.
– Ага.
Схватив чистую майку из шкафа, иду в прихожую. Первое, что замечаю, – виноватое выражение лица. Второе – нос улавливает неприятный запах.
– Только не злись, пожалуйста, – выдает Еся со смешком. – Искорка так выражает свою любовь к тебе.
– Что? – с подозрением опускаю взгляд.
И вижу свои обоссанные кеды!..
Последние деньки сентября в этом году выдаются дождливыми и серыми.
Чтобы хоть немного побороть неизвестно откуда взявшуюся осеннюю хандру и ее вечную подругу сонливость, мы с Ленкой устраиваем совместный обед после работы все в том же кафетерии недалеко от школы.
– А где твой Антон-чемпион? В наряде опять? – спрашивает подруга после того, как мы делаем заказ парню-бармену – единственному работнику этого заведения, и он отправляется на кухню.
– Мотоцикл новый купил для перепродажи, – сообщаю недовольно, поправляя прическу. – Теперь с утра до ночи в гараже с ним пропадает. Правда, сказал, что это ненадолго. Надо потерпеть… Скоро все устаканится.
– Точно, он же у тебя мотоциклами занимается, – смачно бьет себя по лбу Ленка. Так громко, что я вздрагиваю. – Я и забыла.
– Я тоже, если честно. Так привыкла, что Антон обычно… хм… мной занимается, – смущаюсь. – И вроде бы понимаю, что для дела это…
– Ой, это тебя Зародыш расслабил, – с видом знатока кивает подруга.
Я, поблагодарив молодого человека за принесенный заказ, хмурюсь:
– В смысле?
– Он ведь особо не работал нигде, кроме пожарки своей. В торговом центре штаны просиживал, и то недолго. Ты привыкла мужику сопли подтирать и лямки подтягивать. Сашенька то, Сашенька се. А в жизни-то как, Есения Адольфовна?
– И как же?
– Чем бы дитя не тешилось, лишь бы трахаться не мешало.
– Ле-е-на… – смеюсь.
– Занятой мужик – это ж кайф. Никакого выноса мозга. Поэтому правильно все, пусть свои мотоциклы продает. А как, кстати, Сашка-то? Не беспокоит больше?
– Если бы, – раздраженно закатываю глаза. – Каждый день звонит. Мама у него в кардиологии лежит уже неделю. Так вот он умоляет, чтобы я навестила Марину Романовну. Мол, ждет она меня. А я не знаю, что делать… Антон будет злиться. Как в прошлый раз в спортбаре, помнишь?
– Да уж. Ситуация. Так может… не говорить ему? Съездить по-быстренькому? Мышкой, – хихикает Ленка.
– А так можно? – всерьез задумываюсь.
– Файер – ты больная? А что, ему каждый шаг всю жизнь докладывать?
– Не хочется начинать отношения с вранья…
– Ну, допустим, это не вранье.
– Но и не правда, Лен.
– Что-то пограничное. Примерно как с обувью, Есь. Еще не ботиночки, но уже и не сапоги до колена.
– Сапоги, которые до середины голени? – морщусь, представляя этот ужас. – Что может быть уродливее?
– Эх, согласна. Сравнение так себе… Неэстетичное.
– Ты лучше расскажи, как вы решили День учителя отмечать? – решаю сменить тему. —Я с этой олимпиадой все обсуждения пропустила.
– В ресторан пойдем. Всем коллективом. Кстати, я за тебя деньги сдала. С тебя полторы тысячи.
– Хорошо. А Милена идет? – интересуюсь как бы между прочим.
– Новенькая? Конечно…
За непрекращающимся разговором мы заканчиваем обед. Накинув плащи, прощаемся на крыльце и расходимся каждая в свою сторону.
Я тут же набираю номер Антона и стараюсь игнорировать порывы ветра.
– Привет…
– Вы уже закончили? – спрашивает он быстро. В трубке слышится громкий рев мотора.
– Да. Я освободилась…
– Подождешь, Есь? Я через час только смогу подскочить. Пока помоюсь, переоденусь.
– Да не надо. Я сама доберусь, – тепло отвечаю. – Не переживай…
– Ладно, – вздыхает он устало. – Тогда дома встретимся. Позвони, как доберешься. И я тебя умоляю, не выпускай ты эту тварь из гостиной. У меня обуви до следующего лета больше не осталось. Одни сланцы да болотники.
– Хорошо, не буду, – смеюсь, вспоминая разборки Огнева с Искоркой.
Почему-то Антон считает, что, если с кошкой строго разговаривать и сводить широкие брови к переносице, бедное животное тут же изменит свое отношение. Увы. Пока так не выходит.
На автобусной остановке довольно много людей, но место под крышей я все же занимаю. Прижав сумку к груди, долго жду свой маршрут, а когда вижу триста пятый номер с конечной остановкой «Кардиология», зачем-то прыгаю именно в этот автобус.
Всю дорогу приходится нервно кусать губы и озираться, будто я карманный вор, решивший воровать бумажники у пассажиров. Пока по узкой дорожке дохожу до приемного покоя, а затем полчаса выясняю, в какой именно палате лежит Зародыш Марина Романовна, решаю, что Антону и правда о моем визите к несостоявшейся свекрови знать не обязательно.
– Здравствуйте, – тепло поздоровавшись, поправляю белоснежный халат, болтающийся на моих плечах.
– Ой, Есенька…
Посмотрев на маму Саши настолько долго, насколько позволяют приличия, замечаю бледность кожи и осунувшийся вид. Постарела она, конечно. Не сказать, что мы раньше часто встречались. Скорее, только по праздникам: Новый год, дни рождения и Восьмое марта. По душам не болтали, обсуждали в основном ее сына и так… по мелочи.
– Как вы? – вежливо интересуюсь.
– Плохо, девочка…
– Я вам там сок и фрукты принесла, но у меня на входе все это отобрали.
– Спасибо. Не стоило.
Сглотнув образовавшийся ком в горле, киваю:
– Не за что. Вы… поправляйтесь.
– Да где уж мне. Все равно дорога одна. Сердце слабое, говорят, лечись-не лечись, моложе мы не становимся. Хорошо хоть вы с Сашей помирились…
Боже.
– Мы… не…
– Он так переживал. Так страдал. Пообещай мне, что, когда я умру, ты о нем обязательно позаботишься…
– Я, конечно, помогу Саше, если этого потребует ситуация, – стараясь уйти от прямого ответа, неловко улыбаюсь. – Мы с ним вроде как не чужие…
Да блин!..
Есения, ну почему ты такая порядочная? Зачем вообще сюда приехала? От стука двери вздрагиваю, словно застигнутая на месте преступления.
– Зая?.. А я думаю, чей это голос знакомый? Вот радость!
Обернувшись, награждаю бывшего молодого человека безразличным взглядом. Судя по тому, что щеки стали заметно пухлее, делаю вывод: Саша не потерял аппетит из-за расставания со мной. Он совершенно не выглядит изможденным. Хотя… возможно, в его стиле заедать стресс, как делает моя Ленка?
– Привет-привет, – буркаю.
– Здравствуй, сынок, – слабо произносит Марина Ивановна и картинно тянет руки к нему. – А мы тут с Есенькой болтаем о вас. Сплетничаем по-семейному.
Ну-с. С меня хватит. Издевательство чистой воды.
Мне теперь перед Огневым до самой смерти не отмыться. Мало того, что обманула, еще и это «по-семейному». Закатив глаза от ужаса, поднимаюсь со стула и, придерживая на плечах белоснежный халат, хватаю свою сумку.
– Я, наверное, пойду. Выздоравливайте!
– Саша проводит, милая. Спасибо, что зашла. Я всегда вам рада.
Выскакиваю из палаты, как ужаленная, и несусь в сторону гардероба. Зародыш едва поспевает за мной. Запыхался, бедняга. Как он с такой одышкой в наряд ходит?..
– Есь. Ты ведь маме правду сказала? – нудит над ухом, пока я ищу номерок в кармане.
– В смысле? – рявкаю.
– Ну… о том, что будешь рядом… со мной? – приобнимает за талию.
– Скажи мне, ты больной?
Развернувшись, не выдерживаю и отталкиваю его от себя.
– Мы расстались, Саша, – пытаюсь снова вдолбить эту информацию в его мозг. – Я не знаю, сколько еще раз мне сказать об этом?
– Но… три года. Мы три года любили друг друга, – как ребенок обвиняет он меня. – Неужели ты не сжалишься и не простишь один-единственный косяк? Всего один!..
– Нет, Саш, – оглядываясь по сторонам, цежу сквозь зубы. – Ты можешь больше не ходить за мной? Я сто раз попросила.
– И что ты будешь делать теперь? Как жить? – он непонимающе чешет затылок, а я усмехаюсь. – Хорошего мужика-то сейчас хрен встретишь, Зай. Либо женатики, либо как Антоха наш вон… Трахает все, что не прибито.
Улыбка мгновенно спадает с моего лица. Потому что вот уже почти месяц «не прибито» – это, собственно, я сама.
– Или ты уже нашла кого? – с ужасом округляет Саша глаза. – Уже с кем-то спала? Изменила мне?
– Изменила? – горько усмехаюсь. – Я? Тебе? Изменила?
Все еще хуже, чем я думала.
– Я просто поверить не могу, – вдруг психует он. – Я, значит, жду, пока Есенька отойдет… Бегаю за ней, как идиот, а она трахается с кем-то?
– У тебя забыла спросить, – толкаю его в последний раз.
– Нет, ты расскажи мне… С кем? Когда? Я хочу знать.
Быстро надеваю пальто и снимаю бахилы с обуви, стараясь не вникать в его бубнеж, перемешанный с поскуливанием.
Напоследок Зародыш смачно обзывает меня шлюхой, а я заряжаю ему пощечину. Как апофеоз – гардеробщица орет на нас так, что уши закладывает.
Покинув больницу, реву от обиды и на автомате доезжаю до дома. Очухиваюсь только на пороге. С изумлением отмечаю, как здесь стало тихо и пусто. Хочется поскорее уехать. Я ведь люблю свою квартиру. Столько лет в ней прожила. Столько сил в обустройство вложила. Что это со мной?
Приняв душ, надеваю теплую пижаму, которую к Антону не забрала по причине бессмысленности. Любая моя одежда, когда мы остаемся наедине, улетучивается по одному взмаху «золотого ключика».
Тут же вспоминаю Сашины рассказы о сексуальных похождениях Антона. Горько становится. Тошно. Мы ведь когда-нибудь расстанемся? Он пойдет дальше, а я останусь здесь… С разбитым сердцем.
Сомнения в душу закрадываются. Зачем ждать неизбежного, если можно к нему подготовиться?
Подскочив, бегу в прихожую и достаю из сумки телефон. Проигнорировав неотвеченные звонки, читаю сообщение:
Кусаю ногти в ожидании ответа.
Чего? Он там дымом надышался?
Пока яростно ловлю воздух ртом, приходит еще одно, спасительное для жизни Огнева сообщение:
Отложив телефон, зажимаю уши и пытаюсь унять рвущееся от боли сердце. Разум твердит, что так будет лучше. И я в этом себя убеждаю, с особой, маниакальной тщательностью проверяя стопку тетрадок параллели шестых классов. Ровно до тех пор, пока не слышу стук в дверь.
Бегу открывать. Радуюсь все же.
– Привет, – буркает Антон, варварски запихивая меня в квартиру. – Я ненадолго. Не верещи…
Сердито осматривает застегнутую наглухо пижаму.
– Что ты… – хмурюсь, наблюдая, как он скидывает новые серые кроссовки. – Красивые какие…
Мой комплимент остается без ответа. Понуро плетусь на кухню и слежу за тем, как Антон заполняет стол коробками.
– Так. Пицца… Роллы… С угрем для истеричек, между прочим, – обвиняюще и чуть агрессивно смотрит на меня. – И семечки…
– А семечки-то зачем? – удивляюсь, забирая ярко-красный пакетик.
– Ты так переживала, что нам нечем будет заняться. А семечки как секс, пока не кончишь – не успокоишься.
– Антон!.. – Смеясь, разбираю покупки и тянусь к шкафчику за тарелками и вилками.
После довольно плотного и абсолютно молчаливого ужина, мы размещаемся перед телевизором на диване в гостиной. Сначала сидим на расстоянии вытянутой руки, а потом я не выдерживаю, подбираюсь ближе и обнимаю Антона первой.
К черту Зародыша с его теориями.
В конце концов, веры ему нет, а все гадости про Огнева говорил мне именно Саша.
– Спасибо, что приехал, – шепчу, целуя гладко выбритую щеку.
Запах моторного масла теперь кажется чем-то прекрасным. Я дышу им счастливо.
– Пожалуйста, – хмурится.
– И за семечки спасибо. Сто лет не ела.
– Ага. За твое ментальное здоровье.
– И… ты останешься у меня сегодня? – жалобно спрашиваю. – Я, кажется, вспылила.
– Кажется? Серьезно? Отключай уже свой пылесос, Фюрер, – все еще сердито произносит он и расслабленно вытягивает ноги. – Я останусь.
Умиротворенно прислоняюсь щекой к вздымающейся груди и ругаю себя за то, что снова вынесла ему мозг. Наверное, когда-нибудь он меня не простит, но сегодня думать об этом не хочется. Останется. И все будет как раньше.
– Бля-я-ядь, – Антон вдруг подскакивает.
– Что такое? – пугаюсь не на шутку.
– Только дошло. Эта рыжая тварь все же выжила нас из дома…
– Уверена, что я тебе там совсем не нужен? – спрашивает Антон, переключая скорости. – Я неплохо справляюсь с поеданием оливье… Твоя порция ведь останется нетронутой? Могу ее профессионально спасти.
Поморщившись, чувствую, как к горлу подкатывает тошнота.
Осень в среднестатистической школе – пора страшнейшего ротовируса, который за лето как следует окреп в детском организме и теперь стремится попасть в каждую семью. В этом году и меня не обошла сия участь. Температуры, слава богу, не было, а вот от любой еды мутит знатно.
Глядя в окно прямо перед собой, пожимаю плечами и закусываю нижнюю губу.
– Я не уверена, что и сама там нужна, – тихо произношу. – Мама не очень любит свой день рождения. Пока они жили с папой в городе, в этот день ее часто приходили поздравить выпускники, а сейчас редко кто вспоминает. Поэтому надо поздравить. Иначе обидится.
– Ладно-ладно, не оправдывайся, Фюрер.
Отвернувшись, Антон смотрит на пустынную трассу. Я зависаю на том, как еле заметно подрагивают выгоревшие ресницы и кривятся в ухмылке резко очерченные губы. Никак не могу привыкнуть к его по-мужски настоящей, природной красоте. Не смазливой, но ярко выраженной.
Мне вообще все в нем нравится.
Как он решает проблемы, которые я для него создаю.
Как он невозмутимо справляется с моими женскими капризами.
Как он ворчит, делая вид, что не любит Искорку.
Все нравится.
Пожалуй, кроме единственного: с каждым разом мне все сложнее провожать его в наряды. Волнуюсь страшно. Накручиваю себя, представляя разные ужасы и читая статистику.
Помотав головой, отбрасываю тяжелые мысли и склоняюсь.
– Мой хороший, – мягко произношу, поглаживая покрытое светлыми мягкими волосками предплечье. – Я не оправдываюсь. Что ты начинаешь? Я ведь все тебе объяснила. Родителей надо как-то подготовить к тому, что мы с тобой… хм-м… встречаемся.
– Встречаемся!.. – ворчит Антон. – Я пять пар обуви выкинул из-за ее кошки, а мы оказывается только «встречаемся».
– Ну не бурчи, – смеюсь, кладя его ладонь себе на колени и разглаживая ровную линию жизни. И длинную – с облегчением выдыхаю. – Ты просто не знаешь мою маму. Вдруг ты посмотришь на ее ужасный характер и решишь, что я буду такой же в старости.
Морщу носик, потому что подобная перспектива мне не нравится. Хочу быть для него идеальной. И всегда молодой.
– Теперь еще интереснее стало, – он расслабленно смеется и сжимает мои пальцы.
– Что именно?
– Какой это характер ТЫ считаешь «ужасным»?
– Что это за намеки такие? – зловеще спрашиваю. – У меня плохой характер?
– Нет, как ты можешь так думать? – закатывает он глаза шутливо. – Это просто мой характер слабоват. А твой в самый раз.
– Ну-ну.
Улыбнувшись, отворачиваюсь к окну и, поправляя прическу, подпеваю веселой песенке, раздающейся из динамика. Сентябрь сменился октябрем. Деревья оголились, а в воздухе пролетают одинокие снежинки. По привычке считаю их на стекле.
Обычно осенью я грущу, но только не в этом году.
Снова вдруг переживаю. Отвлекаюсь.
– На самом деле я волнуюсь, что скажет мама, когда узнает, где ты работаешь, – признаюсь честно.
– Она не любит пожарных?
– Думаю, она спросит меня, всех ли сотрудников из вашей части я решила перебрать? – предполагаю.
– Тогда у меня для нее плохие новости. Из более-менее свободных остался только Степаныч. Он храпит страшно и на кошек у него аллергия. А вот, кстати, и он. Легок на помине.
Отсоединив телефон от зарядного устройства, Антон отвечает на звонок.
– Да… Добрый. Слушаю… Говори уже.
Развернувшись, наблюдаю за тем, как складка на высоком лбу становится все заметнее.
– Я же сказал. Мне это неинтересно, – грубит Огнев.
Хмурится и тут же ругается сквозь зубы.
– Я не понимаю, че они до меня докопались? Работаю себе спокойно, никого не трогаю… звезд с неба не хватаю.
– Ан-тон, – слышу строгое в трубке.
Прислушиваюсь, как на уроке геометрии к задним партам, но все равно не могу разобрать слов.
– Что он хотел? – спрашиваю, когда телефон небрежно возвращается на панель.
– Все как обычно. Повышение предлагают. Не терпится им.
– А ты? – настораживаюсь.
Вот он шанс!
– Меня все устраивает, Еся. Я в МЧС не бумажки перекладывать пришел. Мне интересно тушить пожары – я этим и занимаюсь.
– А что плохого в бумажках?
С искренним непониманием смотрю на него.
– Может быть, и ничего, но я об этом никогда не узнаю.
– Да что здесь такого? – нервничаю. – Это ведь нормально. Не до пенсии ведь ты собрался свои пожары тушить? А здесь работа поспокойнее.
– Ага. И мухи не кусают.
– Антон!!!
– Что-о?
Сами не замечаем, как тональность наших голосов повышается.
– И мне бы так было поспокойнее, – признаюсь. – Если бы ты перестал подвергать свою жизнь опасности.
– Глупости!..
– Значит, я глупая, – тоже злюсь. – Спасибо.
– Я такого не говорил…
Мы оба замолкаем и остаток пути проводим в тишине.
Садовый участок, на котором стоит домик моих родителей, находится в самом конце поселка. Проехав по широкой дороге, засыпанной гравием, мы съезжаем на ту, что поуже и с неровностями.
В тот момент, когда я уже хочу помириться, потому что не могу обижаться на Антона дольше нескольких минут, замечаю знакомую машину на импровизированной стоянке, которую сделал мой отец.
– А этот что тут делает? – спрашивает Огнев угрюмо.
– Я… не знаю.
Остановившись рядом с четырнадцатой моделью «Лады», он глушит двигатель и смотрит на крыльцо, по которому навстречу нам устремляется… Саша.
– Антон, – предостерегающе произношу, но, заметив опасный блеск в его глазах, тут же замолкаю.
– Сиди здесь, – приказывает он, выбираясь наружу.
При всем природном, чисто женском желании высунуться из окна, держу себя в руках.
И дело вовсе не в том, что я из тех девушек, которые слушаются своих мужчин. Я скорее та героиня из какого-нибудь телевизионного сериала, которую бравый коллега-полицейский оставил в безопасности, а она все равно пошла посмотреть, что там и как. В самое пекло поперлась.
Если честно, то мне до такой степени стыдно перед Сашей, что я, сидя в пассажирском кресле, прикрываю лицо ладонями и между пальцев подглядываю за мужчинами.
– А ты как здесь, Антох? – доносится до меня непонимающий голос Саши.
– Есению привез, – ровно отвечает Огнев.
Их общение становится зловеще тихим, поэтому наблюдаю за мимикой своего бывшего и тем, как напряжена спина Антона.
Они оба… такие разные.
И как я могла думать, что люблю Сашу?
Огнев так заботится обо мне, что сейчас временное, трехлетнее, помутнение рассудка кажется смешным и нелепым.
И вообще, мои «до» и «после» смотрятся как-то жизнеутверждающе. Будто дела в гору пошли! У «после» так вообще такая аппетитная задница… Раздвигаю пальцы пошире, чтобы полюбоваться, и тут же вздрагиваю, потому что Зародыш кидается на Огнева с кулаками, а тот… стоит как истукан, будто ему ноги зацементировали.
– Господи, нет! – вздрагиваю и жалобно пищу.
Хватаюсь за ручку, но, дернув за нее, тут же слышу грозное тестостероновое:
– Села в машину! Быстро!
Да простит меня старенькая «Субару»: хлопаю дверью так, что оба мужчины на секунду отвлекаются.
Грубиян. Ты посмотри на него!.. Еще кричит на меня.
Прикрыв глаза, наблюдаю, как Саша прыгает в свою машину и выезжает, разбрасывая щебенку по участку буксующими колесами.
Антон садится рядом, и около минуты мы оба пораженно молчим. Тяжело вздохнув, он пытается убрать мою левую руку, которой я продолжаю прикрывать лицо.
– Тебе пять лет, Есь? – усмехается он. – Я тебя вижу. Выходи из домика, Фюрер. Ушли партизаны.
Убрав ладони, разворачиваюсь и морщусь, заметив алую кровь на мрачном лице.
– Боже! У тебя сломан нос? – с ужасом спрашиваю.
– Да щас-ка, – Антон тянется к зеркалу и осматривает разбухший шнобель, медленно поворачивая голову. – Кишка тонка сломать. У Сани удар никакой.
– Зачем ты позволил себя бить? – обиженно возмущаюсь.
– Потому что чувствую себя виноватым.
– Я тоже, – всхлипываю жалобно. – И что теперь будет?
– Эй, – Антон поворачивается и, подмигнув, лыбится мне. – А ты чего распереживалась-то? Ничего не будет. Будем жить дальше. Ты ведь к маме собиралась? Беги давай.
– Я без тебя теперь не пойду, – сообщаю, вцепившись в твердое предплечье.
– А что так? Боишься, что поеду к Сане, и он мне еще наваляет?
– А ты поедешь? – настораживаюсь.
– По-хорошему надо бы, – вздыхает он, отворачиваясь к окну. – Ситуация неприятная. И она может сказаться на работе всей команды.
Я упираюсь лбом в каменное плечо и разглаживаю толстовку на мощной груди.
– Не хочу тебя отпускать, – шепчу. – Давай ты пойдешь со мной?
– У твоей мамы день рождения, а я без цветов. Как-то нехорошо получается.
– В поселке есть магазин «Цветы».
– Понял-принял.
Антон заводит двигатель и выезжает с парковки. Сосредоточенно смотрит на дорогу, я же глаз с него не спускаю.
– Какие цветы любит твоя мама? – спрашивает, паркуясь у единственного магазина, в котором все вместе: отделы с продуктами, промтоварами, одеждой и малюсенький цветочный.
– Только не гладиолусы, – поспешно отвечаю.
Огнев хрипловато смеется.
– Есь, приди в себя. Ты действительно считаешь, что я купил бы твоей маме гладиолусы?
Прищурившись, изучаю янтарный отблеск в темных глазах.
– Думаю, ты не так безнадежен, – соглашаюсь.
– Спасибо за веру в меня, – усмехается Антон и выбирается наружу.
Проводив его взглядом, достаю из сумки телефон и читаю поток отборного дерьма от своего бывшего молодого человека:
На этой торжественной ноте я отправляю контакт «Саша» в черный список и на всякий случай чищу совместную переписку. А потом все же не выдерживаю! Возвращаю номер телефона в контакты и быстро печатаю:
Вновь отправив его в бан, блаженно выдыхаю. Мама бы на такое сообщение сказала, что у меня проблемы с определением рода имен существительных, а я бы только улыбнулась в ответ. Зато правда!
– Это твоей маме, – возвращается Антон из магазина с небольшим букетом нежных светло-персиковых оттенков. – А это тебе, Есь.
Протянув мне один белоснежный гладиолус, смотрит на меня чуть иронично.
– Ну спасибо, – ворчу, по привычке ныряя в высокие бутоны носом.
Заметив пристальный взгляд на себе, смущаюсь и робко спрашиваю:
– Поехали?
Тут же тянусь к жестким губам и пытаюсь смягчить их поцелуем.
Добравшись до сада, оставляем «Субару» с гладиолусом на стоянке и идем внутрь.
В доме пахнет Новым годом и мамиными духами.
– Приехала? – спрашивает мама с кухни и, высунувшись в коридор, удивляется от неожиданности. – У меня там пирог лимонный горит.
– Мам, это Антон.
– Ваш тезка, получается, Антонина Ивановна.
Я закатываю глаза: насколько неуместно звучит эта шутка. Мой мужчина, кажется, и так это понимает, учитывая, что мама приспускает очки и внимательно изучает потенциального жениха.
С недовольством оценив подбитое лицо, смотрит на меня:
– Есения, а где Александр?
Теряюсь на секунду, и Огнев снова меня опережает:
– У нас рокировочка.
Рокировочка?..
Бью его пяткой по ноге, чтобы замолчал наконец. Больно-больно.
Из гостиной выплывает отец в своей любимой клетчатой рубашке и первым делом улыбается мне:
– Еся, привет, дочь!
– Привет, пап. Это Антон Огнев.
– Колоритненько, – кивает папа, обмениваясь с Антоном рукопожатием. – А где…
– Уехал, – чуть повышаю голос. – И хватит ставить меня в неловкое положение.
– Ладно, Антон Огнев, – строго произносит мама, возвращая очки на место. – Мойте руки, пожалуйста. И быстро за стол.
Пока она отправляется на кухню, чтобы проверить пирог, а отец возвращается в гостиную к любимому телевизору, моей ягодицы касается мужская ладонь.
– Просто обожаю педагогов!.. – без энтузиазма сообщает Антон и послушно открывает дверь в ванную комнату, чтобы помыть руки.
В центр стола прекрасно вписался привезенный нами букет. Я скромно наливаю чай, опускаю в него кусочек лимона и стараюсь отключить обоняние хотя бы на несколько часов. Стол, как назло, ломится от разнообразия.
– И где же вы, Антон, трудитесь? – спрашивает именинница, ухаживая за гостем.
Делает это, как всегда, с учительским выражением лица: «сейчас я спрошу с кое-кого домашнее задание и выставлю двойку в журнал».
– Я пожарный, Антонина Ивановна.
Замерев с тарелкой в руках, мама переводит строгий взгляд на меня.
– Оригина-ально, – тянет мой папа с сумасшедшей иронией.
Я невольно завожусь. Гораздо раньше, чем это обычно бывает на семейных ужинах.
– У тебя пирофобия, Есения? – обращается ко мне мама на полном серьезе.
– Что-что?
– Это боязнь пожаров, Есь, – усмехается Антон, с аппетитом приступая к еде.
– Нет, – грубовато отвечаю.
Конечно, сравнений, учитывая обстоятельства, не избежать, но издеваться над нашими отношениями я не позволю.
– А чем занимаются ваши родители, Антон?
– Мам, пусть он спокойно поест… Пожалуйста.
– Все в порядке, – мою коленку успокаивающе сжимает ладонь Огнева. – Родителей давно нет в живых, поэтому даже не знаю, как ответить на ваш вопрос.
– Простите, – чуть смягчается мама, видимо, ощущая общую неловкость. – А вы будете рыбный пирог? Вообще-то, мой пирог – любимое блюдо пожарных.
– Да вы что? – усмехается Антон, а я закатываю глаза от возмущения. – Спасибо! Тогда с удовольствием попробую.
– А у тебя как дела, Есения? – переключается на меня мама.
Поставив кружку с чаем на стол, пожимаю плечами.
– Все в порядке. Я работаю, у меня классное руководство плюс подготовка выпускников к экзаменам уже началась. В общем, скучать абсолютно некогда.
– Да уж. Представляю. Ученики нынче пошли… Одни оболтусы.
– Да они отличные! – возражаю. – Зачем ты так?
– Что же в них отличного? Я тоже бываю в школах. Сегодняшние подростки – это люди с минимальным опытом и максимальной верой в себя. Мозгов ноль, а гонора…
– Мама, перестань, пожалуйста! Мои дети – просто прекрасные, умные и образованные. Они любят читать и знают столько всего, что я иногда сама удивляюсь.
– Кому ты это рассказываешь? – высокомерно поправляет брошь на платье мама. – Я заслуженный учитель, а у тебя опыта сколько, Есения? Три года? Ты еще и не педагог… так, только начинаешь.
– Да уж, – не сдерживаюсь и язвлю: – А в твоем случае выгорание никто не отменял.
Антон тяжело вздыхает, отодвигает тарелку и, откинувшись на спинку стула, пьет компот из стакана. Наблюдает за нами молча.
Мама, как всегда, устраивает концерт по заявкам.
– Что ты такое говоришь? Адольф, нет, ты слышишь? Что говорит твоя дочь? Выпори ее. Немедленно. Ты отец или кто?
– Началось, – ворчит папа, убирая очки в карман клетчатой рубашки. – Что вас опять мир не берет? Еся, будь мудрее, извинись.
– Вот еще, – вскакиваю со стула и бегу в прихожую.
По лестнице быстро поднимаюсь на мансарду и, усевшись в кресло, громко всхлипываю от обиды в полумраке. Вот всегда так! Все наши разговоры заканчиваются скандалами. Раньше, еще в детстве, все было нормально, но потом на профориентации выяснилось, что мне ближе точные науки. Это было началом конца.
– Ну и чего ты убежала? – спрашивает Антон, заглядывая с лестницы.
– Я тут посижу, – продолжая всхлипывать, рассматриваю в трапециевидном окне черное небо. – Вы там без меня дальше.
Развернувшись, облегченно вздыхаю, когда слышу, как он поднимается на мансарду и плотно закрывает дверь.
Это и неожиданно и одновременно так долгожданно.
Не знаю, что бы стала делать, будь он как мой бывший. Если бы Огнев, как и Саша обычно, продолжил бы ужинать, а потом играть в карты с моими родителями, оставив меня здесь плакать одну?..
Я… Черт возьми, я так рада, что не ошиблась на этот раз.
Потянув меня за руку, Антон садится на мое место. Устраиваюсь сверху без приглашения и кладу голову на твердое плечо. Теперь мы оба любуемся вечерними объемными тучами. Хорошо становится. Спокойно. Даже мои обиды на маму отступают.
– И часто у вас так? – он спрашивает почти шепотом.
– Каждый раз…
– Где ты так нагрешила, Фюрер? Неужели руки перед едой не мыла?
– Я выбрала точные науки.
– Всего-то?
– Угу.
– Не представляю тебя без линейки в кармане… – усмехается он.
– Боже, прекрати мне об этом напоминать, извращенец!
Приподнявшись, медленно веду пальцами по рельефным плечам вниз, а затем приближаюсь и касаюсь лбом его лба. Антон, зафиксировав лицо ладонями, ласково целует мои дрожащие губы. Поцелуй тягуче-медленный, возбуждающий. Такой, от которого мы оба неспешно плавимся.
Я переживала из-за ссоры с мамой, а мой спасатель примчался сюда и решил меня успокоить. Сменить огонь разочарования на пламя страсти.
Теперь мне хочется тоже его успокоить и приласкать заодно. Вернее, их обоих. Приятный парень с набитым ключом во весь свой рост таранит мой живот.
– Что это ты делаешь, Фюрер? – хрипит Огнев немного запоздало. – А?
Я уже расправилась с ремнем и ширинкой и запустила руку в боксеры.
– Твою мать, Есь… Здесь? Ты плохая девчонка!..
Довольно улыбаюсь, извлекая наружу идеально твердый член и, поглядывая на дверь, начинаю водить по нему ладошкой снизу вверх и обратно. Антон прикрывает веки и дышит как паровоз.
– Будь потише, пожалуйста, – прошу его, еще сильнее сжимая эрекцию между нами. – Я просто тебя поглажу.
– Просто? Может… минет?
– Какой минет, Огнев? – оскорбляюсь. – Тут мои родители, вообще-то!
Он усмехается. Будто не видит разницы между петтингом и минетом. Но она есть… Я очень чувствительная в этом вопросе.
И деликатная.
– Ох… – закусываю губу, чтобы не стонать, когда Антон сжимает мою грудь. Она отчего-то тоже чувствительная. – Поцелуй меня, – прошу, подставляя губы.
Огнев сминает мой рот и одновременно накрывает ладонь вместе с членом, задавая темп и частоту поглаживаний. Я вдруг ощущаю наше единение. Взаимность! Это возбуждает. Внизу живота становится тесно и жарко. Так хорошо, будто я могу кончить вообще без всякой стимуляции. Просто от одного вида получающего удовольствие Огнева с развороченной ширинкой.
Это что-то новое для меня. Слишком личное.
Я целую его шею над воротником толстовки, разрешаю забраться под платье и покачиваю бедрами.
– Бля-я-ядь, – с тихим рыком Антон изливается мне в руку и откидывается на спинку кресла.
В воздухе витает что-то порочное.
Пока я ищу салфетки и тщательно вытираю руку, он приводит себя в порядок, и я снова занимаю свое почетное место сверху.
– Есения, – произносит Антон.
Удивившись, как холодно звучит мое полное имя из его уст, трусь щекой о колючий подбородок и отзываюсь:
– М-м-м?
– Пообещай мне, что с этого дня ты не будешь общаться с Саней.
– В смысле?
– Никаких контактов. Никаких звонков или переписок. Все только через меня.
– Но…
– Вообще ничего.
Заглядываю в глаза, в которых даже в полумраке вижу стальной блеск. Руки Антона на моей талии тяжелеют, а дыхание становится агрессивным.
– Постой… Ты ревнуешь? – спрашиваю с каким-то лютым восторгом.
Меня никогда вот так не ревновали.
По-мужски, что ли. По-неандертальски.
Саша, конечно, мог что-то сказать по поводу вечеринки в клубе или короткой юбки, но это больше «для порядка» было. Скучно…
– Никаких контактов, – снова четко говорит и вжимает мое тело в свое так, будто хочет пропустить через мясорубку.
– Постой… – кладу ладони на мерно вздымающуюся грудь и пытаюсь отодвинуться. – У тебя это давно, что ли?
Он смотрит на меня в упор и молчит.
А молчание – признак…
Боже!..
Я ему, получается, давно нравилась? Еще когда с Сашей жила? И поэтому он к нам в гости никогда не приходил? И всячески меня игнорировал, а на мои редкие потуги подружиться грубил?
Чувствую, как смягчаюсь и превращаюсь в одно большое слезливое пятно.
– Мне еще как-то это все надо вывезти, – продолжает Антон. – Поэтому обещай!..
– Не буду, – всхлипываю. – Все, как ты скажешь. Все будет так, как ты скажешь.
Мы еще долго нежимся в объятиях друг друга. Антон, кажется, после быстрой разрядки и довольно эмоционального разговора успокаивается.
– Ты наелся? – спрашиваю его, умиротворенно вздыхая.
Настроение: хочу ехать с ним по пустой ночной трассе и просто молчать вдвоем.
– Я бы еще рыбного пирога навернул, – говорит он полусонно.
Чувствуя подступающую тошноту, пытаюсь снова думать о трассе, но дурацкий пирог с рыбьей мордой стоит перед глазами.
– Поехали домой, – прошу его жалобно. – Там Искорка одна скучает…
– У нас не Искорка, – смеется Антон, целуя меня в щеку, – а самая настоящая петарда!..
– Ты уверен, что все будет хорошо? – спрашивает Еся, забирая с заднего сиденья свою сумку и застегивая пальто.
С мрачной улыбкой исследую распахнутые глаза, вздернутый нос и приоткрытые, сочные от розового блеска губы. И куда только так накрасилась? Надо пробить, кто у них тут физрук и трудовик…
– Я всегда уверен, – произношу, разглядывая окна школы.
– Будь повнимательнее, – просит она жалобно, касаясь плеча. – Пожалуйста!..
Началось… Разворачиваюсь к ней и беру за руки, чтобы успокоилась.
– Я весь внимание. От макушки до пяточек, Фюрер.
Смеется, зараза. Притянув к себе за плечи, целую, шумно вдыхаю ее запах.
– У тебя духи новые? – отстраняюсь, поглаживая мягкие волосы. – Пахнешь по-другому, Есь.
Склоняюсь, чтобы уткнуться в тонкую шею носом. Сто лет бы так сидел.
– Ну вообще, мои любимые духи уже полторы недели как закончились, мистер «Я весь внимание», – дразнится Училка.
– Двойка тебе по анатомии. За твои духи у меня обоняние отвечает.
– А что? Плохие, да?.. – расстраивается Еся замешкавшись. – Тебе не нравятся?
– Мне все нравится. Скинь-ка, как выглядят твои любимые?
Смущается. Прическу поправляет.
– У них флакончик в форме туфли на высоком каблуке, – тут же начинает активно щебетать. Баба – она и есть баба, хоть и не признается в этом никогда. – Бывают красные, синие, черные, – загибает наманикюренные пальцы. – Но… они ведь дорогие такие. Не надо, Антош, я сама себе куплю. С премии.
– Отставить разговорчики, работает МЧС, – серьезно приказываю. – Какие там твои любимые, Фюрер, признавайся?
– Синие, – отвечает, откровенно нервничая. – Они самые вкусные. Ты же помнишь их? Аромат миндаля и жасмина.
– Ладно, Жасмин, – ворчу, поглядывая на часы. – Давай уже. Я на работу из-за тебя опоздаю.
Еще раз хорошенько облизав липкий блеск с мягких губ, выпроваживаю зазнобу из машины. Уходит вроде довольная. Как только дверь захлопывается, срываюсь с места.
Настроение ни к черту.
В жизни когда-то приходится отвечать за все свои поступки. Эту истину я постиг еще в детстве, и пусть тогда она меня, как, в принципе, и сейчас, не особо устраивала, но я несколько месяцев ждал, когда этот час настанет.
И он настал.
Машина Сани на парковке перед частью. Первым приехал.
Пожаловался уже, значит.
Эту догадку подтверждает то, что на мое приветствие отвечает только пара человек из караула. И то, судя по тону, из уважения к «былым заслугам». Остальные же отворачиваются. Может, и к лучшему? Пересменка без разговоров и подъебок проходит быстрее, чем обычно.
– Поговорим? – спрашиваю у Зародыша, заметив его в одиночестве у окна в учебном классе.
– А мне с тобой разговаривать не о чем, Антох, – обиженным голосом выдает.
Коротко вздохнув и сунув руки в карманы брюк, встаю рядом и пялюсь на бетонную стену соседнего здания.
Затем перевожу взгляд на друга детства. Сложив руки на груди, он принимает невозмутимую позу, но по тому, как подрагивает лицо, понимаю – нервничает.
– Ты меня знаешь, Сань, – начинаю мрачно, чувствуя потребность объясниться. Не чужие люди ведь. – Будь моя воля, я бы от тебя скрывать ничего не стал. Я так не люблю.
– Что ж тогда скрывал, блядь?
– Еся попросила…
– Какая она тебе Еся? – он взбешенно смотрит на меня. – У вас не может быть ничего серьезного. Потрахались – и ладно. Я ей это прощу. Мы типа квиты теперь с ней.
В груди вспыхивает чувство собственничества.
– Квиты? – зло ухмыляюсь.
– Ну это ведь она мне мстит, – разворачивается Саня. – Ты тупой, если не видишь очевидного, Антох. Она все забыть не может, как застала меня с Анькой в кровати. Решила мне побольнее сделать, с тобой замутила.
Блядь…
– Не хочу тебя расстраивать, но ты ошибаешься. Так получилось, – качаю головой. В горле неприятно саднит. – Ты не левый человек для меня. Прости, Сань. От души.
Его сносит с места. Все эмоции нараспашку.
– Прости-и? – Спасибо, что не орет. – А на хрена мне твое «прости», дружище? Ты мою женщину шпилишь!..
– Рот закрой, – сквозь зубы предупреждаю, сжимая кулаки.
– Серьезно у них… – ржет говнюк. – Да она из-за бабок с тобой. Меня три года пилила, чтоб подработку себе подыскал. Нашла кого побогаче, сучка.
Чувствую, что вот-вот сорвет мою крышечку.
Что ж, Антон Юрьевич. Не были хорошими и не хрен начинать. Разговор не получается, попробуем по-другому.
Резко схватив Саню за грудки, вжимаю в стену и гашу любое сопротивление, навалившись всем телом.
– Слушай сюда, – отчетливо произношу. – Ты к ней больше не подойдешь. Никогда без моего ведома. И хуйню эту, чтобы я не слышал. Иначе…
– Иначе что? – пытаясь вырваться, орет.
– Иначе узнаешь. Чтобы не видел тебя возле нее…
– Да пошел ты на хуй…
Потасовка между нами грозит перейти в драку, но в этот момент раздается звонок и ровный голос диспетчера. По заявке: горит дом в частном секторе.
– Еще поговорим, – отталкиваю его от себя, легким бегом направляясь в гараж.
Запрыгнув в боевку, натягиваю подшлемник и хватаю с полки шлем. Пока машина и следующая за нами автоцистерна с ревом несутся по уже заставленному тачками центру, мы с Зародышем, сидя напротив, смотрим друг на друга непримиримо. В упор. Наверное, именно в этот момент приходит осознание, что как раньше уже не будет. Кончилась дружба…
Еще не доехав до адреса, замечаю густой черный дым. Вокруг дома толпятся особо любопытные зеваки. Открытого огня вроде не видно. Тут же включаюсь в работу.
– Заебись смена началась, – бурчит Саня, быстро выбираясь из автомобиля и подхватывая спецсредства.
– Электропроводка была плохая, – тараторит подбежавший к нам мужик в трениках. – Говорил ведь: менять надо. Жена заладила – диван-диван. Где теперь этот диван?
– То есть это я виновата?! – визжит немолодая женщина с бигудями на голове.
– А кто еще виноват? Конечно, ты.
Морщусь, понимая, что у людей эмоциональный шок. Когда не сталкиваешься с пожаром каждый день, то видеть его приятного мало. А уж если пламя расправляется со всем, что у тебя есть, – совсем сложно становится.
– В доме остался кто-нибудь? – спрашиваю, сжимая в руке рацию.
– Нет. Если только кошку найдете. Пристала бездомная. Под крышей в пристройке обычно сидит. Сбежать не может. Там со стороны двора дверка закрыта.
Парни с автоцистерны подготавливают рукава.
– Звено ГДЗС, разведка, – приказывает начкар, оценив обстановку.
Переглянувшись с Иванычем, указываю на дверь, натягиваю маску, опускаю стекло на шлеме, и мы заходим в дом. Втроем. Я, как командир звена, веду, следом – Саня. Иваныч замыкает.
Задымление плотное, но видимость какая-никакая есть. Буквально на расстоянии вытянутой руки.
Проведя рабочую проверку и включив дыхательные автоматы, с рукавной линией продвигаюсь вглубь и проливаю все, что только улавливает зрение. Мебель, стены, углы, пол. Судя по всему, возгорание произошло в дальнем помещении. Скорее всего, это кухня.
Жар усиливается. Появляются языки пламени. Тушим. Наверное, это ненормально, но все происходящее в следующие минуты мне даже в какой-то мере нравится. Еся бы покрутила пальцем у виска и фыркнула.
Спустя время, наконец добравшись до пристройки, замечаю приставленную к стене железную лестницу и взбираюсь по ней. Дергаю узкую дверцу, ведущую под крышу, которая примыкает к дому. Внутри за счет отдаленности задымление не такое явное, поэтому мелкую засранку рыжего цвета нахожу практически сразу. Она прячется под задвинутым к стене старым столом.
Засунув трясущийся от страха комок шерсти за пазуху, направляюсь обратно, но лестницы на месте уже не оказывается…
– Что с ногой, Антон? – обеспокоенно спрашивает начкар, когда мы, чумазые и уставшие, возвращаемся в часть.
Стараясь хромать как можно меньше, волком смотрю на с этого момента точно бывшего друга и, дождавшись, когда он отведет виноватый взгляд, бурчу:
– Поскользнулся!..
Сжимаю зубы и нервно потираю будто бы чужое лицо. Противно!.. Сбросив потяжелевшую от воды боевку, аккуратно снимаю сапог с левой ноги. Избавляюсь от носка. Сразу же морщусь от резкой боли.
Твою ж мать…
Разминаю разбухающую на глазах лодыжку, не обращая внимания на тихие разговоры вокруг. Половина караула все равно делает вид, что меня здесь нет. Впервые в жизни хочется отсюда свалить поскорее.
Жил мужик-не тужил, пока Фюрер не закружил.
– Как ты так, Антох? – вздыхает участливо Иваныч. Единственный, кто не проникся слезливой историей от преданного другом Зародыша. – Вроде там и поскользнуться негде было. Быстро ведь потушили.
– А я вот нашел…
– Та-а-ак, – перебивает начкар. – Огнев – в травмпункт. Без разговоров.
– Не придумывай, – усмехаюсь. – Тут мышцу потянуло.
– Приказ старшего по званию не обсуждается. Ноги в руки, и чтоб я тебя через десять минут здесь не видел.
– Степаныч…
– Сдрисни, я сказал!..
Парни ржут.
– Ладно, – натягиваю носок и пытаюсь упаковать ступню в ботинок, предварительно его расшнуровав. – Все равно сегодня работничек из меня никакой.
– Давай-давай.
Быстро собравшись, хватаю куртку и ключи от «Субару» и, кивнув Иванычу, игнорирую остальных. По хуй. Пусть дальше сплетни обсасывают, как бабы на скамейке.
– Антох, погоди, – громко прилетает в спину, пока через боль ковыляю до парковки.
Обернувшись, замечаю бегущего за мной Саню. Не обращая внимания, сажусь в тачку и опускаю стекло.
Он наклоняется, положив руку на крышу.
– Ты это… прости меня, – тяжело сглатывает. – Шутка глупой получилась, Антох. Так неправильно.
– А, это шутка была? – рычу сквозь зубы. – Ха-ха-ха. Ты предупреждай в следующий раз.
– Да там высота полтора метра, – оправдывается он.
– Ага. Иди на хуй, – с психу дергаю ключ в замке зажигания.
– Антох, я реально не подумал. Ты только до руководства не доводи. Больше не повторится, – продолжает переживать. За себя.
Поднимая стекло, натягиваю солнцезащитные очки и качаю головой.
– Я с тобой больше в огонь не пойду, Сань. Реши эту проблему сам. Иначе буду вынужден доложить.
– Антох…
– Давай, Сань. Матери привет.
Бросив короткий взгляд на грязную сумку на заднем сиденье, рулю к единственному в городе зданию травмпункта. Там меня по зеленой принимает хирург – начкар уже доложил, постарался.
Через час, хромая и опираясь на выданный мне в аренду костыль, выхожу на улицу. С повязкой, фиксирующей место растяжения, и своим первым в жизни больничным листом.
Дожили, блядь.
Хороший денек. Ничего не скажешь.
Практически доехав до дома, вспоминаю про «синие туфли». Выругавшись, разворачиваюсь и держу курс на ближайший торговый центр. Как я добирался до отдела парфюмерии – отдельная тема для насмешек, но в квартиру я возвращаюсь эпично: с костылем подмышкой, спортивной сумкой на плече и бумажным пакетом в свободной руке.
Искорка смотрит на меня ошарашенно. Будто я к ней в гости без предупреждения заявился.
– Не ждала уже до завтра, коза? – спрашиваю, предусмотрительно убирая ботинки в шкаф.
На вторую полку! Чтоб уж наверняка!
Бросив сумку у порога, первым делом переодеваюсь и ставлю пакет на комод в спальне. Вытягиваю ноги на кровати и привыкаю к ничегонеделанию.
Мысли сами съезжают в сторону Сани.
Конечно, формально он понимал, что ничего страшного мне не угрожает. Пристройка примыкает к дому. Возгорание к тому времени было устранено, но в нашей работе не может быть никакой уверенности. Ни в чем. И Зародыш, убрав лестницу, действовал не по инструкции, поэтому скидки из-за его мужской обиды и задетого самолюбия быть не должно.
И не будет.
Из коридора доносится звук поворачивающегося ключа в замочной скважине.
– Антон? – взволнованно окликает Еся.
– Он самый, – кричу из спальни.
Открыв дверь через минуту, Фюрер быстро оценивает мою замотанную в эластичный бинт лодыжку, домашние шорты и отсутствие футболки.
– Что случилось? – поникшим голосом спрашивает.
– В душевой шлепнулся, представляешь?
– Как?
– Так вышло.
Еся с подозрением на меня смотрит, но вроде поспокойнее становится. Сняв платье, аккуратно расправляет его на плечиках. Накидывает шелковый розовый халат и стягивает капроновые колготки.
Замечает пакет с подарком.
– С ума сошел! Еще и за духами заехал? – взвизгивает и несется к комоду.
С улыбкой слежу, как она вскрывает коробку и рассматривает полупрозрачный флакон из синего стекла.
– Спасибо, Антош, – радостно смотрит на меня. Глаза сверкают не хуже бриллиантов.
Она делает два пшика, вертя головой, и упаковывает духи обратно. Коротко вздохнув, приближается и ложится рядом.
– Ты меня обманываешь, да? – спрашивает, размещаясь у меня на груди.
Рисует на торсе геометрические фигуры пальчиком, а я балдею от крышесносного запаха Еси, наконец-то вернувшегося с покупкой духов.
– Я разве похож на обманщика?
– Это на выезде произошло, да? – шепчет хрипло.
И здесь я врать не могу. Чисто физически.
Только не Фюрер.
– Послушай меня, – ровно произношу, крепко ее обнимая. – Это произошло на выезде, но больше такого не повторится.
– Антон, – всхлипывает, вжимаясь в мое тело. – Я же говорила.
– Послушай… Посмотри на меня.
Она наконец-то отдирает взгляд от ноги и поднимает его к лицу. Выглядит растерянной.
– Я такой же человек, как и ты. Мне тоже бывает страшно, – признаюсь.
– Не верю, – шипит.
– Клянусь. Без страха в моей профессии делать нечего. И такого, как сегодня, больше никогда не будет. Это досадная случайность.
– Обещаешь?
– Обещаю, конечно. Верь мне. Я ведь тебе верю.
Она удовлетворенно кивает. Старается меня понять вроде как. Вздыхает тихонечко и заботливо приглаживает мои волосы. Очерчивает ладонью щеку.
– Ну а в больнице-то ты был? – интересуется.
– А как же?
– Мне завтра тоже на медосмотр. К восьми утра в поликлинику.
– Я отвезу.
– Как, Антон? – закатывает она глаза и замечает костыль у тумбочки.
– Нога ведь левая, – пожимаю плечами. – За рулем я ездить могу.
– Ладно… Приготовлю тебе куриный суп. Или… может, что-нибудь хочешь?
Я опускаю взгляд на ее губы: розовые, увлажненные и красивые до одури. Мыслей миллион, и ни одной о еде.
– Ог-нев, вот что ты за человек? – смеется Еся в голос.
– Минет хочу, – киваю невозмутимо. – Чисто как калеке, – подмигиваю.
Фюрер не обижается. Заливисто смеется и накрывает ладонью мой стояк через шорты. Поглаживает его основательно так. Со всем присущим ей милосердием.
– Только после обеда, больной, – загадочно произносит, все же поднимаясь и прикрывая за собой дверь.
Я, забросив руки за голову, пялюсь в потолок и слушаю доносящиеся из кухни уютные, домашние звуки. Блаженно потягиваюсь.
А может в этих больничных и есть что-то?..
Кемарю недолго. До тех пор, пока не слышу визг и не срываюсь с места, совершенно забыв о костыле.
– Что? – выскакиваю в коридор.
Нога ноет и просит пощады.
– Это… кто?! – Еся с половником в левой руке пялится на грязное рыжее чудовище у порога.
Искорка, прячась за хозяйку, принюхивается и негостеприимно шипит.
Блядь! Забыл…
– Это Вася… – потираю затылок, физически ощущая, что мой любимый минет машет мне платочком и скрывается за поворотом до лучшего случая.
– Вася?..
– Угу.
– Откуда он здесь?
– Я… привез.
Масштаб катастрофы впечатляет. Фюрер приближается к кошаку, нагибается и быстро хватает свой сапог из-под морды. Осматривает его.
Принюхиваюсь, все уже понимая.
Страшное случается. Еся морщится, стискивает половник и шипит:
– Ну держись, Огнев!..
– И что? Теперь у вас два рыжих кота? – ошарашенно смотрит на мои зимние угги Ленка.
Это была единственная обувь, в которой было целесообразно выйти на улицу в минус два градуса. В туфлях я бы околела.
– Да, – беспечно отвечаю. – Теперь их двое.
Подруга крутит у виска.
– Ну вы и отбитые, Огневы!.. Оба! Как на подбор! И нашли же друг друга…
Я пожимаю плечами и здороваюсь с медсестрой, которая, забрав у нас направления на медосмотр, скрывается за дверью кабинета с табличкой «Офтальмолог».
– За сапоги я бы убила, Еся! – никак не может успокоиться Ленка.
– Ладно уж, – вздыхаю мечтательно.
Подумаешь, сапоги… Антон сказал, новые купит! Какие захочу. Лишь бы не обижалась.
Мы полвечера занимались тем, что отмывали и обрабатывали от блох спасенного на пожаре Антоном Ваську. А наша Искорка так смотрела… Я почувствовала себя предательницей и оставшиеся полвечера проревела.
– Это просто коты, – повторял Огнев, поглаживая меня по голове. – У них мозга с чайную ложку. Че ты ревешь, Есь?
Но поток слез было не остановить. Даже шуточками Антона, что мои глаза – это единственный брандспойт, которым он не умеет управлять. Очень остроумно!..
– Файер, – слышу из кабинета.
– Пошла, – вздыхаю, поднимаясь с лавки и поправляя сумку на плече. – Ты потом домой?
– Ага. Я уже все прошла.
– Жалко, что я опоздала…
Мы с Антоном проспали. Потом пришлось исполнить его желание, как калеке. И еще раз в душе. Там уже по старой схеме – как сироте.
Прости меня, Господи!..
В общем, все сокровенные желания спасателя Огнева этим утром были исполнены, и он при полном параде поехал общаться с новыми покупателями очередного шедевра мототюнинга.
– Ой, там такая эпичная акушерка принимает. Людмила Михална. Руки у нее огромные и сама… уютная. Говорят, из сельской поликлиники перевели, – посмеивается Ленка. – Прикинь, посоветовала мне не менять партнеров чаще, чем раз в год. Женское здоровье, говорит, смену тренажеров не любит. И где мне найти такого, чтоб на год? Они же все, как колготки двадцать ден, одноразовые.
Посмеиваясь, прощаюсь с Ленкой и захожу в кабинет, где мне довольно оперативно проверяют зрение, а потом иду к той самой акушерке, которая сразу с порога задает неприятные вопросы:
– Партнеров за последний год сколько было, Есения Адольфовна?
– Простите, – не выдерживаю ее любопытства. – А зачем вам эта информация?
Людмила Михайловна, приспустив очки, смотрит на меня внимательно. Видимо, я первая, кто решился спросить.
– Отвечайте на вопрос, барышня. Не задерживайте очередь. У меня еще пять школ сегодня. Мне задумываться на работе некогда…
– Два партнера, – рявкаю сквозь зубы.
Хочется съязвить, что не одновременно, но я вовремя останавливаюсь. В целом акушерка выглядит незлой. А то ведь и мегеры бывают. Эта больше похожа на троюродную тетку из деревни.
– Проходите на осмотр, пожалуйста, – медсестра награждает меня понимающим взглядом и вручает пеленку.
За последние два года я пережила столько этих осмотров, что на автомате раздеваюсь и укладываюсь в кресло. Кожу пощипывает от холодных рук в перчатках, но я терплю.
– Жалобы у вас есть?
– На кого?
– На президента, конечно, – смеется она заливистым хохотом.
Я тоже улыбаюсь. С этого бы и начинала.
– Нет, жалоб нет, – отвечаю тихо и кусаю губы, испытывая ужасный дискомфорт от прикосновений.
– Дата последних месячных?
– В августе, десятого, но я проходила длительное лечение, поэтому возможны задержки.
– Женский организм не аэропорт. Задержки просто так не возникают!..
Она небрежно ощупывает мой живот и хмурится:
– Беременность сохранять будете? Надо бы поторопиться, если нет.
– Что? – ошалело на нее смотрю.
Одновременно с этим радуюсь.
Получилось! Получилось!
В голове миллион мыслей. Все они исключительно положительные до тех пор, пока акушерка не называет предполагаемый срок:
– Одиннадцать-двенадцать недель уже. Не меньше.
– Чего? – таращусь на нее непонимающе.
Перед глазами мошки цветастые разлетаются. Нет, нет и нет! Я не переживу…
– Одиннадцать-двенадцать, говорю! – орет она так, будто я глухая.
Резко откинув голову на кресло, смотрю в побеленный потолок и чувствую, что вот-вот разрыдаюсь от горя. Словно во сне поднимаюсь, надеваю трусы и колготки, затем обуваюсь в угги, утренняя затея с которыми больше не смешит.
Мне вообще не смешно.
Хочется поднять голову и спросить у Бога: «Эй, ты совсем там шутник, да?»
Подхватив карточку со стола, выхожу из кабинета и сразу сталкиваюсь со своей несостоявшейся свекровью.
– Есенька, – всплескивает она руками. – А ты как здесь? Привет, дорогая.
– Медосмотр, – отвечаю потерянно. – От школы отправили…
По какому-то дешевому голливудскому сценарию дверь снова отворяется, и из-за нее выглядывает Людмила Михайловна:
– О, Мюллер!
– Я Файер…
– Да какая разница! Я тебя на скрининг записала. Завтра к девяти в женскую консультацию подойдешь. Паспорт и СНИЛС не забудь с копиями. Срок у тебя большой, надо бы на патологии проверить и кровь сдать.
– Хорошо… – блею в ответ.
Марина Ивановна провожает взглядом акушерку и заговорщицки мне подмигивает:
– Почему ты нам не сказала? Боже, радость-то какая! У Зародышей пополнение!
– Я не знала, – отвечаю всхлипывая. – Извините, мне надо домой.
Развернувшись, иду в гардероб. А следующие несколько часов просто бесцельно брожу по городу. По пути встречаю кафе, в котором обедаю в одиночестве, и детский магазин, где я разглядываю все подряд.
Не выдерживаю и покупаю беленькую шапочку, которая подойдет и мальчику, и девочке.
А когда выхожу на улицу, на меня вдруг валится осознание: я так расстроилась, что отец не Огнев, что даже не обрадовалась самому факту беременности. Ту же вспоминаю свой потерянный аппетит и вчерашние безосновательные слезы. Поверить не могла, ведь я – рациональная Еся Файер – реву, потому что мне кажется, будто кот как-то не так на меня смотрит.
В общем, дальше иду снова вся в слезах. На этот раз радуясь тому, что у меня скоро будет ребенок! Я так мечтала, лечилась и пыталась втиснуться в овуляционное окно… Даже не верится, что получилось.
Решив отложить сложный, болезненный разговор с Антоном на вечер, отправляюсь к себе домой. На такси.
Открыв дверь, зависаю на пороге.
Да твою ж мать. Ну сколько можно?
Скинув обувь, иду на кухню. Мой бывший широко улыбается и блестит, как начищенный самовар. Ну точно мама собирала! Даже рубашку вон нагладила.
– Что ты тут устроил, Саш?
Где-то за отголосками боли чувствую раздражение. Особенно когда вижу разбросанные лепестки красных роз на своей скатерти и припасенный на случай праздников хрусталь.
– Есь, нам поговорить надо. Мама мне все рассказала.
– И о чем нам с тобой разговаривать? – устало спрашиваю, развязывая узел. Снимаю пальто и поправляю волосы.
– Ну как о чем? – округляет он глаза. – Теперь-то уж точно есть тема для разговора. Или ты будешь отрицать?
– Я вообще не хочу тебя видеть, – тихо сообщаю, отправляясь в прихожую.
На этот раз обязательно поменяю замок. Не квартира, а проходной двор.
– Уходи, Саш, – бросаю небрежно, возвращаясь на кухню и щелкая выключатель на чайнике.
– Перестань вести себя как ребенок. Достала! Поговорим, и я уйду.
Глазам своим не верю. Он снова превращается в себя: в вечно уставшего, брюзжащего мужика без настроения. Сейчас как никогда отчетливо вижу разницу между ним и Антоном.
И еще больнее становится!
Инстинктивно провожу ладонью по животу. Почему ты, малыш, немного не подождал?
– Только потому, что хочу остаться одна, – сообщаю Саше, усаживаясь за стол. – У тебя пять минут. Или я за себя не отвечаю.
– Давай сойдемся, Есь! – просит он. – Я без тебя ни пить, ни есть, ни в танчики поиграть нормально. Ну серьезно!
– С танчиками прямо аргумент, Саш, – закатываю глаза.
Голова трещит от мыслей. Хочется поскорее остаться одной и подготовиться к разговору с Антоном. Придумать, как ему все объяснить. Я не готова буду избавиться от ребенка Саши, а Огнев вряд ли захочет воспитывать чужого.
То, до чего я дохожу в своих рассуждениях, неожиданно больно ранит.
Я не хочу с ним расставаться. Я… люблю его.
Дыхание останавливается. Я вдруг понимаю, что правда люблю. Я ведь никогда не была так счастлива, как с ним эти два месяца.
– Есь, у нас ребеночек будет… – дальше нудит Саша. – Подумай об этом. Мы же столько мечтали. По больницам ходили, лечились, таблетки дорогие покупали. Получилось! Это ведь знак судьбы прямо. Бог нас благословил. Нам сходиться пора. Погуляли – и хватит. Я с Анькой, ты с Антохой. Попробовали с другими, но жизнь нас прямо лбами сталкивает…
Не жизнь, а ключ от моей квартиры!..
– Я тебя не люблю, Саш, – качаю головой.
– В смысле?
– Не люблю, – пожимаю плечами. – Сейчас понимаю, что и не любила никогда.
– Ты что такое говоришь-то? – хмурится он. – С ума сошла? А кого любишь? Блядуна этого? Так ты к нему хоть раз в гараж сгоняй. У него там и диван, и кресло, чтобы баб шпрэхать. Ты съезди посмотри, прежде чем меня одного обвинять.
Прячу эмоции за смехом.
Кстати, в самом деле, в гараже я ни разу не была. Но в любом случае у нас вот в учительской целых два дивана… А у директора вообще мягкая мебель в кабинете. Ну, нет… не думаю.
– Зачем мне это, Саш? Я доверяю Антону. А он доверяет мне.
– Я не позволю, чтобы моего ребенка чужой мужик воспитывал, – сжав кулак, он стучит по столу.
Мои локти подпрыгивают вместе с посудой.
– Чего ты не позволишь? – слышу грозный голос справа и подпрыгиваю на этот раз сама.
Сердце в пятки несется от страха. Зачем он здесь? И давно ли?..
– Антон, – поднимаюсь.
Он смотрит на Саню, потом на содержимое стола и только в конце на меня. Словно из ледяного ушата окатывает меня морозным взглядом. Никаких тебе язычков пляшущего виски в глазах. Галимый лед.
– Я не вовремя? – спрашивает с холодной улыбкой.
– Что ты такое говоришь? – хмурюсь. – Это все Саша сделал, я вообще не знала, что он здесь. Проходи давай.
– Нечего ему тут делать! – кричит Саша. Совсем бессмертный, что ли? – Все. Опоздал ты, Антох.
– Опоздал? – Огнев приподнимает брови и снова смотрит на стол. Каждый раз, когда он это делает, мне стыдно становится.
Надо было сразу убраться. Мама всегда говорила, что лень точно меня погубит. Как в воду глядела.
– У нас с Есей ребенок будет, – сообщает мой бывший парень нынешнему, самому любимому на свете человеку.
Я понуро опускаю голову. Просто не хочу видеть разочарование еще и в его глазах.
– Что ты несешь, придурок? – тихо усмехается Антон.
Я всхлипываю и тянусь за салфеткой. Ирония судьбы.
– Что слышал, – нагло отвечает Зародыш. – Уши, что ли, не помыл? Беременны мы.
По кухне разносится громкий смех.
– А ну-ка, пойдем-ка, папаша. Пообщаемся, – Огнев наступает.
– Никуда я с тобой не пойду!..
Я кожей чувствую агрессию, накатывающую волнами от Антона. Движения резкие, решительные. Так, будто если он хоть на секунду расслабится, то что-то непоправимое произойдет.
Схватив Сашу за воротник, Огнев тащит его в коридор, а затем и вовсе – в подъезд. Я, чтобы как-то занять себя, начинаю хлопотать по хозяйству: собираю в мусорное ведро лепестки роз и натираю до блеска советский хрусталь, аккуратно возвращая его в шкафчик.
– Трогал вас своими грязными лапами, – разговариваю с бездушным стеклом.
И реву тихонечко. Мне, оказывается, можно. У меня гормоны.
Антон возвращается один. Повисает неприятная тишина. Он одет так же, как и утром. В джинсы и футболку. Пуховик уже снял.
– Вечеринка закончена? – спрашивает у меня с усмешкой. – Или ты хотела продолжить с Саней?
– Я вообще не знала, что он здесь, – снова оправдываюсь, пока не доходит смысл его слов. – Ты что такое говоришь?
Его ноздри раздуваются от злости.
– Ты правда беременна?
– Да…
– И как он узнал?
– Ему, наверное, мама сказала, – виновато признаюсь.
– Блядь. А на кассе в «Шестерочке» еще не знают? Может, у меня там было больше шансов узнать?
– Я сама сегодня выяснила. Так получилось, что Марина Ивановна оказалась у кабинета и услышала разговор с акушеркой. Сразу начала радоваться.
– Марина Ивановна лучше меня знает, что вероятность беременности от Саши примерно один к ста.
– Это почему это? – ахаю.
– Не знаю, – он отводит взгляд. – Ему операцию какую-то делали в детстве. На яйцах.
Прищуривается. Злится.
– Не замечала? – ехидничает.
Ревнует.
– Я их не разглядывала, вообще-то, – возмущенно отвечаю и морщусь. – Я в шоке. Почему они мне не сказали? Я столько старалась забеременеть, столько процедур прошла! А мама его? Она ведь могла предупредить.
– Может быть, они надеялись на то, что получится? – вздыхает Антон.
– Видеть их больше не хочу, – решительно произношу и тут же думаю, что все мои сомнения были напрасными.
Значит, ребенок от Антона!
Мы сталкиваемся взглядами, думаем об одном и том же. Я прислоняю руку к животу, а Огнев разворачивается.
– Прости, – бросаю, глядя, как он идет к двери.
Молчит.
Уходит? Бросает меня?
Сердце снова на пол бахается. Разбивается вдребезги.
– Антон…
– Ты ехать собираешься? Или дальше стоять будешь о яйцах Саниных думать? – слышу из коридора.
С облегчением выдохнув, быстро собираюсь.
В машине мы едем молча.
Я пытаюсь завязать разговор замечаниями о погоде и справляюсь, болит ли у него нога, но Антон отвечает односложно и, насупившись, дальше смотрит прямо перед собой.
Когда подъезжаем к дому, не выдерживаю.
– Ты рад? – спрашиваю с волнением.
– Что? – он поворачивается, вынимает ключ из замка зажигания.
– Рад, что я беременна?
Смотрит на меня недобро.
– Ты могла сделать так, как мы договаривались. Не видеться с Саней. Сообщить мне сама. Тогда бы ты услышала ответ.
Ворчливо добавляет:
– Пошли.
– Антон, – снова начинаю в лифте. – Я растерялась. Поехала домой, чтобы как-то собраться с мыслями и настроиться на разговор с тобой. А там Саша…
– Может быть, ты просто хотела ребенка от него? – злится он, прислоняясь спиной к стене.
От обиды губы кусаю.
– Я спишу это на то, что ты зол, Огнев.
– Списывать нехорошо… Ты должна знать, – отвечает он, открывая дверь.
В квартире тихо.
Коты как-то сами по себе поделили территорию. Искорка осталась в гостиной, а Вася ночевал на коврике в спальне. И сейчас на кровати разлегся.
Я быстро раздеваюсь и иду в ванную. Принимаю душ, чищу зубы и натягиваю ночнушку поэффектнее. Устроившись на постели, слушаю, как теперь моется Антон.
Совсем скоро в коридоре раздаются шаги. Дверь отворяется.
– Я за подушкой, – сообщает Антон, направляясь к кровати.
Я разочарованно выдыхаю.
– Одеяло тебе оставлю, – бурчит и покидает спальню, бросая нас с Васькой вдвоем.
Возможно, если бы мы с Антоном помирились в самую первую после ссоры ночь, то день, связанный с Сашей и его мамой, быстро бы забылся, но мы спали по отдельности, а наутро, словно снежный ком, вырос новый конфликт.
Туалетный.
– Чтоб тебя!.. – всхлипываю, переминаясь с ноги на ногу.
Упираюсь лбом в стену и пританцовываю в той же самой ночнушке, уперев руки в бока.
– Ог-нев, твою мать! Ты специально?! – ору так, что стены содрогаются, а Искорка пулей выскакивает из гостиной. Взъерошенная, сонная, но сосредоточенная. Вот что значит со спасателем кошак живет. Всегда наготове.
– Минуту, – произносит Антон тихо.
– Тридцать секунд, или я за себя не ручаюсь, – рычу в щель между дверью и косяком и бью ладошкой по дереву.
Как только дверь отворяется, я окидываю садиста убийственным взглядом. Голый торс, черные боксеры с утренним огромным «приветом» и покрытые короткими мягкими волосками сильные ноги.
Ну почему он такой няшный? Ругаться с ним совсем неинтересно, потому что, кажется, будто на диету села. Жить становится невкусно, все раздражает и хочется сладенького.
Антон в ответ точно так же, как и я, осматривает ночнушку, спавшую с плеча, и хмурится. Не улыбается мне больше по утрам. Дурак!..
Сжав зубы, зло цежу:
– Можно шевелиться как-то побыстрее? Я в туалет хочу. Сказала же.
– Можно, иди, – отвечает он равнодушно, отодвигаясь.
Протискиваюсь мимо него, с особым, психопатическим удовольствием отмечая, как дергается мощный кадык, когда мой живот здоровается с его «приветом».
– Дверь закрой! – рявкаю, тут же скидывая с себя шелковую ткань.
И вздрагиваю от стука.
Когда после всех утренних процедур выхожу из ванной комнаты и чувствую запах яичницы и жареного бекона, снова злюсь. Будто фейерверки внутри взрываются.
Остервенело натягиваю первые попавшиеся джинсы и залезаю в уютный свитер.
Попутно набираю сообщение завучу: «Вынуждена взять один день за свой счет». Она тут же спрашивает, все ли в порядке, я тысячу раз извиняюсь и предлагаю попросить Ленку, чтобы она заняла чем-нибудь детей в мои часы. Маргарита Степановна, конечно, с радостью соглашается.
– Лен, – звоню подруге, пощипывая припухшее лицо. – Привет. Заменишь меня сегодня?
– А кто у тебя? – зевая, спрашивает она.
– Седьмые и восьмые классы, – вспоминаю. – И три окна, ну куда без них?
Ленка настораживается.
– А что, собственно, случилось?
Я, приготовившись к дикому воплю в трубке, торжественно произношу:
– Я, по-моему, беременна!
– Серьезно? – вскрикивает она и куда-то пропадает. – Черт. Я в автобусе. У меня подруга беременна, – сообщает кому-то радостно.
Я смеюсь.
– Лен!..
– И ты молчала, Адольфовна?
– Я сама только вчера узнала. На медосмотре… Ты ведь раньше ушла.
– Вот все-таки небесполезная она, диспансеризация эта. Так бы ты со своей внимательностью, Еся, только к первому году ребенка заметила.
– Скажешь тоже, – ворчу, пальцами задевая низ живота. Каждый раз, когда делаю так, в груди поляна с ромашками расцветает.
До сих пор не верится!
– Надеюсь, счастливчик не Зародыш? – охает Ленка.
– Думаю… нет.
– Ох, ну Антон-то хоть рад?
– С самого утра в ладоши хлопает, – продолжаю ворчать, посматривая на дверь.
– Ладно. Подменю тебя, мамаша. Иди делай свои беременные дела. Тебя хотя бы тошнит?
– Сейчас вроде нет, – прислушиваюсь к организму.
Чувствую только страшный голод, усиливающийся от ароматов, которые разносятся по квартире.
– Нет, ты посмотри на нее. Мужика отхватила, забеременела. Вот что ты за человек, Файер? Ни совести, ни токсикоза. Иди давай!
– Пока, Лен.
Убрав телефон, расчесываюсь, подхватываю сумку и выхожу в коридор.
– Я завтрак приготовил, – слышу из кухни. – Поешь.
Я закатываю глаза.
– Не буду.
Остановившись у зеркала, надеваю шапку и поправляю волосы.
– Не обсуждается. Иди позавтракай. И я тебя отвезу.
Во мне секунды три борются гордыня и крохоборство. Вспомнив стоимость утреннего тарифа в такси, засовываю первую поглубже.
– Я не буду.
– Есения! – слышу из-за спины.
Не Фюрер. Не Еся.
А Есения.
Прячась в воротнике пуховика, признаюсь:
– Мне в женскую консультацию надо…
– Что-то случилось? – с беспокойством спрашивает.
– Да… – отвечаю, доставая угги из шкафа. – Я беременна…
Он чертыхается.
– Я в курсе. У тебя болит что-то?
– Ничего не болит. На скрининг надо. Там кровь будут брать и УЗИ сделают. И все это на голодный желудок.
– Ясно.
– Ты ешь давай, – мучительно вздыхаю и расстегиваю замок, чтобы не спариться. Убираю шапку со лба. – Я тебя тут подожду.
Антон, еще немного прихрамывая, направляется в гостиную.
– Потом поем, – ворчит. – Я сейчас. Подожди, пожалуйста.
«Подожди, пожалуйста».
Строю мордочку ему в спину. Надо же, какие мы вежливые!..
Под моим наблюдением он отыскивает футболку в шкафу и одевается. Мы молча выходим из квартиры, молча спускаемся в лифте и молча добираемся до стоянки.
В машине тоже гробовая тишина.
Я, глядя в окно, немножко грущу. Мне нравились наши утренние разговоры. Обычно мы слушали по радио развлекательное шоу и угадывали ответы в их викторине. Антон всегда отвечал правильно, а я только через раз. Он подшучивал надо мной и ласково поглаживал по ноге. Я улыбалась.
– Вон за тем зданием, – указываю пальцем, когда мы заезжаем на территорию медгородка.
– Знаю…
Я, сердито на него зыркнув, отворачиваюсь и поправляю шапку, которая колет лоб.
– У нас тут учения проходили, – объясняет он.
Я снова не него смотрю. Но уже мягче.
– Можно… я с тобой пойду?
– Я не знаю, Антон. Мне кажется, пап на УЗИ не пускают.
Мы оба вздрагиваем от этого слова.
Папа.
– Я договорюсь, – уверенно кивает он, открывая дверь.
Оформив бумаги в регистратуре, мы занимаем очередь в процедурный кабинет. Украдкой разглядываю беременяшек и их животы: у кого-то аккуратные, а у кого-то такие гигантские, что мысленно перекрещиваюсь.
Из мужчин здесь только Огнев, поэтому, чувствуя на себе повышенное внимание, он, кажется, смущается и склоняется ко мне, касаясь губами волос.
– Я сейчас подойду, – предупреждает на ухо и, расправив плечи, уходит вглубь по коридору. Прихрамывает.
Фыркаю в сторону сидящей напротив будущей мамочки, которая подозрительно долго задерживает взгляд на подтянутой пятой точке Антона. Она пожимает плечами и вздыхает.
Утыкаюсь в выданные мне бумаги. Снова беспокоюсь. Оказывается, цель первого скрининга – выявить патологии плода на раннем сроке. Читая список генетических заболеваний, все чаще дышу.
Потом ругаю себя. Я же всегда мыслю рационально. Беспокоиться не о чем.
Из процедурки выхожу с перемотанной рукой. Антон подхватывает мою сумку, и мы поднимаемся на второй этаж к кабинету УЗИ, в который, несмотря на надпись «Отцам не входить, работает злая узистка», заходим друг за другом.
Здесь приятный полумрак и две сотрудницы в белых халатах.
– Я от Игоря Станиславовича, – объясняет Огнев свое нежелательное присутствие.
Даже не удивляюсь.
– Проходите уже, – рявкает, видимо, та самая «злая». – Вы, – кивает на меня, – оголяйте живот, стелите пеленку и ложитесь на кушетку. А вы в-о-он на тот стул сядьте и не отсвечивайте.
– Есть не отсвечивать, – ворчит Антон и, устроившись, складывает руки на груди. Наблюдает, как я задираю свитер и расстегиваю джинсы.
Раздеваться перед ним в присутствии посторонних максимально странно. Мы вообще сегодня в каких-то странных ролях. Еще и не разговариваем особо.
– А пол ребенка можно будет посмотреть? – мой сопровождающий в первую же минуту не сдерживает обещания и интересуется.
– Пол – рано, – с серьезным выражением лица отвечает узистка. – Только цвет глаз могу посмотреть.
– Это как? – удивляется Огнев.
– Каком кверху, – сотрудницы смеются в голос.
Я тихонько улыбаюсь.
– Мне сказали: срок двенадцать недель, – робко сообщаю.
Волнение такое, что меня в жар кидает. Испытываю одновременно ужас и восторг в ожидании хоть какой-то информации. Вздрагиваю от холодного геля, плюхающегося на живот.
Узистка хмурится. Я неосознанно в точности повторяю ее мимику. Морщу лоб, вытягиваю лицо и приоткрываю рот.
– Нет, срок у вас меньше, – задумчиво произносит. Я ликую. – Тут другое…
– Что? – спрашиваем мы с Антоном в голос.
– Вот, сами смотрите, – поворачивает она экран, и я слышу восторженное Огневское «Охренеть!»
– А что это? – переспрашивает Антон.
Хмурится. Путается, волнуется. Пот со лба вытирает. Я смотрю на него возмущенно. К чему было эпичное «Охренеть!», если он ничего не понял? По голове его, что ли, ударили?
Второй медработник усмехается и отворачивается к своему столу.
– Похоже на пришельца с глазами, – смотрит в монитор «папаша».
Сталкиваемся взглядами, улыбаемся. Как-то по-новому. Будто знаем теперь что-то крайне важное. Только вдвоем.
– Сам ты пришелец, папаша, – грубовато смеется узистка. – И не глаза это вовсе. Это ваши… дети.
– Дети? – ужасаюсь я.
– Дети! – мечтательно вторит Огнев.
Рот сам собой открывается. В смысле дети? Он там что, не один?..
В приступе паники смотрю на свой плоский, ровненький животик. Мягкий рельеф, светлая, чистая кожа. Мысленно со всем этим добром прощаюсь. Вспоминаю, что врач, у которой я лечилась, предупреждала: после стимуляции возможна многоплодная беременность, но я пропустила мимо ушей.
На одного-то уже с Зародышем не надеялась!
– И сколько же их там? – набираюсь смелости.
– Там их двое!
– Двое… – пробую количество своих будущих детей на вкус.
Мы с Антоном снова переглядываемся. Смущаемся оба. Он… улыбается, а я в шоке. Теперь меня будто по голове ударили. «Двое-двое-двое», – слышится. И совсем неромантичным это все кажется. На капкан похоже.
Одновременно как-то радостно и горько.
– Вот смотрите, это ваш первый, – она обводит курсором один «глаз» по версии Антона Огнева. – А вот и второй. Хорошенькие, одинаковые. Как на подбор.
– Охренеть! – повторяет Антон.
Я быстро окидываю взглядом отца своих будущих детей: руки на поясе, глаза на лоб от такой новости полезли. Радости вроде особой не вижу.
– Только вот для скрининга рано вы пришли. Срок еще небольшой. Напутали что-то в женской консультации. Вам надо туда вернуться и записаться на прием к акушеру-гинекологу. Когда срок подойдет, он вас снова ко мне направит.
– Спасибо, – шепчу, поднимаясь с кушетки и вытирая живот.
Как из кабинета выходим – не помню. Вообще, просто пусто. Белый лист и ноль сознания. В себя прихожу уже в машине. Антон включает подогрев сиденья и врубает печку на полную мощность. Затем тянется к моим рукам, видимо, чтобы их погреть, но я резко отшатываюсь.
– Не трогай меня!.. – прошу вымученно.
– Есь…
– От тебя не знаешь, чего ждать, – жалобно всхлипываю. – Сейчас потрогаешь, а в следующий раз придем – и скажут, что их там трое.
– Эт вряд ли, – хрипит он уже над ухом.
Гладит раскиданные по плечам волосы. Мы одновременно переводим взгляды на мой живот, будто там что-то иноземное и страшное.
Двое!..
До меня наконец-то доходит, и я начинаю реветь. Навзрыд. Антон обнимает, прислоняет мою голову к груди и хочет успокоить. У самого сердце долбится так, что вот-вот дети без отца останутся, еще не родившись.
– Вот что ты за человек, Огнев? – ругаюсь и бью его ладонью по плечу. – Сразу двое!.. Вот как так можно?..
– Прости, Фюрер. Я… кажется, перестарался.
Он смеется, а я еще больше реву. Конечно, я хотела ребенка. Но одного! Я хотела наслаждаться материнством, а с двойней это вряд ли получится.
Прикрыл меня своим золотым ключом на долгие годы дома. Проклятый спасатель!
– Че ты страдаешь? – вздыхает он. – Все ведь хорошо. Подумаешь, двое! Ты второго кота даже не заметила.
– Это слабый аргумент. На троечку!..
Антон подцепляет мой подбородок пальцами и смотрит в глаза. Вытирает слезы на щеках. Улыбается обворожительно.
Склоняется для поцелуя. Я отвечаю. Мы целую ночь спали отдельно, и я соскучилась. Обняв ладонями колючее лицо, наслаждаюсь прикосновением мягких, горячих губ. Все сомнения сразу как пробки вышибает. Мужская ладонь опускается на мой живот. Греет…
Антон надежный. Я ему доверяю. Мы, наверное, еще не раз поругаемся, но даже ругаться с ним безопасно, что ли? Как бы он ни злился, всегда держит себя в руках. Не обижает словами. Не пытается быть выше.
Сердце трепещет от осознания скорого счастья.
– Ан-тон, хватит, – задеваю губами широкий подбородок и укладываю голову ему на плечо.
Чувствую, как на серьезном лице просыпается улыбка. Будто настроение у Огнева прекрасное и душа поет.
– Все хорошо будет, Есь. Нас двое, котов двое и… детей будет двое.
– А туалет один, – говорю с укором, вспоминая утро.
Антон откидывает голову на спинку и хохочет.
– Придумаем что-нибудь. Из-за этого точно реветь не стоит…
– И что же ты придумаешь? – отодвигаюсь, утирая слезы.
Он загадочно на меня смотрит. Подмигивает и награждает ласковым поцелуем в лоб.
– Чего-нибудь придумается. Квартиру поменяем, например. Туалетную площадь увеличим согласно посадочным местам.
– Антон, с ума сошел?.. – Теперь я смеюсь. – Ты ведь только ремонт сделал. Ради меня будешь квартиру менять?
Бросив короткий взгляд на мои губы, опускает его на живот и, отвернувшись, выезжает на дорогу.
– Ради вас…
Ради нас!.. Эх!
Мечтательно посматривая в окно, уже мысленно раскладываю вещи в новенькой, хотя бы трехкомнатной квартире, как вдруг неожиданно мрачнею. Что-то я расчувствовалась совсем. Антон со мной сутки почти не разговаривал, вообще-то. А это опасный звоночек для семейной жизни.
Светлана Петровна, моя коллега и учитель начальных классов, все время жалуется в учительской на своего мужа. После ссор он с ней, бедняжкой, месяцами может не разговаривать. Что ни делай – ноль реакции. У этого явления даже название есть. Сейчас вспомню. Висбилдинг, кажется…
Автомобиль съезжает с проспекта. Я оглядываюсь по сторонам, понимая, что такой внеплановый выходной мне очень даже нравится. Снова вспоминаю про беременность. Пытаюсь хоть что-нибудь почувствовать. Не знаю. Потягивание, жжение… жужжание. Хоть что-нибудь! Только желудок урчит от голода.
Раньше казалось, если это случится, сразу пойму. А тут двоих прощелкала. Ладно хоть антибиотиками от своего «ротовируса» лечиться не стала.
Когда мы заезжаем во двор, впервые ловлю себя на мысли, что больше не смотрю на соседний дом, где располагается квартира Саши. С тех пор как он все узнал, будто успокоилась. Все равно стало.
Отпустило навсегда. И его отпустит…
Злиться на Антона не могу. Он открывает мне дверь и галантно подает руку. Выскользнув из салона, прижимаюсь к мощному телу и обвиваю шею. Ветер обволакивает нас отнюдь не дружелюбно. Прячусь в мужских объятиях от него.
– Ты, наверное, есть хочешь, Фюрер? – спрашивает Огнев, поглаживая мои волосы.
Улыбается так, что я вижу маленькие морщинки в уголках глаз.
– Очень хочу, – вздыхаю.
– Что там едят беременные? Огурцы соленые вперемешку с вареньем? Могу тебе, кстати, картошки пожарить… Ты же любишь.
– Я хочу свой завтрак, – капризно заявляю. – Он ведь остался?
– Остался. Только, боюсь, остыл.
– Может, приготовишь мне новый?
– Куда деваться, – он иронично закатывает глаза.
Дома уже по привычке прячем обувь в шкаф и снова расходимся по «своим» комнатам, чтобы переодеться. Оказавшись в той же обстановке, ночные обиды возвращаются, но я глотаю их поглубже, надеваю шелковый халат и захожу на кухню, где уже вовсю идет повторный процесс приготовления моего завтрака.
Задумчиво наблюдаю за Антоном. Тревога в душе царапается. Мы ведь мало разговариваем. Конфликты чаще всего просто смазываются чем-то сладеньким, вроде секса или минета. Или вот как сегодня – ошарашивающей новостью про двойню.
– Ешь давай, – ставит он передо мной тарелку с яичницей и сосисками.
Произведение искусства по-Огневски.
Идеально прожаренные белки без «соплей», которые я терпеть не могу. И идеально недожаренные, жидкие желтки, в которые я просто обожаю окунать кусочки подогретого в тостере хлеба.
Ароматная, горячая, с легкой золотистой корочкой по краям.
Слюнки глотаю и тянусь к тарелке с тостами.
– Спасибо.
Активно жую, постанывая от наслаждения. Ловлю себя на ощущении, которое казалось странным все последние две недели: некоторые блюда будто вкуснее стали, а что-то я совсем разлюбила. С картошкой вот жареной как отлегло. Вообще не хочется.
– Кстати, у меня языковые сосочки поменялись, – сообщаю наблюдение будущему отцу моих детей, потому что эта информация кажется безумно важной.
– Чего? – Антон непонимающе усмехается.
– Языковые сосочки. Это такие пупырышки… на языке, – прожевав, облизываю пальцы. – Никогда не замечал?
– Мм… Нет.
– Я тебе потом покажу, – машу рукой.
– Кхм-кхм… Кого? – приподнимает брови. Замирает.
– Сосочки, – хмурюсь. – Языковые…
Смущаюсь, замечая, что он взгляда от меня не отводит. Подперев подбородок кулаком, Антон Огнев пристально наблюдает, как я, беременная, уминаю яичницу на его кухне, куда однажды приперлась с чайным сервизом и сумасшедшим желанием отомстить.
Отложив вилку, облизываю губы.
– Ну что? – тепло ему улыбаюсь. – Не слышал?
– Я тебя обожаю, мать твою, Фюрер…
– В смысле? – давлюсь нервным смешком.
Счастье где-то в районе горла.
Счастье давит на горло.
– Люблю тебя, Есь… Больше огня люблю!..
Время замирает.
У меня в душе что-то щелкает. Будто вентиль срывает. Реветь начинаю.
– Ну вот. Пошло-поехало, – вздыхает Антон очень мило. – Иди сюда, слезоцистерна моя.
Тянет за руку. Пересев к нему на колени, жмусь губами к теплой шее. Он грубовато дышит.
– Я тебя тоже люблю, Антон, – признаюсь заторможенно. А потом тараторю, остановиться уже не могу: – Только ты меня не обижай больше, ладно?.. Молчанием своим не обижай. Я себя сразу такой ненужной чувствую. Как самый ненужный человек на земле!.. Мне так плохо, как сегодня ночью еще никогда не было. – Он вопросительно смотрит, поэтому объясняю: – Мама со мной почти полгода не разговаривала, когда я на филологический поступать отказалась. Я как подумала, что с тобой тоже полгода мириться будем…
Он с сожалением вздыхает и накрывает ладонью мою щеку.
– Блин, Есь. А мы с бабушкой в детстве часто, бывало, не разговаривали, но в одном доме ведь ночуем – значит, все в порядке, – признается.
– Не в порядке. Если ты не обнимаешь – значит, не в порядке, – плачу опять.
– Больше не буду. Разозлился сильно, когда тебя с Саней увидел. Будто снова назад откатились. Все время боюсь, что его выберешь.
Замерев, ощущаю, как напрягается каменное тело подо мной.
– Дурачок!
Наши губы сталкиваются в неловком поцелуе, а мужские руки проникают под халат и накрывают мои ягодицы. Жарко становится. В груди, внизу живота, между ног.
Огнев расслабляется, и на его лице появляется довольная улыбка. Переводит взгляд на мою тарелку. Затем стреляет им в вырез на груди.
– Заморила червячка, Фюрер?
– Ага. А что?
– Страсть, как сосочки посмотреть хочется. Любопытство прямо распирает. Ты обещала.
– Языковые? – смеюсь в голос, когда Антон подхватывает меня на руки и несет в спальню.
– Можно начать и с них!..
Ступая на асфальт, покрытый тонкой коркой льда, всячески стараюсь не шмякнуться и тем самым не продлить свой больничный лист еще на полмесяца. Хотя это сейчас тоже было бы как нельзя кстати.
– Мне надо три миллиона. Срочно, – настаиваю, прижимая плечом телефон к уху. – Порешай там у своих…
– Три? И как быстро? – по-деловому спрашивает Ильяс.
– Пум-пум-пум… Желательно сегодня. Или завтра… Но это край!
– Ну и запросики у тебя, Антох. Так и не скажешь, что в бюджетной организации трудишься. Ни дать ни взять Дональд Трамп в молодости.
– Да иди ты, – усмехаюсь.
Мой одноклассник давным-давно работает в головном отделении банка. Видимся мы редко, но, если чего надо, всегда друг друга выручаем.
– С бабулей что-то, Тох? В смысле, не на операцию деньги-то? А то ты скажи, соберем всем миром…
– Не. Бабуля пироги стругает, только в путь… – прищуриваюсь, прокручивая в голове все возможные финансовые расклады. – Все, как всегда, слава богу. Правнуков ждет.
– Ого. Здоровья бабе Лизе. Ты серьезно? С правнуками-то?
– Конечно! – с гордостью восклицаю. – Или правнучек. Неясно пока. Там какие-то проблемы сразу это узнать. Подождать надо…
– Ну поздравляю! Двойня, что ли?
– Ага. Мы демографию оптом поднимаем. Так что с деньгами?
– Сейчас все разузнаю.
– Спасибо, дружище, – заметив у себя за спиной Зародыша, хмурюсь. – Набери потом.
Отбиваю звонок и прячу мобильный в нагрудном кармане. Жму кнопку на брелке сигнализации, чтобы закрыть тачку. Морозный воздух бодрит не хуже предвкушения реакции Есении на сюрприз, который для нее готовлю.
– Уже и деньги занимаешь, – тут же вступает с сольной партией Саня. – Я же говорил!..
Останавливаюсь посреди улицы. Ладони сжимаю и разжимаю. Втащить ему, что ли? Когда-то должен ведь быть предел?
– Че ты заладил как баба? «Я же говорил, я же говорил…»
– Ей только бабки нужны, – продолжает Саня. – Три ляма. Ты сдурел, Антох?!
– Я у тебя советов не спрашивал. И мою женщину не трогай. Вынуждаешь разговаривать по-плохому.
На последних словах во всегда спокойных, как озера, глазах что-то происходит. Будто камень на водную гладь кинули, и круги один за одним пошли.
Смотрю на Саню прямо. Без малейшего стеснения или неуверенности.
Моя женщина. Мои дети.
Мои коты. Зассанцы, но мои же. Так и дал бы по хребтине. Столько обуви перепортили.
Выкуси, блядь, Зародыш! Все мои!
– Подумай как следует, – продолжает бухтеть. – Сегодня три ляма, завтра че? Десять будешь занимать?
Уперев руки в бока, озираюсь. Нет никого. Может, и правда втащить? Для друга вроде как пиздюлей не жалко.
Услышав, как в гараже хлопает дверь, прощаюсь с этой идеей. Начальство потасовку возле пожарной части точно не оценит. А мне отпуск горит подписать. Ни жить, ни быть как надо.
– Сань, че ты докопался? Говори прямо. Хочешь подраться? Давай подеремся.
– Я в отличие от тебя братву на сиськи не меняю. И драться с тобой не намерен, – обижается.
– Тогда в чем вопрос?
– Хочу, чтобы ты мозги включил.
– Оскорбляя мою женщину? – завожусь.
Он злится. Злится, но молчит. Не возражает.
– Уж такой характер у меня, – разводит руками. – Прямолинейный я, Антох. Че думаю, то и говорю.
– Если внутри у тебя помойка, не надо оправдывать это характером, Сань. Разбрасывайся своим дерьмом, но умей за него ответить.
– Ответить как ты?
– А хотя бы и как я…
Не дожидаясь его слов, иду к начкару и докладываю о своем желании получить отпуск. Степаныч с треском, но все же отправляет восвояси. Значит, еще пара недель есть в запасе. Грудь словно сверлом пробивает. Терпения ноль.
Придаю ускорение шагам и, проигнорировав парней, уезжаю из части. За время моего отсутствия, по словам Иваныча, Саня еще больше завладел умами жалостливой публики, отсюда делаю вывод: искать новое место надо мне, а не бывшему другу.
Подъехав к школе, стучу пальцами по рулю и поглядываю на крыльцо. Как только вижу светлую норковую шубу и нежно-розовую шапку, выскакиваю на улицу.
– Антон, – ласково улыбается Фюрер. – А мы с Ленкой как раз про тебя разговаривали.
Подруга ее смущается.
– Кости мыли, значит? – ухмыляюсь.
– Почему мыли? – фыркает Еся. – Так… тряпочкой прошлись. Чтобы отполировать.
Ленка ее смеется, прощается с нами и убегает в сторону кафе, а я подхватываю женскую сумку и ворчу:
– Тяжелая какая…
– Там тетрадки.
Еся умиротворенно вздыхает и берет меня под локоть. С загадочным выражением лица садится на переднее пассажирское.
– А мы куда? – хмурится, понимая, что я меняю привычный маршрут и съезжаю с проспекта на первом перекрестке.
– На кудыкину гору, – обхватываю холодную узкую коленку и тут же грею вторую.
Еся берет руками мою ладонь. Сжимает ее доверчиво.
– Воровать помидоры? – тихо спрашивает.
Ее аккуратный животик виден даже в верхней одежде. Задев его взглядом, пялюсь в лобовое и довольно улыбаюсь:
– Наворовались уже. Больше пока не надо…
По пустынным дорогам добираемся до нового спального района. Он чуть меньше ценится агентами по недвижимости, чем тот, где мы живем, но до школы будет ближе. И детский сад прямо во дворе, в котором сейчас паркуемся.
– Это то, о чем я думаю, Антон? – радостно загораются светлые глаза и тут же гаснут.
Я качаю головой.
– Вырубай свой калькулятор, Фюрер. Вижу, уже сидишь деньги в уме складываешь.
– Но как? Антон? Ты что, ограбил кого-то? – волнуется.
– Никого я не грабил. Залог внес из того, что было. Остальное добью в течение месяца – и квартира наша.
– Чем добьешь? – ахает.
– Ямаху на торгах покупаю. Четырехцилиндровый зверь. Подшаманю и продам, – подмигиваю ей. – Не бери в голову. Нормально все будет.
– Ты сдурел, – смеется Еся, но вроде с каждой секундой становится все довольнее. – Зачем нам торопиться? Потом бы успели…
– Нормально все. Смотреть-то будешь? – лениво киваю на подъезд.
Фюрер склоняет голову и с восторгом глазеет в окно на ультрасовременную двадцатипятиэтажку с фасадами цвета мокрый асфальт.
– Еще спрашиваешь? – хлопает в ладоши. – Конечно, буду.
Входная группа пока не оформлена, но уже сейчас понятно, что здесь будет просторно и светло. По заверениям застройщика, на ресепшен всегда будет присутствовать менеджер. Что-то вроде консьержки, но по-модному.
С интересом осматриваюсь в уже полностью отремонтированном подъезде. Он с высокими потолками, оштукатуренными стенами и полнейшим отсутствием кладовых или закутков для сваливания ненужных вещей. На полу – мраморная плитка.
Я, конечно, здесь уже был, но сейчас стараюсь смотреть на все глазами Еси.
Горю идеей, чтобы ей здесь понравилось. Я не миллиардер, не самый лучший и порядочный человек и не гений какой-нибудь, но для нее хочется быть особенным. Глупо, наверное. И самонадеянно.
Легонько подтолкнув за талию в кабину, спрашиваю:
– Любимая цифра, Фюрер?
– М-м… Пять, – обворожительно улыбается она.
Прислонившись плечом к стенке лифта, приподнимаю брови и киваю на электронное табло.
– Тогда жми скорее.
Светлые, раскосые глаза загораются удивленным восторгом, как на шоу фокусника в цирке. Нежно-розовые губы расплываются в сладкой улыбке.
– Серьезно, Антон?
– У Педагоговны другого любимого числа быть не может. Так и думал.
Еся хмурится. Не злится на то, как ее называю. Скорее, специально всем видом выказывает недовольство. Обожаю эту нашу игру. В штанах сирена звенит.
– Направо, – командую, когда выходим из лифта.
Придерживаю тяжелую дверь, которая ведет в холл. Здесь тоже светло, тихо и пахнет мебельным магазином.
– В этом доме есть мусоропровод, Антон?
– Нет.
Она кивает. Строго так получается. Как училка, короче. Хрен разберешь. То ли довольная, то ли перспектива всю жизнь (а меньшее я не рассматриваю) таскать полные пакеты в сторону мусорки, Есю не прельщает.
Останавливаюсь рядом со сто семьдесят пятой квартирой и киваю на серую металлическую дверь.
– Я волнуюсь, – признается она тихо.
– Все хорошо будет!.. Максимум вынесешь мне мозг. Я привыкший.
Обнимаю Ясю со спины и целую в горящую щеку, разглядывая серебристую ручку и такого же цвета замочные скважины.
– Надо было Искорку с Васькой взять. Вроде ведь положено, – говорит Фюрер.
Поворачивает голову, и мы сталкиваемся взглядами. Ее – теплый и вопросительный. Мой – охеревающий от такого варварского предложения.
– Хотя нет, Антон…
– Да щас, блядь!
В голос произносим. Потом смеемся оба.
Зарываюсь в тепло шелковистой шеи и прижимаюсь к своей женщине посильнее. Развязываю пояс на шубе и проникаю руками под нее.
Обхватив ладонями низ чуть выпирающего животика, прошу:
– Достань-ка ключи. В джинсах…
– Ага, – она быстро выкупает мой подлый замысел. – Давай-ка сам, Огнев.
– Я не могу, – хриплю, тормозя смех. – У меня руки заняты.
– Ага… Да ладно?
– Угу… Я детей держу. Давай быстрее, Фюрер… – тороплю.
– Антон, блин, – Еся смеется заливисто. – Почему я все время ведусь на твои шуточки?
– Потому что тебе они нравятся.
– Это точно! – со счастливым вздохом подтверждает.
Откинув голову на мое плечо, Еся проталкивает между нами тонкую руку. Задерживаю дыхание, пока она чуть лениво и не торопясь нащупывает карман джинсов.
Пару раз случайно задевает стояк. Вечер перестает быть томным.
– Какой ты извращенец, – шипит, когда я зажимаю ее ладонь в нужном положении и подаюсь в нее бедрами.
– Есть немного… Доставай уже, – отодвигаюсь с сожалением.
– А мы что, одни будем смотреть? Без менеджера?
– Ага. Одни. У меня в отделе продаж знакомая работает. Она мне доверяет.
– Что еще за знакомая? – поворачивается с ключом в руке и с претензией на озадаченном лице.
– Обычная знакомая. Пошли уже.
Выхватив у нее ключ, открываю дверь и пропускаю вперед. Решив поухаживать, стягиваю розовую шапку с головы.
– Боже, Антон. Как здесь чудесно! – взбивая пальцами копну волос, восторгается Еся.
– Нравится?
Вместо ответа она снимает шубу и без слов передает мне. Бросив на меня короткий, нетерпеливый взгляд, отправляется по комнатам, стуча каблучками.
– Гостиная с кухней соединена, – рассуждает. – Я всегда об этом мечтала. И детская… Смотри. Здесь можно сделать детскую. И кроватки поместятся, и игровая зона возле окна, а потом можно стол большой сделать. Ну это когда в школу пойдут…
Киваю, завороженно наблюдая за ней, а затем скидываю куртку и отправляю все это вместе с Есиной шубой на подоконник.
– А здесь спальня… – кричит она. – Вот сюда поставим кровать. Напротив комод. А-а-а… Антош, даже небольшая гардеробная есть! Представляешь?
Слышу, как идет дальше по ламинату, рассказывая мне, что и где будет стоять, а я как идиот улыбаюсь в пустоту, ведь, когда я впервые переступил порог этой квартиры, даже не подумал, куда встанет уже ободранный котами диван или какого цвета мы будем устанавливать кухонный гарнитур.
Я ее представлял.
В моей футболке. У окна с кружкой чая с утра или вечером… на полу, в отблесках приглушенного света.
У нас миллион проблем. Квартирный вопрос и недоразумение с Саней вроде решили, но есть еще моя работа.
И это затык полный!
Фюрер думает, что я не вернусь в часть и больше никогда не пойду в наряд. А я, клянусь, без этого жить не могу. У меня пока вообще только две слабости: огонь и Файер. Будущая Огнева которая. Правда, официальное предложение я тоже пока не делал.
Моя зазноба хочет кольцо, а у меня после покупки этой квартиры денег даже на замену дворников в «Субару» не останется. Полный ноль. Но там, где один человек видит проблему, другой – всегда найдет возможности. Вариант с «Ямахой» возник как-то слишком быстро, но это такой шанс, что раздумывать некогда. Надо ловить удачу за хвост, пока тебя петух жареный в жопу не клюнул.
В груди свербит от желания действовать. Как знак удачи, именно в этот момент звонит Ильяс.
– Да! – принимаю звонок.
– Приезжай, дружище! Три миллиона. Под тридцать процентов… – уже без спеси в голосе произносит.
– Разве с друзьями так поступают? – ворчу.
Это ж грабеж среди бела дня!
– Ты про процент? А уровень инфляции и ключевую ставку вообще видел? – отвечает недовольно. – Вроде в одной стране живем. И ты сам сказал – тебе на пару месяцев всего. Много не переплатишь.
– Тоже верно.
Склонив головку набок, раздумываю о рисках и возможных моментах, которые я не учел. А потом улыбка по лицу растекается. В гостиную залетает Еся и, преодолев несколько метров, нагло вешается мне на шею, припечатывая мою задницу к подоконнику.
– Ну так что там, Тох? Документы оформляем? – голос Ильяса слышится все дальше.
– Ладушки, че тут думать? – соглашаюсь, свободной рукой подхватывая тонкую талию. – Заеду после пяти. Готовь там все.
Отбиваю звонок и отправляю телефон на подоконник.
– Куда это ты собрался, дорогой?
– Пока никуда, – оглаживаю мягкие ягодицы и нетерпеливо примеряюсь к стене напротив. – Мы еще здесь тест-драйв не закончили…
– Антон…
Пытаюсь выбраться из захвата сильного тела, но по плещущемуся янтарному виски в сощуренных глазах понимаю, что это абсолютно бесполезно: Антон Юрьевич настроился на секс и только пожар его теперь остановит. Причем в прямом смысле…
Не дай бог, конечно.
– У тебя трубы горят, Огнев? – спрашиваю, всхлипывая от ощущения холода, потому что спина касается твердой стены.
– Хочу тебя, Фюрер! Давно уже.
– Я еще у школы заметила, – закатываю глаза.
Наше притяжение оно… неистребимо, что ли. Даже Варвара Александровна, мой гинеколог, это заметила. На последнем приеме сначала сообщила, что секс было бы безопаснее на время исключить, а заметив высокую фигуру Огнева в дверном проеме, осмотрела его внимательно и, понимающе улыбнувшись, добавила: «По возможности, Есения Адольфовна, по возможности…».
Такой возможности, конечно, не представилось.
Твердая ладонь ложится на затылок, а жесткие губы касаются моих. Антон осыпает поцелуями лицо, ведет кончиком носа по пылающей щеке и свободной рукой умудряется задрать юбку повыше. Тяжело дышит над ухом.
Я чувствую приятный зуд в промежности и сдаюсь. Хочется человеку. Кто я такая, чтобы отказывать?
Закинув руки за шею, привстаю на носочки и со всей свойственной мне педантичностью отвечаю на горячий поцелуй своего спасателя. Выгибаюсь от удовольствия, а затем с протяжным стоном забираюсь под футболку и аккуратно царапаю кожу на спине ноготками.
– А-ай, блин, – он поднимает плечи и весело на меня смотрит. – Полегче, Штангенциркуль, – хрипит.
Я недовольно пыхчу на новое обзывательство в свой адрес.
Антон оперативно спускает теплые, совершенно асексуальные колготки и устраивает полнейший бардак у меня на груди: приспускает кофточку и дергает вниз кружевные чашечки лифчика. Острых сосков касается неприятный холодный воздух, но папочка все чувствует: как следует греет их поочередно влажным языком и теплым дыханием.
– Господи… – шепчу в глянцевый натяжной потолок нашей новенькой квартиры и прикрываю глаза от восторга.
Грудь такая чувствительная, что можно получить оргазм только от одного прикосновения к ней.
Огнев отстраняется, чтобы рассмотреть плоды своих трудов. Плотоядно облизывается и нагибается, чтобы ласково поцеловать животик. Это теперь его любименькое дельце: целовать наших подрастающих детей. Проезжаюсь пальцами по жесткому ежику на затылке, зажмуриваюсь от прилива женских гормонов и искреннего умиления.
С каждым днем я становлюсь все больше. Весы врут. Я им не верю, потому что чувствую, как прибавляю по центнеру в сутки. Не меньше. И это не включая утренних мешков под глазами.
Между тем мой Антон смотрит так, будто прекраснее меня только «Ямаха», которой он бредит последние два дня. Ни одного изъяна не видит. Надо ему зрение проверить при случае.
Ноги подкашиваются, поэтому я решаю взять процесс под свой контроль и тянусь к пряжке. Распечатываю ширинку и сжимаю твердый вздыбленный член.
– Иди ко мне, Фюрер, – зовет Антон, подцепляя мое тело под ягодицы.
Я направляю член и дрожу от приятного натяжения, когда он резко ввинчивается до упора. Ерзаю, стараясь привыкнуть и получить как можно больше.
– Тише ты, блин, – просит Антон. – Куда поскакала?
– На кудыкину гору.
Мы оба смеемся и сталкиваемся лбами. Антон прислоняет меня к стене и размашисто толкается, зафиксировав мои бедра руками. Целует, целует, целует. Я с ума схожу.
Умираю от ощущений. Внизу живота все жарче и жарче. Зарываюсь в сильную шею, перед тем как произойдет взрыв, и отчаянно вскрикиваю.
В том, что эта квартира еще такого шоу не видела, есть что-то извращенное. Член выскальзывает из меня немного раньше, чем следует, и Антон марает спермой мои колготки вместе со стеной.
– Твою мать, – бурчит он, тяжело дыша.
– В целом ты и без котов справился, – посмеиваюсь. – Так сказать, пометил территорию.
Мы быстро устраняем последствия аварии платком, который нахожу в кармане шубы, и приводим одежду в порядок.
В машине устало прикрываю глаза.
Надо сказать, что беременность действует на меня так, будто мой организм каждый день исполняет разные роли: то бодрой, веселой пастушки, то унылой, безвольной клячи. Причем настроение может поменяться буквально по щелчку.
Особенно после еды или секса.
Услышав рев мотора справа, вскакиваю и смотрю по сторонам. Заметив на дороге огромное зеленое чудовище, напоминающее то ли сельскохозяйственный трактор, то ли джип с большими колесами, ахаю от удивления.
– Это что еще за…?
Антон хмурится и наклоняется, чтобы обменяться с водителем чуда-юда любезностями в виде кивка и взмаха руки.
– Ты его знаешь? – интересуюсь.
– Ага… Это Костя Мороз. Давно его здесь не видел.
– И я в первый раз вижу такую машину. Сплошное недоразумение. Он фермер?
– Нет, не фермер. – Антон отпускает громкий смешок. – Глава администрации. В Елкино. Это рядом тут, за городом.
– Большой человек, значит, – морщусь.
– Больше некуда, – он закатывает глаза и берет мою руку, сжимает пальцы. – Говорят, должен был на повышение мэром в Нижний Новгород уйти, а в итоге сослали Костяна руководить пенсионерками в глухой поселок.
– И за что же такое наказание?
– По слухам, губернатору нашему охоту обломал. Костя – гринписовец… С детства с юными натуралистами в походы рвался.
Я с интересом наблюдаю за молодым симпатичным блондином в светлом пуховике и черной шапке. Человек просто природу любит, а его за это наказывают? Несправедливо.
– Жалко… – тяну протяжно. – Вместо Нижнего Новгорода в Елкино. Жена, наверное, расстроилась?
– У него девушка была, кстати. То ли модель, то ли актриса. Но она с ним в деревню не поехала. Бросила.
– А это жестоко, – расстраиваюсь и тут же забываю обо всех. Расслабленно поглаживаю грубую ладонь и признаюсь: – Куда бы тебя ни перевели, Антон Огнев, я везде за тобой поеду! И всегда тебя поддержу! Во всем!
– Так уж и во всем? – смеется Антон. Довольный и тоже расслабленный.
– Конечно, – обещаю. – Даже не сомневайся!..
От аромата свежеприготовленного говяжьего фарша мутит.
В последнее время мой организм вообще перестал воспринимать мясо. Вкус, запах, вид – противно все до ужаса. Даже грозный взгляд Огнева со мной не справляется. Я фыркаю и отворачиваюсь, а Антон обещает как-нибудь спрятать мясо в одном из сладких пончиков, которые я тоннами покупаю на первом этаже торгового центра. Мой любимый вкус – «Ананасовый рай». И по количеству съеденных штук, наши дети должны будут родиться с пальмой в руках.
– Побольше-побольше клади. Че ты мяса-то жалеешь, одно тесто есть, что ли? – указывает мама, активно раскатывая пласт.
Я не могу справиться с воспоминаниями о детстве. Из гостиной доносятся монотонные звуки включенного телевизора, а на кухне кипит работа.
– Хорошо, вот… побольше, – задержав дыхание, аккуратно защипываю и соединяю края сочня, которая чудесным образом превращается в красивый пельмень. Отправляю его на досочку, припорошенную мукой, и любуюсь.
Коротко вздохнув, беру новую лепешку и отмеряю чайной ложкой ненавистный фарш. Сдерживаю физиологические позывы.
– А где твой пожарный? – спрашивает мама. – На работе пропадает?
– Можно и так сказать…
Антон последнюю неделю не вылазит из мотоателье. Домой приезжает только ночевать. Пропахший маслом и дико уставший. Даже к родителям со мной сегодня не поехал.
Это странно…
Впервые в жизни на предложение добраться до деревни на автобусе, сказанное больше для приличия, мой любимый мужчина промычал нечленораздельное «угу» и положил трубку.
Я… обалдела, но списала это невнимание на сверхзанятость своего мотокутюрье.
– А чувствуешь себя как?
– Как большой аквариум, – коротко вздыхаю. – С фильтром для воздуха… Если ты понимаешь, о чем я.
– Не ты первая, не ты последняя, Еська. Это всего лишь беременность. Не придумывай.
От обиды нижнюю губу закусываю. Ага. Всего лишь беременность.
Многоплодная.
Монохориальная моноамниотическая двойня.
На последнем УЗИ врач так странно переглянулся с медсестрой, что после выхода из кабинета меня озарила ужаснейшая идея из всех возможных: я, мать твою, залезла в интернет. Роковая, непростительная ошибка. Хуже только пойти на Таро погадать или у цыганки на вокзале диагноз спросить.
Оказалось, что у меня самая редкая и сложная беременность из всех возможных. Меня ждут еженедельные УЗИ и – стопроцентно – кесарево. У детей одна оболочка и один источник питания, если объяснить просто. Посмотрев статистику по вынашиванию, а вернее, невынашиванию, полвечера я прорыдала в подушку, а потом вынесла мозг и без того озадаченному Огневу.
Он совершенно не расстроился. Погладил животик и спокойно сказал: «Все будет хорошо, Фюрер. Вот увидишь». Возможно, это то, что мне надо было, ведь внутри выросла какая-то уверенность, а сердце сразу успокоилось.
– Свадьба-то будет? – спрашивает мама.
– Будет…
Отвожу растерянный взгляд. Мама, как педагог с приличным опытом, четко считывает мое настроение.
– Эх… Чего-то ты темнишь, дочь. Одна приехала. Давненько такого не было. Усвистал твой Огонек жечь другие берега?
– С ума сошла? – ужасаюсь. – Я же рассказывала тебе. И про квартиру новую, и про работу Антона.
– Надеюсь, твою жилплощадь под это дело не додумаетесь продавать? Тебе еще детей растить, Есения. Случись чего, чтобы было с ними куда податься.
Вдруг сержусь. О чем это она?
– Я предлагала, но Антон сказал, сам справится, – с гордостью сообщаю. – Он сейчас сутками работает, чтобы побыстрее с застройщиком рассчитаться. А я сюда прямо с городской олимпиады приехала. На автобусе.
Мама машет рукой, создавая вокруг пылевое облако из муки.
– И сдались тебе эти олимпиады. Стимулирующие выплаты учителям все равно почти не платят. Лучше бы часов больше брала.
– При чем здесь это? – устало спрашиваю и беру очередную лепешку. – Если у детей есть потенциал, почему не попробовать? И родители их идут на встречу. Помогают всячески, собирают документы, готовятся.
Она недовольно фыркает и поворачивается к плите. Снимает крышку и засыпает в кипящую воду пельмени. Я недовольно морщусь от аромата, распространяющегося по кухне. Психую. Сказала же, что не перевариваю сейчас мясо и просто помогу ей.
Обязательно готовить при мне?
Вдруг обидно становится. Слабость накатывает.
Когда мы сказали про беременность бабушке Антона, она расплакалась от счастья и тут же выдала мне теплые носки из овечьей шерсти. Вряд ли я буду их носить, потому что редко мерзну, а рядом с Антоном мне вообще всегда-всегда жарко, но дело ведь вовсе не в этом… А в поддержке. В банальной человеческой поддержке.
В желании Елизаветы Алексеевны быть сопричастной к нашей с ее внуком радости.
У моей же мамы такого не наблюдается, а отец, узнав о беременности, крепко меня обнял, поздравил и ушел в гостиную смотреть очередную политическую передачу. Это… по-мужски. Я не обиделась.
– Вроде все, – с облегчением убираю ложку в пустую миску. – Так нормально? – киваю на досочку, заполненную ровными рядами пельменей.
– Вот этот не очень, и эти… гигантскими сделала. Ладно. Помогла…
Пыхчу, как паровоз.
– Почему так всегда, мам? – спрашиваю полушепотом. – Почему ты вообще не можешь сказать мне ничего хорошего?
– Ой, не придумывай.
Но мне уже не сдержаться. Подняв мокрое от слез лицо, продолжаю:
– Я стараюсь. Правда, стараюсь. Соответствовать тебе. Мне все уши прожужжали о педагогической династии, постоянно тебя в пример ставят. А ты меня даже ни разу на первое сентября не позвала…
– И к чему тебе мой литературный вечер? – хмурится она. – Ты сама выбрала ваши с отцом точные науки.
– Да просто!.. – по-детски всхлипываю. – Просто, мам, – смущаюсь, – чтобы к тебе быть поближе.
Она, кажется, тоже чувствует неловкость.
– Что ж тогда на филфак не пошла? – недовольно спрашивает.
– Да при чем здесь это? Неужели выбранная профессия так много значит, мам? А если бы я врачом стала?
– Было бы неплохо, Есения. Личный врач дома не помешал бы, – говорит она назидательно, а я грустно усмехаюсь.
Поднимаюсь и иду мыть руки. Затем снимаю передник и отряхиваю безнадежно устряпанное платье. С улицы доносится звук клаксона.
Я, не попрощавшись, натягиваю угги и шубу, хватаю сумку и несусь к фырчащей выхлопными газами «Субару». Сажусь на прогретое сиденье, целую небритую щеку и, складывая руки на груди, дую губы.
Огнев склоняется, чтобы посмотреть на дом со светящимися окнами.
– Твои не обидятся, что не зашел? Грязный весь. Аж стыдно.
– Не обидятся, – бросаю, глядя прямо перед собой.
Раздражение нет-нет да и проходится по нервам. О свадьбе Антон не заикается. Как бы я ни намекала. Не самой же мне предложение делать?.. Смешно, ей-богу.
– Я ждала тебя раньше, – недовольно кидаю, когда мы выезжаем на зимнюю трассу.
– Прости, задержался. Там твоя компенсация, Фюрер, – подмигивает он мне и кивает назад.
Обернувшись, забираю с сиденья сиреневую длинную коробку с пончиками. Открыв ее, облизываюсь на «Ананасовый рай».
Божечки. Тоже ведь своего рода колечко?..
Улыбаюсь.
Смягчившись, тянусь к руке с загрубевшей от работы кожей. Прохожусь по ней пальчиками и трусь носом о дутую куртку.
– Все нормально. Ты прощен, Огнев.
Декабрьские недели тянутся странно медленно.
Антон все время пропадает в гараже, а я – в школе.
Мы, как два уставших неразлучника, встречаемся по вечерам дома и не отлипаем друг от друга ни на минуту. Правда, Огнев стал каким-то излишне задумчивым, и это напрягает, а на мои вопросы только отшучивается.
– Ты чего такая бледная, Есь? – спрашивает Ленка, когда мы выходим на крыльцо после уроков. – Чувствуешь себя плохо?
– Воздуха в кабинете, наверное, мало, – вдыхаю морозную свежесть. – Боюсь детей застудить, поэтому проветриваю на переменке, но, видимо, недостаточно.
– Может, тебе в декрет пора?
– С ума сошла? – смеюсь и глажу животик. – Нам еще ходить и ходить. Я сейчас на прием как раз в женскую консультацию. За мной уже приехали.
Взгляд привлекает «Субару».
Улыбка сползает с лица, когда вижу Антона, склонившегося над открытым капотом припаркованного рядом красного «Форда». Вокруг порхает Милена Олеговна. Аки бабочка с золотыми крылышками в своей длинной шубе.
Скрипя снегом и чуточку зубами, иду к ним.
Настроение валится к чертям собачьим, поэтому, наградив Огнева равнодушным взглядом, устраиваюсь в теплом салоне на переднем сиденье.
Жалко сейчас не лето. Так бы в темных очках за ними подглядела.
– Спасибо, Антош. Ты просто супер, – доносится до моих ушей.
Монотонным голосом Огнев что-то отвечает. Я незаметно приподнимаю шапку, но все равно ничего не слышу. Злюсь неимоверно. Жаль, у меня от него пульта нет. Так бы громкости прибавила.
– Я позвоню! – смеется Милена.
Вот селедка!..
Как? Как всего два слова могут взорвать у меня в груди атомную бомбу?
Не знаю.
– Привет, – Антон садится, принося за собой зимний холод с улицы. Чмокает в щеку. Тянется к пачке с влажными салфетками. – Ты как?
Внимательно меня осматривает. А я его. Такой красивый… Заросший, правда, и без шапки. Губы с мороза краснючие, вкусные. Каждый вечер их перед сном нежно целую, а он вот с Миленой любезностями обменивается.
Я гордо задираю подбородок и картинно отворачиваюсь.
– Все ясненько, – отпускает он весело.
– Можно, пожалуйста, побыстрее. Я в консультацию опаздываю, – демонстративно смотрю на часы. – Потом созвонитесь с Миленой и пообщаетесь. Сколько угодно!..
– Глупости не говори. У нее движок троит.
– Ну с таким-то ремонтником-то, я за нее теперь не переживаю. Все наладится…
Вместо привычных подколов и шуток Антон матерится под нос и выезжает со стоянки.
Перетянула гайки, получается.
– Пристегнись, – бросает мне грубовато.
Я послушно берусь за ремень безопасности. Все дорогу дую губы и делаю то, в чем я безусловный мастер, – накручиваю себя, представляя, что они все это время общались с Миленой.
Откуда у нее его номер вообще?
Кидаю на безупречный мужской профиль короткие взгляды и грущу. Теперь понимаю его ультиматум по поводу общения с Сашей. Общение твоей второй половинки с бывшими – действительно неприятно.
Когда заезжаем на территорию медгородка, отстегиваюсь.
– Во сколько тебя забрать? – спрашивает Антон бесцветным голосом.
Не уезжай…
– На такси доберусь!.. – фыркаю.
– Давай без психов, Есь, – смягчается.
– И когда это я психовала?
Он возмущенно приподнимает брови и не находит что сказать.
– Часа через два, – вздыхаю обиженно, клюю его в губы и выхожу.
Возле кабинета столпотворение.
Оказывается, несколько организаций внезапно отправили на медосмотр, и прием ведется через одного. Я со своим талоном оказываюсь пятнадцатой, а когда захожу в кабинет, чувствую себя вымотанной.
– Девяносто на шестьдесят, – округляет глаза Варвара Александровна, убирая тонометр. – Это ведь талия с бедрами должны быть, Есения Адольфовна, а никак не давление!.. Пойдемте-ка на кресло, голубушка.
Чувствуя ужасную слабость, поднимаюсь со стула и начинаю раздеваться. Состояние – вот-вот засну.
– Так-с. И шейка мне ваша не нравится, – продолжает она, руками доставляя мне максимальный дискомфорт. – С последнего осмотра короче стала.
– И что это значит? – пугаюсь.
– Ничего хорошего! Ничего хорошего! Одевайтесь потихоньку.
Следующие пять минут врач что-то пишет, просматривает прошлые назначения и находит в стопке на столе результаты моих анализов, которые снова ее не устраивают:
– Гемоглобин восемьдесят пять. С каждым разом все ниже. Вы его кому-то отдаете?
– Нет.
– Мясо так и не едим?
– Нет, – каюсь. – Меня от него тошнит.
– Давайте-ка в стационар оформимся. Там и железо покапаем, и с шейкой вашей разберемся.
– Как понять «разберемся»?
– Возможно, поставят пессарий.
Она достает из ящика бланки с синими печатями и заполняет их своей абракадаброй.
– Это что еще такое?
– А это, Есения Адольфовна, силиконовое кольцо, которое вводят во влагалище, когда есть риск выкидыша.
Сердце сжимается.
– Риск чего? – пораженно переспрашиваю.
Варвара Александровна тепло смеется и гладит мою руку.
– Не переживайте! При многоплодной беременности такая процедура не редкость, но полежать и прокапаться вам просто необходимо.
– Хорошо!..
Подхватив вещи, я по переходу добираюсь до больницы, оставляю верхнюю одежду в гардеробе и иду сдаваться в гинекологическое отделение номер один. Оказавшись в палате на пять человек, вспоминаю о том, что не сообщила Антону.
– Меня в больнице оставили, – звоню.
– Что-то не так? – настораживается он.
– Гемоглобин низкий, – говорю дрожащим голосом. – И шейка короткая!
Я озираюсь. Помимо меня здесь только две девочки. Обе моего возраста. Выглядят вполне адекватными.
– Мне вещи нужны, – бурчу.
– Конечно. Напиши список, я заеду домой и в магазин. И… ты это. Не расстраивайся там. Врачам-то виднее.
– Угу.
Положив трубку, печатаю список:
Огнев каждый пункт отмечает смайликом в виде плюсика. Под ночнушкой пишет, что у меня таких нет. Я улыбаюсь.
Как бы мы иногда ни ругались, но у Антона есть воистину чудесные качества настоящего мужчины. Одно из них – я ему верю. Всегда.
Он сказал – разберется, и я совершенно не удивляюсь, когда спустя полтора часа вижу новое сообщение:
Пожарный выход. И как я сразу не догадалась?
Поднявшись с кровати, натягиваю угги с надетыми поверх бахилами и иду по коридору. Увидев заветную надпись над металлической дверью, дергаю ее и даже не сомневаюсь в том, что она легко откроется.
А потом, увидев Антона, плачу… Потому что расстроилась и он смотрит на меня так… ласково.
– Ну ты чего расклеилась, Фюрер? – спрашивает, ставя пакеты на пол и крепко обнимая.
Я утыкаюсь в твердое плечо и мараю куртку слезами. Облизываю сухие губы. Вздыхаю.
– Говорил же тебе. Надо мясо есть. А ты все свой «Ананасовый рай» лопаешь.
– Мясо я не могу, ты ведь знаешь, – хмурюсь. – Можно гречу, гранатовый сок или на крайний случай… черную икру.
– Ох уж эти твои крайности, Есь! Я их просто обожаю!..
Антон смеется и ласково гладит мои волосы, царапая щеку подбородком. Потом становится серьезным.
– И надолго тебя тут закрыли?
– Десять капельниц. Каждый день по одной…
– Да уж…
Мы оба грустим перед предстоящей разлукой. Я вдруг вспоминаю наш дом. Искорку с Васей и уютную кухню. Кровать, на которой мы так любим проводить время вдвоем. Наш маленький мирок, который мы всего за несколько месяцев создали с нуля.
Еще больше реву.
– Ну все, все, – целует Антон. – Ничего страшного не произошло. Анализы поправятся. А с шеей у тебя что?
– С чем?
– Шея короткая, – напоминает он. – Сама сказала.
Я зажмуриваюсь и хохочу так, что внизу живота снова тянет. Это ж надо!
– Шейка матки, глупенький!
– А… – кивает понимающе. – Типа запчасть?
– Ага. Запчасть…
Отсмеявшись, прижимаюсь к нему, пытаясь хоть чуть-чуть запомнить это чувство – быть в его объятиях.
– Пессарий будут ставить, – вздыхаю. Я, естественно, пока ждала, все уже в интернете прочитала. Да и одна из девчонок подсказала, что к чему.
Антон смотрит на меня вопросительно. Точно так, как я три часа назад на Варвару Александровну.
– Это чтобы преждевременных родов не было, – объясняю. – Устанавливают такое кольцо…
Прищуриваюсь хитро.
– Кольцо?
– Ага, кольцо, Огнев! – хихикаю. – Хоть где-то у меня будет кольцо, – не сдерживаюсь, чтобы не подколоть.
Антон закатывает глаза и, опустив ладонь, щипает за ягодицу. Грубовато целует в губы и тихо мне обещает:
– Скоро будет у тебя кольцо, Фюрер. Настоящее. Не надо тебе никаких пессариев!..
Потолочный мигающий свет бьет в глаза и очень мешает, потому что приходится постоянно держать их закрытыми и при этом стараться не заснуть. Не прокараулить бы капельницу.
– Самый дорогой курорт Франции… На «Б» начинается, девочки.
Открываю глаза, пытаясь вспомнить. Получается это слабо. Мозги будто в киселе перемешали.
– Бо-ро-ди-но! – слышится дикий хохот из противоположного угла.
– Тамара, можно потише? – недовольно прошу, потирая затекшую руку.
– А шо? Они там с Наполеоном знатно отдохнули… С грязевыми ваннами.
– Биарриц, – тихо говорит Ника и меняет перчатки, кидая использованные к шприцам в железную чашу.
Я с интересом смотрю на медсестру.
Загляденье. Молоденькая ладненькая брюнетка. Руки у нее золотые – легкие как пушинки. В вену, в отличие от сменщиц, сразу попадает, и не больно.
– Биарриц… С двумя «р»? Подходит… – сообщает Катька и с одобрением разглядывает стройную фигурку прямо перед собой. – А вы там были, Ника?
Девушка смущается и поправляет сережку. На вид карата два, не меньше. Но я в этом, если честно, плохо разбираюсь.
– Нет, что вы, – она краснеет. – Откуда? Просто… по телевизору сюжет видела.
Мы с Катькой многозначительно переглядываемся. Давно уже поняли, что медсестричка наша не из простых, хоть и работает здесь на общих условиях. И сережки у нее стоимостью с мою двухкомнатную квартиру. В интернете нашли такие же.
Молча смотрю в потолок и слушаю уже привычные всхлипы справа, от Женечки. Жалко ее становится, сил нет.
Душа болит.
– Успокойтесь, пожалуйста, – мягко просит Ника. Голос у нее завораживающий и сказочный. Ей бы курс доллара на радио озвучивать. – Врач ведь сказал: если будете беречь себя, ребеночка обязательно сохраните, но нужен позитивный настрой, а вы все время плачете.
– Это третий выкидыш подряд!..
Женечка снова ревет, и я вместе с ней. Не хочу, но такая сентиментальная стала.
– Ничего еще не случилось. Кровотечение остановили. Отдыхайте, пожалуйста.
– Было бы из-за чего выть-то! – гогочет глупая Тамара. – У меня вон пятый нарисовался, уже чисткой не сотрешь. Говорила ведь паскуде проклятому: «Вынимай! Вынимай!» Чухоблох!..
Мы с Катькой переглядываемся и в унисон закатываем глаза.
Дую губы. Домой хочется. Надоело здесь.
Спокойными в нашей палате были только первые два дня. А потом к нам подселили вот это недоразумение: вечно кричащее, громко смеющееся и абсолютно не обладающее чувством такта и сострадания.
Ника, согласно очереди, переходит к койке Тамары, а я беру телефон и звоню Антону. Длинные гудки раздражают ужасно, но ответа так и нет.
Проверяю мессенджер: «Был шесть часов назад».
И где его весь день носит?
– Эх, красивая ты, медсестричка. Щечки как яблочки наливные, – пристает Тамарка теперь к Нике. – Медбрат-то есть у тебя?
– Нет, – по-доброму смеется девушка.
– А почему это? Они тут вон какие у вас ходят. Рослые, губастые, рукастые. Я б на твоем месте ой согрешила…
– У нас тут все серьезно, – с вызовом отвечает Ника. – Первым делом кольпоскопы, а мальчики – потом.
Уже и мы с Катей не выдерживаем. Хихикаем потихоньку.
Надо же такое придумать!
– Блин, – шепчу, убирая телефон под подушку.
– Не берет твой пожарный? – интересуется Катька.
– Нет…
– Тушит поди… кого-нибудь, – слышится из угла. – Так сказать… необремененную. Может, двойни испугался? Сейчас цены-то видели? Памперсы по цене трусов.
Я хмурюсь и пытаюсь сохранять самообладание. Катя с сочувствием на меня смотрит и злится.
– У тебя там вроде успокоительное капает, Тамара?
– Ага.
– Так успокойся уже!.. Достала!..
Ника, поправив голубую шапочку, улыбается в нашу сторону и плавной походкой идет к двери.
– Отдыхайте, девочки…
Вторая половина дня проходит как обычно.
В больнице вообще свой жизненный уклад. Сончас сменяется полдником и книгой, потом вечерние уколы, измерение веса и давления, ужин и долгожданный отбой. Осталось три капельницы.
– Я тебе кашу принесла, – улыбаюсь Женечке, заходя в палату.
– Спасибо.
– Ешь давай. Силы тебе нужны.
– Ой, не знаю… – Нижняя губа опять трясется. – Муж говорит, зачем тебе все это, Жека? Я тебя и так люблю, а я… переживаю… Без детей ведь семья ненастоящая?
– А я думаю, без любви семья ненастоящая, Жень. Посмотри… вон, – киваю в угол, где, словно злобная паучиха плетет паутину, Тамара громко вяжет на спицах. – Детей много, а любви нет. Тоже ничего хорошего. А вы… милые такие. И муж у тебя хороший, ты фотографию показывала. Все еще будет, Жень. В жизни главное – верить. Я, знаешь, сколько по больницам ходила? Богу молилась каждый день, а теперь вот… – поглаживаю подросший за эту неделю животик. – Двойня у нас с Антоном!..
– Спасибо, Есь, – она приступает к ужину, приподнявшись над тумбочкой. – Я правда постараюсь…
Ближе к десяти часам вечера телефон призывно мигает, а на экране появляется фотография моего любимого спасателя и смайлики в виде огонька и ключика. Ответив на звонок, сразу иду в темный коридор и прикладываю телефон к уху:
– Антон… Ты с ума сошел?..
– Блин. Погоди, Фюрер, – говорит он тихо-тихо.
В трубке слышатся помехи, а потом снова молчание. Остановившись в небольшом закутке у окна, разглядываю заснеженные сверкающие березы и украшенную к Новому году елку в центре медицинского городка.
– Все, – вздыхает. – Можешь отлюбить мой мозг, как следует. Только ласково… я устал.
Грустно улыбаюсь и понимаю, что больше всего на свете хочу к нему. Потереться носиком о сильное плечо и уснуть на нем сладко.
– Ты дома? – спрашиваю уже нежнее.
– Я… Дома.
– Как твоя «Ямаха»?
– Мм. Делается… – без энтузиазма отвечает.
– Это хорошо.
Между нами возникает неясная тишина. Не такая, как обычно. Неуютная, что ли. Хочется ее поскорее прервать:
– Антон.
– М?
– Ты меня любишь? – спрашиваю шепотом.
– Люблю, – хрипит.
Запахиваю халат поплотнее.
– Я тебя тоже люблю. – Умиротворенно вздыхаю, а потом представляю его дома. Расслабленного, полураздетого, в окружении рыжих котов. – Антон? – зову.
– М?
– Я соскучилась. По тебе и по Искорке с Васькой. Они рядом?
– Рядом, – резковато отвечает.
– А сфоткай мне их, пожалуйста! – молю.
– Есь…
– Ну, Огнев!.. Сделай мне приятное… нетрадиционным способом.
– Традиционный мне как-то больше по душе, – ворчит недовольно.
– Традиционный нам пока не светит, – грустно вспоминаю о страшном силиконовом пессарии, который теперь всегда со мной. И в горе, и в радости. – Пожалуйста!
– Ладно… – рычит.
Отключается.
Постукивая пальцами по подоконнику, жду, а потом счастливо улыбаюсь, разглядывая довольные кошачьи морды. Приближаю изображение, насколько это возможно, и соединяю пальцы, чтобы отдалить.
А потом… Внимание привлекает ночная сорочка, небрежно брошенная на кровать. Непонимающе смотрю сначала на нее, затем, опустив подбородок, на ту, что сейчас виднеется из-под халата.
По спине пробегает холодок, глухо стреляет в затылок.
Звонок. Прикладываю телефон к уху.
– Посмотрела? – тихо спрашивает Антон.
– Да. Меня еще врач попросил результаты самого первого УЗИ, – говорю не своим голосом, рукой разминая горло. – Можешь в комоде, в верхнем ящике, найти?
– Давай завтра… Ладно?
– Сегодня надо, Антош. Я вспомнила.
И снова странная тишина, природу которой я понимаю только сейчас.
– Фюрер… – предостерегающе произносит.
– Ты не дома, да? – пораженно спрашиваю.
– Есь…
– Не дома…
– Я просто не хотел тебя расстраивать. Погоди…
– Не дома! – выпаливаю на эмоциях и кидаю трубку.
– Не будь сукой, Еся! Знай, что общество одиноких милф тебя презирает. Так нельзя!.. – нудит в трубку Ленка.
Бесит.
Убираю книгу на тумбочку и опускаю ноги на пол.
– Как так? – злюсь.
– Ты ведь знаешь, что игнорирование – это такая скрытая манипуляция?
– Ты говоришь со мной как педагог с начальным образованием в сфере детской психологии. А я звонила, чтобы пожаловаться лучшей подруге на своего парня, который меня обманывает, – ворчу.
– Ах, подруге? Так вот, как твоя лучшая подруга, я тебе сообщаю: ты дура, Файер. Не скажу, что конченая. Пока начальная стадия.
– Спасибо…
– Такого мужика отхватила и нос воротишь! Не надо тебе его – только свистни, я заберу. Буду пылинками сама посыпать и облизывать, – отпускает короткий смешок.
– Я тебе язык оторву, – сжимаю губы и договариваю зло: – И космы повыдираю.
Ленка ржет.
– Вот-вот. Возьми трубку, окаянная. Хватит мучить мужика. Ты ведь даже не выслушала, где он был! Может, в наряд свой вышел или у бабушки был…
– Не был он у бабушки.
Она приезжала ко мне вчера. Привезла домашние пельмени в термосе и фрукты. Про Антона мы почти не разговаривали, из чего я сделала вывод, что о ссоре века бабуля не знает. И слава богу. Еще бы Елизавета Алексеевна переживала.
В ту ночь я отключила телефон, а наутро игнорировала звонки и сообщения от Антона. Он написал, что все-таки вернулся домой и скинул миллион фотографий с котами, но я уже завелась.
Так прошло два дня.
Завтра у меня последняя капельница. Послезавтра долгожданная выписка.
Что дальше будет? По-моему, я сама загнала себя в тупик.
Без Антона я не смогу. И вообще, никому его не отдам. Эти дни я долго думала и поняла, что изменять мне он бы не стал. Обманул – да. Это и злит. Надеюсь, причина все же была.
С улицы доносится пробирающийся под кожу вой сирены, Тамара тут же вскакивает с места и несется к одному из двух широких окон в палате.
– Пожар, девочки! – кричит на все отделение, обернувшись. – Горим!
Дыхание сбивается от страха.
– Я перезвоню, Лен, – убираю телефон и, обойдя кровать Жени, иду к другому окну.
Жалюзи в сторону.
Встаю на носочки и замечаю внизу пожарную машину, а рядом с ней – Огнева. В джинсах, пуховике и черной шапке. Сердце радостно трепещет, а потом ухает на пол от страха, потому что наш папочка забирается в люльку и медленно поднимается все выше.
– Дурачок какой, – шепчу и тут же тянусь к ручке.
Приоткрываю окно. Морозный воздух бьет в нос.
– Четвертый этаж. Ты с ума сошел?
Сзади меня выстраиваются девчонки. Запахнув халат поплотнее, приглаживаю волосы и кусаю губы, чтобы стали ярче. Пальцами активно щипаю щеки.
– Привет! – доносится снизу.
– Ты бессмертный? – дерзко спрашиваю.
Обижаюсь ведь еще.
– А ты? – отвечает он тоже недобро.
Когда трясущаяся на ветру люлька оказывается на уровне моего окна, смотрим друг на друга.
Я замечаю цветы на дне и приподнимаю брови.
Сумасшедший! Как его не любить?..
– Это мне? – киваю, задирая подбородок и облизывая пересохшие губы.
– Это тебе, – отвечает он, склоняясь.
Вздрагиваю от ужаса, а ему хоть бы хны.
Осторожно забираю холодный букет белых роз и с ума схожу от счастья.
Сам приехал.
Антон, вцепившись в люльку, смотрит на мой живот. Не улыбается, но и не злится.
– Тебе там не холодно? – спрашиваю как бы безразлично.
– Нет, – усмехается и тянется к внутреннему карману куртки. – Хочу спросить тебя.
– О чем?
В голове шумит, потому что все уже понимаю.
– Замуж за меня пойдешь, Фюрер?
– Пойду!!! – отвечаю слишком быстро и принимаю небольшую коробку.
Огнев самодовольно улыбается. Сзади слышатся довольные шепотки и визги.
Святые небеса. Он ненормальный.
– Черная икра? – смеюсь заливисто, сжимая небольшую баночку в руках.
Огнев смотрит нагло. Так, что хочется перебраться к нему в объятия. Небритый, уставший, злой как черт, но такой любимый.
– Я подумал, что это вроде как сейчас нужнее…
– Это точно, Антон, – вспоминаю свой неподъемный гемоглобин.
Вздрагиваю от сквозняка, а потом от врачебного рыка за спиной:
– Это что здесь происходит?
– Меня замуж позвали, – оборачиваюсь к дежурному доктору.
Показываю цветы с баночкой икры. Огнев машет рукой и снова смотрит на меня.
– Ладно, – ворчит дежурный врач. – Езжайте уже тогда домой, Файер. Завтра ждем на последнюю капельницу. Только хватит мне больных расхолаживать. Они вон… плачут, – кивает на Женечку.
Я смотрю на нее и счастливо вздыхаю, а потом перевожу взгляд на Огнева в люльке пожарной автолестницы:
– Подождешь меня внизу?
– Конечно, – закатывает глаза.
– И… спасибо, – прижимаю цветы к груди.
– Только… через лифт, Файер, – снова слышится голос врача.
– Жаль, – отпускаю смешок.
Я бы никогда по собственному желанию не залезла в люльку. Тем более не стала бы рисковать нашими детьми. Да и Антон бы не позволил.
В груди все дребезжит. Руки не слушаются.
Домой! К нему! Мириться!..
Достаю сумку из шкафа и скидываю в нее вещи. Девчонки смотрят на меня с завистью, я же пытаюсь с каждой из них попрощаться, но выходит скомканно, потому что спешу к лифту.
Гардероб, в котором будто была в прошлой жизни.
Темный переход между корпусами и, наконец-то, долгожданный турникет.
Лицо вспыхивает.
Смотрю на Огнева, все так же прижимая к себе цветы. Прячусь в них, потому что вдруг становится стыдно: мучила его два дня, не отвечая на сообщения и звонки.
«Я Еся. И я бываю конченой сукой». Но это его во мне и привлекло.
Антон окидывает меня с ног до головы многозначительным взглядом, поджимает губы и забирает сумку.
Взяв за руку, выводит на улицу.
– Прости, – жалобно говорю, захлебываясь свежим воздухом и крышесносными ощущениями свободы.
Голова кружится.
Сумка падает на заснеженную дорожку, а Антон разворачивается и сгребает меня в охапку вместе с цветами. Приподнявшись на носочки, тыкаюсь в теплую шею и вдыхаю аромат его кожи и парфюма. Рукой обвиваю торс и замираю так. Хорошо наконец-то.
– Пойдем, – говорит он грубовато.
– Не-е-ет, – мотаю головой. – С места не сдвинусь, пока не простишь.
– Мало того что нервомоталка, так еще и шантажистка, – ворчит, а потом сдается…
Целует в макушку и обнимает. Крепко-крепко.
Взяв в ладони мое лицо, заставляет посмотреть на себя.
– Так нельзя, Есения. – Сердится на меня, конечно. В другом состоянии он меня так не назвал бы. – Это не по-человечески, а ты вроде христианка?
– Католичка… – зачем-то уточняю.
– Ты можешь быть любой, – игнорирует. – Обижаться, ругаться, хлопать дверью, но только когда мы вместе. Когда я точно знаю, что ты психуешь, но находишься где-то в соседней комнате и рядом нет колюще-режущих предметов.
Улыбается, а потом снова хмурится.
Отводит взгляд с прищуром. Я ловлю легкое разочарование, что так сильно расстроила его.
– Это нечестно, Есь… Игнорировать любимого человека, если он в данный момент не может обнять тебя и успокоить, – тихо произносит. – И сам успокоиться.
– Может, надо просто говорить правду? – тоже сержусь.
– Может, не надо давить психа?
– Не надо, Антош, – горестно вздыхаю, сдаваясь. – Обещаю, больше не буду.
– Ты прекрасно знаешь, кем я работаю. Весной и летом нас часто дергают в командировки. Идти в огонь, когда дома не все в порядке, – хуже не придумаешь. Моя голова должна быть свободна от проблем, от этого многое зависит. Если я, вместо того чтобы тушить пожар, буду париться «где ты» и «что с тобой» или… переживать за то, что ты волнуешься за меня, ничего хорошего из этого не выйдет. Одна ошибка может стоить чьей-то жизни…
– Или твоей? – сникаю.
– Со мной все будет хорошо. Если ты мне поможешь.
– Я… постараюсь.
Он с серьезным видом кивает и смотрит мне в глаза, растирая большими пальцами замерзающие щеки.
– Как дела? – спрашивает уже с теплотой в голосе.
Будто мы разобрались и закрыли неприятную тему.
– Я… скучала.
– Я тоже, – накрывает мои губы своими и коротко, с напором целует. – Поехали домой, задницу отморозишь.
Снова взяв сумку, ведет в машину.
Я молча наслаждаюсь тем, как он за мной ухаживает. Включает подогрев сиденья и вытягивает ремень безопасности, зарываясь лицом в мои волосы.
– От меня больницей пахнет, – морщу носик.
– Нет. Счастьем…
Я закатываю глаза от милоты, но потом смотрю на него внимательно. Мысленно собираюсь.
– Что? – вздыхает Антон, постукивая пальцами по рулю. – Наконец-то готова меня выслушать?
– Готова.
– Как бы дать тебе… по жопе.
– Мне нельзя, у меня пессарий, – развожу руками.
– Пессарий у нее…
Отвернувшись к окну, он потирает небритую щеку и снова смотрит на меня.
– Косячная в этот раз «Ямаха» пришла, Есь. Движок клинит, половина деталей неоригинальные. Пришлось скинуть поскорее и выкручиваться с деньгами.
– Как выкручиваться?
– Брать заказы. Много заказов. Две недели из гаража не вылезал. Долг в банк я вернул, но навариться не получилось. Поэтому, чтобы рассчитаться за квартиру, пришлось оформить ипотеку.
Кинув на меня странный взгляд, тяжело вздыхает.
– Пока на двадцать лет, но я обещаю: придумаю что-нибудь и выплачу быстрее, – расстроенно заканчивает свою речь.
Я выдыхаю.
Боялась, у него там что-то серьезное, а это всего лишь деньги.
– Ипотека – это хорошо, Антон. – Расправляю шубу и откидываясь на спинку. – Даже отлично.
– Это еще почему?
– Примета, говорят, добрая. Брак у нас с тобой крепкий будет…
Мы переплетаем наши пальцы, но возвращаемся домой молча. Каждый в своих мыслях после двухдневной ссоры и состоявшегося разговора.
Я думаю, что, наверное, мало просто в человека влюбиться.
Даже в такого идеального мужчину, как Антон Юрьевич Огнев.
Важно отдать не только свою любовь, но и доверие. Хрупкое, порой уже кем-то поломанное. Поцарапанное в предыдущих отношениях.
Найти в себе силы самолично дать любимому человеку оружие… и каждый день, проведенный вместе, верить, что он никогда им не воспользуется против тебя.
Это сложно.
Доверять страшнее, чем любить.
Но я буду стараться, потому что мне есть ради кого.
Ради моего любимого и наших детей, пол которых я уже знаю и теперь всю дорогу думаю, как бы интереснее сообщить Огневу.
Припарковавшись на стоянке, Антон забирает мои вещи и пакет из супермаркета с заднего сиденья, а я обнимаю свои цветы. Взявшись за руки, идем к нашему подъезду, из которого навстречу выходит Саша.
Совсем не вовремя!..
– Привет, – кивает он Огневу, не обращая никакого внимания на меня.
– Привет.
Тоже отворачиваюсь.
Антон открывает дверь и пропускает меня вперед.
В лифте наши взгляды сталкиваются. Я пытаюсь уловить в его глазах или у себя внутри хотя бы смутно неприятное чувство, но там ничего нет.
Абсолютное равнодушие к Саше Зародышу.
В моей голове миллионы совершенно других, гораздо более важных мыслей. Светлых. Скоро Новый год. Это наш первый праздник вместе, и я хочу елку. Красивую пышную елку с миллионами желтых огоньков на ней. Правда, наверное, я пожалею о своем желании, наматывая гирлянду-росу на ветки. И пусть.
– Все нормально, Есь?
– Конечно. Соскучилась по дому.
– Давай теперь без больниц, Фюрер…
Улыбается по-доброму. Я встаю на носочки и целую жесткие губы. На душе тепло становится.
«Есь», «Фюрер» – как же это прекрасно!..
Дверь квартиры открывается, и на меня нападают два подросших кота. Матерь Божья! Они же абсолютно одинаковые.
– Боже мой, и как вас различать? Вы как близнецы…
Загадочно смотрю на… будущего мужа. Мне, вообще-то, только что предложение сделали!
Скинув обувь, несу банку с «символом любви» на кухню, ставлю цветы в вазу, а затем разбираю больничную сумку. Голова немного трещит, ведь чуть больше недели я провела в закрытом помещении.
Все вокруг кажется одновременно чужим и родным.
Глянув на себя в зеркало, не понимаю, почему, поднявшись до четвертого этажа, Огнев не сбежал по лестнице. Видок у меня – закачаешься. Тусклые волосы, бледная сухая кожа, под глазами синяки.
Быстро привожу себя в порядок с помощью масок и патчей. Уговариваю отражение, что улучшения налицо.
– Ты есть хочешь? – спрашивает Антон, когда я выхожу из душа.
– Не особо.
Мажу взглядом по обнаженной груди и стальному прессу над резинкой домашних шортов.
– Разве что…
– Что?
– Икрой бы перекусила, – скромно отвечаю.
Антон усмехается и, разминая мои плечи, ведет на кухню. Я беру небольшую стеклянную банку с золотистой крышкой и ставлю в центр стола.
Смотрим на нее оба как на чудо.
– Ты ела когда-нибудь? – кивает он.
– Нет… А ты?
– Ни разу!
Посмотрев друг на друга, срываемся. Хохочем оба громко, а потом Антон приносит телефон, и мы смотрим, с чем вообще едят черную икру. Оказывается, можно так же, как и красную, – с хлебом и маслом.
– Хлеб в пакете. Я купил.
– Ага.
Нахожу чек из магазина и округляю глаза.
– Ты сдурел? Шестнадцать тысяч!..
Огнев только ухмыляется.
В общем, икру мы успешно бракуем. Красная кажется намного вкуснее.
Устроившись на кровати вдвоем, обнимаемся. Антон проезжается ладонью по уже большому животу и прикладывается к нему ухом.
– Сейчас будут булькать, – предупреждаю.
Он кивает. Прислушивается поглаживая. Я с ума схожу от счастья, но потом хмурюсь.
– А что с работой, Антон? Что-нибудь решил?
– Договорился с начкаром о повышении, – делится он, целуя низ живота. – Выйду в другую смену, пошли они все на хрен!.. Денег будет больше. У нас же теперь ипотека.
Я довольно киваю. А еще говорят: кредиты – зло. Человек вот на повышение согласился!..
Вспоминаю, что не рассказала главное…
Откинув назад высохшие после маски волосы, ласково прошу:
– Антош.
– М?
– Заплети меня, пожалуйста.
– Что? Как понять?
– Косу заплети. Умеешь?
– Вообще-то, не умею…
Он пожимает плечами, но не отказывает. Устраивается у изголовья кровати и осторожно перебирает волосы. С моей помощью разделяет их на три части, старается. Что-то там считает, пыхтит. По итогу даже получается.
– Кажется, готово, Фюрер. Не очень, но уж как вышло.
– Спасибо, – беру с тумбочки небольшое зеркало и смотрюсь в него, приглаживая высокие «петухи». – Да… Не очень пока. Но у тебя еще есть время, научишься…
– Охренеть! Это зачем?..
Я улыбаюсь уже не скрывая. Счастливо и со слезами в уголках глаз. Смотрю на своего мужчину, появление которого в моей жизни воспринимаю не иначе как чудо!
– Потому что у нас будут дочки! Две девочки, Огнев! Представляешь?..
Открыв дверь, вдыхаю аромат нашего дома, иногда в нервном припадке именуемого мной исключительно «дурдомом».
Пахнет здесь всем и сразу. Вчерашним вкусным ужином, детской пеной для ванны, пережженным сахаром, который дети любят готовить с моей бабушкой, и, может быть, даже котами-зассанцами.
Но лишь один-единственный аромат для меня в этой композиции главенствует – все те же любимые Есины духи в форме синей туфельки.
Никто не знает, даже она сама, но много лет назад именно их легкие ноты я чувствовал, когда захаживал к Сане. В них, пожалуй, сначала и влюбился. Или так подумал. Слишком уж глупо было втюриться в девушку лучшего друга, поэтому просто минимизировал общение между нами и жил дальше.
Правильно ли это было?
Не знаю.
Порядочно по отношению к Зародышу, но совершенно несправедливо по отношению к самому себе.
Потому что сердце сразу подсказывало – МОЯ она!
Моя – и точка.
По многолетней привычке прячу ботинки в шкаф, туда же скидываю теплый ватник. По пути в ванную расстегиваю ремень и избавляюсь от спецовки с футболкой. В угол небрежно отправляю брюки с трусами. Наверняка получу за это потом, но, честно, сил нет быть аккуратным.
Настроив поток горячей воды, встаю под него и устало растираю лицо, пытаясь вытравить из памяти страшные кадры и запах. Смена была напряженной. Такой, которую надо переосмыслить, прежде чем вернуться к своим…
Как-то пережить.
Подняв голову, зажмуриваюсь.
– Пиздец…
Каждый раз за неделю до Нового года начинается какой-то невиданный аттракцион тупости и слабоумия. Люди, как сумасшедшие бессмертные, жгут петарды в помещении, взрывают фейерверки на балконах многоэтажных домов или систематически забывают отключать китайскую гирлянду на елке. Как результат – вызов «сто двенадцать». В лучшем случае – потеря имущества, в худшем – здоровья и жизни близких.
За долгие годы работы в пожарной части чего только не насмотрелся.
Намылившись гелем для душа «Для самых настоящих парней» с машинкой на этикетке, потому что мой закончился, моюсь, вырубаю воду и обматываю бедра полотенцем.
Бриться лень. Отложим до вечера.
В спальне идеальная тишина и еще больше пахнет Есиной «туфелькой». Откинув край одеяла, устраиваюсь рядом с женой, которая давно привыкла, пока я в карауле, спать всю ночь.
Фюрер сквозь сон улыбается и тут же ластится.
– Уже утро, Антош? – слабо спрашивает.
– Оно самое…
– Какой ты мокрый, – взвизгивает, когда крепко ее обнимаю.
– Ты, надеюсь, тоже…
– Пошляк ты, Огнев.
Смеется сонно и целует мое плечо.
– Есть такое.
– Ты же с суток, муж. Спать совсем не хочешь?
– Шутишь? – ворчу, доставая из тумбочки презервативы. С тех пор как дети нашли их и надували по очереди в ванной, резинки хранятся под замком.
– Совсем не хочешь спать? – мурлыкает.
– Просыпайся, Фюрер! В нашем доме ни детей, ни кошек до самого позднего вечера. Когда такое было? Я планирую заниматься непотребствами… Весь день.
– А меня ты не хочешь спросить? – усмехается.
– Первый раунд можешь спать, – великодушно разрешаю, сосредоточенно натягивая резинку на уже готовый стояк. – Мы включим вас в наше непотребство дистанционно.
– Вот еще, – фыркает и снимает сорочку.
Я зажигаю приглушенный свет и любуюсь женой. С годами она, конечно, изменилась, но реакция на нее такая же однозначная и мгновенная. Я вообще не воспринимаю Есю только лишь как тело.
Для меня она – одно целое. Моя женщина, многодетная мама, отличный педагог и классный руководитель, замечательная подруга…
Перекинув ногу через мои бедра, она устраивается сверху. Обхватываю затылок и тяну на себя. Хочу ее губы!..
– Даже с поцелуями, Антош? – ангельски спрашивает. – Это в честь Нового года?
– Коза, – ржу в потолок. – Это что? Критика?
Вместо ответа она сама набрасывается на мои губы. Я сразу вспоминаю начало нашей любви, когда этой части прелюдии мы уделяли много времени. Или нашу свадьбу… Мои натянутые отношения с французскими поцелуями начались именно на ней. Вот вроде позитивное мероприятие. Собираются все родственники, друзья. Нет, надо испоганить этим дурацким «горько».
– Ан-тон, – шипит Фюрер, раскачиваясь на члене.
Обхватываю ладонями мягкие бедра и подстраиваюсь под заданный ритм. Охуенно. Потом, правда, сбиваюсь, и теперь она подстраивается под мой.
Кончает, тяжело дыша и уперевшись ладонями мне в живот. Я прихожу к финишу вторым, но проигравшим себя не чувствую.
– Нормально, – стягиваю презерватив и откидываюсь на подушку.
Легонько шлепаю по ягодице, пока Еся укладывается рядом.
– Ну… как нормально… – шепчет протяжно. – Ты просто, наверное, устал, любимый…
– С-су-у-у…
Взяв второй презерватив, вскрываю упаковку. Член реагирует на «сучность» моей жены тем, что снова занимает стойку смирно.
Справившись, делаю паузу, чтобы Фюрер потеряла бдительность, а затем резко вскакиваю и переворачиваю ее на живот, раздвигая стройные ноги пошире. Ласкаю двумя пальцами.
– Ну держись!
– Боюсь-боюсь, – шумно дышит в согнутый локоть. – Твою мать, – вздрагивает всем телом, когда размашисто толкаюсь в нее. Раз за разом. – Я же пошутила.
– А я нет.
Сдавливаю талию и склоняюсь, чтобы по-хозяйски оставить горячие поцелуи на спине.
– Ты у меня монстр, – дразнится. – Даже после работы! Самый настоящий монстр!..
Вы когда-нибудь пробовали ржать и трахаться?
Получается, поверьте, с трудом.
Избавившись от использованных презервативов, подтягиваю расслабленное тело к себе и накрываю нас одеялом.
– Может, шампанского, Огнев? Все равно весь день дома… Детей папа с мамой привезут. Бабушка, как всегда, на автобусе.
– Можно. Только лень…
– Говорю же… устал, – снова лезет под кожу.
– Ладно, – ворчу. – Сейчас…
Иду на кухню и достаю из холодильника, заставленного деликатесами, бутылку игристого. Потом, подумав, режу хлеб и раскладываю его на тарелке.
В спальню возвращаюсь в фартуке на голое тело, с подносом и бокалами.
– Ого, – подтягивается к спинке кровати Еся. – Вот это сервис.
– У меня для тебя подарок, – подмигиваю.
Она смотрит на поднос и хмурится.
– Убью тебя! Двадцать шесть тысяч!!!1
Я лыблюсь как идиот, открываю ключом свое «резинкохранилище» и достаю оттуда небольшую баночку.
– Такие деньги, Антон! Ты сдурел! Давай хоть на Новый год оставим! Черная икра все же.
– Да ну, – вскрываю крышку. – Дети переблюются опять. Вот тебе и праздник. Будем с тазиками бегать, как в прошлый раз.
Фюрер с улыбкой прищуривается. Красивая такая…
– А помнишь, как Ленка пришла нас поздравить и притащила какой-то ротовирус?
– Эти фейерверки я еще нескоро забуду. Хорошо, что ты настояла на двух санузлах…
Пробка от шампанского выстреливает с легким хлопком. Наполняю бокал и передаю его вместе с бутербродом обнаженной жене. Пусть еще хоть раз заикнется, что я не романтик.
– Сними, блин, – кивает она на фартук. – А то я не смогу смотреть на твою бабушку. Она вечером обязательно его наденет.
Я устраиваюсь полусидя под одеялом. Настроение офигенное!
– Ты бы что-нибудь поменял? – спрашивает Еся задумчиво.
– В смысле?
– В нашей жизни…
– Нет.
– Я серьезно.
– Не знаю, все ведь хорошо, – пожимаю плечами. – Наверное, если бы вернуться, предохранялся бы…
– Огнев! – шипит возмущенно.
– Я не к тому, – успокаиваю ее, нежно поглаживая. – Просто есть ощущение, что мы для себя не пожили.
– Да уж, – смеется, – первые два года наш брак был адом.
– Обращайся еще, – улыбаюсь, прячась за бокалом.
– Чур меня!.. Мне троих – за глаза. Ладно. А что тебе во мне не нравится?
Началось.
Это вопросики, на которые нет правильных ответов. Шаг влево, шаг вправо – сразу расстрел.
– Все нравится, – уже полусонно отвечаю.
– Я серьезно. Не бывает же так, чтобы все нравилось, – рассуждает, изящно держа тонкую ножку бокала.
– Все нравится… Пиздец как.
– Антон…
– Ну ладно, – прикрываю глаза. – Было такое. Однажды. То, что в тебе не нравилось…
Чувствую, как ее тело напрягается.
– И что же? – задирает подбородок с напускной веселостью.
Единственное, что я понял в семейной жизни: критику слушать никому не приятно. Тем более от любимого человека. Мы, конечно, ругаемся. Бывает так, что стены дрожат. Особенный вид «удовольствия» – отпуск или ремонт. В конце всегда оказывается, что я какое-то чудовище, а она жуткая зануда. В обычной жизни это проходит.
– Не буду говорить…
Вздыхаю в потолок и кончиками пальцев пробегаюсь по узкой спине. Уже вечером у нас дома соберется целая толпа. Наши дети: дочки и младший сын. Моя бабушка. Родители Еси. С мамой она в последнее время особо сблизилась.
Потом заедет Ленка, живущая в перманентном поиске мужа все время, что я ее знаю, и ни капли от этого не унывающая.
Завтра поедем в Елкино. Уже традиционно на дачу к Морозу и его большой семье.
А через два дня мне снова на работу.
– Да скажи уже, – все еще требует Еся.
– Не.
– Огнев, – рычит, нависая сверху и отбирая у меня бокал. – Что там тебе во мне не нравилось? Я с ума сойду, пока не узнаю.
– Я… Блин, Есь!
– Быстро!!!
– Ладно.
– Ну?
– В тебе было только одно такое, что я просто терпеть не мог.
– И? – светлые глаза темнеют.
Обняв жену, ржу, уворачиваясь от удара острого кулачка.
– Ебучий пессарий!
– Антон!
– Да люблю я тебя, – прижимаю к себе, – всю люблю…
шутка-прогноз от автора